Ирина Кравченко

Актеры советского кино

Москва

Молодая гвардия

2020

На обложке использованы кадры из фильмов: «Брат», реж. А. Балабанов. Кинокомпания СТВ, 1997, «Тот самый Мюнхгаузен», реж. М. Захаров. Киноконцерн «Мосфильм», 1979.

© Кравченко И. А., 2020

© Издательство АО «Молодая гвардия» художественное оформление, 2020

* * *

«ДЕТДОМОВЦЫ»

Тьма, холод, золотые вафли. И «судьба — не пальто»

Предисловие режиссера Сергея Соловьева

…Школа, вторая половина 1950-х, Ленинград. Поздней осенью и зимой на занятия ходили по темноте. Снег падал, где-то светились окошки, и, помню, было одно, за которым пекли вафли. Квадратные противни, масло шипело, люди сновали туда-сюда. Я не был голоден, меня хорошо кормили, но ощущение света, в котором пекли вафли… Зима, темно, снег, желто-золотые вафли, желто-золотой свет. Как будто там пекли счастье.

У окошка вафельной мастерской я мог простоять полчаса. Там однажды ко мне подошел третьегодник из нашего класса по фамилии Щукин. Из крайне неблагополучной семьи, сидел за последней партой, на него все плюнули. «Пойдем во двор», — позвал он меня. «Зачем? Я никого там не знаю…» В каждом дворе была своя компания, не хотелось заходить туда лишний раз. «Пойдем, я тебе кое-что скажу».

Зашли во двор. Мы вдвоем, снег идет, где-то пекут вафли. Город пустой, никого нет. «А ты знаешь, — говорит Щукин, — что Сталин — предатель?» Как?! Эти слова звучали страшно. «Да, был доклад Хрущева, скоро все узнают, что Сталин — предатель». Я стоял ошеломленный.

Почему я вспомнил эту историю? Это даже не фон, не среда, а тот раствор, которым было пропитано наше поколение, социальный бульон, в котором оно рождалось. Поколение не как единство взглядов, когда отстаивали, допустим, идеалы Солженицына и ни в коем случае — Павки Корчагина, это все позднейшие выдумки. А поколение, бывшее родом из войны, из послевоенной действительности. Вафли, снег, «Сталин — предатель», безотцовщина… У меня, к счастью, был папа, а у большинства моих ровесников отцов поубивали на войне и в годы репрессий. Дворовые ребята почти все были полусемейными.

Более того: в послевоенных дворах необыкновенно высоко, по гамбургскому счету, ценились те, кто прошел школу детского дома. Не отличники были, не пай-мальчики, но у них чрезвычайно сильно оказались развиты подлинные отношения и друг с другом, и со средой.

…Актеры, которых мы любим и от общения с которыми у меня осталась светлая и радостная память — Олег Янковский, Александр Абдулов, Владислав Дворжецкий, Александр Кайдановский, Анатолий Солоницын, Олег Даль, — были, в сущности, «детдомовцы». Нет, ни в каких детских домах они не росли. Но «детдомовцы». Даже такие сверхудачливые, как Янковский и Абдулов. Какой Абдулов, казалось бы, «детдомовец»? Красавец на роскошном автомобиле. Янковский ходил в твидовом пиджаке, трубку курил. И при этом… «Детдомовское бездомье», оно отпечатывалось на лицах, на психологическом укладе, на психологическом портрете.

Сейчас мои студенты во ВГИКе мне жалуются: «Мы хотим больше тренинга!» Такая у них иллюзия — насчет тренинга. А те актеры, которых я вспоминаю, странные были: не могу представить, чтобы кто-то из них интересовался тем, как двигать рукой или ногой и благодаря этому достичь неких чудесных высот в кино или на сцене. Хотя все они всерьез и сильно были преданы актерской профессии. Но их интересовало в ней что-то другое. Шмякнуты они были на понимании того, что у них есть отдельная, ярко выраженная и сильно формирующая личность, судьба. Тьма, снег, золотые вафли, золотой свет, послевоенное «детдомовство»… Судьба и являлась для тех, о ком я говорю, главным тренингом. И никакой конкретной цели у этого «тренинга» не было. Выжили, и, может, единственной их целью стало — понять: зачем?

Конечно, чтобы обнаружить в них неприкаянность и внутреннее неблагополучие, требовалось время. Но посмотрите на то, чтоˊ Олег Янковский играл в кино: в нем такая надежда на, не знаю… на Господа Бога! Положите рядом портреты тех, кого мы назвали? — отчаянно несчастные! Абдулов — отчаянно несчастный одинокий человек. Хотя у него с Ириной Алферовой был блистательный брак и последняя семья удачно сложилась. Но чтобы Саша хоть на секунду подумал: буду сохранять счастье свое — положу в красивую коробочку, завяжу веревочками… Да никогда в жизни! Какое-то тотальное обожание грядущей трагедии было в них. Если куда и переть — то к собственной трагедии.

Больше того: когда они в ком-то обнаруживали тягу к тому, что все будет хорошо, сразу заканчивали отношения, это уже был чужой человек. Про то, что «еще немножечко покрутимся и все наладится», могли говорить сколько угодно, но хоть на секунду поверить в это было невозможно. А почему дорогой автомобиль или дорогой пиджак? Ни почему. Это как ширинку застегивать: надо, вот и застегивают.

Всерьез следить за собой считалось неприличным. Когда Саша Кайдановский видел по телевизору какой-нибудь спорт, отзывался коротко: «Кретины!» Нет, иногда заботились о здоровье, Янковский мог позвонить мне утром: «Мы неправильно пьем. Градус нужно повышать, а мы понижаем. Этак мы себе разломаем весь психофизический аппарат актера». Здравая забота взрослого человека. Или кто-нибудь из них объявлял: «Там, говорят, санаторий открыли! После отдыха и лечения вот с такой мордой выходишь, просто цепляешься ею за дверные косяки!» Нас могли принять в любом санатории с радостью. И никто из тех «детдомовцев» шагу не сделал в санаторное счастье. Ну, убежит человек от инфаркта — куда?..

Не спорю, хорошо иметь разные человеческие блага, но у всего есть послевкусие: либо буржуазное послевкусие на хрен никому не нужного счастья, либо благороднейшее послевкусие, которое ощущает детдомовец, случайно нашедший у помойки сто рублей. Те, о ком я сейчас рассказываю, понимали разницу. Для них счастье заключалось не в благах, но в любви к жизни, миксу жизни.

Абдулов, помню, как-то начал завлекать Таню Друбич: «Пойдем сниматься со мной — называл картину — тебя приглашают. Обалденная роль! Ты два месяца практически лежишь в кровати, читаешь, думаешь о чем-то своем, и тебе еще деньги платят! Танька, кто раскидывается такими вещами?!» Великое жизнепонимание. Или ко мне приставал: «Слушай, меня зовут в жюри „Мисс Россия“, и тебя, я знаю, зовут, а мы не идем. Надо сходить, ради интереса. Те, кто там побывал, такое рассказывают — зашатаешься!» Никакие конкурсы красоты мы судить не шли, но подобные разговоры вели постоянно.

И хоть бы раз поговорили об актерской сверхзадаче, что на съемках, что после них! «Давай, делай, чего там обсуждать?» Потому что умному человеку все ясно с самого начала, а дураку все неясно и останется неясным, сколько ему ни копаться в вопросе. Люди, о которых речь, были не просто умными — они были талантливыми, а талант понимает сложные вещи без всякого обсуждения.

Ужасно настоящие были люди. Оттого их так любили женщины, а женщины обладают большой интуицией насчет того, кто есть кто. Женщины любят не «настоящих мужчин», а настоящее. Настоящее! Оператор Павел Лебешев, интуитивное чувствилище номер один, всё, что ему нравилось, называл в среднем роде: «Такую вчера солянку ел в Доме кино! Очень хорошее!» Девушка у него тоже была «хорошее». Вот и понятие «настоящий мужчина» не проходит в «детдомовском» разряде.

Но почему они все — такое настоящее? Потому что их обреченность выше и духовнее — хотя это слово серьезно не произносили, — чем любая необреченность. Драматичность, трагичность их жизней были предопределены. Предопределены «детдомовством». С этой предопределенностью они жили как с судьбой. Только дурак бегает от судьбы. А эти понимали, что судьба — не пальто, которое можно относить сезон, а потом сшить новое.

Да, у них много оказалось недоиграно, недоснято, недоделано. Недожито — «детдомовцы», что тут сказать. Но поколение — счастливейшее! Прекрасное поколение послевоенных «детдомовцев». Не заморачивались они ни на каком тренинге. И никакой тренинг ничего не смог бы сделать с ними, кроме как убить живое в их, я бы сказал, артистическом самозванстве. Они объявляли себя актерами, не ожидая, что кто-то скажет: «Как хорошо он играет!» И стремились к тому, чтобы однажды в процессе самоидентификации — впрочем, такого слова тоже не использовали — объявить себя островом индивидуального сознания. А в результате показали нас самих — таких же «детдомовцев», живших на одной шестой части суши. Их кино — очень человеческое, и в нем еще столько непонятого…

Олег

«Играющий завтра»

И желтизна твоя дорога,

И синева твоя печаль…

Из стихотворения Олега Даля

…Они не могли не встретиться.

«Я облокотился локтями в колени и опустил голову, чтобы не видеть его лица.

— Но когда же человек станет самим собой? Когда? Как хочется уловить этот миг…

— Слушайте, не говорите глупостей, что это значит „самим собой“? Я этого вообще не понимаю… Самим собой… Извините, отвлеченная чепуха… Если хотите знать, человек никогда не бывает „самим собой“, как вы говорите.

Он задумался и отвернул лицо в глубину комнаты.

— Человек… Всю жизнь… Бывает… Вернее, пребывает… С самим собою… Понимаете?.. Он — двое… Их… Он… Двулик. Нет, я не говорю двуличен… Я говорю — двуедин… Вот это, пожалуй, точнее…»

Так Даль в своей короткой художественной прозе «Собачий вальс» описал разговор двух персонажей, каждый из которых был похож на него.

Танцы на афишах

В театре «Современник» его иногда называли «Даленок», похоже на «олененок». Не только потому, что был младше товарищей на целое поколение. Долго выглядел он моложе своих лет, летящим был, пружинистым, певучим. На первом показе в театр запрыгнул на подоконник и по крутой траектории приземлился на середину комнаты, держа оторванную оконную ручку. И посмотрел на нее недоуменно — откуда?.. Когда-то комиссия в летном училище не пропустила его по состоянию здоровья, но желания летать у Даленка не убавилось.

Он счастливо совпал со своим временем, где главными героями были двадцатилетние, мечтавшие рвануть куда-нибудь — на Север, на целину или хотя бы за две троллейбусные остановки, — чтобы в странствиях понять самое важное. Первую роль Даль сыграл в картине «Мой младший брат» режиссера Александра Зархи — о трех приятелях, вчерашних школьниках, решивших вдохнуть соленого ветра вдали от дома и во время путешествия стремительно взрослеющих.

Уже в молодые годы Даль умел играть на полу-, на четвертьтонах. В картине его Алик, слушая со слезами на глазах музыку, произносит: «Это же Иоганн… Себастьян… Бах…» И возникает ощущение, что сейчас громко рассмеется. Но — ничего подобного, и эта двойственность еще несколько секунд дрожит в лице Даля. Не три и не пять воздушных этажей, а двадцать пять оказывалось в тех образах, что он создавал. Его Шут в «Короле Лире» Григория Козинцева, как писал режиссер: «…мальчик из Освенцима, которого заставляют играть на скрипке в оркестре смертников; бьют, чтобы он выбирал мотивы повеселее. У него детские вымученные глаза». Ребенок — и взрослый, даже старик. Смертник — и живчик, не ухватишь. Страдание — и смех. И так далее, Шекспир остался бы доволен.

А пятилетку спустя после прихода в «Современник» Даль играл в спектакле «Вкус черешни» по пьесе польской писательницы Агнешки Осецкой в окончательной постановке Олега Ефремова. По сохранившемуся в записи маленькому отрывку из спектакля с танцем Даля и партнерши под песенку Булата Окуджавы «Ах, пане, панове!» видно, как в этом актере счастливо соединились музыкальность, юмор, пластика, французистый шарм и глубина русского театра — даже в простой пьеске. В танце Даль время от времени ненарочно, но дико заманчиво поводил головой, и одно это движение способно было притянуть к нему все взгляды.

…В квартире приятеля застелили пол афишами и на них пили-ели-танцевали: актеры-«современниковцы» праздновали свадьбу Олега Даля и актрисы Нины Дорошиной. «Точеная фигурка, походка такая, что все на улице оборачивались, а ноги у Нины Дорошиной были, наверное, самые красивые в Москве, — рассказывала Людмила Иванова, актриса „Современника“. — Если Нина шутила, все падали от смеха. Когда Олег репетировал с ней „Голого короля“, он так ею любовался!» Но свадьба окончилась конфузом: Ефремов, «отец» резвившейся компании, будучи, видимо, уже весел, заметил Нине, что любит она его, а замуж собралась за другого. Потом оба и вовсе куда-то отлучились, а бедный жених, ничего не выясняя, сбежал и пропал на несколько дней.

Нина и вправду любила другого Олега и вскоре с Даленком рассталась. Затем и другая «принцесса» их театра, Татьяна Лаврова, ненадолго возникнув в жизни Даля, исчезла из нее. На сцене улавливавший слабейшие токи происходившего, в жизни он поначалу останавливал взгляд на женщинах, с которыми мог превратить семейное существование исключительно в драму. И хотя этого жанра — драмы — он никак не умел избегать, потому что в нем самом была некая трагическая точка, судьба его хранила и, в придачу к таланту и возможности талант применить, послала ему Елизавету Апраксину.

Познакомились они в Ленинграде, на съемках «Короля Лира», где Лиза работала монтажером. У нее, тоненькой красавицы со словно переливающимися через края глазами, поклонников хватало. Даленок принялся ухаживать, и в один из дней, за что-то задержанный милиционерами, упросил их завернуть к дому Лизы. Представ перед ней сидящим на капоте милицейской машины с букетом в руках, получил гневную отповедь, но на следующий день по выходе из отделения явился опять же с цветами к Лизе домой и на коленях умолял простить. Потом вновь наведался, «пересидел», как писала теща, «Лизиного „ухажера“ Сережу Довлатова» и тогда же сделал любимой предложение.

Что она умела такого, чего не могли прежние его женщины? «А вот мужа своего, — вспоминала теща, Ольга Эйхенбаум, — она любит так, как должна любить хорошая женщина, — преданно и нежно». Лиза умела быть его женой. Слово «моя» Олег подчеркивал, хотя ни на чем не настаивал, не в его это было характере. Говорил только: «Если ты моя жена, поймешь». Он, может, один-единственный раз указал ей на ее бабье место, когда они, пожив в Питере, переехали в Москву. Брось, просил, работу, потому что «служа мне», — это он правильно выразился, — принесешь больше пользы кино. Лиза оставила монтажную, тем более что муж обеспечивал, и вспоминала потом, что с тех пор, как они стали жить вместе, у него, бродяги, появилось чувство дома.

Не простой смертный

Жена оказалась подарком. И с мамой Даленок большую часть жизни прожил вместе, а потом стало у него даже две мамы. Одна, Павла Петровна, напоминала строго, чтобы, когда ее не станет, сын не забывал платить за квартиру, и пекла его любимые пироги с картошкой. Вторая же — на самом деле теща, «Олечка», как называл ее зять, — не менее трогательно о нем заботилась. Чего стоит отдельная глава в ее воспоминаниях, где она перечисляет, какие блюда в ее исполнении любил «Олежечка»! Но, главное, Ольга Борисовна слушала его душевно и все понимала не хуже дочери. Правда, глава семьи мог выпивать и после некрасиво себя вести, но жена по большей части терпела и сочувствовала, и лишь грустная спина выдавала ее переживания, а «обидчик» подходил, целовал Лизу в макушку — и все обидное стиралось, как ластиком с листа. Что еще надо для жизни?

Ничего. Ну, добирался он до театра час двадцать в один конец, к тому же, став уже известным, — общественным транспортом, и страдал, что узнаюˊт, пристают и вообще, пока доедет, половину надуманного за ночь по поводу роли растрясет. Но после обменов-съездов поселились они в центре, в просторной квартире, такой, о которой Даленок мечтательно шутил: чтобы на телефонный звонок кто-нибудь из домашних отвечал, мол, сейчас посмотрит, дома ли Олег Иванович. Даже для кабинета место нашлось — отгородили часть холла, получился «приют спокойствия, трудов и вдохновенья».

Да, судьба расстаралась. Вот тебе, повторяла, полная чаша — и дом, и домашние, и всяческое благополучие, и уют, как в классических английских романах. Чтобы здесь ни-ни, никакого байронизма или банальной неприкаянности, которую ваш брат художник любит. А тоску, драмы и скитания, если уж без них не получится, твердила судьба, оставь тому, «другому»…

Но хоть Даленок и был укоренен в самой что ни на есть земной жизни, в представлении других, даже неплохо его знавших, ни с каким бытом не сочетался. Настолько, что если бы однажды плавно по диагонали вылетел в раскрытое окно, никто бы не удивился: не простой смертный, какой ему закон всемирного тяготения?

Его, стиснутого в троллейбусе, или покупающего подарки родным, или прозаически жующего булку представляли себе с трудом. Лиза, в первый раз вживую увидев будущего мужа — забежал на студию, посидел в уголке, читая сценарий, а потом так же стремительно убежал, — не удивилась, что он такой, живущий своей жизнью, отъединенный. Анатолий Эфрос писал: не представляю, чтобы Даль, например, смотрел телевизор. (Смотрел, пусть и редко, и не только футбольные матчи, но и бездарные спектакли и фильмы, а еще политические передачи, даже выступления тогдашних руководителей государства, объясняя, что «своих врагов надо знать».) Уверяли даже, что он и не ел никогда, во всяком случае, якобы не видели, — а он любил хорошую тещину кухню…

Может, посторонние — а все они и впрямь были для него чужие — так опрометчиво отказывали Даленку в простых человеческих радостях, что его жизнь постоянно подсвечивалась присутствием «другого человека»? Не совсем земного, ни на кого не похожего и отстраненного — настоящего Даля? На долю которого и выпали все настоящие драмы.

«Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…»

Юный жених, танцующий на брошенной на пол афише своего спектакля, когда и свадьба — не свадьба, да еще в чужой квартире, — это о многом говорит. В молодые годы Даль играл легко. «Нахальство», говорил потом, в нем было, то есть абсолютное доверие ко всему на свете, но со временем, признался, играть становилось «все труднее и труднее». Хотя кто это замечал, кроме режиссеров? Когда во время спектакля «Двенадцатая ночь» по комедии Шекспира у Даля сломался каблук, а ему предстояло взнестись на высокую декорацию, он, ни секунды не раздумывая, каблук оторвал, запустил в зрительный зал, ни в кого, понятно, не попав, и взлетел, куда собирался. Дивная, нахальная и совершенно спонтанная игра, а ведь его сэр Эгьючик — это середина 1970-х, когда Даль, как актер, уже давно не вылезал из сомнений.

Хоть он и запулил в зал каблуком, на афише уже не стал бы танцевать. Нет, юмора по-прежнему хватало, однако с некоторых пор актерство для него — все меньше удовольствие и все больше мука. Тогда он и стал совершать непонятные другим поступки.

В «Современнике» с ним, что называется, носились. Галина Волчек вспоминала, как Ефремов, «потеряв однажды всякий контроль над Олегом, сильно запившим, решил его из театра выгнать». Но потом отправил «к бабушке», к Волчек, чтобы взяла неуправляемого на поруки. «Бабушка» его не раз спасала, выслушивая от других актеров упреки: дескать, Далю нарушать дисциплину можно, а мне нет? «А тебе нет!» — отвечала. «За такой талант, — объясняла Волчек, — многое простишь». Хотя обладателю таланта ничего подобного она, естественно, не говорила. «Его я изничтожала».

У Даля была своя мера вещей, и из «Современника» он ушел: сначала, когда репетировали «Вишневый сад», отказался от роли Пети Трофимова, потом, спустя пару лет, вернулся, чтобы в середине 1970-х, как раз после «Двенадцатой ночи» в постановке Питера Джеймса, расстаться со своей первой сценой окончательно.

Потянулся в Театр на Малой Бронной к режиссеру Анатолию Эфросу, с которым мечтали работать многие актеры и который уже сделал с Далем телеспектакль «Страницы журнала Печорина» — ради этой роли тот когда-то захотел идти в актеры — и вскоре снял с ним картину «В четверг и больше никогда». Анатолий Васильевич был наделен одним качеством, которое Даль посреди ругательств в адрес «Фроси» (то есть Эфроса) крупными буквами обозначил в дневнике: нюх. Может, потому, что такой «нюх» был и у него самого.

Сыграв у Эфроса две роли, Даль приступил к репетициям с ним материала особенного, непривычного: «Лунин, или Смерть Жака» и «Продолжение Дон Жуана», по пьесам Эдварда Радзинского. Но незадолго до премьер написал заявление об уходе из театра. Почему? Не принимал четко выстроенного рисунка каждой постановки, характерной для этого режиссера? Или что-то иное?.. А Эфрос собирался ставить с ним «Гамлета»…

«Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…» Коллективизма, писал Даль, он еще в «Современнике» наелся и собратьев по ремеслу в своих записках не жалел. Но что театральный народ, обществом которого он не слишком дорожил! Отказывался Даль и от хороших ролей в кино. Да, у него были и Шут в «Короле Лире», и Женя Колышкин в «Жене, Женечке и „катюше“» Владимира Мотыля, и фильмы-сказки Надежды Кошеверовой, а сколько героев «пролетело»! Не только летчик в «Экипаже» Александра Митты, но и Хлестаков у Леонида Гайдая в фильме «Инкогнито из Петербурга» — роль, о которой Даль как-то обронил, что это «сыграть и умереть».

Да, отказывался, когда его творческой жажды хватило бы на десятерых, импровизаций — на актерский полк. Вот на репетиции принялся бегать за воображаемыми бабочками, пытаясь лупить их ботинком, во время спектакля сел на край сцены и попросил у кого-то из зрителей закурить, а то старался по ходу действия «сбивать» партнеров с заданного рисунка — чтобы расширить границы игры. Играл спектакли и с высокой температурой, и когда прямо на сцене повредил ногу. Сдирал с себя три шкуры. Относился к себе так, будто был прикован к галере: греби, греби, пока не выдохнешься, но и тогда все будет мало. «Бабушка» его «изничтожала», но так, как изничтожал Даль себя сам, никто его не терзал.

Держа дуэльный пистолет

В дневнике он себя бичевал: писал, что грязи в нем достаточно, что безволие — причина его «отвратительных поступков». Среди них были и «зашивание-расшивание» (однажды «зашился», одновременно с Высоцким, а кто-то ляпнул, что больше полугода «торпеда» не действует, и Даль «расшился»), и исчезновения в самый разгар репетиций — потому что вдруг запивал…

Случилась даже история трагикомическая. Вскоре после прихода в «Современник», введясь в спектакль на крохотную роль, выкинул такое! Актриса подала ему реплику — молчание, воззвала к нему снова — нет ответа. Повернулась и увидела: он надевает на голову стол, за которым сидел, и гордо удаляется со сцены. Испугавшись, что от волнения у молодого актера помутился рассудок, партнерша выскочила за кулисы вслед за ним, и ее чуть не сбил с ног тяжелый винный дух. Отвесила Далю пощечину, и он бросился вон из театра. Несколько дней его не могли найти, а когда объявился как ни в чем не бывало — то есть вид у него был такой, а чего ему этот вид стоил? — все обрадовались.

Выпивал в «Современнике» не один Даль, сам Ефремов не гнушался, но что положено Юпитеру… Даля вызывали на собрания и устраивали распеканции, а он стоял, как мученик под стрелами, так что сами «гонители» удивлялись его высокомерию. Оправдываться не хотел, наверное, даже не умел, поскольку это предполагает прилюдное обнажение, чего он не выносил. Но потом в дневнике себя уничтожал.

В числе «отвратительных поступков» называл еще ругань, которую обрушивал на свою Лизаньку. Нет, с родственниками старался быть нежным, даже старомодно почтительным, обращался к ним в письмах «Сударыня», «Дорогая моя родная Лизушка», «Милейшая добрейшая Ольга Борисовна». И оттого, когда срывался на жену, та не могла вести себя иначе, как только, по ее собственному признанию… подставляться, чтобы муж, отбушевав, успокоился. Не то однажды бы в нем что-то сломалось.

Возможно, потому он часто бывал взвинчен, что имел внутри четкое ощущение, что такое хорошо и что такое плохо. Красиво и некрасиво, так, наверное, ближе к далевскому кодексу. А на дворе стояли 1970-е, «подходящее» время для умников и индивидуалистов, которые сами с усами и знают, как им играть и жить. То фильмы с участием Даля не выходили в прокат, то чиновники от искусства ставили на место отказавшегося от съемок актера, а то однажды его попросили из гостиницы, потому что должны были приехать… деятели культуры. Но ведь Даль тоже имеет некоторое отношение к культуре, возразила Лиза гостиничной дирекции втайне от мужа, пока тот молча собирал чемоданы, не думая вступать в пререкания: ничего не испытывал к держимордам, кроме презрения, которое есть качество безмолвное.

В другой раз, когда попросил повысить ему ставку за съемочный день, а начальник актерского отдела киностудии закричал на него в духе «кто вы такой?!», Даль весь вечер потом писал что-то и тут же рвал исписанный лист. После чего объявил Лизе, что ничего не было — как отряхнулся. Тогдашний бред валился на голову человека, у которого не то что свинские, а просто пренебрежительные поступки — и чужие, и собственные — вызывали физическое отвращение. Он определял это коротко: «жрал грязь».

Как-то, будучи на съемках телевизионного фильма, где читал стихи Пушкина, Даль сказал, держа дуэльный пистолет, что в пушкинские времена до двадцати лет бы недотянул — «пришлось бы через день драться». Драться не только с «мразью», «подонками» и «мерзавцами», но и с теми, кого уважал. То есть со своими. С ними особенно. «Только фальшивые отношения могут предполагать бесконечное, бескрайнее, а потому недостойное человека терпение», — записал он аршинными буквами в дневнике. И через несколько страниц: «Покой и воля…[1] Ах, Александр Сергеевич, сам-то ты что же?»

Одна из привычек Даля разговаривать была такой: скажет, воодушевившись, несколько предложений, а затем спросит: «Понимаешь? А!» — и махнет рукой, хотя собеседники, тоже народ думающий, вполне могли бы понять. Впечатление, будто не просто недоговаривал, что-то скрывая, но и сам не всегда мог облечь в слова то, что его мучило, а «мучило» почти всегда. Потому и в заветных тетрадках Даля, где он сам себе был собеседником, возникало это безнадежное «А!». Дескать, потом пойму. За далью лет.

И в этом смысле фамилия у него была говорящая.

«Жизнь — это где-то там»

На роль Мáрина Мирою в фильм «Безымянная звезда» (по одноименной пьесе румынского писателя Михаила Себастьяна) Михаил Козаков пригласил Даля, которого к тому времени, во второй половине 1970-х, стали звать всюду, где требовался лиризм-романтизм-психологизм. Иногда считают, что его герой — типичный интеллигент, но Даль, при внешней утонченности и внутренней рефлексивности, мог дать отпор не только словесно.

Во время работы в фильме «Обыкновенная Арктика» Алексея Симонова актера с женой… забыли где-то на полпути к месту съемок. Из-за нелетной погоды обоим пришлось провести чуть ли не неделю без денег в затерянном таежном поселке. В один из дней съемочная группа приехала встречать их на аэродром и увидела, как навстречу бежит, петляя, толстый директор картины, а за ним скачет, на бегу метко отвешивая «забывчивому» пинки, высокий и худой Даль.

Со своим дворовым детством и дворянским дуэльным кодексом он вряд ли обладал мировоззрением типичного интеллигента, который пытается вести беседы там, где убедительнее хорошая драка. И ведь играл Даль то аристократа — в фильме «Приключения принца Флоризеля» режиссера Евгения Татарского, то человека военного — в «Старой, старой сказке» Надежды Кошеверовой и «Хронике пикирующего бомбардировщика» Наума Бирмана, а то и бандита («Золотая мина» Евгения Татарского), и авантюриста («Земля Санникова» Альберта Мкртчяна и Леонида Попова). Половина его ролей в кино — люди нерассуждающего действия, выпада, удара, схватки, и уже внутри этих характеров он раскручивал психологические вихри. А чудаковатый, нерешительный Мирою, даже при его нетривиальном уме и отзывчивости, Даля не вдохновлял.

И тогда он предложил Козакову по-другому взглянуть на пьесу Себастьяна, с сюрреалистическим прищуром, поскольку реализма терпеть не мог, ценя символ, иносказание, все что «над», «сверх» — «сюр». В трактовке Даля, изложенной в письме Козакову, никакого настоящего поезда, встречать который каждый вечер приходят на вокзал обитатели захолустного, бедного впечатлениями городка, не было, рельсы заросли травой. Вагоны мелькали в воображении людей, и что-то такое было только там, куда уносился состав.

«Жизнь — это где-то там», — бросил мимоходом Даль в том же письме. В общем, как мы помним, в «Безымянной звезде» снялся другой актер, потому что режиссер, пусть и заинтересовавшийся необычной идеей, хотел сделать «грустную и изящную мелодраму». Но это «где-то там» волновало Даля, и он предложил Козакову снять телеспектакль по «Преследователю» Хулио Кортасара, где сыграл бы главную роль — саксофониста Джонни, но не вышло.

«И в тот самый момент, когда Джонни был словно одержим неистовой радостью, он вдруг перестал играть и, со злостью ткнув кулаком в воздух, сказал: „Это я уже играю завтра“, и ребятам пришлось оборвать музыку на полуфразе… а Джонни бил себя кулаком по лбу и повторял: „Вот это я уже сыграл завтра, Майлз, жутко, Майлз, но это я сыграл уже завтра“. И никто не мог разубедить его, и с этой минуты все испортилось…»

Даль каждый раз «играл уже завтра», иногда отрываясь и уходя вперед, но, оглянувшись и поняв, что один «мчится в чистом поле», продолжал в том же духе и скорости не снижал. Когда он исчез накануне премьер в театре у Эфроса, Радзинский, поначалу упрашивавший беглеца вернуться, быстро понял, что дело безнадежное. Не потому ли, что сам признал: на репетициях Даль делал нечто непостижимое, запредельное? Играл так, что… играть это было невозможно. Только улететь в иное измерение, прямиком в завтра. И нет ничего удивительного в том, что Даль не объяснил Эфросу причины своего ухода из театра, а на вопрос Радзинского, отчего не попрощался с Анатолием Васильевичем, удивился: «А надо было?» Не давать же Джонни задний ход.

А еще в этом «завтра» была тайная сладость: там сияло все неосуществленное, обещая иную, прекрасную жизнь…

Встречи

У кортасаровского Джонни — наркотики, у Даля — водка (как простейший способ «умчаться» прочь от «сегодня»). Ефремов, считавший своего ученика талантом, какой поискать, жестко и горько назвал его однажды «дилетантом». Кстати, Даль любил рисовать, и его рисунки будто сделаны подростком, для которого в мире наиболее отчетливо существуют лишь два полюса. Творчеству максимализм полезен, оттого не сыгранные Далем роли даже на фоне того, что он осуществил, видятся так выпукло и ярко, словно он их сыграл. А он их сыграл. Там. В том мире, где художник сильнее…

Для человека же стремление к идеальному оборачивалось опустошением, ведь ничего не сыграешь и не напишешь как надо и вообще как надо не проживешь. Для тех, кто болен манией совершенства, уступить человеческому в себе — все равно что поддаться слабости, к примеру, сыграть в пошлой пьесе. Да все обыкновенное, плотское для них — слабость. Даль был худой, в молодости — как поджарый легкоатлет, позже — как «выветренный» аскет, когда духа видимо больше, чем тела. В его дневнике есть запись, возможно, относящаяся к персонажу из его прозаических набросков, впрочем, там все так или иначе относится к автору: «Когда я просыпаюсь и сталкиваюсь со своим телом, я думаю о том, что я очень и очень худой». (Обратите внимание на слова «сталкиваюсь со своим телом»…) И чистоплотен он был, по воспоминаниям тещи: не вымывшись и не переодевшись во все выстиранное-благоухающее, к столу не шел. В вещах его царил идеальный порядок: мог, сидя в кабинете, не глядя, протянуть руку и взять нужное. Мир вещный, телесный, земной не должен был заслонять ему то, что было важнее даже любимого дома.

А как же, спросят, его питие вплоть до попадания в вытрезвитель? Вот уж где, казалось бы, низменное, приземленное… Даль говорил Лизе, что ему необходимо иногда «окунуться в грязную лужу», и жена могла лишь догадываться, что он имел в виду. Но «безобразия», многажды описанные в русской классической литературе, особенно в романах Достоевского, — это попытки на время уйти от себя, выскочить из себя, превратиться в ничто, обнулиться. Это способ, пусть парадоксальный, очиститься, оттолкнуть все, что тянет назад, вниз, во тьму, в смерть. И «грязная лужа» была для Даля, скорее, не человеческая — актерская необходимость: иначе как раз не вернешься к себе и ничего не сыграешь.

Так и летали эти качели. Актер в нем жил вечным желанием прыжка в небо, в завтра, а человек лишь улыбался — то от восторга, то от перехваченного страхом дыхания, чтобы никто ничего не заметил, когда «качели» взмывали слишком высоко, — да крепче сжимал поручни. Равновесие же Далю не только не давалось — он от него, похоже, бежал. Чтобы ценитель домашнего комфорта, вельветовых пиджаков и шотландского виски, коим он на последние деньги наслаждался в заграничной поездке, — этот изящный «принц Флоризель» — не мешал тому, другому: с переполненным тоской взглядом и запавшими щеками, заострившимися скулами. С лицом то ли философа, то ли каторжника, то ли христианского столпника…

Впрочем, «встречи» случались. Например, если Даль пел где-нибудь в гостях, а слух у него, по слову самого Дмитрия Шостаковича, был абсолютный, голос — замечательный, вспомнить хотя бы, как он исполнял «Есть только миг» или «Дороги». Музыка позволяла «тем двоим» ни о чем не разговаривать и понимать друг друга с помощью одной лишь небесной гармонии. Встречались они и когда Даль шутил. «Я смотрю на его худое лицо, прищуренные глаза, и мне кажется, он улыбается или видит что-то такое, что кажется ему немножко смешным» — так устами персонажа из «Собачьего вальса» он, по сути, описал свою внешность. Улыбка играла в уголках рта, пробивалась сквозь его осанку, походку, да все движения, и игра — актерство — становилась естеством.

А иногда Даль, добытчик в своей семье, входил в дом и бросал к ногам любимых женщин стопку заработанных купюр. То был жест человека, презиравшего деньги, но какой актерский, какой легкий и остроумный жест!.. И потому не догадаться было, кто из «них двоих» сорит деньгами.

Однажды Лиза собиралась к маме, жившей тогда еще в Ленинграде, а муж с утра был недоволен и недоступен, даже «до свидания» не сказал. Всю дорогу до аэропорта Лиза плакала. Там взяла в буфете кефир, села за столик, налила кефир в стакан, отвлеклась, а когда повернулась — стакана не было. Подняла глаза — сидит напротив Олег, ее стакан в руках вертит, а глаза мокрые. В тот момент все в нем переплелось — лицедейство с жизнью, и не оттого ли были его слезы счастливые?.. Встретился он, в сущности, не с ней — с «тем».

…«Актер» тоже иногда садился напротив «человека», Даленка, не видя его, ввинтившись взглядом вглубь себя, упершись локтями в колени и сигарету в пальцах держа. Даля не раз фотографировали так: острые колени и локти, глаза, смотрящие либо внутрь, либо вдаль. Будто знали, когда он бывал сам собой, «с самим собой». А перед актером сидел Даленок. Измучили того и выпивки, и домашние эскапады, и серьезно поврежденное здоровье, и поврежденный дух — все, видимо, опротивело, даже работа.

Но он смотрел на Даля и завидовал ему, как автор в «Преследователе» — Джонни. Белой завистью. Даленок восхищался Далем и потому все ему прощал. Жертва была легкой, как у Лизы, жертва его любви.

Ну, и еще по принципу «куда ты денешься». «И только теперь, по истечении сорока лет, — писал Даль в „Собачьем вальсе“, — он понял, что человек, которого он наблюдал все это время, с которым он делился самым сокровенным, что рождалось в нем, был он сам».

Запретный «раек»

Приехав к Далю пригласить его в картину по пьесе Александра Вампилова «Утиная охота», режиссер Виталий Мельников, давно и втайне (произведения драматурга не жаловали) готовившийся к съемкам, услышал что-то вроде: долго же вы добирались. Слухи-то просочились. Мельников знал, кого хочет снимать, и Даль знал, что роль — его. В ней сошлось все, что он мог выразить, сказать, даже прокричать о человеке.

В первой половине фильма, получившего название «Отпуск в сентябре», Зилов по привычке клоунирует, стараясь заглушить пустоту и боль. Но когда жена, измученная жестоким равнодушием к ней, собирается уехать, он понимает, что вся «пьеса» — всерьез, и произносит искренний монолог о том, как чудесна утиная охота. И тогда становится самим собой, и лицо, обычно стянутое гримасой отвращения ко всему и вся, разглаживается, светлеет, приобретает детское выражение, потому что его слова — о рае.

Утиная охота здесь — аллегория рая, которым грезит герой. Но выясняется, что охотится он из рук вон плохо, и экипировки у него не было, пока друзья не подарили на новоселье. Выходит, надежды Зилова на рай — призрачны, как всякие надежды сбежать от себя? Он чувствует: деться некуда, загнан, потому что это — его охота на собственную душу, единственная охота, которая ему удалась. Но герой Даля еще надеется выскочить, уйти от преследования и собирает в ресторане друзей, чтобы представить им свою невесту. Правда, заранее напивается, иначе не сможет заложить вираж. Зилов все понимает, и лицо его, когда он сообщает друзьям о желании начать новую жизнь, похоже на оконное стекло, по которому текут потоки дождя, — как в его комнате, где он потом, глядя на улицу, вспоминает все происходившее накануне. В решающий вечер «потоки дождя» на лице — невидимые слезы? — смывают все краски, весь грим, и лицо приобретает вид почти неживой. Человека нет, как нет жизни за окнами домов, которые видит из своей квартиры Зилов. От человека осталось голое страдание, и кричит он, устраивая в ресторане скандал, потому что проиграл свою жизнь. Совершающаяся на следующий день попытка самоубийства — лишь способ закрепить, подтвердить собственную уже случившуюся гибель, оттого попытка и не удалась: все уже произошло. Заканчивается фильм тем, что Зилов соглашается ехать на охоту. Если сбежать из жизни не получилось, пусть будет привычный «раек», другого-то у него нет. В те мгновения этот герой трогательно покорен — как всякий, выбывший из игры. Но, может, именно тогда, когда человек осознал, что все потеряно, появляется робкая надежда?..

Не зря Мельников выбрал на роль Даля: кто еще бы так сыграл мучения души в прижизненном аду? Кто показал бы путь, который душа проходит по этим кругам, постепенно очищаясь? Даже тончайший Юрий Богатырев, первоначально метивший на роль, отступил и согласился играть друга главного героя: для того, чтобы воплотить образ Зилова, требовался какой-то отблеск судьбы, что ли. Человек — это ведь еще звучит больно, и никакие его попытки выкрутиться, удрать, профилонить не увенчиваются успехом, нет там никаких райских кущ.

Другое дело — то, что преодолевает, превозмогает слабость, уязвимость, что приподнимает над земной болью. Для Даля это оказалось раз и навсегда выбранное актерство.

К своим почти сорока годам, когда фильм был окончен — и «положен на полку», отчего исполнитель главной роли так и не застал его в прокате, — Даль в своем «ремесле» набрал высоту и размах. Любя поэзию Михаила Лермонтова, записал ее в собственном исполнении на магнитофон, и стихи зазвучали, будто впервые. «Выхожу один я на дорогу…» Даль читал широко, обнимая голосом пространство.

Побег

Тот Даль, который актер, не уставал, был жилист и вынослив, как рабочая лошадь. Вот и когда во время спектакля «На дне» рант ботинка попал в щель, и Даль, рванувшись, почувствовал, будто ногу обожгло кипятком, все равно доиграл до конца, да так, что потом его даже не догадались отвезти в больницу. А другой, который человек, еще в юности, занимаясь баскетболом, надорвал сердце, и худ был настолько, что писатель Виктор Конецкий, живший рядом с ним в Ленинграде, даже рассказ о том написал. Как-то сели они по-соседски в квартире Конецкого выпивать и разговаривать, а тут прибежали «кенгуру», как Даль шутливо назвал жену и тещу. Хозяин их спровадил и видит — гость исчез. Вдруг откуда-то его голос: вот он, стоит за шкафом… завернутый в географическую карту. История смахивает на выдумку, но вполне может быть и правдой. На репетиции последнего в жизни Даля спектакля (свою работу в котором он так и не успел показать зрителям) — «Фома Гордеев» в Малом театре, партнер, подняв его по ходу действия, удивился: веса-то нет, совсем.

Актер был тонкий и легкий по-своему, а человек — по-своему. И то, что прежде в этом, втором, было легкостью, стало слабостью, как часто у людей бывает. Вероятно, актерская природа Даля оказалась сильнее человеческой, и со временем тому, второму, Даленку, все труднее было угнаться за первым, не выносил он уже этой «погони», этих «взлетов» и «падений». К тому же актер все больше охладевал к своему ремеслу, конечно, в том виде, в каком ему, ремеслу, позволялось существовать. Виталий Мельников говорит, что Даль понимал — такая роль, как Зилов, у него вряд ли еще будет. В Малом театре, школу которого Даль прошел в училище и куда неожиданно для всех пришел в свой последний год, ему ничего подходящего предложить не могли. Подтверждались записанные им в дневнике слова: «И думаешь — а не на кладбище ли живешь?» Не оставалось у человека, Даленка, во имя чего преодолевать себя. И тогда судьба, актер, стала человека побеждать.

В те, последние, годы Даль часто говорил о смерти. Вскоре после окончания съемок у Мельникова прислал ему письмо, в котором к тексту пририсовал следы, ведущие к… могильному кресту. Однажды пришел к Нине Дорошиной, посмотрел в окно, из которого было видно кладбище, и сказал что-то вроде: «Скоро буду там лежать, будешь видеть из окна». В начале марта 1981-го он уехал на съемки. Еще за пару месяцев до того чувствовал себя плохо, нервы совсем разошлись. Накануне Нового года вернулся домой пьяным и праздник провел в одиночестве: Лиза, добрая душа, все-таки не выдержала и, взяв в охапку маму, уехала к друзьям, а Павла Петровна, увидев, что сын закрылся в комнате, ушла к себе.

Потом была его поездка с Лизой на съемную дачу, где среди зимней тишины и с близким человеком, как когда-то Пастернак со своей Зиной, Даль приходил в себя. «Погляди на меня, О Господи. / Вот я весь пред тобой, О Господи», — писал он тогда в стихотворении. На своем творческом вечере Даль выглядел так, что, как вспоминала теща, «производил впечатление очень раздраженного и больного человека». Записки актеру передавали через администрацию, но одну он перехватил, прочитал сначала про себя, а затем озвучил написанное в ней залу: кто-то из зрителей спросил, не кажется ли ему, что он все врет. «Ну, на этом позвольте закончить», — сказал Даль и покинул сцену.

Но сценарий будущей картины «Яблоко на ладони», присланный с киевской киностудии режиссером Николаем Рашеевым, вдохновил. Читая текст в электричке, Даль смеялся. Комедийная роль, каких он почти не играл, а как хотел! И вот, скажем украдкой, вспыхивала возможность стать таким, каким он когда-то танцевал на собственной свадьбе, попирая афиши. Возможность — произнесем совсем уж в сторону — соединить не просто актерское с человеческим: это он делал во всех своих работах. Маячил счастливый шанс соединить умника и даже, чего уж там, мудреца — с вечным обаятельнейшим мальчишкой, «Олежечкой», который в Дале, то дерзя, то обнимая близкого, то смеясь, то плача втихомолку, то убегая, то возвращаясь, жил до последнего…

Даль уехал в Киев. А вскоре после начала работы утром в его гостиничный номер стучали — ответа не было. Взломали дверь, но врачи приехавшей «скорой» помочь уже не смогли. Наверное, «актер» навсегда унесся в свое «завтра», а «человеку», оглянувшемуся и не увидевшему собрата, ничего не оставалось, как устремиться вслед за ним — туда, где все сияло, переливалось и манило волшебством.

Жора

«Белый макинтош»

Одна из лучших ролей Георгия Буркова — в фильме Василия Шукшина «Печки-лавочки». Сыграл он там промышляющего в поездах вора, который подсаживается в купе к едущей на юг паре и называет себя «конструктором». Что в той истории с попутчиком главное? Конечно, эпизод с кофтой. Подарил вор гипюровую кофточку, обнаруженную им в украденном чемодане, симпатичной деревенской женщине Нюре. Которая «таких сроду не носила». Зачем подарил, если мог продать дефицитную вещь? Выгоды в смысле завоевания женской симпатии никакой — Нюра с мужем на море едет. Подарил по доброте, от чистого сердца. Потому что он, прежде всего, человек душевный, романтичный, а ворует, может быть, только из любви к своему искусству.

В сцене с попутчиком возникает любимый шукшинский, и бурковский тоже, перевертыш: зло, оказывается, не такое уж зло. Наверное, впервые в русской культуре нас заставил задуматься над этим Пушкин в «Капитанской дочке». Так, Марина Цветаева писала, что после пушкинского Пугачева у нее зло «всегда было на подозрении добра». И герои Буркова, в каждом из которых много всего намешано, приучают к этой «подозрительности». Хотя достаточно почитать дневники актера, чтобы убедиться: он прекрасно знал цену человеку. Знал — и жалел. Знал — и любил. Любовью с открытыми глазами.

«Во мне много от Луки»

В детстве он испытал два душевных потрясения. Первое, раннее — когда мама читала ему тургеневский рассказ «Муму». Маленький Жора заливался слезами, мама продолжала читать, в конце концов он упал лицом в подушку и разрыдался. Тем, что мальчик так сострадателен, так чуток к литературе, мать, наверное, втайне гордилась.

Мария Буркова, дочь Георгия Буркова:

«В дневнике папа писал: „Я маменькин сынок“. Мама Маруся, как я ее в детстве, подолгу живя у них с дедушкой в Перми, называла, родила ребенка в таких муках — он же появился на свет весом в пять с чем-то килограммов! А позже спасла маленькому сыну жизнь. Он с брюшным тифом попал в больницу, и, когда его перевели из инфекционного отделения в обычное, маму к нему по-прежнему не пускали. Тогда она сшила себе белый халат и попросила знакомую медсестру провести ее внутрь. Мальчик был худой, как скелет, и покрыт гнойными язвами, заткнутыми кусками бинтов. Врач, зайдя в палату, недовольно пробурчал: „А, опять этот…“ Мол, жив еще? И стал вырывать из его язв бинты. Ребенок тихо застонал. Тогда мать решительно забрала его домой и принялась лечить травами. Нашла, куда привозили копны сена лошадям, вытаскивала оттуда чемерицу, которая не росла в городе, и заваривала ее. Потом отваром промывала сыну язвы. Еще покупала на рынке живых кур, сосед их забивал, а она варила бульон и из ложечки поила им Жорочку. Тот стал потихоньку открывать глаза, поворачивать голову. Однажды увидел висевшую на стене картинку, наклеенную на картоночку — Кота в сапогах — и тихо сказал: „Мама… котик…“ С этого момента началось выздоровление».

Татьяна Ухарова, вдова Георгия Буркова:

«Мария Сергеевна была человеком волевым, решительным. Крупная, дородная, она хотела казаться дюймовочкой и нежно называла мужа „папой“. Иван Григорьевич многие заботы по дому брал на себя, при том что с утра до вечера работал, занимая на заводе высокую должность: парнишкой приехал из деревни и прошел путь от рабочего до главного механика. Когда его выбрали народным заседателем в суде, все, как вспоминал сын, спешили за советом к отцу, который каждого считал правым. Мягкостью, жалостливостью Жора пошел в него».

Мария Буркова:

«Папа Ваня, как я звала дедушку, был покладистым, тихим, чувствительным. Однажды зимой поскользнулся на улице, упал и сломал ногу, после чего ходил с палочкой. Собрав денежки, которые он давал мне на мороженое, я купила ему на палочку резиновый наконечник, чтобы не скользила. Дедушка расплакался… И отец мог плакать — от жалости к кому-то, от обиды, от радости».

Второе потрясение чувствительного мальчика было связано с войной. В госпитали Перми, родного города Буркова, привозили раненых. Он, девятилетний, часами сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел, как по улице едут грузовики с забинтованными людьми. Через год вместе с друзьями сколотил концертную бригаду, и они стали ездить с выступлениями по госпиталям. Жора читал раненым бойцам стихи и пел арии из опер — к тому времени он пересмотрел все постановки эвакуированного в Пермь Ленинградского театра оперы и балета.

Восприимчивость к искусству была у него врожденной: много читал, рисовал акварели, бегал на спектакли. В величине своих дарований не сомневался. «В 4-м классе я просто готовил себя в гении, в 8-м — то же самое…» — вспоминал Бурков. Среда, из которой он вышел, — это люди послевоенной поры, измученные войной, страхом репрессий. Там была не только радость мирной жизни, но и надлом, и стремление удержать себя, как треснутую чашку. Своих друзей, соседей, сослуживцев Бурков описывал в дневнике, и описания эти стоит привести хотя бы отрывочно.

Вот первый режиссер Георгия, Давид Левин, работавший в глухой провинции: «…Всегда был болезненным. На груди носил, как медальон, мешочек с серой. Много пил. Был страшно подозрительным и мнительным человеком. …Но при этом около него можно было расти, экспериментировать, он это позволял и поощрял. Был окружен ненавистью и недоброжелательством… и знал, что обречен. Жизнь его рисуется мне сейчас как кошмарная мелодрама».

Или безумный музыкант Петров-Глинка, с которым Бурков работал в театре в Березниках: «В очках с толстыми стеклами, с копной совершенно седых волос, с полными потрескавшимися губами, которые вечно склеивались в какую-то вялую, виноватую и загадочную улыбку… Он был удивительно не приспособлен к жизни. Уборщицы рассказали мне, что под кроватью он копит сухари. Пил. …Я узнал, что он убежал из сумасшедшего дома. Человек он был тихий и трогательный. Писал стихи и музыку».

Судьбы у обоих персонажей схожие: талантлив, одинок, не понят, болел, пил. Про друзей детства и приятелей постарше Бурков говорит совсем коротко: «удавился… утонул… расстреляли… до сих пор преследуют припадки после контузии… умер лет шестнадцати от какой-то страшной болезни. Я уж не говорю, что многие погибли на фронте…»

И написанное было бы страшным, если бы не отсвет жалости и понимания, который бросает на персонажей дневниковой прозы Буркова личность автора. «Во мне много от Луки, с детства еще, — признавался он. — Я всегда хотел добра всем».

Мария Буркова:

«Вспоминаю, как мы с папой шли домой по тропинке через пустырь. Скользко было. Впереди нас пытался удержаться на ногах пьяный, он то падал, то кое-как вставал и заваливался опять. Папа, сказав мне: „Машунечка, подожди“, поднял бедолагу и отвел поближе к автобусной остановке».

«Стал заурядным провинциальным актером»

Казалось бы, как могло прийти в голову податься в артисты близорукому застенчивому пареньку с покатыми плечами? Да, с детства отличал Жору талант рассказчика, собиравший вокруг него толпу ребят. И не на завод же было направлять ему свои стопы, даром что рабоче-крестьянский сын, когда в нем от малейшего соприкосновения с прекрасным все звенело в душе. Но в начале 1950-х актеры с такой фактурой — неопределенность, незавершенность во всем, ни малейшего обещания лоска и блеска, ну, совершенный «неформат», как сказали бы сегодня, — были редкостью.

Это потом выяснится, что, благодаря подвижности, текучести его актерской и человеческой природы, мало кто так, как Бурков, может играть героев, у которых сто пятьдесят оттенков характера. Например, следователя Федяева в «Стариках-разбойниках» Эльдара Рязанова. С его, Федяева, способностью продать подчиненного, немолодого человека, с потрохами — и в то же время с бесконечной преданностью делу: это беспечное «ерунда, бандитская пуля», и раненая рука на перевязи, которую он носит, смущаясь, как труженица-мать неожиданно захворавшее дитя… Или Артюхов, крепостной камердинер графа Мерзляева в рязановской картине «О бедном гусаре замолвите слово». Что за человек, поди разбери. И холопство в нем, и ненависть к хозяину, и желание прослыть образованным («В искусстве мы тоже кое-что понимаем»), и ум (получив вольную, разбогател), и разудалость (однажды напился и замерз под забором). А главное, обаятелен Егорыч, потому что живой, шельма, будто с улицы забежал в картину…

В семнадцать лет Бурков оказался на удивление уверен в своем призвании. Отодвинул все, что мешало, в том числе и отношения с девушками. Так и писал в дневнике, в запале молодости, что любовь — потом. Думал только о завоевании столичных подмостков. Поэтому, руководствуясь заветом Юлия Цезаря «пришел, увидел, победил», застенчивый и горячечный юноша рванул в Москву поступать в театральный институт. Где с треском провалился.

Татьяна Ухарова:

«Типаж у него был странный. Есть герой, есть актер хараˊктерный, а это кто? Сутулый, худой, губастый, в очечках, и пришепетывает, и говорок пермский. На прослушивании Жора стал читать Маяковского, и все в комиссии от хохота зашлись.

Вернувшись домой, он поступил на юридический факультет местного университета: любил волейбол, а там была сильная команда. Но через три года бросил учебу, играл в самодеятельности. В библиотеку засел, утром уходил туда как на работу и вечером возвращался, ему даже почетный читательский билет выдали. Библиотека возникла потому, что, во-первых, Жора решил всерьез заняться самообразованием и, кстати, так в этом преуспел, что часто потом свои курсовые я писала, не пользуясь литературой, с его слов. Во-вторых, он не работал, содержал его отец, а кто будет искать тунеядца, каковым Жора считался, среди стеллажей с книгами? Но каждый год ездил в Москву — испытывал судьбу в театральном, и его упорно не принимали.

Когда ему было уже под тридцать, махнул в Березники, городок в Пермской области, пришел в театр и спросил: „Вам штаны нужны?“ — мужчина-актер то есть. „Штаны“ в театре всегда нужны. Дали ему роль, вручили поднос — классическая ситуация! — чтобы изображал официанта. В том спектакле он должен был дважды пройти через сцену и оба раза умудрился свалиться с лестницы, поднимаясь из оркестровой ямы. Но так радовался! Писал в дневнике, что начинает играть, „жаль только, что роль без слов, но ничего, у меня все впереди“.

Потом его взяли в Пермский драматический, и уже оттуда он вместе с компанией молодых артистов уехал в Кемерово, где им разрешили создать театральную студию: идеи реформирования театра Жору уже тогда распирали, и педагогический дар у него открылся».

Однако о своем настроении в те годы Георгий писал: «гнуснейшее чувство бездарности», «стал заурядным провинциальным актером». Все-таки он был уже в том возрасте — тридцать два года, — когда пора подводить некоторые итоги. Приговор себе — «заурядный актер» — и масса нереализованных амбиций тяготили… В тот момент в Кемерово из Москвы приехала театральный критик, увидела игру актера на сцене и посоветовала главному режиссеру Театра им. Станиславского Борису Львову-Анохину посмотреть его.

Татьяна Ухарова:

«В театр Жору приняли условно — не выделили ставку, не так просто это было сделать. А Львов-Анохин не хотел отпускать Буркова, потому что уже видел его в роли пьяницы Рябого в своем спектакле „Анна“. Борис Александрович решил платить ему из своего кошелька, и в определенный день Жора, смущаясь, заходил к нему в кабинет. Главреж каждый раз спрашивал: „Чего пришел?“ — „Ну как? Зарплата сегодня“».

«Крик радости или боли»

Татьяна Ухарова:

«Мне было девятнадцать лет, когда по нашему театру пронеслась весть: „Какого-то мужика из провинции берут, ни одной буквы он нормально не выговаривает, но Анохин уверен — гений“. Помню, мы, москвичи, сидели своей компанией, и меня послали на разведку — посмотреть, что там за чучело появилось. Что чучело, я убедилась сразу: в широких суконных штанах, красном свитере в белый горошек, стареньком рябом пальтишке, на носу очки. И с напомаженным коком! Я потом спрашивала Жору, кто его нарядил и причесал. Оказывается, мама: в ее представлении так должен был выглядеть актер.

После репетиции мы вместе вышли на улицу, нам было по пути, разговорились — и не смогли расстаться, ходили до вечера. Никогда раньше не видела такого интересного и остроумного человека. Стали встречаться. В первом совместном спектакле играли папу и дочь, нас и в жизни так воспринимали — конечно, тринадцать лет разницы. К тому же я выглядела моложе своих девятнадцати, такой колокольчик. Чтобы не смущать Жору, поначалу обманула его: прибавила себе два года. Когда поженились и я забеременела, он возил меня на занятия в Щукинское училище — оберегал. В вагоне метро на нас косились: вот, мол, развратник, девчонку обрюхатил.

Родилась дочка, жили в актерском общежитии, денег иногда не было совсем. Тогда мы шли к кому-нибудь в гости и развлекали публику историями, а нас за это кормили. По театральной Москве слух пошел, что есть такая парочка: она показывает двоечника, читающего басню, а он — собаку Динку. Дворняжка эта, которая жила у Жоры в Перми, умела справлять нужду в унитаз, приносить тапки, петь и разговаривать. Думаю, Динка была его коронным номером — а баек он знал прорву — неспроста: Жора играл органично, как собака. Ведь у него не было профессионального образования, только справочка о том, что окончил театральную студию при пермском Доме офицеров. Благодаря своей „неотесанности“ он не был испорчен штампами, в нем навсегда остался наив, осталась живость, которые не облекли ни в какую форму, не объяснили ему, что это „актерская органика“».

Тут необходимо сказать о другой собаке. И творческом методе. Зная свою способность воспринимать чужую боль обнаженным нервом, Бурков ее оттачивал, той самой актерской органики ради. Например, по молодости, когда горе еще — явление внешнее, то, что бывает с другими, он тщательно описывал в дневнике все страшное, чему стал свидетелем: лошадь со сломанной ногой, мальчика, попавшего под поезд… «Я еще раз прошел мимо того места, где машина сбила собаку. Она сидела на дамбе живая. Около нее лежал кусок хлеба. Кто-то пожалел и бросил. Глаза! Глаза! Я хочу, чтобы ты всегда сидела, собака, на моем пути, чтобы каждый день душили меня слезы при виде твоих глаз, чтобы однажды я не выдержал и закричал на весь город, на весь мир от боли. Я понял, что такое искусство и для чего оно должно существовать. Я понял крик Дон Кихота. Я понял муки Гамлета: и не до конца, конечно, но понял главную суть искусства. Это — крик радости или крик боли».

«Нажрался»

Человек он был рефлексивный, даже самоед, постоянно в себе копался, постоянно, вслед за описанием очередного «прожекта», начинал разносить в дневнике свои недостатки: излишнюю мечтательность, неспособность к длительному усилию, расхлябанность. Но сколько ни «собирал» себя, внешне оставался — как это лучше сказать? — расслабленным, что ли, как будто кто-то долго и старательно мял его фигуру руками и все никак не мог придать ей выправку. Проступала ли так в облике Буркова «душа из воска»?.. Эльдар Рязанов, когда увидел своего будущего актера, отметил про себя: «У него лицо спившегося русского интеллигента».

Татьяна Ухарова:

«Жора много про себя сочинял, чтобы развеселить людей. Или поддержать кого-то. Как-то пришел на съемку и увидел совершенно пьяного человека, над которым все ерничали, издевались. Присел рядом, обнял его и говорит задушевно: „А я позавчера нажрался, с другом. Потом думаю: какое, блин, число? Открываю бутылку пива, смотрю на крышку и понимаю — уже второе“. Все валялись. Себя не пожалел, сочинив про „нажрался“, но тот мужик оказался не одинок и даже оправдан в глазах остальных».

Мария Буркова:

«Ходили слухи, что отец поддатым гуляет по набережной. А у него от многолетнего курения — уже в Москву приехал с „прокуренными“ зубами — были плохие сосуды, отчего появилась перемежающаяся хромота: когда шел, его могло немного заносить в сторону.

Как он мог „пить“, если работал на износ? Во взрослой жизни отдыхал толком, наверное, один раз: когда хороший знакомый предоставил в наше распоряжение свой деревенский дом на хуторе. Но и там отец все сидел в четырех стенах над своими записями, я терлась возле него, и мама не выдержала: „Подышали бы воздухом“. Мы нашли где-то ракетки для бадминтона, я выскочила во двор, и отец, оторвавшись от своих тетрадок, чтобы развлечь меня, тоже вышел, ссутуленный, в домашних тапочках. Стали играть. Папа бегал по некошеной траве, тапки спадали, воланчик улетал. В конце концов отец чуть не упал, отбросил, смеясь, ракетку в сторону и ушел, а я валялась в траве и ржала, как сумасшедшая.

В свободное время папа делал записи в тетрадках, блокнотах, на листочках — о своей жизни, искусстве, политике, излагал художественные замыслы, планы на будущее… Иногда исписывал по три шариковых ручки в день. Мог подолгу сидеть с отсутствующим видом в своем крутящемся кресле и думать или разговаривать с самим собой. Задумчивое состояние хозяина чувствовала наша собака — мальтийская болонка Джина: она подходила к отцу, тихо садилась рядом и начинала подставлять, чтобы почесал, то один бок, то другой. Я из соседней комнаты слышала, как папа возмущался: „Что же это такое? Полчаса эту дуру чешу!“ Так, пока он сидел, запустив руку в шерсть Джины, у него рождались те мысли и чувства, из которых потом получилась книга».

Бурков, сутулый очкарик, строчил «пером» по бумаге, как завороженный, или погружался в себя, или «глотал» книгу за книгой. А легенды о нем, минуя реальность, работали на образ «простого человека», в доску своего. Когда актер стал популярен и начались творческие выступления, понял, что зрители отождествляют его с героями, сыгранными им в кино. На встречу шли с одним человеком: «Ну, расскажи, как ты никогда не пьянеешь!» — кричали из зала, намекая на «Иронию судьбы» Эльдара Рязанова. И вдруг перед ними раскрывался совсем другой Бурков, тонкий и образованный, и люди, по воспоминаниям очевидцев, расходились удивленные, «с преображенными лицами».

Татьяна Ухарова:

«У Жоры было свое понятие народа, возвышенное, он много о нем думал. Тут была его болевая точка. Но как только возникала масса, стая, „все равны“, — отстранялся. Однажды такое единение с „народом“ едва не закончилось для него трагически. Мы везде ездили вместе: во-первых, муж мой совершенно не был приспособлен к быту, и рынками-кастрюльками-кипятильниками занималась я. Во-вторых, нам банально не хотелось расставаться. А тут он отправился с театром на гастроли в Барнаул, отправился без меня. Жора тогда совсем не пил, а какие-то местные накрыли стол, принялись уговаривать: „Поддержи компанию, ты разве не русский мужик?“, почти вливали в него водку. Потом была барокамера, в Москву он вернулся еле живой и сказал мне: „Ужас! Никогда больше не хочу соприкоснуться с таким“.

Жора был раним, но не любил нагружать людей, поэтому плакаться не умел. Вот приходил домой, и я видела: что-то стряслось. В такие минуты он был в страшном состоянии. Перед ним будто пелена опускалась. Единственное, что способен был сделать в такой момент, — пойти в магазин, купить бутылку водки, налить и выпить. И его отпускало. Тогда мог заплакать, как ребенок, и начинал рассказывать мне, что произошло. Он ведь жил своей профессией, ни в чем, кроме нее, не понимал, все время вынашивал какие-то планы — то спектакль поставить, то студию создать, искал единомышленников, ждал главные роли… И если упирался в стену непонимания… Вот здесь и начиналось его „пьянство“, но здесь и заканчивалось».

«По-другому не поверят»

Татьяна Ухарова:

«Несмотря на то, что Жора много играл, по две главные роли в сезон, с театрами у него не прекращалась чехарда. Из родного он ушел в „Современник“, но проработал там всего сезон: причина — в спаянности коллектива, который оказался закрыт для Жоры, несмотря на то, что он дружил с Олегом Ефремовым. Вернулся в Театр им. Станиславского, там его не ждали и фактически посадили в оркестровую яму, где уже обитали другие хорошие актеры. Всегда общительный, оптимист, он перестал выходить из дому, я испугалась: все, не выскочит из депрессии. Уговорила его лечь в больницу, подлечился.

С кино тоже было сложно. Хотя первая же роль принесла славу. Это был фильм Михаила Богина „Зося“. Жора играл там смешного лысого солдата, губастого, который ел пельмени. Возник в нашем кинематографе такой чудаковатый персонаж, о Буркове сразу заговорили, стали предлагать сниматься. Но пошли почти сплошь персонажи второго плана, а то и вообще не утверждали на роли, для которых он просто был создан. Например, Максима Горького. Когда сделали грим, оказалось — одно лицо и та же мимика, но Жорину кандидатуру завернули».

И все-таки кинематограф его «подцепил». Появился у Буркова, что не всякому актеру дается, свой герой — человек умный, добрый и несчастный. Еще более чудаковатый, чем солдат с пельменями, особенно в представлении обывателя, в чью сторону стрела и запускалась. Началось все с «Зигзага удачи» Рязанова, который позвал Буркова на роль Пети, ретушера в городской фотографии, пьющего художника. Этот Петя с собачьей тоской во взгляде, который идет против всех за каждого, так полюбился режиссеру, что и в фильме «Гараж» возник вновь. Теперь уже в образе Фетисова, ушедшего в город крестьянина, который «за машину родину продал», — сутулого, в растянутом свитере и стоптанных ботинках, с горящими праведным гневом добрыми глазами.

Татьяна Ухарова:

«Почему Жора был так убедителен в своих ролях? Он хорошо знал жизнь, не столько из опыта, сколько от рождения, что ли. Чувствовал ее. В спектакле „Иван и Мадонна“ играл старого солдата, который уже в мирное время едет получать награду и вспоминает войну. Я сама актриса, но, стоя за кулисами, плакала. Потом говорила ему: „Жора, так нельзя, ты хоть чуть-чуть обманывай“. А он: „Танюрочка, по-другому не поверят“. И я этот спектакль ненавидела».

И ведь рвал сердце ради игры, дела несерьезного. Что такое, в конце концов, актер, воображающий, будто он перевернет мир? Шут. Бурков в этом однажды убедился на собственной шкуре.

Татьяна Ухарова:

«Он тогда уже работал во МХАТе у Ефремова. На спектакль „Так победим!“ явился Брежнев, перед этим в театре усилили охрану, все накалились до предела. Жора играл Бутузова, рабочего, Александр Калягин — Ленина. Я стояла за кулисами, смотрела, все шло нормально. И вдруг, перекрывая слова актеров и смех зрителей, на весь зал раздался голос Леонида Ильича: „А что он говорит? А почему они смеются? А я не слышу“. Я видела, как и Жора, и Калягин побледнели под гримом, они не знали, повторить часть сцены или продолжать. А Жора всегда все брал на себя и тут решил, что это он непонятно говорит — у него оставались небольшие проблемы с дикцией. Собрался, подошел к краю сцены, поближе к правительственной ложе, и начал произносить текст так, будто говорит одновременно и с „Лениным“, и с Брежневым. И опять: „А я ничего не слышу“. Все, я думала, что сейчас мужа потеряю — Жора был белый. Оказывается, у генсека сломался слуховой аппарат. Когда доиграли и Жора пришел за кулисы, у него тряслись руки, но он, перебарывая себя, по своей всегдашней привычке принялся хохмить».

Нет, не шут он был. Он, играя, казалось бы, не героических, а ставших всенародно любимыми Петю в «Зигзаге удачи» или Фетисова в «Гараже», «выводил на сцену» тех, кто безмолвствовал. Кого? Да все того же первого своего режиссера — обреченного Левина и сумасшедшего музыканта Петрова-Глинку. И, может быть, расстрелянных, контуженных, погибших на фронте, тех, кого знал. Казалось, канули многие из них бесследно, и ни звука, ни голоса от них не осталось, но нет: оказалось, что есть человек, который говорит от их имени.

«Расшифровался»

«Мне нужен друг настоящий, которому свободно, без комментариев, можно будет доверить душу свою, всю без остатка, — записал Бурков в дневнике. — Найду ли я его?»

Татьяна Ухарова:

«С Василием Шукшиным Жора тесно сошелся, когда снимался в его фильме „Печки-лавочки“. На первый взгляд ничего общего у них не было: крепкий, мужественного телосложения Шукшин — и худой интеллигент в очках, только что не в пенсне, Бурков. Молчаливый, всегда в себе Макарыч — и разговорчивый Жора. Но у них сложился особый язык, и этим они отгородили свой внутренний мир, в который не пускали посторонних. Их любимым словом было „расшифроваться“. Друг перед другом они именно расшифровались. Думаю, роднило их то, что оба были по-хорошему странные, мечтали о новом культурном движении. Но когда я читаю Жорины записи их совместных планов, думаю: ну, якобинцы! Как обидно им было бы увидеть то, что позднее происходило с нашим искусством.

Василий Макарович хотел по-особому называть своего друга, но никак не мог придумать имени. „Жора“ он считал блатным, напоминающим „Жора, подержи мой макинтош“. А „Георгий“, на его взгляд, было многозначительно и высокопарно, будто речь о грузинском князе. Во время съемок картины Сергея Бондарчука „Они сражались за Родину“, где играли и Бурков, и Шукшин, жили мы два месяца всей группой на теплоходе. Макарыч все перебирал имена для Жоры: то назовет его „Жорж“, то „Джонни“. И однажды утром он постучался в нашу каюту, открыл дверь и с порога: „Джорджоне! К вам можно?“ Мы упали со смеху. С тех пор Шукшин к Жоре только так и обращался, особенно при посторонних. И это прозвище прилипло».

Между прочим, так, то есть Джорджоне, звали знаменитого итальянского художника эпохи Возрождения, гармоничного по мироощущению, на картинах которого — сплошные мягкие линии, ни единого острого угла.

Татьяна Ухарова:

«Шукшин ценил в Жоре то, что ему самому не было дано. Например, отлично понимавший юмор Василий Макарович не умел рассказывать анекдоты. Передавал их по-своему Жоре, потом вел его за руку в компанию и объявлял: „Сейчас Джорджоне расскажет анекдот“. Слушал и хохотал до слез».

Шукшин оставил ему духовное завещание: писать театральные рассказы. То есть вещи невеликие, но меткие. Он знал, о чем говорил. Много лет Бурков вынашивал проект: создать «Хронику», цикл книг о России и мире, где хотел — попробуем передать близко к его словам — осмыслить опыт человечества и свою жизнь в его контексте. Громко звучит. Затея была явно несбыточной и отдавала таким пафосом, что читать его записи на эту тему порой неловко. С трудом верится, что ироничный Бурков мог записать такое, пусть только для себя: «Эти идеи целые века дожидались меня». Все наброски остались в мешках, которые так и стоят у его вдовы. Его призванием были малые формы: второстепенные роли в кино, литературные зарисовки, статьи, байки. Такие черточки одной пунктирной линии. А линию эту он гнул всю жизнь, и обозначить ее можно даже не мыслью, а чувством, которое ценнее всех бурковских проектов. Чувством горьким, коим буквально пропитаны страницы его дневника: в нашей стране человек думающий зажат между невозможностью смириться с действительностью и нежеланием ее радикального переустройства, потому что жалко людей. Наверное, мучился этим еще только «Макарыч», вся проза, весь кинематограф да и вся жизнь которого балансировали на том же разломе.

Поэтому смерть Василия Макаровича Шукшина стала для Буркова страшной потерей, рядом с ним словно образовалась воронка, остался один в поле воин. Воронка ждет, но и поле ждет, и чтобы не ухнуть в черную пустоту, а наоборот, выстоять и дело свое сделать, он принялся реализовывать все задуманное ими, создал культурный центр, которому дал имя Шукшина. Но, как сказала о муже Татьяна Ухарова, «поселившаяся в нем тоска не покидала его больше никогда».

Четыре копейки

Он был человеком, отрешенным от «земных примет». Мог учить роль даже в полном гостей доме — ему никто не мешал. Писал все свободное время, где придется, как и Шукшин. Не замечал, во что одет (ладные бурковские костюмы и стильные кожаные пиджаки — заслуга жены). Когда купили дачу и вся семья принялась сажать на участке сад, Георгий Иванович решил принять в этом участие. Яблоню домочадцам пришлось втихаря пересадить, чтобы выжила, но «своим» деревом Бурков гордился.

Мария Буркова:

«Устраивать быт папа совершенно не умел. Всех, кого полагалось, театр жильем обеспечил, не давали квартиру только моему отцу, а он просить не мог. Даже когда труппа на собрании решала, кому увеличить зарплату — Ухаровой, которую занимали в спектаклях в хвост и в гриву, или одному актеру, гораздо меньше игравшему — проголосовал… за того актера. Голос Буркова тогда решил исход дела. А отцу неудобно было голосовать за жену, как и хлопотать о квартире.

Но потом мы обрели свое, просторное жилье, где с нами жила бабушка, Мария Сергеевна. С какого-то времени папа всех нас содержал, а хозяйство вела мама, потому что отец был, как мы его называли, „бытовая катастрофа“ — кроме как приготовить яичницу и кофе в турке, он ничего из домашних дел не умел».

Татьяна Ухарова:

«Вспоминаю случай, когда окончательно убедилась — к быту муж не приспособлен. Дочка Маша младенцем все время плакала. Я попросила Жору сходить в аптеку и купить укропной воды, которую дают детям, чтобы у них не болел живот. Муж возвращается и протягивает мне пакетик. Открываю — и начинаю смеяться. „Что ты принес-то?“ — спрашиваю. А в аптеке ему сказали: „Выбейте четыре копейки“. Вернулся к прилавку, там уже другая фармацевт, она взяла у него чек и протянула пакетик. А что мужчины тогда молча покупали за четыре копейки? В общем, он принес презерватив. Только Жора мог не понять, что ему завернули не бутылку с укропной водой».

Мария Буркова:

«Но когда я болела, папа, хоть и был уставшим после вечернего спектакля — а с утра его ждала репетиция в театре, потом съемки, вечером опять спектакль — полночи носил меня на руках, чтобы мама, которой тоже предстояло назавтра быть в театре, хоть немного поспала.

Как-то, в моем детстве, приехав в Пермь навестить родителей и маленькую меня, он нарисовал мне цыгана, страшного, и сказал: „Веди себя хорошо, за тобой цыганский глаз теперь наблюдает“. Я поверила, потому что верила всему, что папа говорил. Со временем я стала ему, наверное, самым близким другом, он доверял мне тайны, которыми не мог поделиться ни со своей матерью, ни с моей. Говорил мне: „Машка, я иногда путаюсь, где ты, а где я“».

Татьяна Ухарова:

«У Жоры сложились замечательные отношения с дочерью. Потому что он совершенно не занимался Машиным воспитанием, в классическом понимании. Никогда не контролировал, к школе, памятуя свое отрочество, относился плохо и Машку этим развратил. Зато подсовывал ей нужные книги, а если они вместе куда-то ходили, дочь возвращалась домой как на крыльях».

Мария Буркова:

«При всей своей сентиментальности, папа был озорным. Мы могли в мороз купить мороженого — он любил крем-брюле, а я сливочно-шоколадное — потом пойти на горку и кататься кучей-малой, руки-ноги-голова. Накатавшись вместе со мной, сам весь в снегу, папа меня отряхивал, чтобы я выглядела девочкой, гулявшей с отцом.

А один раз мы ловили мышь. Отец что-то писал в кабинете, я у себя, скорее всего, сочиняла продолжение сказки Василия Шукшина „До третьих петухов“. Вдруг отец позвал меня и показал глазами вниз: по ковру в комнате шел откуда-то просочившийся к нам маленький серенький зверек. Тут же папа бросился снимать с полок и со стола все книги, которые попались ему под руку, и мы, ползая по полу, начали ставить загон для мыши. „Тащи плед!“ — кричал мне отец. Накинули на мышку огромный плед и так веселились!

Помню, приближался год Петуха, мама сказала, чтобы к новогоднему вечеру мы нарядились в одежду соответствующих цветов. Вот уже все сели за стол, не хватало только папы, он что-то застрял в кабинете. Время шло к двенадцати, и мама стала звать его. Отец: „Сейчас, сейчас!“ Спустя несколько минут опять позвала: „Жора!“ — „Иду-у!“ Под бой курантов папа вышел походкой, как у военных во время парада на Красной площади, только немного приблатненной. На отце красовалось теплое нижнее белье — кофта с длинными рукавами и кальсоны ярко-малинового цвета, а на шее был намотан зеленый мохеровый шарф. Я упала головой на стол! Мама нервно сказала папе: „Ну, садись уже!“ И бабушка: „Жора, чо уж ты так?“ Но сцена была его! Выход удался!»

Татьяна Ухарова:

«Мне никогда не было с ним скучно, он закруглял все углы. Жору за легкий и веселый характер все любили, и женщины, и мужчины. Я в первые годы совместной жизни страшно его ревновала: он обнимет какую-нибудь даму, а у меня сердце заходится, настолько не хотелось делиться им ни с кем. Но виду не показывала. А уже после смерти Жоры прочитала в его дневнике, что и он меня ревновал, хотя поводов я никогда не давала».

То было нежелание отдавать миру свое, кровное, когда человек знает за собой право на обладание. Когда женщина понимает и любит мужчину так, как не поймет и не полюбит его никто. Поэтому Татьяна Сергеевна никогда не соглашалась с теми, кто говорил ей, что, переходя вслед за мужем из театра в театр, она принесла свою карьеру в жертву. Для нее не было ничего важнее того, чтобы муж, по своему человеческому складу открытый всем громам и молниям, чувствовал на себе ее взгляд, который помогал чуть распрямить сутулые плечи.

«Вперед вырваться не могу…»

Мария Буркова:

«Иногда папа, по натуре мягкий, застенчивый, говорил маме: „Танюрочка, мне хочется, чтобы тебя кто-нибудь обидел, а я его прямо убил бы!“».

Приходилось же порой заслонять его самого. Однажды с Бурковым произошла история, до странности похожая на ту, которую Шукшин описал в автобиографическом рассказе «Кляуза», — о том, как к нему в больницу не пускали родственников. Но Василию Макаровичу пришлось самому отстаивать себя, а за Буркова вступилась дочь.

Мария Буркова:

«Папа лежал в кардиологическом отделении больницы. Его перевели в реанимацию, мы с мамой пришли к нему. На входе сидела пожилая вахтерша, которая предупредила нас: „Вам пять минут“. Поднялись мы наверх, вышел из палаты папа, в штанах, а сверху голый и весь в присосках с проводами. Я еле устояла на ногах, увидев, как он слаб и бледен. А врачи, только мы вошли в отделение, предупредили нас: ничего неприятного больному не говорите, не беспокойте его. Мы втроем остались в коридоре, сидели и тихо разговаривали, как вдруг вбежала та вахтерша и принялась кричать: что это, мол, такое, находитесь здесь дольше положенного времени! И папе заявила, что больше к нему родственников не пустят. Он стал еще бледнее и произнес слабым голосом: „А почему? Почему?“ И такой был в эту минуту растерянный и несчастный, что я еле сдерживалась, чтобы не ответить вахтерше.

Мы с мамой успокоили его, он вернулся в палату, и мы ушли. Стали спускаться по лестнице, передо мной — вахтерша, впереди мама. Бабка продолжала возмущаться. Слушала я, слушала — и вдруг схватила ее за халат, прижала к стенке и начала душить. Мать сумки бросила, стала оттаскивать меня от нее с криком: „Отпусти!“ Но я была не в себе, перед глазами дрожала пелена. Наконец выпустила нахальную старуху, та побежала наверх, крича мне: „Дура! Сумасшедшая!“

В машине я рыдала. И дома все просила мать: „Позвони папе, позвони!“ Не знаю, звонила она или нет, но сказала мне, что у него все нормально. Когда мы в следующий раз пришли к отцу, его лечащий врач, пригласив нас в кабинет, попросил, чтобы я извинилась перед работником больницы. Я ответила: „К сожалению, сорвалась. Но извиняться не буду“».

Конечно, тогда Бурков был болен и не мог защититься, но и в другое время из нашего Георгия не выходило «победоносца».

Мария Буркова:

«В перестроечные годы отца пригласили раз на частную квартиру некие люди, молодежь в галстуках, вроде комсомольцев, подавшихся тогда в бизнес. Они обещали папе, что помогут реализовать его планы, касавшиеся театра и кино. Пошел… Уже наступила ночь, он все не возвращался домой, а такого в жизни не было, чтобы папа не ночевал дома, если не уезжал на гастроли или съемки. Не пришел и на следующее утро, и днем. К вечеру мы, обзвонив знакомых, уже не отходили от телефона, мама психовала — „Не в тайге ведь живем! Дал бы знать, где он!“ — я бегала каждый раз к окну, если слышала, что к дому подъехала машина и хлопнула дверца. Наконец увидела, что внизу остановилось такси, из него вышел отец и шатающейся походкой направился к подъезду.

Мама открыла дверь в квартиру, он вошел и слабым голосом произнес: „Танюрочка, я не пьяный“. Я бросилась к нему: „Пап, что с тобой?“ Он мне: „Маш, посмотри, у меня что-то с головой“. Я отвела отца в ванную, посадила на скамеечку, смотрю — у него на затылке большая запекшаяся бляшка крови. Cтала отмачивать кровь перекисью водорода. „Тут, — сказала, — швы придется накладывать“. — „Нет, — ответил папа, — не надо никакой больницы“. Обработала ему рану, заклеила, попросила его: „Только не трогай“. Пришла мама, чуть не упала в обморок от того, что увидела. Отец спросил у нас, есть ли выпить. Какое-то малиновое вино оставалось на столе в кухне, мы его понемножку пили, пока ждали папу, чтобы успокоиться. „Тебе плохо от вина будет, — отговаривала я его, — и сосуды расширятся, кровь опять пойдет…“ Взяла у мамы Маруси элениум, папа принял таблетку и лег спать. Утром все рассказал нам.

Оказывается, придя на ту квартиру, он быстро понял, что попал в компанию махровых „патриотов“. Они „взяли его в кольцо“: „Вы с нами, Георгий Иванович, или против нас?“ Отец опрокинул в себя рюмку, встал и послал их. Тут один из них вскочил: „Никуда ты не пойдешь!“ — и толкнул папу. Он упал, ударился головой об косяк двери и потерял сознание. Его оттащили в дальнюю комнату, где отец и лежал, пока компания гуляла, как вдруг вошла какая-то женщина, помогла ему подняться, потихоньку вывела из квартиры и посадила в такси, заплатив водителю».

Свое неумение воевать, что-то доказывать Бурков объяснил в дневнике шуткой: «Вперед вырваться не могу: мешают юмор и водка». Насчет водки все понятно. Что же до иронии, то она его спасала, без иронии, то есть острого ума, он был бы просто сентиментальным, слезливым страдателем за всех и вся. А Бурков настойчиво повторял в своих записях, что трагедию можно выразить только через комедию. И призывал художников именно так смотреть на жизнь.

Однажды он задумал написать всемирную историю с точки зрения… клопа. Вернее, Клопа (он и человека писал — Человек. Тоже вообще-то клоп с большой буквы). Кто, как не клоп, способен глубоко и объективно судить обо всем на свете, особенно о людях? Он их прекрасно знает, любит, к тому же лишен расовых предрассудков — для него всякая кровь хороша. Бурков подсмеивался над громко заявляемым человеколюбием, понимая, что исходит оно чаще всего от тех, кто любит кровь.

Татьяна Ухарова:

«Жора никогда ничего не провозглашал. Оставался по сути своей тихим, скромным и этим напоминал отца. Иван Григорьевич умер, когда они с Марией Сергеевной собрались переезжать в Москву, поближе к единственному сыну. Оказывается, отцу тяжело было покидать Пермь, прощаться с прожитой там жизнью. Но он ни слова не сказал, так и простился с жизнью, со всей».

Мария Буркова:

«В дневнике папа писал, что многого стесняется, например, останавливать на улице такси или заказывать еду в ресторане. И действительно, это за него делала, если они были вместе, мама. Не мог есть в гостях, потому что смущался, зато когда возвращались домой, пусть даже ночью, просил: „Танюрочка, ты мне яишенки не сделаешь?“ Только в родных стенах расслаблялся. Но и с близкими не делился своими проблемами — жалел.

Если отцу было нехорошо, он просто шел прилечь на диван. Мама спрашивала, что с ним, папа отвечал, мол, ничего, сейчас он полежит, потом встанет, пообедает и немного поспит. Он, хоть временами и проводил, быстро так, рукой по грудной клетке (Я: „Пап, что с тобой?“ — „Ничего, как-то неуютно“), и сосуды у него были плохие, все равно много работал».

Татьяна Ухарова:

«У Жоры побаливало сердце, а он об этом молчал. Я как-то стала замечать: ни с того ни с сего ложится и начинает особенно много разговаривать — как он это назвал, „прибалтывать свое плохое состояние“. Заставила его пойти к врачу. Выяснилось, что Жора на ногах перенес несколько микроинфарктов, и его сразу забрали в институт кардиологии».

Мария Буркова:

«Когда папу выписали, мама обратилась к известному травнику, достала все травы, которые он ей назвал. Делала отвары, давала их отцу пить, втирала ему в ноги. Папа говорил ей: „Ты продлеваешь мне жизнь“. Ему когда-то цыганка нагадала, что он проживет пятьдесят пять лет, и на тот момент, о котором речь, срок уже прошел…»

«У них за пазухой греются плачущие»

Татьяна Ухарова:

«Тем летним днем мы с дочерью были на даче. Приехал зять и сказал, что у Георгия Ивановича все замечательно, он ждет нас завтра, к нему заезжал директор центра имени Шукшина, а Эльдар Рязанов прислал сценарий картины „Небеса обетованные“, которую собирается снимать. И там специально для Жоры была написана главная роль, о которой он мечтал столько лет! Вечером по телевизору показывали фильм „Из жизни отдыхающих“, я смотрела на экран, видела Жору и чувствовала такую к нему любовь — взрослую, спокойную, я была счастлива оттого, что он есть у меня, что все будет хорошо. Такое состояние было у меня последний раз…

На следующий день мы вернулись домой и увидели заплаканную Марию Сергеевну: „Жорочку увезли в больницу“. Я спросила: „Что, сердце?“ И когда она сказала, что он сломал ногу, я облегченно вздохнула. Именно в то время, когда мы с Машкой на даче смотрели телевизор, он в нашей московской квартире потянулся, сидя на стуле, за книгой, упал и сломал бедро».

Мария Буркова:

«В больнице папа старался говорить как ни в чем не бывало, но глаза его выдавали. Мама потом тоже вспоминала его взгляд в те дни — пронзительный взгляд все понимавшего и знавшего про себя человека. Мне бы оставаться тогда с отцом подольше, он так этого хотел, но я думала, что у нас с ним все еще впереди.

Состояние у папы оказалось сложным. Врачи предлагали либо полгода лежать с подвешенной ногой, либо делать операцию. Никто не знал, как лучше, в итоге его оперировали. А через два дня он умер.

Мягкий и ранимый, папа тем не менее был центром нашей семьи, потому что был нашей любовью, и вот его не стало, и мы — бабушка, мама и я — боялись тогда друг за друга…»

Татьяна Ухарова:

«Мария Сергеевна пережила сына на семь лет. Она так хотела видеть его „настоящим народным артистом“, все возмущалась: „Ты должен ходить, как мхатовские актеры: в шляпе, руки за спину, грудь колесом, взгляд вперед!“ А он был худой, нервный, сутулый. Одинокий. И, по-моему, остался не понят…»

Здесь невозможно удержаться, чтобы не разбавить печаль любимым приемом Буркова — байкой, рассказанной Татьяной Сергеевной. Снимался Георгий Иванович в картине «Семейное счастье» по рассказам Чехова, в одной из четырех составляющих его новелл — «Предложение» режиссера Сергея Соловьева. В один из вечеров ждала жена мужа со съемочной площадки, наступила ночь, его не было, думала: убью, когда заявится, — явно ведь отмечают конец рабочего дня. Под утро звонок в дверь. На пороге — «…Жора, подшофе, в одежде своего героя: белом костюме, белых ботинках и белом канотье. Облокотился на трость и заявляет: „Ну, что я говорил? Я весь в белом, а вы в дерьме“».

Бурков, не уверенный в себе и стеснительный, тем не менее не боялся ни в жизни, ни на экране выглядеть совсем не геройски, а даже нелепо и смешно, словно иллюстрируя ту строчку из песни, где какого-то Жору просят подержать макинтош. Но именно человек, который «подставляется», и оказывается «весь в белом».

…Не было в нем победительного начала, настойчивого желания изменить мир, и хорошо. Ведь какое впечатление остается от каждого появления Буркова на экране? Нежность. Редкая, которую и в женщинах не часто встретишь. Что бы ни играл, ощущение такое, будто несет перед собой нечто хрупкое, боясь уронить. Он как бы мимоходом, неназойливо, щурясь, переминаясь, смущаясь, усмехаясь, напоминал нам, что нет другого способа противостоять злу, кроме как оставаться человеком. То есть существом слабым и уязвимым. Поэт и бард Вероника Долина сказала однажды: «Я за хрупкость во всем. В ней — высшая сила. Она дана тонким людям. А тонкие люди — это высшая раса. За ними мир, и у них за пазухой греются все плачущие — толстокожие, толстомясые, саблезубые. Тонкие люди гладят по голове толстокожих».

И в этом смысле мир неизменен.

Сава

«Зоркий глаз»

У Бориса Пастернака в «Охранной грамоте» есть мысль о том, что древние греки воспринимали детство как закалку для будущей жизни. «Какая-то доля риска и трагизма… — писал он, — должна быть собрана достаточно рано в наглядную, мгновенно обозримую горсть».

Но если «риска и трагизма» окажется не «горсть», а больше, как это случилось с Савелием Крамаровым?

«Он, видал, какой? Не то что мы…»

Отец исчез из жизни сына, когда тот еще лежал в колыбели, и подросшему Саве родные решили говорить, что папа на фронте. Сразу после войны мальчик по утрам принялся ездить на вокзал — встречать поезда с возвращавшимися солдатами, пока кто-то не сжалился над ним и не раскрыл страшной тайны: отец арестован. Позднее, в начале 1950-х, бывший московский адвокат, бывший лагерник по надуманному обвинению, даже бывший муж — жена развелась с ним, чтобы спасти себя и ребенка, — Виктор Савельевич Крамаров, отбывая ссылку в Туруханске, покончил с собой.

Ничего о его печальной судьбе подросток не знал, но иногда шелестели разговоры, и ощущалась легкая отверженность. А когда оканчивал школу, не стало и матери, Бенедикты Соломоновны. Ее родной брат взялся опекать племянника, и прочие родственники не оставляли мальчишку, по очереди приглашая к себе на обед, но в размеренном, упорядоченном сиротстве было что-то пронзительно-диккенсовское.

Позднее, став актером, Крамаров легко освоил жанр трагикомедии: он умел не только рассмешить, но и передать затаенное душевное страдание, детскую обиду. Его персонаж в «Джентльменах удачи» режиссера Александра Серого по сценарию Георгия Данелия и Виктории Токаревой — сирота по кличке Косой. В фильме Косой встречает друга, с которым вместе рос в детском доме, и узнает, что тот стал инженером. Главарь банды, Доцент, точнее, изображающий его директор детсада, раскрывает инженеру правду о том, что его бывший приятель — вор. Далее идет драматическая сцена в электричке. «Зачем ты при Мишке? — вздыхает Косой. — Он, видал, какой? Не то что мы…» И — мокрые глаза, и попытка загнать слезы обратно. Как только человек, роль которого исполнял Крамаров, оказывался униженным и оскорбленным, в игре актера возникала глубина не мельче чаплиновской. Потому что битый жизнью чувствителен к возможности оказаться побитым опять.

Впрочем, на юношеских фотографиях Савелия Крамарова взгляд у него дерзкий: посмотрим, судьба, кто кого. В картине Данелия «Мимино» персонажу Крамарова скажут: «У тебя хорошие глаза». Шутка на грани фола, но глаза у Савелия были именно хорошими. Глаза мечтателя, знающего, что его мечты имеют право сбыться — потому что ничего другого, кроме фантазий, замков на песке, миражей в пустыне ему, с его неприкаянностью, не оставалось.

Осуществленная мечта — это и крылья, и защита. Стать актером, известным — и по сию пору лотерейный билет с крупным выигрышем, и «карт-бланш», и всяческая броня, а полвека назад, да в Советском Союзе с его иерархиями — особенно. Савелий, учась в Лесотехническом институте — необходимо было получить надежную специальность, да и природу он любил, — участвовал в самодеятельности, а окончив вуз и уже работая, взялся рассылать свои фотографии по киностудиям. И это — еще не имея актерского образования, которое он получит позже, в ГИТИСе. И это — обладая, несмотря на хорошие глаза, специфической внешностью. Но с первых картин он обрел своего героя: простоватого, глуповатого, с хитринкой и распахнутой физиономией. В искусстве — типаж выигрышный и всеми желанный: в присутствии дурака можно чувствовать себя профессором.

Физический недостаток ему не мешал, даже наоборот. Косой глаз Крамарова — важная деталь, его визитная карточка, как нос комика Тото, зубы Фернанделя или крутые бедра Софи Лорен.

Александр Левенбук, актер, режиссер:

«Жена Александра Ливщица (эстрадного актера, коллеги Левенбука по „Радионяне“. — И. К.) была офтальмологом. Крамаров пришел к ней на прием, и она предложила ему подрезать глазную мышцу, чтобы исправить косоглазие. Но Савелий вскричал: „Ты что! Это мой хлеб!“».

Операцию он сделает уже на следующем этапе жизни, в Америке. А в большинстве его ролей, причем лучших — в картинах, снятых на родине, — такой-разэтакий глаз Крамарову помогал, недаром был увековечен в прозвище его персонажа из «Джентльменов удачи». Необычный глаз приносил своему обладателю пользу не только потому, что с ним — смешнее. Сложная задача — играть перед объективом кинокамеры, если глаз не всегда слушается. Тогда актер вынужден продумывать каждый взгляд, каждый поворот головы, просчитывать мимику, жест да всякое движение. Постоянная дисциплина, не отпускающая ни на минуту, не дающая расслабиться, будет лежать в основе его игры. Игра — и математический расчет, стихия — и точность. Полет стрелы, вроде бы вольной, но попадающей в цель.

А кто из актеров наименее свободен от ежесекундного самоконтроля? Кто постоянно должен помнить о цели, то есть о зрителе, о его реакции? Кто больше всего на свете боится, что глухое молчание будет ему ответом от публики? Да, это комик. Крамаров был прирожденным комиком, и природа расщедрилась неслыханно: вот тебе, Сава, такой «недостаток», чтобы ты на сцене или перед камерой постоянно думал о том, что и как ты делаешь. Чтобы помнил о зрителе. А лиричностью, задумчивостью, трогательностью ты и так роль наполнишь, ты же клоун, а чувствительнее, нежнее клоуна артиста не бывает.

«Легкое дыхание»

Виктория Токарева, писатель, сценарист:

«„Джентльмены“ стали первым фильмом, где Савелию поручили одну из центральных ролей. Косого мы с Данелия писали для него, хотя потом возник и другой вариант: пригласить Мишу Кононова. Но на пробах к картине тот был таким достоверным, как будто вчера вышел из тюрьмы, а мы сочинили историю, похожую на сказку, историю дурацкую, не глупую — именно дурацкую. Это немножко клоунада, поэтому туда годился только клоун, каким и был Крамаров по внутреннему посылу.

Когда он пробовался в фильм, очень нервничал, что его не возьмут. Но к концу работы повел себя некрасиво. Мы должны были снимать последнюю сцену, ту, где встречаются настоящий Доцент и мнимый, а потом вся компания — Крамаров, Георгий Вицин и Раднэр Муратов — убегала вдаль. Предстояло ехать за город. Машина, в которой уже сидело несколько человек из киногруппы, заехала за Крамаровым.

Он вышел из подъезда, с термосом под мышкой, и вдруг сказал нам: „Завезите меня в больницу, мне надо прогреть ухо“. Я удивилась: „Савелий, какое ухо? Твоя больница — на другом конце Москвы. Ты хочешь, чтобы мы потеряли три часа?“ Он заупрямился: „А я могу вообще на работу не выходить — у меня бюллетень, ухо болит“. Мы повезли его в больницу и ждали, пока он прогреет ухо, а на натуре томилась съемочная группа.

Наконец Крамаров вернулся и сел в машину, я с ним не разговаривала. Он заволновался, робко спросил: „Вам не дует? Может, закрыть окно?“ Послала его куда подальше. Несколько минут ехали молча. Затем я повернулась к нему: „Савелий, помнишь, как ты хотел получить роль? А сейчас, когда съемки заканчиваются, диктуешь свои правила“. Он расстроился, сник. Мечтал ведь о продолжении картины, звонил мне: „Напишите вторую серию, я вам любое лекарство достану“. Я отвечала: „Мне двадцать восемь лет, и я не болею“.

Но вообще в нем не было подлости, наглости. Как в его персонаже, Косом. Косой — он очаровательный, он ребенок».

Дочь актера Георгия Вицина, Наталья, рассказывает, что раза два Крамаров по-детски, подробно расспрашивал ее о чем-то, и казалось — разыгрывает. А когда она поняла, что человек искренне ищет ответа, возникло такое расположение к нему!.. Крамаров вообще выглядел немножко растерянным, будто отставший от родителей ребенок, поэтому все принимались его опекать. Наверное, Савелию, когда-то — косенькому мальчику, сироте, затертому и забитому, теперь так хотелось почувствовать себя центром внимания! Чтобы с ним носились и нянчились. Чтобы заботились о его здоровье. (Это ужасно обидно: всегда самому о себе думать.) Чтобы явившийся и на его улицу праздник развернулся вовсю. Ведь сиротство Савелия никуда с приходом ролей и узнаваемости не делось, сиротство по сути, когда за человеком — никого. Ветер и темнота. (Может быть, потому Крамаров так спешил жить, не останавливаясь, не тормозя? Остановиться — значит, оглянуться…)

Но так ли уж Крамаров был серьезен, когда просил отвезти его в больницу? Не юморил ли, не подкалывал? От куража: настроение хорошее, да и комедию снимаем, отчего не пошутить, не разыграть коллег? Человеку радостно, пусть и другие посмеются. И вообще, назвался клоуном — вылезай на манеж. Ухо погреть — это не когда раненого несут с поля боя, героизма в каком-нибудь отите мало. Крамаров и не настаивал ни на каком героизме. Надменности, ощущения собственной значимости в нем не было.

Приходя в гости к Вицину, он брал уроки актерского мастерства. Все записывал в тетрадку. Спрашивал, как преподавали в Школе-студии МХАТ, как играли корифеи, с которыми Вицин когда-то выходил на сцену. Дома готовился к занятиям, показывал «учителю» этюды. Просил давать ему задания, советовался: «Может, мне басню выучить?» Когда хозяйка звала его выпить чаю, спрашивал: «А вода у вас откуда? Из-под крана? Тогда мне лучше молока. А молоко вы на рынке покупаете? Я пью только с рынка». И жена Георгия Михайловича к следующему визиту гостя старательно готовилась — на рынке. Крамаров опасался всякого вреда здоровью, хотя и был «йог», и Вицин говорил ему, шутя, что индийские йоги пьют воду, в которой стоят. «Ученик» волну юмора подхватывал, а все-таки не тот был для него случай, чтобы шутить.

Георгий Данелия, режиссер:

«Савелий был правильным, не актер-гуляка. Не пил, не курил. Если мы долго снимали в помещении, в какой-то момент просил проветрить. Никогда не опаздывал на съемки, являлся подготовленным, заранее отрепетировав. Все замечательно, но когда требовалась импровизация, приходилось с ним бороться».

Ему хотелось правильной, предсказуемой, понятной жизни, а благополучие, прежде всего телесное, было для Крамарова категорией сакральной — после ранней потери родителей и перенесенного в юности туберкулеза. Всякий, с нежного возраста знающий, как уязвим и смертен человек, либо начинает воспринимать свое существование с непоколебимым спокойствием, либо — с трепетом. Повредить телу для таких — катастрофа. А если еще небеса наделили талантом, то никак нельзя пренебрегать «сосудом». Поэтому все, что позволяет держать форму и сохранять «легкое дыхание», для таких людей хорошо. Так и Крамаров получал удовольствие от того, что в интеллигентных кругах тогда считалось моветоном: от следования первой части классического афоризма: «В здоровом теле здоровый дух» — вероятно, даже не слышав его продолжения — или от материального достатка (не избытка!). Ему было с чем сравнивать.

Александр Левенбук:

«Первое приличное пальто на Саве — мы тогда только познакомились, в самодеятельности — было пальто Лившица. А на актерской фотооткрытке, позднее продававшейся во всех киосках „Союзпечати“, он снят в моей рубашке, которую жена привезла мне из Бразилии».

Эта рубашка — символическая, наглядная, словно вышедшая из пословиц деталь, как многое у Крамарова с его тяготением к последней простоте: друг «снял с себя» рубашку, чтобы прикрыть «голого» приятеля. Впрочем, спустя некоторое время вчерашний бедняк уже поднакопил гардероб.

Георгий Данелия:

«Савелий был человеком с налаженной жизнью. Умел и деньги заработать, и машину купить, и квартиру».

Он доставал заграничные вещи и с ощущением причастности к избранному сообществу носил их, немного и внешне, и тайной гордостью за свой вид напоминая стилягу. Бывшего обездоленного парнишку теперь манило все, что имело флер далекой красивой жизни.

Мильон прелестниц

Его искреннее желание быть благополучным сочеталось с удивительной наивностью — и в то же время с умением ставить паруса по ветру. Недаром персонажи Крамарова чаще всего — простаки и пройдохи в одном флаконе. Они видят свою удачу, но так смешно бегают за ней, так молотят воздух руками и ловят ветер ртом, что удача, казалось бы, не может не ускользнуть, но, будучи дамой милосердной, все-таки дается им в объятия. Вот и Савелий, настояв, чтобы его на казенной машине отвезли в больницу на прогревание (как будто роли Косого, подарка для комика не хуже Гамлета для трагика, мало), тем самым едва не подпортил себе репутацию. Но в итоге ничего страшного не произошло, Данелия задействовал Крамарова и в других своих картинах.

Те выкрутасы, что идут от нежного сердца, — в минус не засчитываются. Особенно если это — театр в жизни, гротеск в повседневности. Иные крамаровские попытки жить хорошо тянут на сценку в комедии. Вот по огромному блату Савелий достал себе в почти безлошадной стране аж «фольксваген» и, как рассказывают, любил подъезжать на нем к магазину «Лейпциг», куда наведывалась имеющая какой-никакой вкус к хорошей жизни публика. С непринужденным видом Крамаров стоял возле своего четырехколесного сокровища, и направлявшиеся в большой советско-немецкий «бутик» модные девицы «лорнировали» прохлаждавшегося возле сказочной иномарки и «пленировавшего» их актера, уже известного, но еще не достигшего той популярности, которая потом могла бы запросто смести крамаровскую машину вместе с ним самим.

Александр Левенбук:

«Савелий приобрел к автомобилю два комплекта запчастей, но в то время ремонтировать иномарки в нашей стране было настолько сложно, что „фольксваген“ он продал и купил „жигули“».

Пришлось вроде как из кареты пересесть в таратайку, хотя тоже достаточно дефицитную, но судьба не бросила мечтательного Савелия. Что он получал там, у магазина? Восторженные взгляды девушек? Так вот тебе, внешне не Алену Делону, в комплекте со славой зачарованное внимание мильонов прелестниц, некоторых, красавиц и умниц, — особенно.

Александр Левенбук:

«Он же был веселый, с юмором, обаятельный, одевался со вкусом, да еще всенародный любимец, а слава — вещь, которая притягивает. Моя первая жена, манекенщица, свидетельствовала, что Савелий многим красавицам нравился. И женщины его любили, и он их».

Виктория Токарева:

«В первый раз я встретила Крамарова на рижском взморье, на пляже. Я была никакая не „Виктория Токарева“, а просто молодая и привлекательная девушка. Бросив на меня взгляд, он сказал мне: „Мы пойдем с тобой в ‛Лидо’, только после, а не до“ („Лидо“ — в то время знаменитый ресторан в Юрмале. — И. К.). Я и не думала идти с ним в ресторан, и вообще была замужем, но не в этом дело. Собравшись искупаться, Савелий нарочито приказным голосом заявил мне: „Перспективка на дакрон“. То есть я, незнакомая ему молодая женщина, должна была присматривать за его брюками из дакрона, модного тогда материала. Я хохотала, и он хохотал. Крамаров хотел, чтобы вокруг него становилось шумно, весело — исподволь был занят своей комедийной маской.

Успехом у женщин он пользовался. На банкете по поводу выхода на экраны „Афони“, где снимался Савелий, он сидел с девчонкой лет двадцати с небольшим, хорошенькой, вертлявенькой и, видимо, мечтавшей выйти за него замуж, настолько она была вся… как таблетка — бери и глотай. Он нравился женщинам, потому что был известен, а женщин это притягивает. В то же время Крамаров казался им легкой добычей, потому что был некрасивый. Но дамы ошибались: Савелий не испытывал никаких комплексов по поводу своей внешности. И был он не таким уж некрасивым, а даже с шармом».

Нина Маслова, актриса:

«Глядя на фотографии Савелия в молодости, думаю: он же невероятно обаятелен! Голливудский актер!»

«Ты как здесь?»

Александр Левенбук:

«Когда мы стали сочинять сценки для выступлений Савелия, он старался приходить ко мне незаметно. Но уже через пять минут соседи звонили в дверь, потом опять, и так без конца. Люди хотели получить автограф, выпить с Савой, просто поговорить с ним. Мы отключали звонок, но тогда начинали стучать. Иногда Крамаров подходил к двери и вежливо просил нам не мешать. Но если его не узнавали в общественных местах, что случалось крайне редко, он нервничал».

Георгий Данелия:

«Картину „Афоня“ мы снимали в Ярославле. В главной роли был Леонид Куравлев, довольно популярный уже. Люди сбегались посмотреть на него и мешали нам работать. Потом приехал Евгений Леонов, которого я считал в то время самым известным актером, и количество любопытных увеличилось в разы. А потом появился Крамаров — и мы вообще остановили съемку: он как магнит притягивал публику.

Да, его не приглашали на драматические роли. Потому что драматических актеров было триста сорок, а комедийных, на мой взгляд, — всего четверо: Евгений Леонов, Юрий Никулин, Фрунзик Мкртчян и Крамаров».

Александр Левенбук:

«Иногда говорят, что Савелий мечтал играть высокую драматургию, а ему давали роли придурков. Но чтобы популярнейший комик расстался со славой, которая для артиста — наркотик?! На что Крамаров мог рассчитывать в плане „серьезных ролей“? Савелий прекрасно знал свои возможности, знал, что у него есть своя ниша, достаточно узкая, но яркая, в которой он — хозяин. Комик ведь — редчайшее амплуа. Думаю, Крамаров панически боялся оказаться на экране несмешным, а всем остальным в профессии интересовался намного меньше. Так что его актерская судьба складывалась замечательно.

Он был шутником и весельчаком, но оставался человеком закрытым. Я даже не знал, например, что Крамаров еврей, пока он не собрался уезжать из страны. А решился на отъезд по религиозным соображениям: стал ходить в синагогу, соблюдать кошер и шаббат. Купить кошерную пищу тогда можно было в одном-единственном месте — в московской синагоге, поэтому в поездках по стране Крамарову с питанием приходилось трудно. К тому же в пятницу вечером и в субботу он не мог ни сниматься в кино, ни выходить на концертную площадку. Однажды я позвонил Саве и предложил дать три концерта на стадионе, сказав, что заплатят ему в общей сложности девятьсот рублей — неслыханную по тем временам сумму: у меня была ставка тридцать один рубль за выступление. Крамаров спросил только: „Когда?“ И, услышав, что в пятницу вечером, ответил: „Не могу, извини“».

Говорят, еще одной причиной крамаровского отъезда из страны было то, что человеку просто надоело унижаться, чего он в разговорах со знакомыми не скрывал. Когда известный актер вынужден, чтобы купить какой-нибудь рыбы, идти к директору магазина и хлопотать лицом, рассказывать байки и всячески развлекать, чем Крамаров, как и другие его коллеги, время от времени занимался, — это не совсем приятно. Кто-то махнет рукой и забудет, а кому-то, в конце концов, надоест.

Он знал те невидимые границы человеческого «я», которые переходить не стоит. Пошутить, конечно, умел, любил разыгрывать целые сценки, вроде той, о которой рассказал его американский друг и бывший советский киноактер Илья Баскин: будучи в гостях, брал из коробки конфету, надкусывал ее, выражал лицом неудовольствие и клал конфету обратно. Брал вторую и проделывал то же самое. И так, пока коробка не оказывалась полна надкусанных конфет, прямо как в анекдоте. Но Баскин, подсмеивавшийся над тем, что Савелий приходил к нему в гости со своей бутылкой воды, а когда его звали к столу, просил вскипятить эту воду и заварить ему в ней чай или кофе, однажды получил от Крамарова урок. Тот мягко, но серьезно сказал: «Знаешь, какие шутки больше всего ценятся? В которых человек высмеивает себя». Чувство собственного достоинства, обостренное тем, что его непрестанно попирают, сплошь и рядом сквозит в ролях Крамарова. В маленькой зарисовке киножурнала «Фитиль» под названием «На троих» он изобразил одного из случайных собутыльников — молодого несуразного парня в тонком пальтеце, легкой кепчонке, с голой, не знающей шарфа шеей. Но с каким видом стоит тот возле магазина! Во взгляде, наполеоновском повороте головы столько независимости и глубоко запрятываемой ранимости!..

Однажды для выступления в Театре миниатюр Крамаров выбрал рассказ Василия Шукшина «Ваня, ты как здесь?». Главный герой, случайно увиденный режиссером и приглашенный на небольшую роль в картине, вероятно, напоминал Савелию о его первом киноопыте, когда он попал в фильм буквально с улицы. Но Ваня отказывается от съемок, потому что не чувствует честного отношения режиссера к своему делу и заодно к нему, Ване, который хоть и простой человек, но гордый, и ему игра в поддавки не нравится. Рассказ Крамаров читал блестяще. Ему тоже игра в поддавки претила, и одно дело — отношения с людьми, с которыми можно договориться, а другое — с государством, безликой машиной.

Но, думается, была у него и еще одна причина отъезда.

Мечта об эдеме

Наверное, все помнят фразу из «Джентльменов удачи», которую мечтательно произносит Косой в предвкушении богатства: «Пошью костюм с отливом — и в Ялту». Это — «костюм с отливом — и в Ялту» — своеобразное представление о блаженстве, о земном рае. Костюм с отливом — метафора, не в кургузом ведь пиджачке являться в рай. И вообще: всякое представление о рае включает в себя то, чего недостает нам в нашем существовании. Вот Крамаров, похоже, и мечтал о том, что в один прекрасный день он, вчера еще затертый жизнью, зажмурится от блеска то ли солнца, то ли моря, то ли своего костюма с отливом, а то ли софитов на съемочной площадке — и возликует его душа.

Вчера — сирота, сын «врага народа», и что стоило Савелию затеряться, как копейка сквозь дыру кармана? А сегодня — кумир миллионов, все узнают, слова ролей цитируют наизусть. В свою «Ялту» Крамаров уже приехал, став известным артистом, и «гулял» под шум «прибоя», то есть аплодисментов и восторгов. А там, вдали, ослепительно сиял другой берег. О том рае советские люди ничего толком не знали и если грезили о нем, то — лишь бы ступить на вожделенный берег, а уж почувствовать там себя своим — да неужели же можно?! Для советского актера Голливуд был сновидением. Только те, для кого здешняя райская «Ялта», то бишь экранный успех, стала привычном местом обитания, могли по-настоящему задуматься — а не махнуть ли дальше, туда, за тридевять земель?..

И тут отчетливо проступает, если вы еще не заметили, сказочная канва. Если актер играет персонажей, которые как из ярмарочного балагана взялись, это неспроста. Вот и в судьбе нашего героя всплывает сказка об Иванушке-дурачке, и одно из совпадений реального сюжета с фольклорным — путешествие в дальние, мифические края, за тридевять земель, поскольку там, за высокими лесами, за широкими морями только и можно поймать Жар-птицу, обрести благодать.

Мечта о земном рае, эдеме, — всегда очень наивная, очень детская. Она с головой выдает человека, который непременно хочет быть счастливым.

Виктория Токарева:

«Приехала я на съемки „Афони“: привезла мандарины, которые нужны были для одной из сцен. В перерыве мы с Крамаровым пошли в деревенскую столовую. Войдя, он громко сказал: „Всем сидеть!“ — и люди, бывшие в столовке, сначала застыли, а потом заржали. Савелий знал, что его любит публика.

Когда мы подошли к раздаче, он положил себе в тарелку только рис и гречку: котлеты не взял. И мне тихо сказал: „Вы котлеты не берите, вы же не знаете, что там. Возьмите гарнир, хотя бы не будете рисковать своим здоровьем“. Он был прав, и я его послушала.

За столом Крамаров спросил меня: „Как вы живете?“ — „У меня выходит повесть в журнале, — ответила я. — Книга выходит…“ — „Вы мне рассказываете, как вы работаете, а я вас спрашиваю, как вы живете“. Потом я подумала: действительно, как я живу? Для меня, получается, жизнь и работа — одно».

А для Крамарова была невероятно заманчива сама по себе жизнь. С ощущением легкости и силы в теле, с привлекательными женщинами, дорогими машинами, книжками, природой. Он умел жить со вкусом, с наслаждением, и, владея секретами «dolce vita», «сладкой жизни», по-своему вышучивал их, доводя до простейших и даже абсурдных правил. Михаил Кокшенов вспоминал, как Савелий учил его покупать дефицитные продукты: надо идти прямо к началу очереди. «Почему?» — опешил от такой «святой простоты» Кокшенов. «Там ближе!» Как в анекдоте: «Почему у всех семечки по десять копеек стакан, а у вас двадцать?» — «Потому что двадцать больше десяти».

Серьезно: двадцать больше десяти, актерская слава лучше безвестности, любовь красивой женщины слаще одиночества, свобода ценнее чужого пригляда. Простейшая философия. Философия душевного здоровья, человеческого счастья. Даже так: «щастья», как писали в XVIII веке. Если умершему желают Царствия Небесного, почему живому не пожелать царствия земного? Как у Булата Окуджавы: «Господи, дай же ты каждому, чего у него нет».

У Крамарова здесь было все, значит, эта страница оказалась полностью написана и перевернута.

Нина Маслова:

«Часто говорят, что он много потерял, оставив страну, где его любили невероятно. Я сама была свидетелем того, что, когда на встречах со зрителями объявляли Крамарова, зал вставал. Но, по-моему, уехав, он прожил еще одну жизнь».

«Я спрошу у ребе»

Отправиться в то время за океан на постоянное жительство — для тех, кто не знает — было все равно что улететь в другую галактику. Уезжали, думалось, навсегда. Само по себе нелегкое действие. Но одному из самых любимых на родине актеров оставить свою «землю Антея» — поступок серьезный. И, учитывая тогдашние реалии, требовавший мужества.

Александр Левенбук:

«Когда Савелий подал заявление на выезд, его перестали снимать. Он придумал себе такой способ заработка: давал концерты в подмосковных санаториях, там же мог отдохнуть денек. В то время часто приходил ко мне, к Аркадию Хайту, к Михаилу Жванецкому — готовил репертуар для Америки. Мы ему говорили: „Тебе одному надо выступать двадцать минут, не больше“. Публика пошла бы на его имя, но Сава не мог импровизировать, поэтому ему требовалось сопровождение других артистов. Впрочем, он потом за границей успешно работал с таким импресарио, как Виктор Шульман, который организовывал заграничные гастроли многих наших актеров, к примеру, Владимира Высоцкого.

Чтобы добиться для Крамарова разрешения на выезд, мы с ним решили написать от его имени письмо Рональду Рейгану — бывшему коллеге Савы, в молодости снимавшемуся в кино. Сочинили послание в шутливой форме. Кто-то тайком пронес его в американское посольство, и письмо действительно попало к Рейгану. Не знаю, оно ли подействовало или что-то другое, но Савелию дали возможность уехать. Крамаров надеялся, что в Америке его заметят и позовут в кино».

Виктория Токарева:

«Он говорил: „Я — второй Луи де Фюнес. Я сделаю там карьеру“».

В картину «Москва на Гудзоне» недавно приехавшего в Америку Крамарова взяли, в отличие от других актеров, без проб. После этого фильма его более-менее стали узнавать в новой стране на улицах. Он купил небольшую квартиру, автомобиль, женился, то есть жизнь наладилась. По-прежнему восторгался всем, чем можно. Раз пришел к приятелю и увидел у того новенькую машину — дорогущую «феррари». Ходил вокруг нее, восхищался, попросил прокатить его. Поездка кончилась аварией, Савелию, как рассказывают, оторвало пол-уха, но в больнице пришили хорошо, ничего потом не было заметно.

Александр Левенбук:

«Когда после перестройки мы с Хайтом приехали к Саве в Америку, он забил для нас холодильник всякой едой, которую сам не ел. Сказал, чтобы мы ночевали не в гостинице, а у него. Вечером, после концерта, мы ждали Крамарова у выхода — напрасно. Отправились в известный ресторан, думали, он догадается прийти туда — не пришел. Звонили ему по телефону — не отвечал. И вдруг мы вспомнили: сегодня же вечер пятницы, ничего религиозному еврею делать нельзя, Савелий явно дома, но не берет трубку. Кого ни спрашивали, никто не мог назвать его адреса, а мы лишь приблизительно помнили, где он живет. Все-таки отыскали его дом. Дверь в квартиру оказалась не заперта — явно ради нас. Вошли и увидели, что Сава уже спит.

Утром я спросил его: „К телефону ты подойти не мог, это понятно. А в туалет ночью по-маленькому ходил?“ — „Ходил“. — „Так почему одну ‘трубку’ в руки брать можно, а другую нельзя?“ — „Не знаю“, — ответил Савелий. И с трогательной серьезностью добавил: „Я спрошу у ребе“.

По-моему, таким и должен быть нормальный человек: чистым и верящим в то, что высшие силы ведут его. Они и вели Крамарова: он хотел жениться, и хотя не с первого раза, но нашел в Америке ту спутницу, которая была ему нужна».

Виктория Токарева:

«Я как-то спросила Савелия, еще когда он жил здесь, есть ли у него дети. Он ответил, что нет, и по его тону я поняла: он этого стесняется».

В Америке у Крамарова родилась дочка, Бенедикта, Бася, названная в честь его мамы. Новый Свет — новые ощущения, того же отцовства. Нет, не зря он стремился в эдакую даль, словно высмотрев там свое будущее дитя. Еще одной мечтой, пусть уровнем пониже, был домик в лесу, и Савелий такой купил — в пригороде Сан-Франциско. Крамарова снимали в кино, не так много, как прежде, но, видимо, он был доволен. Оставалось только перекинуть мостик на родной материк, где после отъезда актера образовалась пустота, странно заполнявшаяся поначалу.

Георгий Данелия:

«Из „Мимино“ хотели вырезать эпизод с участием уехавшего Крамарова. Там его персонаж стоит у здания суда, а герой Фрунзика Мкртчяна просит его пойти свидетелем. Я решил схитрить и сказал чиновникам: „Крамаров эмигрировал, а в фильме мы его в тюрьму сажаем. Это даже хорошо“. И сцену оставили».

Александр Левенбук:

«После того как у Крамарова появилась возможность приехать сюда, он мне позвонил несколько раз, не опасно ли: прежде отъезд за границу на постоянное жительство считался преступлением. Савелий не знал, насколько все изменилось».

Георгий Данелия:

«Мы с Крамаровым два раза встречались в Америке. Прошло немного времени, у нас открыли границы. Телефонный звонок: „Здравствуйте, Георгий Николаевич, это Савелий. Я прилетел в Москву“. Спрашиваю его: „Хочешь сняться в кино?“ А я работал над картиной „Настя“. „Очень хочу!“ — „Приезжай ко мне, решим, что ты будешь там играть“.

Сцену, в которой он был задействован, мы снимали ночью в метро. Собрали массовку, человек двести, и никто не знал, что прибудет Крамаров. Когда он вошел, раздался гром аплодисментов! Савелий плакал. „Наверное, — сказал мне, — это и есть счастье“».

Не шутка

И вдруг он тяжело заболел: рак. Все развивалось стремительно: начались проблемы с речью, потом потерял зрение… Пока мог говорить, о болезни не произносил ни слова. Друзья рассказывают: понимал, что с ним происходит, но внешне был спокоен.

Виктория Токарева:

«Я слышала по радио, что Крамаров „умер тихо“. Он был шумный, смешливый, такой молодой (подумаешь — шестьдесят с небольшим!), такой талантливый — и неожиданно это „умер тихо“. Мне показалось, что не сочеталась его яркая жизнь всеобщего любимца с тихим концом. Так умирают старики, насытившись днями, но когда человек не старик, когда он любит и любим… Трагический контрапункт: веселый, жизнелюбивый — и бледный, сжавшийся, теряющий силы. Если бы так уходил какой-нибудь актер, который весь значительный и судьбоносный, это, как ни тяжело звучит, было бы понятным. Но Крамаров…»

А он этот контрапункт принял и не хватался за жизнь: он же любил ее, а любимых, если они хотят уйти, возле себя не держат.

…То, до понимания чего многие так и не дорастают — что жизнь надо ценить и с радостью подставлять ладони ее дарам, — было для Крамарова естественным. Отсюда и его неприятие драматической позы, которая есть неблагодарность по отношению к миру. Отсюда и крамаровская религиозность как высокая наивность, как желание говорить с тем единственным, кто — он явно был в этом уверен — его услышит. Только таким людям и открывается нечто настоящее.

Виктория Токарева:

«Чтобы увидеть правду и донести ее до людей, надо иметь ум, но ум добрый. Юмор — это и есть ум, пропущенный через шутку, доброту. Крамаров оставил нам улыбку, капельку счастья, этот маленький бриллиант».

Савелий, по воспоминаниям друга, любил во время застолья встать и, хитро прищурив глаз, сказать: «Хочу произнести тост за человека широкой души, доброго, отзывчивого, можно сказать, идеального — за Савелия Крамарова!»

И, согласимся, это была не шутка.

Толя

«Смеющийся Гамлет»

Накануне события, о котором мечтает каждый актер, Анатолий Солоницын получил письмо. Вот оно, с небольшими сокращениями: «Привет, Толя! Как ты? Роль не забыл? Скоро начнем репетиции, чтобы за две недели кончить. Мне кажется, ты не совсем понимаешь, что с тобой происходит, что у тебя Гамлет. <…> Будь посерьезней, Толя, бросай все, кроме роли, учти, это твой шанс в жизни, видимо, последний. Андрей Тарковский».

В последние советские десятилетия едва ли не больше других персонажей в нашем кинематографе оказался востребован человек думающий, рефлексирующий, одинокий, которого на сцене и экране воплощали Иннокентий Смоктуновский, Олег Янковский, Анатолий Солоницын. Все они в разное время сыграли любимого героя тогдашней интеллигенции, которая явно видела в нем себя, — Гамлета, принца датского. Его трагедия — это трагедия сомневающегося и, казалось бы, не способного к решительному действию человека, но который загнан так, что готов разрушить прогнивший Эльсинор. Всеобщий распад во времена, когда извечные человеческие проблемы обостряются, увлекает за собой и принца датского, потому что схватиться со злом на его поле — значит играть по его правилам и тем самым обречь себя. Гамлет боится не собственной гибели, а того, что всё вокруг полетит в тартарары, и пытается отстраниться.

Как-то Солоницын, разговаривая с братом Алексеем, привел ему свои любимые слова Фрэнсиса Бэкона: «Я всего лишь трубач и не участвую в битве». Словно боясь одним неловким движением опрокинуть мир — где ему по-человечески как будто не было места, мир, который обрекал его на бездомность, безденежье и тоску по любви, — он опрокидывал себя. В период работы над ролью Гамлета в спектакле, поставленном Тарковским на сцене московского «Ленкома», Солоницын переживал то состояние, о котором когда-то записал в дневнике: «Часто, разговаривая сам с собой, удивляюсь складности мыслей об избавлении от всех тягот и забот, дум. Смерть — успокоительное, это — награда за всю твою жизнь, за кровь и пот, это — отдых, бездумный и прекрасный». Он пил и, говорили, пытался уйти из жизни… То есть во время наибольшей успешности Солоницына в театре и кино перед ним встала гамлетовская дилемма «Быть или не быть».

Но вместо того чтобы раствориться в роли принца датского, в этом «сне золотом» любого актера ухватиться за образ, от имени которого говорило время и который что-то «говорил» за него самого, Солоницын вдруг принялся ходить дальними кругами — он, одержимый своей профессией…

Юность «принца датского»

Алексей Солоницын, журналист и писатель, брат актера:

«Тягу Толи к актерству поддерживала наша мама. Она в молодости мечтала попасть на сцену или в кино, а родители не разрешили, сказав, что хватит одного артиста на семью — ее брата. Николай Ивакин и два его друга, Борис Андреев и Виталий Доронин, стали известными актерами, но первым прославился старший из них — дядя Коля, который уже в конце 20-х начал сниматься в кино.

Нина Кузьминична Ивакина после того, как в артистки ее не пустили, работала диктором на радио в Богородске Горьковской области. Алексей Федорович Солоницын — редактором местной газеты. Между ними вспыхнула любовь, мама ушла от первого мужа, инженера, и наши будущие родители поженились. Я с детства знал, что, как отец, свяжу жизнь с журналистикой, может, стану писателем. А Толин путь оказался сложным.

Его способности к актерству ярко проявились, когда учительница литературы дала ему выучить для школьного вечера отрывок из „Войны и мира“ — тот, где Наполеон ждет депутацию с ключами от Москвы. С тех пор в школе были уверены, что Толе прямая дорога на сцену. Но, окончив седьмой класс, он объявил, что пойдет в строительный техникум. Тогда же, отправляясь во взрослую жизнь, поменял имя Отто, данное ему при рождении. Папа наш был романтиком и, воодушевленный экспедицией ледокола „Челюскин“, которой руководил Отто Шмидт, назвал сына в честь этого ученого. Однако после войны брат решил вместо немецкого имени выбрать себе другое, созвучное — Толя, Анатолий, и „Отто“ постепенно ушел, оставшись лишь в документах.

Прошло месяца два с начала Толиной учебы, и к нам домой явилась женщина из техникума, сообщившая родителям, что парень уже месяц не посещает занятия. Но Толя каждое утро куда-то отправлялся. Стали спрашивать его, в чем дело. „Ходил в кино и в оперетту“. — „А деньги где брал?“ Признался, что втихаря взял из дому две простыни и толкнул их на рыночке. Бабушка воскликнула: „А я-то этих простыней обыскалась!“ Отец, никогда пальцем нас не тронувший, побелел как мел. „Я исправлюсь, — брат тоже был бледен, — деньги отдам. Пойду работать“.

В центре Саратова, где мы с некоторых пор жили, находился весоремонтный завод, и, проезжая мимо него на трамвае, мы слышали доносившийся из цехов скрежет и лязг металла. Там Толя стал слесарем, рабочая профессия ему потом пригодилась: он много что умел делать руками. Когда отцу предложили стать собкором „Известий“ в Киргизии, Толя поехал туда вместе с нами. Образование было семь классов, пойти в восьмой вместе с младшим братом стеснялся, поэтому решил одолеть программу экстерном. Сдал экзамены и поступил сразу в десятый.

К окончанию школы мама перешила ему отцовский костюм, и Толя поехал в Москву — в театральный институт. Началась эпопея с поступлением. Почему-то он стремился только в ГИТИС. Провалился. Вернуться домой неудачником не пожелал и завербовался в геологическую партию на Иссык-Куль. Там молодежь обсчитали, и во Фрунзе Толя возвращался пешком. Когда, еле живой от усталости, переступил порог квартиры и рассказал, каким путем шел, отец воспринял это с юмором: „Сынок, да ты проделал путь Пржевальского!“ На следующий год он опять потерпел неудачу в ГИТИСе и отправился корчевать пни в Ивановской области. Из-за гнилой, болотной, воды, которой они там умывались и мыли головы, у Толи начали вылезать волосы, и он рано полысел.

Когда Толя в третий раз провалился, поступая в театральный, я, уже учившийся на журналиста в Уральском университете, узнал, что у нас в Свердловске при драмтеатре открывается студия. Дал брату телеграмму, чтобы ехал ко мне. Поступая в студию, Толя дошел до третьего тура, и решался вопрос, брать его или не брать. Способности были хорошие, но внешность не актерская: лысоватый, сутулился, глаза, как показалось кому-то в комиссии, запавшие…

После третьего тура в свердловской театральной студии, когда решалась судьба Толи, сидел я в маленькой комнатке частного дома, которую мы снимали на двоих, и с нетерпением ждал его. Заходит он грустный, ставит на стол бутылку дешевого вина и говорит: „Давай, Лешенька, выпьем — меня не приняли“. Разливаем по граненым стаканам вино, меня душат слезы — не могу понять, почему такого одаренного человека не берут в актеры. Значит, опять расставание — ему надо куда-то ехать, искать работу, но где? Опрокидываем молча свои стаканы, Толя видит, что я готов разрыдаться, и вдруг как засмеется: „Да приняли! Приняли!“ Я чуть ли не с кулаками на него! И хохочу, и плачу от радости!

Оказывается, два ведущих актера, Адольф Ильин, отец известного ныне Владимира Ильина, и Константин Максимов, отдали за Солоницына свои голоса, и брата со скрипом, но взяли. Учеба захватила его настолько, что он не обращал внимания на трудности.

Как-то под Новый год я, оставшись без копейки в кармане и заняв у кого-то на банку килек в томате и буханку черного хлеба, поехал с нехитрым угощением отмечать праздник к Толе, оказавшемуся тоже на мели. В нетопленой комнате театрального общежития стояли восемь коек, семь были застланы, поскольку хозяева разъехались, а одна — совершенно пустая. Возле батареи, на снятом с кровати матрасе, завернувшись в одеяло, сидел Толя и читал книгу. Я открыл банку с кильками, нарезал хлеб, налили в стаканы принесенный с кухни в чайнике кипяток и стали „пировать“. Брат почему-то ел лишь хлебный мякиш и жевал не как обычно, а мял губами, словно старик. И вдруг, когда он в очередной раз осторожно откусил хлеб, я заметил на кусочке в его руке кровь и застыл в испуге. „Да, маленький“, — вздохнул Толя и открыл рот, показывая десны. На них, воспаленных, виднелись красные точки. Цинга.

И это накануне выпуска, после стольких попыток утвердиться в профессии!.. Просить у родителей помощи мы не могли. После разоблачения „культа личности“ отец, веривший в коммунистические идеалы, вместе с коллегами по работе вечерами шел куда-нибудь посидеть, и они слишком смело спорили о происходившем. Кто-то на них донес, и, несмотря на „оттепель“, редакцию разогнали, папу исключили из партии. Никуда его на работу не брали, и они с мамой жили на ее маленькую зарплату машинистки-стенографистки. Я решил самостоятельно выручать Толю и продать какую-нибудь из оставшихся мне от деда, старосты собора в Саратове, старинных церковных книг. Выбрал красивую, тяжелую, рукописную — Четьи-Минеи, жития святых. Помню, в нашем детстве бабушка доставала ее из большого кованого ларя и читала нам с Толей, вызывая в ребячьих душах ощущение сказки.

Книгу я понес не в букинистический магазин — в церковь, сообразив, что так лучше. Верующим тогда не был, запомнил только, что храм находится возле стадиона, куда мы бегали смотреть хоккей. Священник, которому я честно все рассказал, дал мне немалые деньги. Я смог купить и мяса, и овощей, и две трехлитровые банки сока, и бутылку дешевого болгарского вина. Все это вместе с оставшимися деньгами отнес Толе. Заветная дедова книга спасла внуку здоровье, и теперь он мог в полную силу готовиться к выпускным экзаменам, после которых его, лучшего выпускника, оставили работать в театре.

А там молодым актерам предлагали либо героев, „комсомольцев-добровольцев“, либо деревенских простаков, но на эти роли Толя, хотя и играл их, не подходил. Он был гораздо сложнее».

«Природа наделила меня чертами аристократизма, — писал о себе иронически Солоницын, — я был нервен, вспыльчив, замкнут, впечатлителен». И при этом пни на болотах корчевал, не чурался никакой физической работы, закваска-то у него была рабочая. В нем уживались разные стихии: мог быть и порывист — и задумчив, и решителен — и не уверен в себе, и легок на слезы — и остроумен.

Алексей Солоницын:

«Когда брат пришел в театр, время таких актеров, как он, как Олег Борисов или Иннокентий Смоктуновский, умевших передавать сложнейшие движения внутренней жизни, только-только начиналось. Единственной достойной ролью Толи в свердловской „драме“ был Ваня в спектакле по „Униженным и оскорбленным“ Федора Достоевского. С тех пор Толя почитал Достоевского одним из самых близких себе писателей и даже женился впервые в стиле героев Федора Михайловича — на девушке, которую возмечтал „спасти“. Но вскоре понял, что ничего не получится, и они с Людмилой разбежались.

Кроме роли Вани все, что Толе предлагали в те годы на сцене, было ужасным. В одном спектакле он бегал, размахивал руками и призывал бороться „за коммунистический труд“. Постановки шли либо о рабочем классе, либо помпезные, вроде „Антония и Клеопатры“. И поэтому Толя томился и ждал чего-то…»

«Тень отца Гамлета»

Алексей Солоницын:

«В начале 60-х годов в двух номерах журнала „Искусство кино“ опубликовали сценарий фильма „Андрей Рублев“, написанный двумя Андреями — Кончаловским и Тарковским. Мы с братом прочитали сценарий — и он обжег наши души. Совершенно новый мир открылся нам, и в нем жила тайна.

Тогда же начинающий режиссер Глеб Панфилов приступил на Свердловском телевидении к съемкам своего первого фильма, короткометражного, „Дело Курта Клаузевица“. Панфилов искал актера на главную роль — немца, который попадает в плен к русским. Увидел в театре Толю, подошел и спросил: „Хочешь сниматься в кино?“ — „Конечно“. Брат сыграл блестяще. Когда Панфилов собирался в Москву, Толя попросил его узнать, закончились ли пробы на Андрея Рублева. „Сценарий мне так нравится! Кажется, это моя роль“. Глеб, вернувшись, рассказал, что было множество претендентов, предлагали Смоктуновскому, но Григорий Козинцев позвал того на Гамлета, и актер выбрал Шекспира. Даже Алена Делона хотели пригласить. В итоге остановились на Станиславе Любшине.

Ни с кем не посоветовавшись, Толя наскреб денег и поехал в Москву. Пришел на „Мосфильм“ в группу „Андрея Рублева“ и объяснил, что хотел бы сниматься. Тарковский спросил, есть ли у него опыт работы в кино, брат ответил, что в короткометражке. Сделали фотопробу, режиссер задумался…»

Николай Бурляев, актер и режиссер:

«Вдруг появился невзрачный, лысый, зажатый и робкий человек, больше напоминавший инженера или учителя. Позднее я понял, что у Тарковского снимались именно те, кто не похож на актеров, — Кайдановский, Гринько, Фрейндлих. А тогда, сам не зная, утвердит ли меня Андрей Арсеньевич, думал, что и Солоницын здесь временно — мало ли кто пробуется…»

Алексей Солоницын:

«Брат вернулся в Свердловск, к опостылевшим ролькам в театре и неожиданно получил телеграмму: „Вызываетесь на кинопробы“. По их окончании состоялось заседание худсовета, и Михаил Ромм, учитель Тарковского, покачал головой: „Андрей, этот человек тебе фильм загубит. У тебя же есть прекрасные кандидатуры! Даже зарубежного актера можно вызвать. Зачем тебе этот? Он же театрален, он ничего не понимает в кино!“ И весь худсовет выступил против.

Тогда Андрей Арсеньевич обратился к лучшим знатокам древнерусского искусства, среди которых был и Савелий Ямщиков, молодой, но уже известный в художественных кругах. Тарковский разложил перед ними фотопробы разных актеров и спросил, где здесь настоящий Рублев. Никто не знает, как выглядел иконописец, но специалисты, окинув взглядом все карточки, указали на Толину. Тарковский объявил начальству, что или берет Солоницына, или снимать картину отказывается».

Николай Бурляев:

«Анатолий, я уверен, сразу, как я в свои четырнадцать лет, когда впервые снимался у Тарковского, почувствовал в нем человека необыкновенного. Андрей Арсеньевич будто жил больше в горнем мире, нежели в земном, — взгляд его часто отсутствовал в реальности. Помню, как нам, актерам Тарковского, завидовали коллеги, как смотрели на нас другие режиссеры, приглашая в свои фильмы: они прикоснулись к тайне…»

Вскоре после начала съемок Солоницын прислал брату письмо: «Вот уже десять дней в Москве. Брожу по музеям, Кремлю, соборам, читаю интересную литературу, встречаюсь с любопытными талантливыми людьми. Подготовка. Съемки начнутся 24–26 апреля во Владимире, сцена с Бориской, финал картины. Как все будет, не знаю. Сейчас мне кажется, что ничего не умею, ничего не смогу, я в растерянности. Меня так долго ломали в театре, так долго гнули, видимо, я уже треснул. Отвык от настоящей работы, а в кино, ко всему, еще особая манера. Слишком много сразу свалилось на мои хилые плечи. Я не привык носить столько счастья, носил всегда кое-что другое. Ну, посмотрим. Тарковский относится ко мне хорошо. Мы как-то притираемся друг к другу, находим общее. Парень он, конечно, очень талантливый, дано Богом. Мне с ним очень интересно».

Снимать начали с самой трудной сцены — из последней новеллы фильма, «Колокол». Бориска, колокольных дел мастер, которого играл Николай Бурляев, падает в грязь, рыдает, что отец не передал ему секрета мастерства, и его подхватывают крепкие руки Рублева, который утешает парня. Тарковский с Солоницыным договорились, что если сцена выйдет хорошо, он будет сниматься дальше.

«Дела мои похожи на… — писал Анатолий брату. — Да ни на что они не похожи. Что трудно безумно: все надо начинать сначала, всему учиться заново. Меня учили добиваться смысла, смысла во всем, а киноигра — это высшая, идеальная бессмыслица, чем живее, тем лучше. Надо жить, а не играть, это и легче и труднее. Вчера посмотрел весь отснятый материал, сидел в просмотровом зале и был похож на комок нервов и жил. Посмотрел и понял: идет внутренняя ломка. Есть уже первые приемлемые, терпимые кусочки, но еще идут они неуверенно, зыбко. Надо продолжать работать. Тарковский с Юсовым (оператор. — И. К.) — выдающиеся люди, какой-то сгусток поисков и таланта… Если весь фильм отснимут так же, как снимают сейчас, да и я им еще если не подпорчу, фильм будет необыкновенным, сильным, гениальным. Порой завидую сам себе: судьба забросила меня в мир такого искусства, о котором даже не мечтал».

И еще: «Чуть освоился. Работать все равно трудно. Многому научился. Недавно посмотрели отснятый материал — финальную сцену с Бориской, это моя первая удача. Выдал я, наконец, сразу вздохнул свободнее, сразу стал работать увереннее. Но трудности еще впереди… Какой будет фильм, как сыграю роль в целом, никто не знает, полный мрак».

Воплощая в фильмах свой необычный, сложный, временами причудливый внутренний мир, Тарковский искал актеров понимающих. Более того: он искал со-чувствовавших — чувствовавших, как он.

Алексей Солоницын:

«Толя рассказывал, как его позвал на новоселье Алексей Ванин, любимый актер Василия Шукшина: „Сидим, выпиваем. Леша вдруг: ‘Толя, ты совсем не такой, каким мы тебя представляли’. — ‘А почему Макарыч ни разу не пригласил меня в свои фильмы?’ — ‘Он тебя боялся. Говорил: ‘Этот актер слишком умный’“. Брат был умным, но не умствующим. Иногда перед каким-нибудь выступлением просил: „Лешенька, напиши“ — и я формулировал его мысль. Шорох листьев или солнечный луч давали Толе, по его признанию, больше для понимания жизни, чем философские рассуждения».

Солоницын и фактурой оказался наделен подходящей. Сухой огонь в глазах, что притягивает не хуже шаровой молнии. И форма головы такая, о которой задолго до его рождения сказал художник Василий Суриков, найдя наконец юродивого для своей «Боярыни Морозовой»: «Такой вот череп у таких людей бывает». Голова высоким куполом, с большим выпуклым лбом и глубоко посаженными глазами — примета юродивых, философов, святых и монахов. Подобно монаху, Солоницын знал свою схиму — творчество, любил «черную», послушническую работу и говорил, что «актер — всего лишь функция», с детской доверчивостью подчиняясь режиссеру.

Алексей Солоницын:

«К работе в кино Толя относился как к монашескому послушанию. В картине у Рублева, дающего обет молчания, голос потом должен звучать надтреснуто. Толя замолчал и даже перемотал себе горло шарфом, ходил так две недели. Андрей Арсеньевич пришел в ужас, на что Толя спокойно ответил: „Нет, я должен сделать это“».

Николай Бурляев:

«Несколько месяцев Анатолий не разговаривал, объяснялся жестами. Мы в группе относились к его молчанию с иронией, недоумевали: разве нельзя все сыграть голосом? И вот фильм смонтировали, и первой озвучивали ту сцену, в которой Рублев опять заговорил. Анатолий и я встали к микрофону. Когда он произнес первые слова, я чуть не поднял руки — сдаюсь! Это был голос человека, который сам будто впервые услышал его».

Алексей Солоницын:

«Позднее, на озвучивании картины Тарковского „Сталкер“, где Толя снялся в роли писателя, Андрей Арсеньевич однажды часа четыре гонял его, заставляя, как нужно, произнести фразу. Мне, присутствовавшему там, хотелось встать и высказать ему все, что я о нем думал, а Толя раз за разом повторял слова, пока не добились нужного звучания. Тарковский хотел экранизировать „Идиота“, где Толя играл бы Достоевского, рассказывающего эту историю. Брат говорил, что внешне он не похож на Федора Михайловича — не было у него выраженных скул. „Но я, — пообещал, — сделаю пластическую операцию“. — „А как же потом другие роли?“ — удивился Тарковский. „Если сыграю Достоевского, зачем мне играть кого-то еще?“

Тарковский считал Толю идеальным актером. Объяснить что-то этот режиссер мог не всегда, а Толя все невыразимое понимал. Будучи всего на два года моложе, он и потом называл Тарковского по имени-отчеству. Тот возмущался: „Какой я тебе Андрей Арсеньевич! Зови просто Андреем“. — „Хорошо, Андрей Арсеньевич“. Не мог он переступить эту грань — между учителем и учеником, каковым себя воспринимал по отношению к Тарковскому, да вообще между режиссером, создающим кино, и актером, который должен его замыслам соответствовать».

Евгения Симонова, актриса:

«Андрею Арсеньевичу не нравилось, когда другие проявляли инициативу, интеллектуально внедрялись в его работу. Ему требовался живой, подвижный, гениальный исполнитель, каким и был Толя, его любимый актер».

Исполнитель, но — подвижный, живой. Тарковский вглядывался в то, что находилось в Солоницыне глубже его профессиональных приемов: откуда брать нужную интонацию? И раз навсегда положился на Анатолия душевно, что вкупе с солоницынскими преданностью, фактурой и аскезой решило когда-то судьбу провинциального актера, возмечтавшего сыграть самого Рублева. Сыграть художника, о котором известна самая малость, чей образ если и вырисовывался, то не столько в сценарии, сколько в наитиях режиссера. Как в сказке: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. И Солоницын принес.

Не испугался заступить, подобно Тарковскому, за грань привычной реальности. Оказался сталкером, путешествующим в зону неведомого.

А Тарковский содрал с него, как старую кожу, те штампы, которые насаждали в театре, и вернул Солоницыну уверенность в себе.

«Что он Гекубе? Что ему Гекуба?»

Алексей Солоницын:

«Роль в „Андрее Рублеве“ стала для Толи выходом из провинциальной рутины и заброшенности. Но картину, по сути, положили „на полку“».

В трагедии Шекспира Гамлет рассуждает о том, что актер так вживается в выдуманный образ, «что сходит кровь со щек его, глаза туманят слезы, замирает голос…». А все из-за чего? Какой-то Гекубы? Но без этой «реальности» Солоницын невыносимо тосковал. «Все реже и реже меня что-то заставляет радоваться, — делился он с братом в одном из писем, — все чаще грусть, навязчивые и неспокойные мысли. Иногда очень сильно чувствую, что мои силы задавлены грузом быта, обстоятельствами. Не могу пожаловаться на отсутствие воли, даже составляю программы своих занятий, своих перспектив, но выполнить их почти невозможно, мешающих центров гораздо больше, чем помогающих».

Алексей Солоницын:

«Толя вернулся в Свердловск, в свою комнатку, которую ему дали от театра. Я приехал к нему из Риги, где работал в молодежной газете, и был поражен его жилищем: пол выкрашен черной краской, стены расписаны ромбами и линиями — все это придумал и исполнил Толя, хорошо рисовавший (на досуге и в перерывах между съемками он расписывал деревянные доски необычными орнаментами). Шторка отделяла небольшую „спальню“ от „зала“, в котором стоял стол — оказалось, списанный из театра, отремонтированный Толей и выкрашенный в белый цвет, как и кресло. Адольф Ильин удивлялся: „Где ты взял такую мебель?“ А брат покупал старую и приводил ее в порядок, сам делал при своих постоянных переездах ремонты. Он любил дом, обожал детей, у Тарковского мог часами играть с его сыном. Режиссер Арсений Сагальчик рассказывал, как Толя, придя к нему в гости на Новый год, развлекал его ребенка: стоял и „вытаскивал“ изо рта серпантин перед изумленным малышом.

Отношения с Ларисой, которая стала второй женой брата, начались, когда он вел в Свердловске театральные кружки, один из них — в техникуме, где девушка училась. Если у Толи возникала привязанность, женщина не могла оставаться его любовницей — только женой. И никаких увлечений на стороне, это шло от отца.

Жизнь потихоньку устраивалась. Но Толе хотелось серьезной актерской работы, которой в Свердловске для него не было. Когда Сагальчик позвал его сыграть главную роль в „Борисе Годунове“ в новосибирском театре „Красный факел“, брат, не раздумывая, сорвался в другой город, прихватив беременную Ларису. Поселились в гостинице. В Новосибирске родилась Лариса-маленькая. Квартиру получили, обустроились, а тут Сагальчик добился постановки пьесы полузапретного тогда Леонида Андреева „Тот, кто получает пощечины“ в таллинском Русском театре и предложил Толе: „Едем!“ Толя, конечно, за ним. Вошел я к нему в номер гостиницы — сушатся на веревках пеленки, распашонки. Лариса нянчит ребенка. Общежитская, коммунальная обстановка. Но я отправился в театр на спектакль — и был поражен!

Играл Толя, как всегда, необыкновенно, к тому же выделывал на сцене кульбиты. Если работа требовала, откуда что бралось? Научился скакать на лошади, а когда Тарковский, приступая к съемкам „Сталкера“, предупредил, что Толе предстоит сесть за руль, сдал на права (а режиссер вместо машины придумал дрезину). В Таллине же, играя в упомянутом спектакле Тота, раскачивался на качелях и прыгал с них. Сагальчик во время репетиции придумал прыжок „винтом“, брат посмотрел вниз, увидел, что высоко, — и прыгнул с трехметровых антресолей. Повторял полет в спектаклях, пока не подвернул ногу.

Труппа и публика хорошо приняли Толю, театр собирался дать ему квартиру. Но неугомонный Сагальчик предложил поработать в Ленинграде, а брат очень любил этот город, мечтал в нем обосноваться и согласился. В Театре имени Ленсовета сыграл несколько ролей, в том числе в „Варшавской мелодии“ с Алисой Фрейндлих. Поселился в общежитии, необычно обставил комнату. Придя к нему на новоселье, Алиса Бруновна с мужем Игорем Владимировым изумились — какая мебель! Толя раскрыл секрет: купил вольтеровские кресла в комиссионке за смешные деньги и отреставрировал. Везде умел обустроиться, а кочевал он много — ради того, чтобы играть.

Несмотря на то, что „Андрея Рублева“ в те годы мало кто видел, Толю уже знали режиссеры и приглашали работать. А после успеха на Каннском кинофестивале в 1969 году, где эта картина Тарковского, которую показывали вне конкурса, получила приз, ее выпустили в прокат, хоть и ограниченный. И пошли предложения Толе сниматься от самых известных мастеров».

Евгения Симонова:

«С некоторых пор Толина актерская биография складывалась фантастически, и сыгранные роли придавали ему внутренней силы».

«Друг Горацио»

Со съемок у Тарковского началась дружба Солоницына с Александром Кайдановским — необычная, напоминающая встречу двух персонажей в пьесе, когда присутствие одного высвечивает что-то в другом.

Евгения Симонова:

«Толя был одним из тех людей, которых Саша любил глубоко и верно, а он мало кого любил».

У двух больших актеров была сходная манера игры: минимум средств, несколько красок, которые, как на картинах Рембрандта, смешивались так, что ткань роли начинала мерцать и дышать. При этом, хоть Солоницын и утверждал, что «киноигра — это высшая, идеальная бессмыслица», он, как и Кайдановский, не выключал «головной регистр», по привычке — у обоих этот «регистр» был слишком хорошо развит, недаром они слыли философами, книжниками.

Николай Бурляев:

«На съемках в „Андрее Рублеве“, а проходили они во Владимире и Суздале, Анатолий иногда брал чемоданчик и уходил один. Возвращался с книгами, они громоздились горами в его номере».

Алексей Солоницын:

«Заядлый книгочей, Толя в молодости каждый вечер выучивал по стихотворению и, во время работы в свердловском театре, когда не было ролей, выступал с концертами перед студентами. Спрашивал, что ребята хотят услышать, из зала выкрикивали название, и Толя читал наизусть, поражая воображение собравшихся».

Сергей Соловьев, режиссер:

«Мы с Кайдановским пошли в консерваторию, а там внизу есть киоск, где продают разную литературу. Пока я сдавал одежду в гардероб, он отправился к киоску, подхожу — стоит и читает книжку, от киоска не отходя. Смотрю — учебник по психиатрии. Оторвать Сашу от учебника по психиатрии было невозможно, мы не пошли на первое отделение концерта. Причем он все стоял и читал».

Обладая способностью видеть мир под особым углом зрения, каждый из них оказался помечен странной меткой: у Кайдановского, когда он смотрел в сторону, на белке глаза виднелось красное пятно, у Солоницына же один глаз мог бегать, в то время как другой оставался неподвижным. Роднило их даже то, что оба сыграли Гамлета, только один в начале своего театрального пути, а другой в конце.

Но на этом сходство заканчивалось. Кайдановский как актер был уверен в себе, а отстаивая свою точку зрения, мог подраться с режиссером или уехать со съемок. Солоницын же, когда ему не нравилось что-то в трактовке роли, максимум, на что был способен, так это махнуть рукой, побродить немного в одиночестве, а потом все равно отдать себя на волю режиссерскую.

Алексей Солоницын:

«Герасимов пригласил его на роль, не похожую на другие в Толиной биографии. Сергей Аполлинариевич говорил, что, как его фильма „У озера“ не было бы без Наталии Белохвостиковой и Василия Шукшина, так и „Любить человека“ не состоялся бы без Солоницына. Толе предстояло показать личность одухотворенную, интеллектуальную, архитектора, который проектирует совершенно новые дома. Но брат думал, соглашаться или нет. Андрей Арсеньевич говорил ему: „Будь моя воля, я бы тебе ни у кого больше не разрешил сниматься — только у меня“. И был прав, хотя Толя работал с замечательными режиссерами, большинство из которых были близки по духу Тарковскому. И Герасимова уважал, любил его кино, но оно было далеко от него из-за прямолинейности, что ли, отличавшей эти фильмы. Все решил приход в гости к Сергею Аполлинариевичу. Он показал фотографию некоего мужчины. „Это вы в какой-то роли?“ — спросил Толя. „Нет, это мой отец“. Брата поразило, насколько этот человек, бывший, как и главный герой фильма, инженером, похож на него, Анатолия. Значит, Герасимов доверял ему сыграть важный для него характер.

И все-таки во время съемок Толя почувствовал, что у него ничего не получается: в фильме не создавался конфликт, а он не мог без этого внутреннего „двигателя“. Поэтому назревал конфликт на съемочной площадке. „Мне хотелось как-то оживить роль, — признавался мне, — вдохнуть в нее жизнь“. И выложил свои соображения Герасимову. Тот согласился: „Играйте, как считаете нужным“. Сняли эпизод — и Толя увидел, что он выполнил все, чего ждал режиссер».

Евгения Симонова:

«Когда мы с Толей снимались в картине Александра Зархи „Двадцать шесть дней из жизни Достоевского“, где я играла Анну Сниткину, я была свидетелем таких сцен. В восемь утра он должен был уже сидеть на гриме, и молодая ассистентка просила: „Толенька — его все звали ‘Толенькой’ — вы не можете завтра приехать на электричке? Шофер отказывается везти вас так рано“. У меня глаза становились квадратными: как к ним пришла мысль гонять его из Люберец, где он тогда жил, своим ходом? А Толя сразу согласился, шепнув мне украдкой: „Жень, ты только Сане об этом не говори, он рассердится“. Кайдановский однажды рассвирепел, когда во время съемок в „Телохранителе“ один из статистов, который нес паланкин, подвернул ногу и помощник режиссера попросил Толю пройти пару шагов с паланкином. Толя покорно двинулся переодеваться, но разговор услышал Саша, бросился с кулаками на этого помощника и, если бы кто-то не вмешался, наверное, избил бы его здорово. А исполнитель главной роли готов был поработать статистом».

И внешне они были разительно непохожи: сутулый, худой, смущавшийся, заминавший взгляд Солоницын — и Кайдановский, с «железной» челюстью, «стальной выправкой хребта» и вызовом в глазах. И это сбивало.

Евгения Симонова:

«Многим казалось, что Саша Толе покровительствует, поддерживает его морально, но мало кто знал, что Кайдановский, казавшийся цельным, сильным, был более ранимым. Он страдал и искал душевного покоя, а Толя, наверное, оказался единственным, кто Сашу хорошо чувствовал и порой даже подыгрывал ему, от истинного великодушия и настоящей к нему любви. При всей Толиной неприспособленности к жизни и временами несомненном тремоло внутри, в нем были такое приятие всего и вся, такие поистине христианские доброта и открытость миру и людям, какие бывают только у человека с безграничной внутренней силой».

В «Сталкере» Тарковский «проделал эксперимент»: упомянутое тремоло Солоницына запрятал в цинизм модного писателя, которого тот играл, придав ему осанку и самоуверенность, а с Кайдановского сорвал маску стоика и скептика, обнажив его бескожесть и незащищенность. То есть расстановку сил, существовавшую между ними в жизни, перенес на экран — и это стало своего рода откровением. Но и в других работах Кайдановского изо всех дыр его невидимой «кольчуги» сквозят такие нежность и жар! Он во всех ролях выдавал себя и оттого постоянно искал выходы из своего актерского ремесла — в режиссуру, в музыку, в живопись.

А Солоницын разоблачения не боялся вовсе, подвергая себя самому большому испытанию художника: отдавать душу толпе. Смиренно и радостно раз и навсегда принял то, что он — шут, в самом высоком смысле слова. Божий шут.

«Бедный Йорик»

В отличие от шекспировского Гамлета Солоницын, видимо, никогда не чувствовал себя игрушкой в руках Провидения, — скорее, любимым его творением. Но и это ощущал без высокомерия, а как сплошное «я должен», потому что талант накладывал ответственность.

Светлана Солоницына, вдова актера:

«После премьерного показа картины „Двадцать шесть дней из жизни Достоевского“, когда зрители приветствовали съемочную группу, Толя вдруг извинился перед всеми за то, что, по его мнению… провалил роль».

Пострадав и посомневавшись перед новой работой, он смирялся со своей участью и шел делать дело. Так солдат, вздрагивая от свиста пуль, украдкой крестится — и в бой. Оказалось, что и умение подчиниться режиссеру Солоницын воспринимал как нечто неизбежное, признавшись в конце жизни брату: актеру надо иметь терпение и мужество, чтобы ото всех зависеть, а от некоторых терпеть презрение. Брат при этом напомнил ему, как шекспировский Гамлет приветливо встречает актеров, как жалеет шута, бедного Йорика, на что Анатолий ответил: «Гамлет — исключение». Хотя кто такой Гамлет, как не тот же актер и шут? Обладая умом и сердцем, он ничего не может изменить к лучшему, поскольку всего лишь играет роль. «Весь мир — театр» — эти слова из другого текста Шекспира кто только не помнит…

Негероическую натуру Гамлета поэт подчеркнул его телосложением. Во время поединка принца с Лаэртом королева замечает о сыне: «Он тучен и одышлив. <…> — Вот, Гамлет, мой платок; лоб оботри…» Гамлет с его комплекцией метко разит противника, а «косолапенький» и сутулый Солоницын, если дело доходило до драки, мог поразить, в прямом смысле слова, сильным мужским ударом.

Светлана Солоницына:

«Когда родила одна моя знакомая и отец ребенка повел себя нехорошо, я впервые увидела Толю в гневе: он взревел и набросился на того мужика с кулаками».

Алексей Солоницын:

«Вот эпизод Толиного заступничества за меня. Сразу после войны нашего отца, журналиста, назначили корреспондентом „Известий“ в Молдавии, и мы всей семьей переехали в Кишинев. Во дворе, где мы, детвора, играли, бегал мальчик по фамилии Бразз. „Браз-мараз, рыжий папуас!“ — выкрикивал я. Как-то, разозлившись, он ударил меня кирпичом в лицо, оно тут же распухло, небольшая шишка между бровей до сих пор осталась. Толя, не разбирая, кто прав, кто виноват — брата бьют! — выскочил из дому на улицу и принялся лупить Бразза. А следом выбежала наша мать и оттащила сына.

Позже Толя буквально спас мне жизнь. Из Кишинева мы уже уехали в Саратов. А там — Волга, место притяжения местных пацанов. Посреди реки находился Зеленый остров, где давали землю под огороды и куда порой плавали мальчишки. Однажды за старшими ребятами, среди которых был Толя, увязался и я. Внезапно подул ветер, пошла волна, я нахлебался и стал тонуть. Толина голова маячила далеко впереди, да и пловцом он был неважным. Как-то на островном огородике ему в ухо залетела оса, избавился он от нее только дома — бабушка залила в ушную раковину подсолнечное масло — и с тех пор боялся, как бы опять что-нибудь в ухо не попало, поэтому плавал странно, торчком. Но, услышав мои крики, повернул назад и принялся толкать к берегу, пока я не почувствовал под ногами песчаное дно. Совершенно, в отличие от меня, не спортивный, брат, однако, бросился мне на помощь».

Это, как у Гамлета, была не победа тела, а чистая победа духа, который, казалось, в Солоницыне перевешивал плоть, не зря в Киргизии, где он жил в юности, его прозвали «Джол», «ветер» — за быстротечную, широкую и свободную походку. И никто, видя, как он летит по улице, не подозревал, что одна нога у него короче другой, как не замечали этого и зрители.

Порывистость ветра, энергичность, свобода от всего лишнего… В быту — ни единой приметы гения. Любил посидеть с друзьями, выпить с ними, а окрестные жители, когда Солоницын поселился в Люберцах, относились к нему как к родственнику, и поэтому, уходя в ближайший магазин за хлебом, он мог пропасть часа на два: кто-нибудь зазывал в гости. Если же сам приглашал в ресторан компании приятелей, платил за всех, после чего иной раз неделю сидел без денег. Чиновники от искусства, не видя в Солоницыне осанки, подобающей известному актеру, словно не воспринимали его всерьез: картины с его участием объездили весь мир, а его самого долго не выпускали за границу, и поездка на съемки в Монголию стала предметом шуток для всей киношной среды. Имея репутацию бессребреника, он оказывался все время обносимым мирскими благами.

Светлана Солоницына:

«Толе предложили роль Достоевского, когда половина материала уже была отснята, а Олег Борисов, игравший писателя, разойдясь с режиссером в трактовке образа, все бросил и ушел. Достоевского Толя обожал, а история любви Федора Михайловича к Анне Сниткиной напоминала ему нашу, но он слишком уважал Борисова, чтобы сниматься вместо него. Да, он был способен на такие поступки и потому отказался от роли Распутина в „Агонии“ Элема Климова, предложив режиссеру актера, который, как считал, подходил больше, — Алексея Петренко. А на роль Достоевского Толю уговорили: ему негде было жить, а тут пообещали квартиру. А квартира оказалась кооперативной».

Испытывая на себе, как сказал бы человек более требовательный к жизни, насмешки судьбы, Солоницын, видно, чувствовал, что для полной гармонии ему не хватает комедийных работ. Как-то он сказал брату: «Ты же знаешь, как я умею придуриваться». Отрицательных персонажей играл нередко, умея и в фильмах, и в жизни видеть в таких людях хоть крупицу добра, а комических никто не предлагал.

Алексей Солоницын:

«В молодости, не поступив в очередной раз в ГИТИС, Толя пробовал свои силы в цирковом училище, его не приняли, а он хотел стать клоуном. Умея выглядеть на премьере картины как аристократ, мог и валять дурака, изображая урку с танцплощадки. Как-то на московском фестивале стал в перерыве натурально ломать комедию, и одна из сотрудниц кинотеатра, не узнав Солоницына, попыталась вывести странного типа вон.

Режиссер Владимир Шамшурин вспоминал, как после съемок его фильма „В лазоревой степи“ Толя попросил фотографию, на которой запечатлели всю группу. Володя — ни в какую: снимок ему самому нравился. Когда в метро Толя сел в свой вагон и двери закрылись, он вытащил из кармана то самое фото. Приложил его к стеклу и, приставив большой палец к носу, показал Володе „петушка“.

В другой раз он стал невольным участником случившейся в жизни комедии. У Арсения Сагальчика, который репетировал в новосибирском театре „Бориса Годунова“ с Толей в главной роли, в гостиничном номере стояла пишущая машинка, и брат попросил ее на время. Нес машинку по улице и возле магазина встретился с веселой компанией. Оттуда закричали: „Гармонист! Нам тебя не хватает!“ — „Да я не гармонист“. — „Как? Вон же у тебя гармонь!“ — и показывают на машинку в футляре. Затащили Толю в автобус и повезли в село на свадьбу. И он два дня гулял, читал людям „Василия Теркина“, показывал сцены из „Годунова“».

Евгения Симонова:

«Во время съемок картины „Двадцать шесть дней из жизни Достоевского“ я переживала тяжелый период — мы с Александром Кайдановским разводились, и если бы не Толя, не знаю, закончила бы я работу или нет. Он фантастически ко мне относился, утешал: „Жень, не переживай. Саня, конечно, классный, но такой товар, как ты, не залежится“. Мы все время смеялись, вечно треск стоял — у Толи от смеха отклеивались усы и борода».

Светлана Солоницына:

«Знаете, как снималась сцена с эпилептическим припадком Федора Михайловича? Толя лежал на полу, Женя над ним склонялась, а он начинал корчить ей рожи, и она еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться».

Его частый образ в кино — философ, человек отрешенный, одни глаза, лысый лоб да натянутые нервы — невольно переносился на него самого, но в жизни, когда не сильно била, Солоницын придерживался веселой философии эпикурейца. Философии «бедного Йорика».

«Офелия»

«Шекспир, Шекспир! Ты всегда говоришь: „Шекспир!“ Шекспир в тебе — найди его». Эти слова французского драматурга Жюля Ренара Солоницын выписал в свою рабочую тетрадь и погрузился в поиски. Но собрать себя изнутри едва удавалось.

Алексей Солоницын:

«Нет, Толя оставался общительным, живым. Дружил с Сашей Кайдановским, Лешей Ваниным, Мишей Кононовым, после съемок в картине Никиты Михалкова „Свой среди чужих, чужой среди своих“ — с Юрой Богатыревым. Если испытывал симпатию к человеку, открывался ему, ничего не пряча. Люди, с которыми он был откровенен, оказывались самыми разными, порой совсем неподходящими. Тарковский упрекал Толю: „Разве так можно!“ — то есть душу распахивать. И слышал в ответ: „Андрей Арсеньевич, не могу я по-другому“.

И друзья были, и вообще люди вокруг него. Роли постоянно предлагали. Но отношения с Ларисой у Толи разладились, расстались они. То, что опять один, что с обожаемой дочкой, Ларочкой, которой было лет восемь, теперь виделся нечасто, стало для него катастрофой. Он по натуре был глубокий семьянин, а началась неприкаянная жизнь, в сорок лет. Пытался заглушить тоску вином.

В этот момент Тарковский и предложил ему роль Гамлета в спектакле „Ленкома“. Я спрашивал Толю, видел ли он постановку с Высоцким на сцене „Таганки“. „Нет, не хочу смотреть: Володя в ‘Гамлете’ заразителен, а мы своего ‘Гамлета’ делаем“. У Высоцкого принц датский был клокочущим от ненависти и жажды мщения, у Тарковского и Толи он тоже пребывал в ужасе от того, что происходит вокруг, что „век вывихнут“. И вправить век было положено ему, но он не мог этого сделать. Он не мог быть убийцей, но убил, поэтому погибал сам. Идею спектакля мало кто понял, и после премьеры я видел недоумение даже на лицах умных, проницательных людей.

Близких друзей, тех, кто как раз все понял, Толя собрал, чтобы отметить премьеру, в своей комнатке „ленкомовского“ общежития. Я сразу заметил, что брат как будто не в себе. Выпив немного, он вдруг разрыдался, с ним началась истерика: „Я играл плохо!“ Мы принялись хором уверять: „Ты играл хорошо!“ — „Нет, я не успел как следует подготовиться!“

„Толенька, — обнял я его, — успокойся, все замечательно. Спектакль яркий, необычный. Я видел любимовского ‘Гамлета’, он прекрасен, но у вас все другое. Просто вы рассказали свое и рассказали очень талантливо“. Толя понемногу овладел собой, мы еще выпили, и вдруг он улыбнулся: „А все-таки Гамлета в Москве играю я“.

Но я понимал, что Толя, сорокалетний одинокий человек, оказавшийся в восьмиметровой комнатке напротив туалета, в общежитии, где бурлила молодая актерская жизнь, работал над ролью ночами, когда на несколько часов соседи затихали. Плакал он и потому, что семья разрушилась, что опять не было дома, не было своего театра и все в его жизни стало зыбким…»

Светлана Солоницына:

«Началось все с того, что, не поступив в театральное училище, я работала помощницей гримера на „Мосфильме“, и меня прикрепили к группе „Сталкера“. Войдя в первый день в гримерную, Анатолий Алексеевич бросил на меня заинтересованный взгляд. Ему накладывали грим, а он стрелял глазами в мою сторону… Стал вечерами напрашиваться ко мне в гостиничный номер, чайку попить, и тогда я просила подругу принять его, а сама залезала в шкаф и сидела там, пока он не уходил.

Известный актер — и я, никто, девчонка, на двадцать лет моложе… Я его избегала, а один случай едва не оттолкнул меня. Юная поклонница написала Солоницыну письмо, в котором рассуждала о жизни актеров, а он прочитал его перед всей группой. Меня задело, что он вынес на всеобщий суд мысли наивной девочки, на месте которой могла быть я. Увидев, что я замкнулась и не реагирую на его шутки, Анатолий Алексеевич испугался, посерел лицом. „Глупенькая! — воскликнул он, узнав, в чем дело. — Я ведь что хотел сказать? Люди думают, будто артисты живут шикарно, а я в отпуске последний раз был, когда в юности на заводе работал. Да тут не то что в Сочи, дома не отдохнешь…“»

По большому счету ему ничего не было нужно, кроме двух вещей — тишины и любви, ради третьей — возможности работать. «Только работа — спасенье, — писал в дневнике Солоницын. — Святая святых. Она оправдывает все — даже жизнь». Когда перед смертью он исповедовался, то на вопрос батюшки о грехах ответил: «Я забыл Бога». Может, потому, что как ушел в молодости с головой в собственное призвание, так больше ничему не принадлежал, и если там что-то не получалось, в воздухе пахло трагедией. Но теперь тишины и любви не было, значит, срывалось все. О его страданиях едва ли кто-то подозревал: Солоницын, пряча их на людях, производил впечатление человека легкого, а его слезы во время того послепремьерного застолья кто-то мог списать на выпитое.

Светлана Солоницына:

«Чем больше я его узнавала, тем сильнее удивлялась разладу: актер, который в кино живет как рыба в воде, должен вроде в реальности быть махиной, но… Вне съемочной площадки я видела растерянного, неприкаянного и неухоженного человека, искавшего общения, как всякий, кто по горло сыт одиночеством. Он боялся, что закончатся съемки и ему некуда станет идти, не знал, что будет с ним завтра, не хотел этого „завтра“, бросался во все тяжкие, выпивал, и ничто не удерживало его на этом свете, даже любимая работа, которой он тоже словно загонял себя. Когда-то все это должно было кончиться…»

«Каждый иногда хочет высказаться, — писал Солоницын в дневнике, — вынуть из души все и успокоиться. …Особое испытываешь желание посоветоваться, проверить себя, когда приходят, как старые знакомые, простые мысли, уже посещавшие тебя. Как тяжело тогда быть одиноким».

Светлана Солоницына:

«Когда в съемках „Сталкера“ случился перерыв, группу отпустили на три дня в Москву, и в поезде Анатолий Алексеевич сказал мне: „Светлана, я хочу, чтобы ты посмотрела ‘Гамлета’ в ‘Ленкоме’“. Я пришла — и прорыдала весь спектакль: мне показалось, что Солоницын играет свою жизнь, жизнь человека, который протягивает людям руки, но мир его исторгает. Из театра я убежала, не зайдя к нему в гримерную: сама трагедия Шекспира, когда читала ее, не потрясла меня так, как этот Гамлет. Я шла зареванная, и вдруг моя тетя, которая была вместе со мной, говорит: „Послушай, не гони его. Это твой человек“.

Мы вернулись в Таллин. После поездки в Москву я взглянула на Солоницына другими глазами — глазами женщины. Однажды съемки остановили из-за проливного дождя, все сидели у открытой двери, смотрели на ливень и разговаривали. Я стала искать глазами Анатолия Алексеевича, и Николай Гринько, игравший Профессора, шепнул мне: „Ты зайди вот туда“ — и показал на темный коридор. Трясясь от страха, я шагнула в эту черноту, прошла немного — и увидела Солоницына, сидевшего за столом в узеньком закутке, где вдоль стены шла полка с тюбиками красок. При огоньке свечи он расписывал деревянную доску. Не ожидая, что кто-то появится в его „келье“, обернулся: „Ты пришла?“ — вскочил, сгреб меня в охапку и поцеловал. Это был наш первый поцелуй, спустя полгода после знакомства. Так получилось, что вскоре я позволила себе больше, чем собиралась, и у нас родился „сталкеренок“.

Анатолий Алексеевич уговаривал меня выйти за него замуж, но я сомневалась, что способна на такую колоссальную ответственность. Кем я была? Ветреной девчонкой двадцати двух лет, которая, однако, понимала, что, если соединять с этим человеком свою жизнь, надо вставать вокруг него со всех сторон и закрывать собой. К счастью, настоял на своем, и так мне было с ним радостно, несмотря ни на что! И к нему, когда мы стали жить вместе, пришло умиротворение, он так расплылся в жизни, распластался…»

И с Солоницыным произошли разительные перемены: бледное и худое лицо порозовело, щеки налились румянцем. Все это насторожило Тарковского, привыкшего к иному образу своего актера — человека, находящегося под ударом, невероятным напряжением сил удерживающего себя на грани.

Светлана Солоницына:

«Тарковский хотел, чтобы Солоницын целиком принадлежал его кино и театру. Поэтому, увидев его поправившимся, возмутился: „Толя, что с тобой происходит? Я тебя не узнаю. Ты мне не нужен с такими килограммами“. А потом вызвал Солоницына „на ковер“ и откровенно спросил, что у него за роман. И Толя ответил: „Это не роман. Я встретил своего человека и женюсь. У меня будет семья“».

Благословенный «Эльсинор»

Свадьбу справляли в Люберцах — в комнате коммунальной квартиры, до той поры принадлежавшей бабушке Светланы и где теперь, благодаря родственному обмену, совершенному невестой, предстояло жить молодым. Кайдановский помогал другу переезжать и, увидев «хоромы», вздохнул: «Куда же ты опять попал!» Но Солоницын радовался: «Зато свое!»

Светлана Солоницына:

«Ночью, а работал Толя в основном по ночам, я украдкой наблюдала за ним. Он выкладывал на столе из спичек мизансцены, и в приглушенном свете настольной лампы было видно, как у него часто менялось выражение лица. Я боялась шелохнуться, чтобы не разбить этот воздух вокруг него, не нарушить сосредоточения его мыслей. Днем уходила с маленьким сыном к своим родителям и, хоть ненадолго, но оставляла Толю в покое. Не было у человека нормальных условий для творчества. Вот у него возникла гениальная идея, а тут то я вклинилась, то ребенок заплакал, и просто чужие глаза мешают. Конечно, родные, но в такие минуты все — чужие.

Ездила вместе с Толей в экспедиции. После съемок, вернувшись в наш гостиничный номер, он мог поплакаться, я его успокаивала, уводила гулять, а кормила так, чтобы обо всем забыл. Захотел, чтобы я работала на картине Али Хамраева „Телохранитель“, которая задумывалась как восточный вариант „Сталкера“, а с „Мосфильма“ меня не отпускали. Умоляла: „Толе там плохо!“ Дошло до скандала, но я выпросила командировку: если он настойчиво просил приехать, значит, ему вправду было плохо. Прилетаю в Душанбе, захожу в номер… а Толя лежит на кровати в какой-то прострации, рядом с ним — роман Чарлза Мэтьюрина „Мельмот-скиталец“, довольно-таки страшная книга. Толя поднял на меня невидящие глаза, я ему: „Манюнь, это я“. И он улыбнулся.

Да, я называла его „Манюня“, а он меня „няня“. Под окнами роддома, где появился на свет Алеша, звал „няню“, и весь младший медперсонал выглядывал наружу, а я протискивалась к окну, объясняя: „Это меня“. Сын родился в небольшом городке на Украине, там снимался наш папа, и хотя Толя не настаивал, чтобы я ехала, я видела, как ему хочется быть рядом. В день выписки нас встречала съемочная группа, прямо у роддома играл оркестр, прикатили три бочки пива, народ гулял. Видели бы вы Толино гордое отцовское лицо, его взявшуюся откуда-то стать!..

Об этой маленькой комнате я вспоминаю с тоской, настолько она была наполнена любовью, интересными разговорами, смехом. Там Толя мог и поплакать — он был легким на слезы, потому что его много били — и привести в гости, кого захочет, и тогда я выставляла на стол все, что было в холодильнике, а чего не было, находили. Я и деньги несовместимы, и Толя так же относился к материальным благам, поэтому жили мы легко.

Сколько я проиграла ему коньяка и шампанского! Спорили, что не рассмешит меня, а он просто вставал напротив — и я хохотала. Каждый раз обещала себе, что не поддамся на его розыгрыши, и каждый раз поддавалась. То они с братом Лешкой, кряхтя и матерясь, приволокли массивный письменный стол — шикарный, инкрустированный, в хорошем состоянии — и Толя, отдуваясь, заявил мне: „Представляешь, какой-то дурак на помойку выкинул!“ И долго я пребывала в уверенности, что они стол с помойки притащили, пока Толя не признался, что разыграл меня.

В другой раз, будучи с концертами в Молдавии, он влетел, запыхавшись, в квартиру моей подруги, у которой мы жили, и закричал: „Скорее закрывайте дверь, меня преследует какая-то страшная баба!“ Тут раздался настойчивый звонок в дверь, а Толя взмолился, чтобы мы не открывали. Мама подруги все-таки дверь приоткрыла, потом распахнула — и нашему взору предстал огромный букет цветов, из-за которого выглянула симпатичная женщина. „А мы, — говорим, — хотели милицию вызывать…“ Все растерянно переглядывались, а Толя веселился! Это оказалась его старая знакомая, которую он после концерта пригласил в гости».

Что из этого следует? Врожденная интеллигентность позволяла Солоницыну оставаться человеком по-хорошему простым, старавшимся из-за безграничной жалости к людям не усложнять жизнь, и без того от века богатую шекспировскими страстями.

«Дальше — тишина»

«Мир, в который мы попали, — записал Солоницын в дневнике, — чересчур сложен для нас (я не беру на себя смелость говорить за всех и оговариваюсь — для меня). Мне тяжело нести груз Великого. Ноги подкашиваются». Этим он мог поделиться, наверное, только со Светланой, с Кайдановским да с братом, которому, приступая к репетициям «Гамлета», сказал: эх, мол, бросить бы все и пойти на весоремонтный завод, чинил бы весы торгашам и был бы в большой цене.

А что делает человек, буквально физически все чувствующий, умеющий иногда зацепить взглядом где-то с краю невидимую другим темнеющую бездну, но из милосердия страшащийся открыть людям свои прозрения?.. В своем незаконченном сценарии вестерна под названием «Сны» Солоницын заметил по поводу себя: «Сказал кто-то, что я не жил даже в этой реальной жизни, что я ее проиграл, актерски проиграл». Он исповедовал искренность, но не ту, которая обезоруживает и опустошает другого человека. При всей своей порывистости Солоницын словно утверждал, что жизнь — это не то место, где можно действовать безоглядно, потому что рискуешь причинить боль. Для прямого высказывания, ребята, есть искусство, которое — как раз пространство для жизни. Коль уж нам повезло родиться актерами, расправим грудь, ступая на те поля блаженства, где можно стать философами, художниками, поэтами, мерзавцами и святыми! Станем Гамлетом, играющим на трубе, не людям, но небу! Будем в искусстве жить, а здесь, в самой жизни, где все тонко и легко рвется, актерствовать.

Он «актерствовал», насколько мог. Вот и тогда долго никто не догадывался, что он все знает…

Светлана Солоницына:

«Толя себя расходовал, без передышки снимаясь. Однажды они с братом Алексеем должны были вернуться с какой-то встречи, и я услышала, как Толя в подъезде кашляет, ночью у него поднялась температура, он тяжело дышал».

Алексей Солоницын:

«На съемках картины „Великая победа“, в Монголии, Толя упал с лошади и ударился, начал кашлять, дома поднялась температура, его положили в больницу. Друг, врач, позвал нас в ресторан и сказал, что обнаружили рак легкого: после того падения дала о себе знать болезнь, развивавшаяся подспудно. Здоровье у Толи было слабое, ребенком он перенес все возможные детские хвори, взрослым много курил. Не жалел себя, когда-то давно, снимаясь в одном фильме, заболел воспалением легких и продолжал работать, не долечившись. Жил нервно. Все, видимо, сплелось в клубок, который и привел к недугу. Толе удачно сделали операцию, удалили легкое, но уже пошли метастазы».

Светлана Солоницына:

«Мы пытались его вытянуть, не верили, что он уйдет, обращались к любым врачам. Друг, врач, попросил скрывать от Толи правду о его состоянии, мне пришлось себя ломать, поддакивать Толе, когда он уверял, что у него остеохондроз».

Евгения Симонова:

«Однажды Саша, придя к нему, стал, как всегда, говорить, что он скоро поправится. И вдруг Толя так на него посмотрел, что Саша понял: он догадался о своей болезни, но ото всех это скрывал».

Алексей Солоницын:

«Как-то, когда я сидел у постели Толи, он вдруг сказал: „Эх, сейчас бы комедийную рольку рвануть! Вот было бы счастье!“».

В те последние месяцы он со Светланой, сыном и приехавшим к нему братом жил в собственной квартире, куда жена, добившись разрешения на вселение («Я сказала чиновникам: не позволю, чтобы он вернулся в коммуналку»), привезла мужа из больницы. Была весна, они потихоньку гуляли вокруг дома, а когда силы его таяли, он садился на табуретку и, жмурясь, подставлял лицо весеннему солнцу. Солоницын надеялся, что, может, ему станет немного лучше и тогда он поедет в Италию — сниматься в новой картине Тарковского «Ностальгия», главная роль в которой задумывалась для него.

Алексей Солоницын:

«В один из дней брата навестил Тарковский, собиравшийся за границу на съемки „Ностальгии“, в которой теперь должен был играть Олег Янковский. Помню, что говорили о чем-то незначительном, почему-то о шампанском „Мадам Клико“. Шутили. У Толи стоял большой письменный стол, наш фамильный, который потом перекочевал ко мне. Тарковский выдвинул один из ящиков и заметил: „Сюда хорошо класть взятки“. Посмеялись. Толя подарил Тарковскому „Воспоминания Аполлона Григорьева“ — в одной из поездок купил два экземпляра, для себя и для любимого режиссера. Тот попросил: „Надпиши, пожалуйста“. И Толя надписал: „Андрею Арсеньевичу Тарковскому с почтением Анатолий Солоницын“.

Провожать гостя пошел я. У двери он достал из сумки и протянул мне банку: „Это от Сергея Параджанова, горный мед. Говорят, помогает“. Я понял: Андрей Арсеньевич приехал попрощаться с Толей. Он прощался и со своим актером, и с Россией, в которую больше не вернулся. Войдя в комнату, я увидел в глазах брата слезы: Толя тоже понял, что это последняя встреча с Тарковским, последнее свидание».

Николай Бурляев:

«Для меня оставалось тайной, почему Тарковский когда-то поверил в Анатолия, пока они оба не ушли из жизни и я не прочитал в дневнике Андрея Арсеньевича: „Умираю от той же болезни, что и Толя Солоницын“. Это важно — от чего люди умирают. Получается, что Тарковский интуитивно выбрал родственную душу».

…Так совпало, что «Гамлет» с Солоницыным был снят с репертуара вскоре после того, как закончился «гамлетовский» период в «мирской» жизни актера. Говорят, что эта роль была не лучшей у Солоницына. На репетициях Тарковский все прикладывал к глазу руку так, словно глядел на сцену в видоискатель камеры — с одной стороны, обнаруживая взгляд на действо кинорежиссера, с другой — будто высматривая настоящего Гамлета. Где он, где?..

Но играть Гамлета, как всякую большую роль, будучи самому в его состоянии или относясь к данному персонажу исключительно с придыханием, невозможно. У Иннокентия Смоктуновского в комедии Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля» эпизодический Гамлет вышел поживее, убедительнее, нежели в картине Григория Козинцева, — видимо, Смоктуновский не воспринимал самодеятельного Гамлета в исполнении своего Деточкина серьезно. А Гамлет Владимира Высоцкого в спектакле Юрия Любимова оттого и поразил всех, видевших постановку, что Высоцкий умел подняться над характером своего персонажа, а не погрузиться в него. У Тарковского же не столько Солоницын пытался играть Гамлета, сколько, как ни парадоксально, Гамлет — его.

Тот спектакль, на который Анатолий пригласил Светлану, оказался последним. В реальности Солоницын тоже расстался со страданиями своего героя. Если вообще ощущал к нему близость: принц датский с его жестокостью обреченного был ему по-человечески чужд. Там, где нет выхода — а участь Гамлета, чувствующего себя загнанным жизнью, такова — остается одно-единственное средство, из тех «банальных» средств, в которые Солоницын верил всю жизнь. Им он себя и спас, выйдя из замкнутого круга.

Раз после концерта Анатолий где-то задержался, и Светлана, выйдя на улицу, стала бродить в ожидании его. Появился он внезапно, она даже не заметила откуда, потому что он уже бежал к ней, радостно крича на всю окрестность: «Няня, нянечка!..»

То был крик человека, любовью победившего Гамлетову судьбу.

Миша

«Потаенный мальчик»

Большинство персонажей Михаила Кононова живут, словно напрямую заряжаясь от солнечных батарей, и в то же время они — глубокие колодцы, на дне которых плещется тоска. «Миша и сам был не так прост, как может показаться, — отозвался о нем близкий ему человек. — Мы многого о нем не знали и не узнаем никогда. Это был „потаенный мальчик“». Да, раскрывался он только с избранными, а таких было раз-два и обчелся. Если, общаясь с кем-то, чувствовал, что заступили на его заповедную территорию, колеровал все шуткой. А в годы «больших перемен» предпочел удалиться от центра событий и уйти в свою частную жизнь.

…Наверное, у каждого художника, в широком смысле слова, признание его таланта — всегда первое и единственное — вызывает душевную смуту, потому что сокровенное становится общим достоянием. И хранить про себя нельзя, и делиться с другими поначалу неловко. В автобиографии, написанной в поздние годы, Кононов рассказывает, как однажды начал читать на уроке немецкого языка отрывок из «Фауста» Гёте — и одноклассники с учительницей затаили дыхание. С тех пор он не мог, как раньше, беззаботно предаваться своему любимому занятию — актерству, которое называл по-детски точно: игра. «После чтения на уроке рассказов, басен, монологов я порывался куда-нибудь скрыться, исчезнуть, чтобы спрятаться от обуревавших меня чувств. Видно, этот всплеск эмоций делал меня болезненно стыдливым, замкнутым». Как писал Венедикт Ерофеев: «Ведь если у кого щепетильное сердце…» Посвящение в «стыдную тайну» будущего ремесла, обязательное условие которого — откровенность, надолго оставило в характере Кононова разлад, с которым надо было как-то справляться.

«Мое ро́дное!»

По воспоминаниям и подруги Кононова, и его жены, он не любил рассказывать о том, как жил в нежном возрасте. На видном месте держал фотографию жены Наташи, яркой, пикантной, вызывавшей его законную гордость. «Видишь, — загорался, — какая она у меня была раньше?» А если та же подруга хотела взглянуть на карточки его родителей или самого Миши в детстве, отнекивался: «Понимаешь, надо искать…»

Там, в детстве, было счастье, начиная с того, что мальчик уцелел в войну. В деревню, куда мать отправила годовалого сына к сестре, пришли немцы, ночевали в теткиной избе. Крикливого, мешавшего спать малыша могли и «приложить» головой об печку. Но горластый обычно Миша тут притих. А мать в Москве изводилась, и когда сестрины края освободили, примчалась за детенком и на санках по глубокому снегу увезла его.

Райские картины детства, одна другой ярче, с годами нимало не выцвели, не поблекли в Мишиной памяти. Вот он мальчишкой в деревне, куда отправляли его из столицы на лето, плывет в небе — едет на огромном возу сена, придерживая вожжи и распевая во все горло, а потом спит в доме на солнечной террасе, зарывшись в жаркую перину. Вот до одури гоняет на коньках по огромному катку в московском парке. Или, зайдя в сельскую церковь, видит, как тетя Вера, босая, стоит перед иконостасом и «творит молитву за всех нас на трудном пути». Там, в детстве, Мишу сильно любили и родители, и его деревенские тетки («Ой, ой! Мое ро́дное явилось!»), и дедушки-бабушки. Так и видится среди этого природного великолепия белоголовый озорной мальчик, пахнущий солнцем, сеном, парным молоком, теткиным теплом. Льнущий к тем, кого любит, что даже беспокоило мать: уж больно ласков, привязчив, тяжело в жизни будет.

Эта детскость навсегда осталась в нем, недаром первую большую роль в кино он сыграл в картине «До свидания, мальчики!» режиссера Михаила Калика. Последующие герои Кононова — и «начальник Чукотки» в одноименном фильме, и Алеша Семенов в картине «В огне брода нет», и преподаватель Нестор Петрович в «Большой перемене» — тоже словно просятся под материнскую ласку. И Нелли Леднева любит Нестора Петровича во многом по-матерински, просто изнемогая от своей теплой, стремящейся закутать, запеленать любви, и это несмотря на то, что учитель сам нянчится со взрослыми дядьками в своей вечерней школе… Повзрослев, Кононов испытывал к своему детству отношение сродни религиозному, и кульминацией тех впечатлений было видéние иконы, явившейся ему маленькому во время операции.

Но когда детство истаяло в солнечной дали, «потаенный мальчик», вероятно, никогда больше не был так счастлив. Напротив: там, где было тепло, поселилась боль.

Игра всерьез

После детства, чтобы не лопнуть от скопившихся внутри впечатлений, ему оставалось одно: заняться творчеством. Точнее, актерством — Мишина подвижная натура лучше всего осваивала мир через игру. Зря, что ли, он развлекал одноклассников смешными историями, срывал аплодисменты на школьных вечерах, сколотил даже «отряд специального назначения» для игр по собственным сценариям?.. Учительница литературы всякий раз напоминала ему: «Твое дело — театр. Малый».

Галина Романова, киновед:

«Миша, при всей своей актерской эксцентричности, эпатажности, временами фантасмагоричности, оставался актером жизненной правды, это самое точное определение. Поэтому он просто создан был для Малого театра и в училище при нем, имени Щепкина, поступил с первого раза».

В «Щепке» Кононов оказался любимчиком и студентов, и преподавателей, ему прощались любые выходки. Легендой его курса стала неразлучная тройка: Виктор Павлов, Олег Даль и, как сказал о себе Кононов, «моя хулиганская личность». На вопрос, что же общего нашлось у таких разных людей, режиссер Виталий Мельников улыбнулся: «Вот и еще одна загадка Миши». Хотя, если вдуматься, у всех троих, прежде всего у Даля и Кононова, дарования — одной природы. Михаил и Олег были музыкальны, и не только в смысле голоса и слуха, хотя Кононов в юности даже мечтал стать оперным певцом. Их роднила музыкальность как манера жизни, когда тон задают внутренняя легкость, подвижность, а «слух» настроен на безошибочное распознавание фальшивых нот.

Свой «слух» Кононов принялся оттачивать, может, неосознанно, еще в студенчестве — видимо, чувствовал, что иначе ему уготовано амплуа просто характерного актера или комика, тогда как в нем теплился трагикомический дар. Чтобы научиться хранить серьезную мину даже в уморительных ситуациях, «три товарища» стали разыгрывать при скоплении студентов — и особенно студенток, у которых пользовались большим успехом, — такого рода сценки. С одной стороны площадки выходил Даль, с другой — Кононов, несущий что-то на плече. Даль спрашивал: «Чего волочешь?» — «Гроб». — «А чего он такой легкий?» Кононов выдерживал паузу и загадочным голосом говорил: «Сбежал жилец-то». (Позднее эти, напоминающие героев Зощенко, реплики и интонации станут для его персонажей коронными.) Тот, кто первым начинал хохотать, бежал, как тот «жилец», за выпивкой и закуской для всей честной компании.

Виталий Мельников, режиссер:

«Когда я искал актера в фильм „Начальник Чукотки“, мне нужен был такой, кто сможет и вжиться в роль, и относиться к своему герою иронично. К тому времени, середине 1960-х, картины о революции оскомину набили своими стереотипами, поэтому комиссара я видел героическим, чистым, наивным — но лукавым».

И Мельников переубедил худсовет, возмутившийся, что «это не комиссар, а Иванушка-дурачок». Но, честно говоря, получившийся комиссар был и боец, и «дурак», шутник. А Нестор Петрович из «Большой перемены»? Умник — и опять Иванушка. Чудак. В воспоминаниях Кононов писал, что, прочитав сценарий, не думал соглашаться на роль, настолько несуразным выглядел в его представлении будущий фильм, но прижали денежные трудности. Чтобы «вытащиться с честью» из не приглянувшихся поначалу сценарных «обстоятельств», он принялся играть — в учителя, в школу, обратив все в эксцентрику. Играл, как играют дети, — всерьез. На «пятерку» с плюсом получилась его «школьная» роль, по ней в основном и помнят Кононова. А еще — по «Таежной повести» режиссера Владимира Фетина.

Светлана Смехнова, актриса:

«Некоторые сцены в „Большой перемене“, где мы с Мишей играли главные роли, снимали в Ленинграде, в павильоне. Как-то ехали после смены, неожиданно Кононов что-то шепнул водителю, и тот поменял привычный маршрут. „Мишка, — удивилась я, — куда ты меня везешь?“ — „Успокойся“. Машина остановилась у какого-то дома. Вошли в подъезд, поднялись на лифте, Миша позвонил в квартиру. Дверь открылась — на пороге стоял Павел Кадочников! Наклонился с высоты своего двухметрового роста, обнял Мишку, хитро улыбнулся: „Еще и красотку привез!“ Стол уже был накрыт, мы просидели целую ночь. Кадочников искренне восхищался Кононовым: „Ты один из самых тонких актеров, которых я знаю!“».

Кононов умел передавать настроение, которое и словами-то не определишь, разве только музыкой, как в картине «До свидания, мальчики!». В одной из мелодий, сочиненных Микаэлом Таривердиевым для фильма и названной «Мальчики и море», сливаются два совершенно противоположных состояния: радость, юношеская беззаботность — и грусть, до слез. Такие вибрации, когда одно просвечивает через другое, Кононов и умел передавать.

Да, его персонажи романтичны, юны, распахнуты миру — и вместе с тем закрыты, ревниво таят что-то в душе от постороннего глаза. Алеша из картины «В огне брода нет» — влюбленный мальчишка, но и скептик, философ, которому «об жизни поговорить не с кем, не говоря уж об смерти». Или влюбленный до напористости Павлик из «Начала», снятого Глебом Панфиловым. Деревенский парнишка, приехавший в город, работяга на фабрике. Приведя в комнату к главной героине Паше в исполнении Инны Чуриковой свою возлюбленную, задает хозяйке глубокомысленный вопрос: «Прасковья, ты лорда Байрона читала?» — «Читала». — «Всего?» — «Нет». — «А я всего. А вы?» И заглядывает в надменное лицо сидящей рядом предполагаемой невесты. В то, что Павлик прочитал «всего Байрона», веришь. Павлик — умница, и когда он восторженно объявляет Паше: «А я на Томке-то женился!» — радуешься за него. Хотя вполне можно и хмыкнуть: втрескался в какую-то цацу, пустышку, не видя глубоко чувствующей и все понимающей Прасковьи. Но Павлику хорошо, и он заслуживает того, чтобы получить желаемое.

Человек из народа

Обретя славу, Кононов не бросился в ее объятия: они друг с другом «здоровались», но и только. Его, стеснительного, вполне устраивало быть «одним из», обыкновенным, неузнаваемым на людях.

Светлана Смехнова:

«Приехав на съемки картины „Таежная повесть“, где мне предстояло играть городскую девицу, спасенную охотником — Мишей Кононовым, я, еще ни разу не видевшая моего партнера вживую, отправилась его искать. Кругом стояли густые леса. Смотрю — под деревом сидит мужичок, похожий на гриб, курит и время от времени резко вытирает пальцем нос, шмыгая. Оказалось, Миша. Когда нас в обеденный перерыв привезли в гостиничный ресторан, на Кононова тут же уставились все посетители — известный актер. А тот отворачивался, краснел, мялся, жался и в итоге толком не поел. Назавтра — то же самое. На третий день, снова оставшись голодным, он говорит: „Свет, надо что-то придумать“. И мы придумали: утром он бежал на рынок, покупал мясо, и, пока Мише накладывали сложный грим, я варила суп. Кононов был страшно доволен, что ест не у всех на виду».

Как-то его друг, меняя квартиру, попросил помочь ему перетащить вещи. И вот два мужика волокут ночью по двору тюки, а из темноты возникает милицейский патруль: «Ваши документы!» — «Дома». — «Проедемте в отделение». Все же милиционеры согласились подняться в квартиру, где при свете лампочки разглядели одного из «жуликов». «О, начальник Чукотки!», «Нестор Петрович, вы?!» Им и в голову не пришло, что известный актер может таскать барахло, как простой грузчик, а будучи задержанным, не возроптать.

То была отстраненность от житейских «шума и пыли». «Иногда дамы на наших вечеринках менялись кавалерами, — писал Кононов о своих молодых, досемейных годах. — У меня, в силу каких-то природных качеств, перехлест в питье или сексе вызывал брезгливость. Тогда я уходил в свободный уголок или на кухню, думая думу свою. Невольно возникал вопрос: стоит ли жениться или питаться огрызками чужой спальни, используя отработанные сексуальные утехи своих друзей-приятелей».

Озорство, темперамент и даже выходки, но пробили невидимые часы двенадцать — и в свою келейку, чтобы обнулиться, со стороны взглянуть на себя.

Он считал, что стыдно пиариться. Стыдно сниматься в плохих картинах. Стыдно говорить про «творческую неудовлетворенность». Мечтая сняться у Андрея Тарковского, «лучик волшебства… направил» на него и получил в «Андрее Рублеве» роль Фомы. Что Кононов жалел о так и не продолжившейся работе с любимым режиссером, друзья могли догадываться лишь по оброненному им замечанию: дескать, лучше бы его запомнили по Фоме, чем по Нестору Петровичу… Но и жаловаться ему было неудобно. Посторонние люди не подозревали, что у Кононова нелады со здоровьем: болел желудок, а когда «солнечному мальчику» не было и сорока, его сразил инфаркт. Об этом — ни-ни. В новые времена, когда многие коллеги охотно давали интервью в прессе и на телевидении, Кононов от этого чаще всего отказывался, объясняя близким, что «не хочет обнажаться прилюдно и рубашку рвать на пупке».

Да и зачем это было делать, если он давно нащупал спасительный способ высказать все, что хочет.

Какой?

«Не думайте, что это я!»

В Малом театре, к которому прицеливался со школьной скамьи, Кононов проработал недолго и, уйдя оттуда из-за случившегося конфликта, покинул театр навсегда. Причина — кино захватило, пропадал на съемках, но, кроме того, как предположила Галина Романова, в театре актер всегда на виду не только у зрителя, но и у коллег, чего Кононов «не умел».

Упоенно счастливый мальчик, подставлявший лицо солнцу и ветру, незаметно сменился человеком закрытым. Его болью были отношения с матерью, складывавшиеся трудно, заставлявшие все время доказывать ей, что он хороший актер, хороший сын, хороший муж. Кононов любил жену, бросившую ради него работу и мотавшуюся по съемочным площадкам, чтобы следить за его здоровьем и кормить домашней едой. И терпевшую, кроме всего прочего, его романы. Впрочем, он всегда возвращался к ней. Но Мишиной жены мать не приняла, жила в одной квартире с молодыми, но отдельно. Получились нелады там, где предполагался мир. Да еще прирожденная чувствительность, ранимость Кононова…

«С Мишей нельзя было просто так общаться», — коротко сказала актриса Людмила Зайцева, снимавшаяся с ним в картине Виталия Мельникова «Здравствуй и прощай». Уточним: с ним вообще нельзя было поступать «просто так». Он и сам со своей персоной «просто так» не поступал, все сомневался, размышлял-передумывал.

Галина Романова:

«Миша постоянно выказывал недовольство собой как актером. Например, когда ему приносили сценарий, пускался в сомнения, сможет ли он это сыграть».

И с других спрашивал так же. Романова вспоминала, что роль в «Василии и Василисе» — одна из лучших у Кононова — была его нелюбимой и во время съемок он постоянно «фрондировал» против режиссера Ирины Поплавской. Когда ему напоминали, что она все-таки дама, гневно отвечал: «Она не дама. Она режиссер „Василия и Василисы“». В группе, отправившейся на премьеру картины в другой город, Кононова уговаривали вести себя помягче. Вечером он выпил больше, чем обычно, и пошел в гостиницу «громить Поплавскую», но заблудился в коридорах. Его обнаружили где-то на пожарной лестнице, откуда Кононов кричал: «Режиссер Поплавская, на выход!» Он оказался упорен в своем желании высказать ей все, что накипело.

Галина Романова:

«Миша бывал еще каким резким! Часто ссорился с людьми. Неловко повторять то, что мог в запале бросить человеку. Неудобным оказывался, гвоздем в диване. Трогательным, мягким, воплощенной любовью оставался только с близкими ему».

Новых друзей почти не заводил, дружа с теми, с кем сошелся в юности. Хотя с Анатолием Солоницыным, с которым снимался у Панфилова и Тарковского, был душевно очень близок, просто даже влюблен в него как в человека. Страшно переживал, когда тот тяжело, неизлечимо заболел, и постоянно говорил, где бы найти лекарство от его болезни.

Но кто-то из друзей Кононова, рассказывая о нем, заметил, что и с ними он редко бывал таким, каким представал в ролях. Получается, дарил своим героям себя, они говорили от его имени, по сути, он стал ими. Почувствовав еще в детстве, что спрятать свое нутро не удастся, Кононов и не старался. Он поступил по-другому.

Как известно, все, что рядом, что под рукой, оказывается потаенным, потому мало кто догадается, где сокровище спрятано. А что было у Кононова такого, чтобы и на виду «лежало» — и надежно сохраняло? Правильно, его актерство. Он будто намекал: кино — всего лишь игра, товарищи! Не подумайте, что это я. Гениальный ход вечного и мудрого ребенка. Хитрость «деревенского мужичка с прищуром», которую не всегда распознавали даже знакомые, говорившие о «закрытости» Миши. Думали, что самое важное он утаил, унес с собой. А он оставил всего себя.

В стороне

Со временем киногерои стали его жизнью. Он весь сказался в них. А остальное… Да, уходивший в книги, когда становилось совсем больно. Да, хлопотун о своем маленьком семействе — жена и собака Дуня, помесь лайки и дворняги, напоминавшая лисицу («Им было хорошо втроем», — улыбалась Романова). Да, в последние годы хозяйственный мужичок, самозабвенно занимавшийся огородом, поросенком или лопнувшим котлом для нагрева воды. Настоящий, лучший он оставался только с женой, немногими друзьями — и со зрителем.

Но кинематограф Кононова, шестидесятнический — герои-романтики, мечтатели, у которых часто за внешним простодушием скрывается мир со своими бурями и мерцанием звезд, мир сложный и в то же время стремящийся к простоте, — рухнул. Кононов понимал, что таких персонажей, какие у него были, ему больше не предложат, а играть чужих не хотел. Меньше снимать его стали уже в 1980-х годах, а в 1990-х он поработал всего в нескольких фильмах — у Андрея Кончаловского в «Курочке Рябе», у Виталия Мельникова в «Царской охоте» и «Царевиче Алексее». Предпочитал заниматься чем угодно — коммерцией, продвижением каких-то проектов, хотя неудачно — лишь бы в профессии не существовать «просто так». Никакого снобизма и высокомерия в его отказах от ролей не было — какой снобизм, если порой подступала нищета?

В то время они с женой перебрались за город и поселились в подмосковном коттедже, решив жить, как говорится, в стороне и в людях. Поначалу Михаил Иванович почувствовал себя счастливым на воле, посреди природы. Друзьям показывал свои владения, смущая прожженных городских жителей умилением цветочками и яблонькой. Деревня выручала. Вот супруги брались откармливать поросенка, которого потом не могли сдать на мясо — холили, лелеяли, привязывались, воспринимая почти как члена семьи — и отдавали на племя. А вот верная Наташа в метель стояла на Волоколамском шоссе, продавая капусту с собственного огорода, чтобы их небольшая семья могла выжить.

Кононов обрядился в тулуп, валенки, ушанку, стал этаким дедом Щукарем, книги читал только о сельской жизни: Галина Романова рассказывала, что он еще до переезда из Москвы много думал о деревне — вот они, отсветы детского счастья— любил произведения Виктора Астафьева (с тех пор, как снялся в фильме «Мать и сын», сделанном по его рассказу одним дипломником, а потом и в «Таежной повести» тоже по астафьевской прозе) и на советы почитать кого-нибудь из зарубежных классиков отнекивался. Вечно нагружал себя заботами об односельчанах и до того слился с местным людом, что тот перестал воспринимать его как известного актера. Но закрылся в свою скорлупу: вот Наташа, вот дом, своя рубашка ближе к телу — и вся философия Кононова заключалась внутри того круга, который он сам для себя очертил. Жили замкнуто: сами по себе, и ничего другого не надо. Это была, по словам Романовой, не приземленность, а какая-то ожесточенность.

Кроме того, чтобы купить коттедж, Михаил Иванович с Натальей продали не только домик в другой деревне, но и московскую квартиру. И, обретя одну почву под ногами, Кононов оказался почти отрезан от другой — столичной, с кино и театром, с актерской средой, как бы он ее ни избегал.

Наверное, тогда перед ним впервые встала та реальная повседневность, о которой говорят «жизнь как она есть», которой у него, с юношеских лет ушедшего в искусство, давно не было. Он как-то сжался, ссутулился, словно желая сократить себя в пространстве до минимума, вместо летящей походки на сантиметр от земли появились невидимые гири на больных ногах. Без ролей, без атмосферы творчества, без привычного способа самовыражения Кононов растерялся, хотя старался не показывать виду.

В тот момент в его жизни и появилась Маргарита.

Обрыв

Ему было уже за пятьдесят, ей не исполнилось и двадцати. Новую знакомую он поначалу бросился опекать, это был его всегдашний способ отношения к женщинам, очень мужской. Недаром Кононов вспоминал тех деревенских тетушек, что его растили, и их частушку: «Ах, спасибо Сталину, сделал меня барыней. Я корова, я и бык, я и баба, и мужик». Врезалось в память и то, как родную тетю Веру — ту самую, что молилась за него в церкви, — нашли на огороде, уже не дышавшую: умаялась от непосильной работы, так и упала лицом в землю. А страдания матери?.. Кононов навсегда оказался «ранен женской долей». Вообще, как заметила Романова, он «выбирал нежных, трепетных людей и опекал, считая, что обязан быть по отношению к ним братом и сватом». Например, молоденькую Ольгу Остроумову, свою партнершу в фильме «Василий и Василиса», с которой невинно кокетничал, еще и поддерживал советом: «…женщина деревенская платочек завяжет вот так, и поступь у нее осязаемая» — он эти жизненные нюансы тонко чувствовал… Почувствовал, что стоит поддержать и новую знакомую.

Маргарита пришла показаться на роль в спектакле, который Кононов собирался поставить в зале одного московского клуба. О чем была пьеса? «Речь шла, — писал Кононов в автобиографической книге, — о превращении юного человека с открытым чистым взором на мир в авантюриста, взрослеющего в погоне за красивой жизнью». Девушка, худенькая, невысокая, с огромными глазищами, поразила его воображение. «Она поведала мне, что в 15 лет насильственно лишилась невинности, и горько разрыдалась. Я в ответ рассказал ей, что на днях усыпили собачку Дуню, которая прожила у нас 16 лет, и тоже разрыдался. И как бы общая печаль нас объединила». Кононов хотел, чтобы Маргариту сняли в кино, ради того, чтобы «пробивать в Москве сценарий и развлекать свою „героиню“», он на время даже поселился в дворницкой при клубе, где кровать заменял брошенный на пол матрас. Сначала жил там один, потом пришла и она — поссорилась с матерью.

Из книги Михаила Кононова:

«Так она осталась у меня. Мне было легче вовлекать ее в процесс подготовки к фильму. Один раз я зашел в танцевальный зал, который она посещала. Там был такой, мягко говоря, бедлам. Несло перегаром, табаком с примесью марихуаны… Тут я психанул: „Я за тебя отвечаю, я тебе дедушка, бабушка, папа и мама“. Мы часто ездили в деревню, где моя жена Наталья готовила для „Малышки“ любимые салаты, пекла пирожки, которые девица, бывало, таскала в Москву… Потом я выпросил у лужковской команды маленькую квартирку в Останкине. Квартира была с перегородкой, получалось как бы две комнаты. За перегородкой девица поселила двух морских свинок. В передней комнате в двух аквариумах плавали экзотические рыбки. Перед сном она просила гладить ее по головке, вероятно, в детстве кто-то из родственников так за ней ухаживал. Не переставая, я всем внушал, что она талантлива, красива и мила. В один прекрасный день она вдруг сказала, что нужно на ней жениться. Я встал перед ней на колени и просто тихо сказал: „Нет“. Надув губки, она капризно проговорила: „Ну почему ты не родился в мое время?“».

«Малышка» вроде бы любила его, во всяком случае, нуждалась в нем, но жила своей жизнью, а Кононов не вмешивался. Наряжал ее, помог поступить в институт, устроил в хорошую фирму. Пообещал, что, если выйдет замуж за приличного человека, они с Наташей освободят ей московскую квартиру.

Галина Романова:

«У Кононова не было детей, и эта девочка стала для него всем: и ребенком, и обожаемой женщиной, и другом. Как Наташа все это переносила? С верой. Миша ожил, расправил плечи, впервые в жизни заговорил нарочито актерским голосом, обрел прежнюю легкость».

Так прошло пять лет. А потом Маргарита его оставила, причем вышло совсем уж нехорошо: посторонний мужчина в той, обещанной «Малышке», квартире, избиение пожилого актера, кража документов на жилье… Кононов будто предчувствовал печальный исход, когда написал в сценарии, предназначавшемся Маргарите, о том, как главная героиня обманывает своего возлюбленного и бросает его…

Это был обрыв, удар о землю. Ведь в истории с Маргаритой не просто вспыхнула любовь — она здесь, как ни странно, только повод. Произошло возвращение к себе прежнему, не случайно девушка возникла «на пороге» Кононова, когда у него почти не осталось кино. Вернулась та жизнь, когда и жарко, и радостно, и не хочется останавливать эти жар и радость. Павлик из «Начала» заслужил личное счастье, и Миша заслужил.

Но за восторгом обретения себя он как-то забыл, что это уже не искусство. В ролях можно было раскручиваться на полную катушку и притом ничем не рисковать, а тут на кон оказалось поставлено все, по сути — жизнь.

Жизнь и была бита. И даже муки вины перед Наташей, которой пришлось вытаскивать его из той бездны, куда он провалился, не шли ни в какое сравнение с этой подлинной трагедией.

Актера в себе сохранил

Один из близких друзей бросил ему, утопающему, спасательный круг — заставил писать воспоминания. Кононов увлекся, отвлекся, приносил ему раз в неделю исписанные листки. А будущую книгу, при нем так и неизданную, назвал «Прости, жизнь, и прощай!». Правда, в предисловии объяснил: дескать, я, как Сомерсет Моэм, который несколько раз прощался со своим прошлым, просто хочу оглянуться на прожитое, поэтому не думайте, что подвожу итоги. Как и всю жизнь, он, видимо, боялся, что напугает людей откровенностью, а все-таки врать не мог, отсюда и заголовок. Тоска его не оставляла, не так прост он был, чтобы утешиться подходящими для иных смертных способами. Обострились болезни, пошли больницы. В одной из них Кононова и нашел тот, кто когда-то давал ему возможность «высказаться» в кино.

Глеб Панфилов, режиссер:

«Начиная работу над многосерийным фильмом „В круге первом“ по роману Александра Солженицына и выбирая актеров, я вспомнил о Мише. Не вспомнить не мог, потому что Спиридон, в роли которого я его видел, важнейший персонаж, человек из народа, как, например, Лука в пьесе „На дне“ Максима Горького. Стали искать актера. „Где Миша?“ — „Да, говорят, уехал“. — „Телефон у него есть?“ — „Нет“. Отыскали. Миша в то время уже поправлялся, вышел из больницы, мы начали с ним работать. Я сделал фотопробы, показал их Инне (Инне Чуриковой. — И. К.), и она расплакалась. А когда Солженицын увидел фотографию, сказал: да, это Спиридон. Миша всегда был мудрым человеком, а о здоровье не думал, выпивал, не щадил себя. Когда я увидел его, заметил, что он очень постарел внешне, выглядел лет на десять-пятнадцать старше своего возраста. Сил у него было мало, и в сцене, где Спиридон чистит лопатой снег, приходилось на общих планах снимать дублера. И с памятью у Миши стало плоховато. А сыграл он блестяще! Чего стоит один лишь монолог его Спиридона об атомной бомбе! Миша сначала его прокричал, а потом я попросил его сказать эти слова негромко, почти шепотом, как колыбельную. Спиридон по-детски уткнулся в грудь Нержину и, как давно выношенное, произнес монолог».

Произнес тихо. Тихо Кононов и умер, в больнице, в шестьдесят семь лет. Друзья вспоминали, что на краю жизни он шутил, никак не выказывая своей обреченности, и строил планы, веря — его вылечат, он еще снимется в кино…

Глеб Панфилов:

«Что еще я могу сказать о нашей работе с Мишей? Он до конца дней сохранил свежесть и остроту чувств, не заржавел. Поразительно: здоровье не уберег, а артиста в себе сохранил».

Вот, наверное, и разгадка «потаенного мальчика». Здоровье истратил, но талант актера в себе нисколько не износил, оправдался перед Создателем в лучшем виде. Хоть и не специально, само так вышло, просто призвание оказалось в нем сильнее всего, не зря на призвание он надеялся всю жизнь больше, чем на собственное скромное «я».

Сохранив этого актера внутри, он сберег себя настоящего, последнего себя.

Вася

«Московский гость»

Я воинственно берегу свою нежность.

Василий Шукшин

Время от времени в подмосковном Домодедове, недалеко от железнодорожной станции, возле одного из неприметных домов на улице Школьной останавливалось такси — большая роскошь в 1960-е годы. Из такси выходил высокий крепкий мужчина и быстро, смущаясь, скрывался за калиткой…

«Отдохни где-нибудь, — сказал Губошлеп, наливая в два фужера. — Отдохни, дружок, — хоть к Кольке Королю, хоть к Ваньке Самыкину, у него уголок хороший». Это фрагмент из «Калины красной», совет Егору Прокудину проветриться после тюрьмы. У Вани Самыкина, совершенно реального персонажа, уголок и впрямь был хорош, и Василий Шукшин, для хозяев просто Вася, туда часто наведывался. Ивана и его жену Ларису он любил как людей простых и хороших — о таких всю жизнь писал, — и как давних друзей, почти родственников, которые знали его с тех еще пор, когда он раздумывал, кем станет.

В литературе о Шукшине нет ни слова о многолетних поездках Василия Макаровича в Домодедово, и в воспоминаниях о его армейских годах не найти Вани Самыкина, там есть только Вася Ермилов, их «третий друг» и прообраз Пашки Колокольникова из кинофильма «Живет такой парень». Я понимаю, почему домодедовская страница шукшинской жизни почти нигде не отражена, но об этом позже. Главное, что он был склонен к таким побегам. Например, однажды съемочная группа, сбившаяся с ног в поисках Шукшина, обнаружила его за тысячи километров, в родном доме в Сростках, а до того он сам себя обнаружил в городе Орджоникидзе, куда, приняв на грудь, прилетел вместо Алтая. И его выпивки являлись не чем иным, как попытками удрать из привычной реальности. Потратив на завоевание профессии и Москвы уйму сил и времени, он почему-то при первой же возможности хоть ненадолго, но бросал все это, давшееся кровавым поˊтом.

…Домодедово в те годы являло приезжему почти сплошь частные дома с редкими вкраплениями желтых двухэтажек, построенных пленными немцами, и красных кирпичных «хрущевок». Были здесь тогда и мифическая «Сварбаза», и убогие магазинчики с крупой, сахаром и мылом, и редкие тарахтящие автобусы. Мужчины в костюмах и женщины в платьях от «своих» портних шли на станцию к поезду, которым каждый день ездили на работу в Москву, по выходным — туда же в театры и магазины, а вечером при свете редких фонарей пешком возвращались на свои улицы — Советскую, Центральную, Школьную. Весной и осенью по улицам разливалась непролазная грязь, зимой снег заваливал заборы. Летом городок буйно зарастал — вываливающимися на улицы садами, глухими кустами, ивами, полынью, ромашкой, цикорием, хмелем, дурманом. Красота и дикость царили неописуемые, и глушила все настоящая трава забвения. И вообще не город был и не деревня — так, промежуток, где и человек мог с себя кое-какие условности сбросить. В деревне пальцем затычут, а тут с кого спрос? Все равно что с домодедушки, то есть домового.

Вот таким домодедушкой и появлялся в этом городе Шукшин, поначалу будучи еще никем и ничем, демобилизовавшимся морячком, посылавшим свои рассказы в московские редакции, потом известным актером, режиссером и писателем, приезжавшим инкогнито, так что о высоком госте соседи-то узнавали редко. Да и что там видно из-за разросшихся яблонь и лопухов в человеческий рост?..

«Галифе в сапогах»

«Бывает летом пора: полынь пахнет так, что сдуреть можно, — начинает Шукшин свой рассказ „Горе“. — Особенно почему-то ночами. Луна светит, тихо… Неспокойно на душе, томительно. И думается в такие огромные, светлые, ядовитые ночи вольно, дерзко, сладко. Это даже — не думается, что-то другое: чудится, ждется, что ли… Сердце замирает от необъяснимой, тайной радости». Наверное, так же лежал он летними ночами в комнатке или на террасе самыкинского дома. Был тогда молод, дерзок и бездомен.

Познакомились Вася Шукшин и Ваня Самыкин в Севастополе, во время службы на флоте. Демобилизовался Шукшин раньше положенного срока из-за открывшейся язвы желудка, вернулся в родное село Сростки и, сдав наконец экзамены на аттестат зрелости, стал учительствовать и даже директорствовать в местной школе, «без специальности, образования, без быта». Мать хотела, чтобы Вася выучился на врача, ради этого продала самое ценное имущество — корову, и на вырученные деньги сын отправился в Москву поступать в институт, естественно, не в медицинский. И вот теперь, уже студентом ВГИКа, приезжал к армейскому другу Ване.

— Вася у нас отдыхал, — рассказывает Лариса Самыкина. — С порога всю меня зацелует: «Лариса, милая моя!» Ласковый очень был. Часто с нашей маленькой дочкой, Ириной, играл, потом, когда она подросла, книги ей свои дарил. В первые годы Вася жил в общежитии, и я каждый раз старалась получше его накормить, потому что он голодал.

Домодедово сельской природой и соответствующим бытом, наверное, напоминало Шукшину, деревенскому человеку, Сростки.

— Когда мы с Иваном еще не поженились, Вася, приезжая к нему, заходил в наш с мамой домик на улице Центральной, — продолжает Лариса Ивановна. — Мать иногда говорила: «Вась, принеси воды», он с радостью приносил, вообще все делал по хозяйству, что просили. А когда я выходила замуж, Вася помогал нам резать, жарить, варить к столу. Мама приготовила мне приданое — перину, подушку, одеяло, — связала все узлом и дала ему, чтобы отнес в дом к Ване, на Школьную улицу. Вася взвалил тюк на плечо, и с шутками, смеясь, мы с ним пошли через весь город.

Смеющимся и раскованным Шукшина видели редко, он был, скорее, человеком замкнутым, за что в армии даже получил прозвище «Молчальник». Не «молчун», то есть человек, избегающий болтовни, а «молчальник», давший обет молчания. Никакого обета, естественно, Шукшин не давал, но существовать отстраненно, думать, даже глубоко задумываться, вдруг выпадая из потока дня, ему было свойственно всегда. Так, однажды Василий Макарович шел к месту съемок с актером Иваном Рыжовым (тем, который играл отца Любы в «Калине красной») и за всю дорогу в несколько километров сказал попутчику всего две фразы: «Ну, пошли» и «Пришли», и Рыжов, человек чуткий, вообще не проронил ни слова. Зато когда Шукшина спросили, как прогулялись, он ответил, что замечательно, а с Иваном Петровичем подружился накрепко. Это был один из немногих его друзей, потому что в таком тонком деле, как дружба, Василий Макарович придерживался правила «малого круга». Конечно, устраивал он и шумные застолья, но все-таки общаться Шукшину больше нравилось с глазу на глаз, так же привык работать и с актерами и потому не любил снимать массовые сцены, удивляясь, как это Сергей Бондарчук толпами командует. Под стать характеру Василию Макаровичу была дана и внешность. Его странно узнавали на улицах, в стиле: «Мы с вами на лесозаготовках не работали?», а во время съемок картины «Печки-лавочки» Шукшин, игравший Ивана, ввинчивался на радость оператору в живую людскую гущу в центре Москвы, в том же ГУМе, и никто не обращал на него ни малейшего внимания. Вот что значит типаж, народный.

Шукшин еще в молодости уверовал, что станет знаменитым, но возможность оставаться неузнанным, завоевав известность, оказалась таким же убежищем, как и дом Самыкиных, и другие дружественные дома. Иначе внутреннее напряжение — вот откуда глубокие ранние морщины, часто сжимавшиеся кулаки, бугрящиеся желваками скулы и буравящий взгляд — его разорвало бы. Даже в молодые годы Шукшину приходилось держаться и оборону держать. Если представить Васю в стенах ВГИКа, то картина будет вызывающей. Вокруг в основном ребята из благополучных семейств, блещут эрудицией и в облике имеют очаровательный налет дендизма. Там было много красавцев и плейбоев, вроде Алексея Габриловича или Бориса Андроникашвили. Они ходили в хороших костюмах и задавали тон в одежде и манерах. А среди них, печатая шаг, топал кирзовыми сапогами 25-летний мужик в галифе и гимнастерке, который, как вспоминал себя Шукшин, «посмешищем на курсе числился». Никакого сознательного вызова в его облачении не было, просто другая одежда не предвиделась: мать, желая, чтобы сын учился, посылала ему деньги, а то и новое пальто, которому он ужасался — сами живут впроголодь — и откладывал до тех пор, пока шинель не сносит. Так что «галифе в сапогах», как прозвали Шукшина в общежитии, происходили от бедности, а гордость, уязвленное самолюбие и все-таки чутье художника диктовали единственный выход из смешного положения: настаивать на таком образе.

Да и пришел он в институт, по собственным словам, «глубоко сельским человеком», «сермяк сермяком», который не читал «Войны и мира», в чем признался на собеседовании Михаилу Ромму и Николаю Охлопкову, заявив, что книга «толста больно». Это откровение так поразило Охлопкова, что он решил разыграть абитуриента, спросив: «А где теперь критик Белинский?» И деревенский парень моментально включился в игру, с хитрецой и прищуром ответив: «Кажись, помер». Охлопков ухватился за эту артистическую ниточку, предложив ему несколько этюдов, и остался доволен. В общем, отстояли Шукшина, которого приняли на курс великого Ромма. И Василий остервенело взялся за образование, продолжал его за стенами вуза и только много лет спустя, глядя на одну из своих фотографий, где он был снят уже в зрелом возрасте, сказал: «Вот эту не стыдно печатать — видно, что образованный человек».

На дворе была «хрущевская оттепель», в страну хлынули фильмы со всего света, преподаватели ВГИКа ставили в пример студентам западное кино — а Шукшин защищал все родное. И не только на занятиях, где над Шукшиным, во время работы с этюдами представлявшим деревенского человека, подсмеивались, но и на институтских собраниях, когда он, в армии вступивший в партию, отстаивал позиции «руководящей и направляющей». Позднее немного стеснялся своей идеологической напористости, но бороться было в его характере. Даже на рожон поначалу лез, повадки деревенского пацана давали о себе знать: мог двинуть мужику без разговоров по физиономии, как-то спровоцировал в общежитии побоище между сибиряками и африканцами, узнав, что один «арап» пристает к его, Васиной, однокашнице. Потом подрался с поляком, заявившим, что «Суворов ваш — маленькое дерьмо», оказался в милиции, и сам директор ВГИКа хлопотал, чтобы Шукшина отпустили.

Правых и виноватых в том противостоянии «деревенщик — московская интеллигенция» было не больше, чем в драке с негром. Шукшин сам это чувствовал, поэтому за самоуверенностью, с которой он ходил, гремя сапогами, и отстаивал с вузовской кафедры преимущества сельского человека перед городским, крылись такие сомнения в своем праве на профессию, что временами он хотел вообще бросить искусство и исчезнуть со столичного горизонта.

В те годы в нем происходил мучительный процесс — осознание себя. Действительно, кем он был до той поры? Деревенским самоучкой с массой присущих такому человеку предрассудков, которыми еще не обладают простые, не проводящие ночи напролет с книжкой, крестьяне. Это был не свойственный им от рождения косой взгляд на испорченных «городских». Деревенский читарь не любил интеллигенцию той нелюбовью, причина которой в ревности — к хорошему образованию, к упорядоченному чтению. Как ненавидел Шукшин эти списки необходимых книг, которые с упорством рока вручали ему учителя, и вместе с тем мог стянуть из школьного шкафа первую попавшуюся под руки брошюру. В столичном вузе он продолжал убеждать себя, что, по сути, остается деревенским мужиком, цепляясь за эту идею из жажды ощущать себя человеком цельным, иначе ему в те годы было не выстоять. Хотя он и позднее в своих рассказах по-прежнему распределял персонажей по двум графам: деревенские и городские, соответственно положительные и отрицательные. И только под конец жизни появился у Шукшина герой, поднявшийся над этой авторской дилеммой и вставший перед выбором уже гамлетовским — «быть или не быть», — Егор Прокудин.

«Живем, как пауки в банке»

Однажды на вечеринке однокурсников сидел Шукшин мрачный, играя желваками, как всегда, когда готовился к прыжку. «Ребят, а ведь я вас всех обойду!» — заявил он вдруг. Андрей Тарковский шутя парировал: «Вась, зачем тебе нас обходить? Мы тебя любим, расступимся и пропустим — иди ради Бога!» На что Шукшин погрозил кулаком: «Нет, вы сопротивляйтесь, я не люблю, когда мне зеленый свет дают». Так вот о «сопротивлении».

Дипломную работу «Из Лебяжьего сообщают» Ромм предложил ему делать на «Мосфильме», что было большой привилегией по сравнению с работой на учебной студии ВГИКа. Но картина вышла, по всеобщему отзыву, что называется, нормальной, сделанной без жару. Шукшин писал: «Диплом сочли слабеньким — я и не рыпался. Из общежития вгиковского на Яузе гнали, кормился актерством. Снимался, где позовут, за многое теперь совестно. Михаил Ильич мог помочь мне, если б верил». Иногородний студент, не зацепившийся в столице, Шукшин должен был уехать из Москвы, что совершенно не входило в его планы. Кстати, когда Вася только поступал в институт, приключилась с ним одна история, которая вполне могла иметь благоприятные последствия. Гуляя вечером по набережной, он встретил поддатого мужичка, разговорились, и тот пригласил парня к себе домой. Открывшая дверь яркая белокурая женщина отругала мужа, а его гостя выставила. Прошло сколько-то времени, и однажды Вася узнал этого мужичка… в режиссере Иване Пырьеве, недовольной же блондинкой, конечно, была его супруга Марина Ладынина. И когда Шукшин остался не у дел, ему советовали сходить к Ивану Александровичу, к тому часто прямо домой заявлялись пылкие, видевшие себя режиссерами, юноши, жаждая благословения и более весомой поддержки, но Василию гордость не позволяла. Пришлось удовлетвориться припиской к Студии им. Горького, где Шукшин к тому времени снялся в картине «Два Федора», а потом и в «Простой истории». Актерской профессией, благо режиссеры рано заметили в нем талант, он кормился со студенческих лет, потом и в своих фильмах, злясь и чертыхаясь, становился перед камерой (вместо, например, «изменившего ему» Леонида Куравлева, когда-то отказавшегося от роли). То есть пока не снял свой первый фильм, зарабатывал в любых, даже второсортных, картинах и публикацией рассказов. Зарабатывал откровенно мало, едва на жизнь хватало. А жить было негде, ночевал у знакомых, углы какие-то снимал, пробовал прописаться у кого-то из друзей, но те отказали, спасибо, помогла редактор журнала «Октябрь», где он уже печатался, прописала у себя. Первая собственная квартира, однокомнатная, которую Шукшин наконец-то купил, находилась на краю Москвы, в «курятнике на втором этаже». И только под конец жизни Василий Макарович переехал в просторную квартиру, успев пожить там чуть больше года.

История его кино — это история таких же скитаний и сопротивления. Более-менее устойчивым положение Шукшина оказалось после первой полнометражной картины — «Живет такой парень». Но этот фильм остался едва ли не единственным среди его больших лент, которую сняли и сдали гладко худсовету. А потом началось. «Печки-лавочки» резали нещадно, чего стоили хотя бы кадры с Федей Тилилецким, певшим под балалайку; на фоне этих кадров должны были идти титры: все, кто присутствовал на съемках, хлюпали носами, слушая его, но зампредседателя Госкино, посмотрев материал, приказал «сморщенного старика полностью выбросить из фильма». Полетели и сцены с плотогоном, дразнившим эхо: «Кто украл хомуты?» — «Ты, ты, ты». — «Кому не спится в ночь глухую?» — «…». Дивное хулиганство, как бы оно украсило картину! А чтобы отстоять финальные кадры со словами своего героя «Всё, ребята, конец», которые сочли пессимистичными, Шукшин во время сдачи фильма пошел на хитрость: сам сел за пульт, зажал звук перед этой репликой, а его приятели в зале принялись громко кашлять. В общем, картину переделывали в два раза дольше, чем снимали, а заплатили Шукшину копейки, по третьей категории. Подлили горечи и земляки, обидевшись, что Василий Макарович показал их представителя отсталым, словно явившимся из вчерашних времен, пошли статьи и письма в Госкино. Тут, конечно, как всегда у Шукшина, не обошлось без анекдота: дядя его, остановившись у племянника на обратной дороге из Польши, тоже попенял ему на «неправдоподобие», и Шукшин вконец расстроился. А тем временем дядя принялся рассказывать, как перед поездкой за границу их учили правильно держать вилки с ложками и не чавкать. «А чем чавкать-то? — возмущался дядя. — Жижи какой-то в плошки наливали». Шукшин расхохотался: «Ну, скажешь, ты на моего Ивана не похож?»

Фильм «Калина красная» был задуман двухсерийным, но разрешили только одну серию. Постоянно подводили актеры. Леонид Куравлев отказался от роли Егора Прокудина, пришлось Шукшину в очередной раз и руководить процессом, и сниматься самому. Георгий Бурков пропадал на гастролях, и роль Губошлепа сжалась до эпизодической. Вера Марецкая передумала играть старуху Куделиху. На роль «приятной Люсьен» из воровской малины Шукшин во время турпоездки в Италию присмотрел Людмилу Гурченко, но его уговорили взять другую актрису, Татьяну Гаврилову, поддержать человека, а та во время съемок запила, и он вынужден был латать ткань фильма режиссерскими уловками. Кстати, от Гавриловой Шукшин не отказался до конца работы, и не только потому, что другой исполнительницы не было: все знали, что он людей своей артели не предает. Все-таки картину сняли, на одном дыхании, и сдавали худсовету летом. Это был тактический ход: почти все «паны» в отпуске, авось пронесет. Но в худсовете из «опытных орлов» заседал Сергей Бондарчук, который, говорят, высказался после просмотра фильма: «Есть правда жизни и правда искусства. Правда жизни здесь присутствует, а где правда искусства?» У Шукшина на обсуждении, как вспоминают, текли слезы, но он собрался с силами и выступил в защиту «Калины». Директор «Мосфильма» Сизов предложил показать ее на дачах членов политбюро и чтобы Шукшин выступил перед ними. Но посмотрели и без него, и сам Брежнев, говорят, всплакнул. После чего картина была принята и ее почти не порезали.

Шукшин отличался такой особенностью: неприятности его подначивали, он после них как озверевший кидался в работу. И в то же время постоянно валился в больницы «подлатать желудок». А чем объяснялись неожиданные исчезновения Шукшина, во время которых друзья не знали, что подумать? Вот закрыли картину «Степан Разин», которой он бредил много лет, а самим Стенькой — с детства, читая все, что было связано с его героем, и, как только забрезжила возможность съемки, тщательно выбрал натуру, актеров, мечтая Разина сыграть сам. И когда Василий Макарович узнал, что фильм зарезали, и уехал к матери в Сростки, режиссер Станислав Ростоцкий решил написать ему письмо о грехе… самоубийства. Боялись, что Шукшин наложит на себя руки. А причин того, почему свернули уже начатую работу над картиной, худсовет так и не назвал. Говорили, что на трехсерийный фильм с массовыми съемками, стругами и прочим разинским антуражем потребуется несколько миллионов рублей, а это, мол, оставит многих режиссеров без работы. И неизвестно еще, что выйдет из затеи Шукшина: в картине может оказаться много крови, к тому же вещь бунтовская, а это советским людям ни к чему. Попытавшись еще несколько раз пробить своего «Разина», и все безуспешно, Василий Макарович решил отложить фильм до лучших времен. А тем временем решил снять картину о любовном треугольнике: он сам — геолог, заблудившийся в тайге, приходит к домику лесника в исполнении Алексея Петренко, жену которого сыграла бы Лидия Федосеева… Но о «Разине» продолжал думать все время, чувствуя, что главный его фильм так и не сбудется.

…Я спросила у Ларисы Ивановны, чем занимался у них Шукшин, и тут же себе мысленно ответила: естественно, писал, как всю жизнь, с юности. В армии он читал приятелям рассказы, поступать хотел на сценарный факультет, узнав о режиссерском случайно, и печататься начал еще в студенческие годы. А снимаясь в своей первой картине «Два Федора», у Марлена Хуциева, Шукшин писал ему диалоги, он их лихо придумывал или подслушивал на улице, обладая способностью запоминать разговоры со всеми нюансами. Сергей Герасимов даже советовал Шукшину бросить режиссуру и посвятить себя кроме актерства сочинению диалогов в кино. Тот не внял, но писать или выстукивать свои рассказы на машинке не переставал. Работал он, за роковым неимением стола, то на подоконнике, то на положенной на колени доске, то на гостиничных тумбочках, а письменный стол появился у него только в последний год, когда переехал на новую квартиру. Писал Василий Макарович в простых ученических тетрадях, которые таскал с собой повсюду. Иван Рыжов вспоминал, как жил с Шукшиным в одной гостинице и тот, привезя с собой неподъемный чемодан, набитый теми самыми тетрадями, каждый раз вставал в четыре утра, чтобы до съемок поработать над прозой.

Поэтому я ждала воспоминаний о том, как родился у Василия Макаровича тот или иной рассказ, что интересно не меньше историй любви.

— Нет, Вася у нас никогда не писал, — говорит Лариса Ивановна.

— А что делал?

— Пил.

Вася и вправду здорово пил и быстро пьянел — из-за язвы. Однажды в пьяном виде даже потерял все документы на республиканскую премию, которую получил за фильм «Ваш сын и брат»: после официального банкета еще мотался по каким-то гостям… Побывал, наверное, и у Самыкиных в тот, последний раз, о чем дальше. Но почему у них, в таком-то уголке, где пиши — не хочу, и не притрагивался к ручке? Хотя я уже догадываюсь, почему.

«Простим себе…»

В душевных терзаниях Шукшина, его отчаянном и часто обреченном противостоянии таится разгадка одной тайны. Почему его любили красивые и талантливые женщины — от первой девчонки на деревне до известной поэтессы? Потому что женщины любят мужчин, способных бросить вызов и не боящихся страдать, в каких бы кирзачах они ни ходили.

«Наташа, Шукшин с Лидой приехали, пойдем познакомлю», — сказала как-то Лариса Ивановна, принеся моей маме сшитое платье — она работала портнихой. За столом в доме Самыкиных сидели Василий Макарович и Лидия Федосеева, на которой он еще не был женат. Шукшин попытался шутить, но чувствовалось, что он растерян. В то время Василий Макарович переживал тяжелый период, мечась между Викторией, дочерью знаменитого писателя и главного редактора «Огонька» Анатолия Софронова, родившей ему дочь Катю, и новой любовью. Несколько раз уходил в запои, чтобы только не делать сложного выбора.

С ним было трудно жить: он любил многих женщин и всех жалел, говоря приятелям, что грех — пожелать другому того, чего себе не хочешь, а «измены простим себе». При этом бурные отношения со слабым полом не должны были мешать его делу. А собственное призвание Шукшин сразу интуитивно поставил во главу угла, и оно, в конце концов, разрушило его отношения с оставшейся в Сростках возлюбленной, обаятельной девочкой из зажиточной семьи Марией Шумской, красой всей округи. Уезжая в столицу, Шукшин не знал, что это навсегда. Привезти ее было некуда, не в студенческое же общежитие, да и денег у него не водилось — ходил по вгиковским коридорам худой от недоедания, с лицом землистого цвета. Он говорил потом, что если бы привез Марию, то никогда бы не закончил учебы, но, видно, страдал из-за этого расставания, потому что однажды, во время поездки по родным местам, обронил другу: «Это женщина, которую я обманул, а она была мне верным человеком».

Он тянулся к тем женщинам, с которыми мог существовать на одной волне. Если выяснялось, что человек — не его, отдалялся, как в случае с актрисой Лидией Александровой, которая сыграла в картине «Живет такой парень» роль библиотекаря. Сохранилась фотография, на которой Александрова с Андреем Тарковским танцуют твист, а за столом сидит Шукшин и грустно на них смотрит. С Лидией он расстался во время съемок картины: собрал вещи и ушел, неделю жил у друга, писателя Василия Белова, в общежитии, скрываясь от съемочной группы. Дальше случилась история настолько анекдотичная, настолько в духе шукшинского кино, что ее невозможно не привести. Вместе с приятелем Василий Макарович весь день доставал для себя больничный, чтобы оправдать свое отсутствие на съемочной площадке, потом на радостях отправились в ресторан, где немного выпили. Поддатых мужиков задержал милицейский патруль, пришлось провести несколько часов в отделении, а когда Шукшин вышел и развернул документы, прочитал на врачебной справке поверх диагноза «стенокардия» размашистую резолюцию милицейского начальника: «Задержан в нетрезвом виде». Пришлось добывать бюллетень заново, но Шукшин все-таки получил за прогулы выговор. А к Александровой он не вернулся, сказав другу: «Знаешь, я понимал, что она мне чужой человек. Я ведь пробовал ее снимать, но она не чувствует, что мне надо».

Чувствовала Лидия Федосеева, и не только, чтоˊ Шукшину необходимо в кино, но и в жизни. А в жизни ему, наверное, требовалась крепкая женская рука. Возможно, остальные дамы, подпадая под обаяние Шукшина, все-таки не хотели связываться окончательно с человеком, постоянно уходящим в свою профессию как в омут с головой, взрывным, увлекающимся женским полом да еще пьющим. А Федосеева взвалила на себя этот воз, и ради нее Шукшин в конце концов оставил Викторию Софронову.

…Однажды, как рассказывает Лариса Самыкина, они с Иваном приехали в гости к Шукшиным. Василий Макарович хватил лишнего и попытался достать спрятанные на гардеробе деньги, пьяно куражась: «Поедем к девкам!» Лариса Ивановна утешала Лидию Николаевну: «Ведь сколько тебе терпения нужно!»… Может, та отпустила мужа, он и так часто пропадал из дому, и поселялся на недельку у кого-нибудь из друзей, с кем можно было поговорить о высоком или просто выпить. Но, скорее всего, Лидия Николаевна пресекла ту попытку Шукшина загулять, как делала это не раз. Она рассказывала, как однажды, увидев своего Васю в автобусе с кем-то из собутыльников, бросилась с коляской, где лежала грудная дочка, наперерез отъезжавшему автобусу, остановила его и увела мужа домой. В другой раз обнаружила супруга «отдыхающим» на газоне возле дома, подняла и потащила — беременная! — в квартиру. «Думала, рожу», — говорила потом… И при этом семья была для него, человека с традиционной, крестьянской закваской, ценностью необсуждаемой. Василий Макарович обожал своих дочек, они были тем якорем, который удерживал его после ссор с женой.

«Когда я впервые пришел к Шукшину домой, — вспоминал его друг, — он открыл дверь, и моему взору предстала такая картина: за ногу его держит маленькая беленькая девочка, а с другой стороны прижимается — голова только до ремня ему достает — другая. Вася говорит мне, улыбаясь: „Видишь, настрогал, попробуй теперь заняться добрым делом. Нет, если женишься, Москву не покоришь“». Хотя Шукшин и называл свою семейную жизнь «чесоткой», но глубинное его отношение к жене было все-таки трепетным, чего стоят хотя бы его слова, сказанные ей не раз: «Умру, год продержись — и выходи замуж».

Помните, как Шукшин говорил о том, что не может командовать толпами? Видимо, неурядицы во взаимоотношениях с женским полом происходили от того, что не мог он сделать окончательный выбор — хотя бы в пользу семьи, а не друга, у которого можно заночевать на раскладушке, — потому что всякий выбор в человеческих отношениях ему, художнику, претил. И он, привычно оступаясь, страдал, и никак этот узел греха и раскаяния невозможно было разрубить. Что остается в такой ситуации человеку совестливому? Только иногда махнуть на все рукой, и он махал, и исчезал из сложной ситуации, как — мы уже знаем.

«Счастье, что он не вышел»

Была в жизни Шукшина одна женщина, чьей любовью он держался всю жизнь: его мать, Мария Сергеевна. «Знаешь, почему мы с тобой талантливы? — спрашивал он Георгия Буркова. — Мы дети любви». Простая, малограмотная, она хорошо знала, что нужно ее сыну, недаром Василий Макарович хвалился, что у его матери хоть и два класса образования, «но понимает она не менее министра». Знавшие Марию Сергеевну люди говорят, что она была умной и «хитрющей», то есть умевшей вглядываться в суть вещей, как и Шукшин, и кто знает, могла бы руководить культурой не хуже Фурцевой.

Так вот, именно Мария Сергеевна, когда Вася поступил сразу в два вуза — на заочное отделение Историко-архивного и на дневное Института кинематографии, — настояла, чтобы сын учился «только очно», и это при том что сама перебивалась с хлеба на воду. Мать была постоянным собеседником Шукшина, ей он рассказывал обо всем и прислушивался к совету. Она разбиралась в людях и не раз намекала сыну, что «тот болтливый», «этот воровливый», и всегда оказывалась права. Материнский дом оставался главным убежищем Василия Макаровича, где он отлеживался после московских бурь и лечился не столько отварами сибирских трав, сколько блаженным осознанием почти детской защищенности. «На меня вдруг дохнуло ужасом и холодным смрадом, — писал он как-то Василию Белову, — если я потеряю мать, я останусь круглым сиротой. Тогда у меня что-то сдвигается со смыслом жизни». В другой раз Шукшин обронил в записках, что не вынесет, если она умрет раньше его, и вышло, как задумал. Поэтому когда говорят, что Василий Макарович недолюбливал советскую власть, то причины надо искать не только в его размышлениях. Эта власть жестоко обидела его мать.

Шукшина пугало лихое и легкое отношение социализма ко всему. Словно крутится карусель, сначала всем весело, потом весело и тошнит, в конце концов только тошнит, а слезть нельзя, да и голова уже отлетела. Так, между делом, по разнарядке, смели в одну ночь в алтайском селе Сростки тридцать мужиков, в прошлом крепких крестьян, среди которых оказался и Макар Шукшин, всего двадцати одного года от роду. «В чем обвинили отца, я так и не знаю, — писал его сын. — Одни говорят: вредительство в колхозе, другие — что будто он подговаривал мужиков поднять восстание против Советской власти». После ареста Макара Леонтьевича его молодая жена поехала в барнаульскую тюрьму, где ей посоветовали устраивать свою жизнь, а мужа не ждать: у него высшая мера. Но Шукшин-старший прожил еще девять лет и умер уже во время войны, о чем семья узнала много лет спустя (сколько лет жили бы надеждой!). А вернувшись тогда из Барнаула, Мария Сергеевна сгребла в охапку четырехлетнего Васю и двухлетнюю Наталью, забралась с детьми в натопленную печь и закрыла заслонку. Спасла их соседка, случайно зашедшая в избу.

Сестра Шукшина рассказывала, что мать все ждала прихода «тех же людей» и держала собранным мешок с пожитками, даже кастрюльку, в которой варила кашу, каждый раз, вымыв, клала обратно в мешок. Фамилию детям сменили на материнскую — «Поповы», — которую они носили до получения паспорта, и это как-то охраняло их, хотя односельчане не жаловали родственников репрессированных. Так что замкнутость Шукшина была характерной для людей, ходивших в те годы по краю. С двенадцати лет Вася начал работать: сначала возил воду, хотя мог поднять всего по «полведерочку», потом копны сена. Уставал так, что спать хотелось до обморока, и казалось, вот-вот свалится под жнейку. Однажды уговорил напарника, такого же пацана, подремать немного в сторонке, и обоих, ухнувших в блаженный сон, растолкал бригадир, устроив выволочку «контре» — как же, война, детство кончилось. Все это страшновато, а, признаемся, не особенно пугает: у каждого из нас найдется хотя бы пара-тройка таких семейных воспоминаний — и что? Такое будничное отношение к вещам страшным и есть главное наследие социализма, «привычного праздника», как писал Шукшин.

Недаром многие его герои противостоят этому затягивающему веселому болоту тем, что устраивают свои праздники, в сторонке и поперек официоза: Егор Прокудин из «Калины красной» жаждет «наэлектризовать атмосферу» сонного провинциального города и «поселить там… аккуратненький такой бардельеро». Герой дивного рассказа «Алеша Бесконвойный» в субботу ни за что не работает, потому что в субботу — и это знает вся деревня — у него баня. Упреки не помогают, плевал Алеша на сельское хозяйство и на односельчан, потому что в бане он становится тем человеком, каким его задумал Бог. «Бардельеро», баня, охота в таежной глуши, провинциальный городок — все годилось, чтобы сбежать от всеобщей жизни, от государства, «огромного и злобного мужика, которому все должны и все соревнуются в его насыщении», как говорил Василий Макарович Георгию Буркову. В романе о Степане Разине «Я пришел дать вам волю» Шукшин сказал страшнее: «Оттуда, откуда они бежали, черной тенью во все небо наползала всеобщая беда. Что за сила такая могучая, злая, мужики и сами тоже не могли понять… Та сила, которую… не могли осознать, назвать словом, называлась Государство».

«Черная тень», наползающая на небо над мужиками, еще вот откуда. Детские впечатления об аресте отца, тот отзвук, который это событие оставило в семье, косые взгляды односельчан, наверное, поселили в душе юного Шукшина разлад. Позднее он подумывал снять фильм о раскулачивании и трагедии крепкого русского крестьянина. Но внутреннее противоречие оставалось, и вот в романе «Любавины» о жизни послереволюционной деревни, куда регулярно налетает банда из бывших «мироедов», ни на один вопрос о том, что же творится в советской деревне, Шукшин не дает ответа. Вероятно, честному взгляду мешала — и это редчайший случай у него, называвшего способность говорить правду наслаждением, — выработавшаяся за годы анестезия: тяжело жить безмятежно в государстве, которое убило отца. Странная вещь приключилась в «Любавиных» с образом Шукшина-старшего: именем «Макар» там назван… главарь банды, терроризировавшей деревню. Что это? Психологический перенос? Может, таким способом Шукшин пытался окончательно отделаться от своих терзаний, которые когда-то едва не привели к убийству? Да, в юности Василий, узнав, кто донес на отца, схватил нож, по другим воспоминаниям, ружье и помчался к обидчику. Всю ночь он просидел под его окнами, но тот убежал из дому, предупрежденный кем-то о предполагаемой мести. Шукшин потом говорил: «Какое счастье, что он так и не вышел». Один Бог ведает, что он пережил в те часы и что творилось в нем потом. Но после всей этой смуты детских и юношеских лет Шукшин на всю жизнь остался в жесточайшей растерянности: неужели люди вокруг, и доносившие, и расстреливавшие, и сидевшие, и передачи им таскавшие, могут теперь спокойно жить?

Как у всякого настоящего писателя, у Шукшина не было простого, однозначного отношения к той трагедии. У него вообще ни на какие вопросы не было прямого ответа: он все мучительно передумывал, наиболее тяжелых вещей если и касался, то осторожно, а «пепел Клааса», стучавший в его сердце, никак не был предназначен для развеивания по площадям. Интересно, что радикальная пропаганда на Шукшина не покушается: при полном, казалось бы, «патриотическом наборе», от березок до босого мужика, сидящего на земле (кадр из «Печек-лавочек», ставший памятником в Сростках), ухватиться не за что — там все серьезно, глубоко, через боль. С огромными сомнениями. Весь пафос Шукшина остался в институтской молодости, и позднее он ругал себя, если подобное просачивалось в его кино или рассказы, а «соцреалистического» героя советских фильмов и книг на дух не переносил. «У одного автора самый расхожий герой, „наблюденный“, „увиденный“, „подсмотренный“ в жизни, начинает вдруг так кривляться, такие штуки начинает выделывать, что хоть святых выноси — смешит, дьявол; у другого — тоже „выхваченный“ из жизни — ходит в фильме, как кол проглотил, — писал Шукшин, — ходит и учит жить; у третьего — как андаксина наглотался: любит, поет, бегает в березовой роще. В общем — „солнцем полна голова“. У четвертого — хоть и в ухо даст, но это ничего, он о-б-я-з-а-н дать в ухо» (Сельская молодежь. 1966. № 11).

…Не от городских высоколобых жителей стремился Шукшин отделить себя хотя бы внутренне, сам будучи человеком умным и тонко чувствующим. В рассказе «Боря» он признавался: «Я боюсь чиновников, продавцов и вот таких, как этот горилла…» («псих с длинными руками, узколобый…»). Псих узколобый — бандит, уголовник. Кем пополнялись все эти ряды? Теми, кто оказался ни в городе Богдан, ни в селе Селифан, деклассированными личностями. «И Ломоносов ушел из деревни, и русский народ от этого не потерял, — говорил Шукшин, — но вопрос: куда прийти? Человека тут же вбирает та подавляющая масса недоделанных „интеллигентов“, которая имеется в городе». Шукшин этих «недоделанных интеллигентов» постоянно высмеивал, хоть в виде хамоватых кримпленовых теток, до истерики хотевших казаться культурными, которые кочевали у него из картины в картину, со страницы на страницу. Или в фильме «Печки-лавочки» — в образе шляпы с мышиным лицом под ней, тоном исполкомовского работника поучающей главного героя, как надо вести себя в городе. Бюрократы, торговцы всем и вся, уголовники, люмпены — вот те «слои», которые были по-человечески чужды Шукшину.

В Советской стране беспородного «народишка» было, мягко говоря, немало, ведь на него изначально делалась ставка, и здесь заключалась трагедия Шукшина, любившего людей цельных. Чувствовал он, что количество всех нелюбимых им человеческих типов будет увеличиваться, и правда: Шукшина нет, а они по-прежнему в шоколаде. Как сказал один умный и несчастный человек, куда ни глянь — персонажи Гоголя и Салтыкова-Щедрина, только без них самих.

«Черный человек» и чудики

Вспомните строки Пушкина из «Моцарта и Сальери»: «Мне день и ночь покоя не дает / Мой черный человек. / За мною всюду / Как тень он гонится». После ранней смерти Шукшина, в сорок пять лет, появилось много рассуждений на тему «кому он мешал». Подлили масла в огонь и реплика Георгия Буркова, последнего, кто видел Василия Макаровича живым: «Они его все-таки убили», и свидетельство Лидии Федосеевой-Шукшиной о том, что у мужа было здоровое сердце, когда причиной смерти Шукшина врачи назвали сердечную недостаточность. Что тут можно сказать, не имея доказательств? Но черный человек все-таки был.

Не о гении ли, то есть даре, который не дает своему владельцу покоя, всюду как тень за ним гонится, говорит Пушкин? Ведь именно «черный человек» заказывает Моцарту «Реквием», а ничто, кроме дара, на такое подвигнуть не может. Сделав свое дело, этот человек исчезает, потому что ему самому ничего не надо, но именно он толкает Моцарта к гибели: Сальери завидует гению в нем. «Черный человек» — оборотная, земная сторона божеского дара, которому надо постоянно служить. Так и Шукшин больше всего, наверное, боялся своего таланта. Ради того, чтобы постоянно снимать и писать, он держал себя в черном теле, «угнетал до гения», но чувствовал, что может со звоном лопнуть, как туго натянутая струна (здоˊрово и страшно показывает Бурков это «дзы-ы-ыннь» в «Печках-лавочках»), потому что талант его, крепкого по замыслу деревенского мужика, загонит в конце концов. Тем более что в последние годы к его писательству, режиссуре и актерству прибавился театр: пьесы Шукшина ставили Андрей Гончаров и Георгий Товстоногов. Шукшин разрывался. Не обреченность ли на такое вот ярмо своего дара он имел в виду, когда актрисе Нине Алисовой, снимавшейся у него в «Любови Яровой», на ее слова о том, что у него трагическое выражение глаз, ответил: «Моя беда уже давно за мною ходит, вы первая, кто это заметил»?

Шукшину, видимо, порой не хотелось иметь вовсе никакого таланта, и доказательство тому — его побеги из Москвы и из себя. Во всяком захолустье, в затерянном «хорошем уголке» сбывалась мечта художника прокрасться, предаться сну, не быть у времени в плену, потому что времени там не было. Утешала возможность на пару дней стать просто человеком, а лучше — никем, кому нечего терять. На нет и суда нет, я не я и лошадь не моя. Отсюда и отсутствие упоминаний о бегствах Шукшина в Домодедово: ничего он здесь не создал, он и приезжал сюда для ничегонеделания, для отдыха от себя самого. Но не только от себя.

Почему Шукшин всю жизнь отстаивал людей деревенских перед городскими, и даже понимая, что такое разделение — условность, продолжал гнуть свое? Да потому что городской и образованный сам себя защитит, а деревенский, скорее всего, не сумеет. Как не сможет защитить себя и человек никудышный, и чудной, вообще всякий, кто уязвим. А литература — это другая, высшая реальность, и если в жизни некоторым из героев Шукшина стоило бы, по русской поговорке, «вогнать ума в задние ворота», то есть выпороть для их же блага, то в книге милосердию желательно торжествовать. К своим героям Шукшин испытывал ту любовь-жалость, от которой плачут, однажды даже напугал Лидию Николаевну, которая, проснувшись ночью от чьих-то рыданий, пришла на кухню и увидела мужа, обхватившего руками голову и надрывно всхлипывающего. Он писал в это время о Разине и сказал ей только: «Такого мужика загубили».

Больше Василий Макарович страдал, конечно, за реальных людей, потому понимал земляков, которые в каждый его приезд на родину просили денег — кто на пол-литру, а кто и детский сад построить, и он, сколько мог, давал. Однажды только пожаловался знакомому: «Почему думают, что у меня денег мешки? Ну, три тощие книжки вышли, гонорары за журнальные публикации — мелочь. От фильмов вообще одни убытки, а меня за богача держат». Жалея людей, хотел их, простых, увековечить, потому и откликнулся на просьбу Ларисы Самыкиной вставить их фамилию в книгу или фильм, потому и мечтал снимать не-артистов: не только, видимо, из-за органичного существования их в кадре. На примере одной такой не-актрисы, легенды шукшинского кинематографа, видны его взаимоотношения с простым человеком и понятно, зачем они друг другу были нужны.

Когда Марецкая отказалась сниматься в «Калине красной» в роли старушки Куделихи, матери Егора, Шукшин не успел никого подыскать ей на замену, и на съемки поехали без исполнительницы главной роли. Нашли ее в вологодской деревушке. Ефимья Ефимьевна Быстрова жила одна, как она говорила, «на краю», последний сын у нее пропал где-то в городе. Старушке предложили рассказать всю правду о ее жизни, мол, услышат в Москве о ее пенсии в семнадцать рублей и денег прибавят. И Ефимья Ефимьевна «дула» вовсю, забыв про камеру, в своей тесной комнатенке, любовно и со вкусом оклеенной репродукциями из «Огонька» и завешанной старинными иконами. Сцена с «матерью Егора» получилась едва ли не самой сильной в картине, бабушка прославилась на весь мир, даже прозвище от односельчан получила: «артистка». Когда после съемок оператор зашел в ее избушку, увидел, что стены пусты: нет икон. «Так ведь ваши забрали, — объяснила она простодушно, — сказали, еще снимать будут, вон и деньги оставили». Кто-то из киногруппы увез все старушкины иконы. Подумать только: человек из глухой деревни не пожалел для искусства такой ценности, а работники этого самого искусства… Нет, не зря Шукшин снимал Ефимью Ефимьевну. А через год, когда уже не было Шукшина, она умерла, страшно и как-то по-русски — замерзла в собственной избе, и даже журнал с фотографией Василия Макаровича, стоявший в ее окне, украли. Осталась Ефимья Ефимьевна в картине.

«Смерть! где твое жало?»

«Мне захотелось всеми возможными средствами… восстановить слабого и беззащитного в правах человека», — говорил Шукшин о главной цели своих кино и прозы. И правда: кому нужны все эти странные люди, о которых он писал и снимал? Старушка, живущая «на краю»? Или старик, тихо плачущий на задах огорода по умершей жене и рассказывающий ей, как тяжело ему теперь? Или вернувшийся с фронта солдат, одинокий, живущий в углу у сторожихи и зарабатывающий тем, что, стоя на костылях, колет на реке лед («…долбаю, пока в глазах не потемнеет. А потом — сижа: костыли под зад, чтоб ко льду не примерзнуть…»)? Или какой-нибудь Чудик из одноименного рассказа, которого никто за человека не считает, и поделом: найдя на полу в магазине пятидесятирублевку (советскими!) и крикнув, что у них такими деньгами не бросаются, положил купюру на видное место, а обнаружив, что деньги его, постеснялся вернуться за ними — ну как подумают, будто он захотел их прикарманить? Странное дело: русская литература страсть как любит «маленьких людей», которых «жа-алко», а русская жизнь по этим маленьким людям топчется с наслаждением, так что в первом случае — они благодатная тема, во втором — мусор. Но надо ведь, чтобы к ним хоть где-то относились по-человечески.

«Я почти принял решение…»

А тот смешной и жалкий чудик с пятидесятирублевкой был сам Шукшин, это свою историю он описал, причем трижды — в рассказе, сценарии и статье. Значит, история имела для него большой смысл. И по нему всю жизнь ходили, как по той денежке немалого достоинства. Как он выносил такое количество своей и чужой боли? И несправедливости, от которой взрывался или впадал в отчаяние? Как в том случае, когда санитарка в больнице не пустила к нему сначала жену с дочками, а вечером еще и друзей-писателей, потому что взятки ждала или просто не захотела? «Когда я проходил мимо женщины-вахтера, я услышал ее недоброе обещание: „Я тебе это запомню“. И сказано это было с такой проникновенной злобой, с такой глубокой, с такой истинной злобой!.. Тут со мной что-то случилось: меня стало мелко всего трясти… Это правда. Не знаю, что такое там со мной случилось, но я вдруг почувствовал, что — все, конец», — писал Шукшин в рассказе об этом случае под названием «Кляуза». Он тогда выскочил на мороз в больничной пижаме и тапочках, с хронической пневмонией, и побежал, стараясь не поскользнуться, чтобы не приняли за пьяного, ловить такси друзьям. «Я понимал тогда сердцем и понимаю теперь разумом: ЕЕ победить невозможно». «ЕЕ» — это еще и того «маленького человека», о котором он всю жизнь радел, и чтобы после пережитого в больнице жалеть его, надо было вновь выходить на другую орбиту, не просто человеческую, а писательскую. Чтобы с любовью посмотреть и на себя, и на своих персонажей, надо было перестать быть ими и с ними, выйти из круга, отойти на безопасное расстояние. Куда? Побеги из Москвы спасали лишь на время, а водка убивала и без того больного человека. К тому же из-за водки Василий Макарович умудрился поссориться с добрейшей Ларисой Ивановной.

— Наша размолвка с Васей случилась вот как. Как-то приехал он в Домодедово и прямиком к заводу «Кондиционер», где мой муж тогда работал. Ваня выходит, а Шукшин гордо показывает на орден, который ему незадолго до того дали. Ну, купили они в гастрономе водочки, пришли к нам домой, я все приготовила, чтобы отметить награду. Стали они пить: день, второй, третий. А ведь что один больной, что другой. Я не выдержала, подошла к столу, за которым они сидели, схватила обе стопки — и в раковину вылила. Вася возмутился, мол, водка его. Я ему отвечаю: «А ты мое ешь!» Он: «Вызовите мне такси, я домой поеду!» — «Сейчас! — говорю. — Пешком дойдешь». Телефона у нас не было, но как-то вызвали ему такси, и он уехал. С Иваном они продолжали дружить, а я больше с Васей не виделась.

Уже в последние годы Шукшин завязал с алкоголем: старенький врач, лечивший еще Есенина, сказал Василию Макаровичу, что, если сам за себя не возьмется, никто ему не поможет. Всё — гулянки закончились. Подбадривал себя Шукшин кофе, сигаретами и работой. Друзья рассказывают, что «Макарыч» собирался жить долго, планировал в шестьдесят лет приняться за воспоминания, а с семидесяти пяти — за питие, говоря: «Под занавес буду и водку пить, и самогонку, но не шампанское. И почему Чехов перед смертью попросил шампанского?» А тогда не пригубил он даже в гостях у Шолохова, на что тот пошутил: мол, когда в Москве придет к нему в гости, чаю не выпьет. Эта поездка к Шолохову в станицу Вешенскую вместе со съемочной группой картины «Они сражались за Родину» стала, наверное, главным событием в жизни Шукшина тех лет. Встреча с ним его перевернула.

Шукшин остался без ума от Шолохова, называл его умнейшим человеком, «думным дьяком», и по умению того держать паузы понял, что он дышит совсем другим воздухом. Не московским. «Я почти принял решение, — говорил Шукшин друзьям, — бросить Москву». Шолохов дал Василию Макаровичу мудрый совет: «Не сиди в трех санях, пересаживайся в одни, веселее поедешь», и Шукшин склонялся к тому, чтобы оставить режиссуру с актерством и целиком посвятить себя литературе. Может, уехать в Сростки и с наслаждением погрузиться в любимое с детства занятие. В своем последнем интервью он твердо сказал: «Сейчас я думаю о коренном переустройстве своей жизни. Пора заняться серьезным делом. В кино я проиграл лет пятнадцать, лет пять гонялся за московской пропиской. Неустроенная жизнь мне мешала творить, я метался то туда, то сюда… И поэтому решаю: конец кино! Конец всему, что мешает мне писать»… А через несколько дней тело умершего Шукшина привезли в Москву, которой он никогда больше не покинул: мать хотела похоронить своего Васю на родине, но ее переубедили, и Шукшин лег неподалеку от могилы Чехова на Новодевичьем.

«Вася бы меня не оставил»

У Шукшина действуют не приемы — они простые и даже «мелодраматические», как говорили недоброжелатели, и Василий Макарович с ними порой соглашался. Причина того, что его фильмы и книги ничуть не утратили своего воздействия на нас, еще банальнее, чем мелодраматизм. Это душа, в смысле «куда вложена душа, там ее и найдете», старая уловка искусства, а работающая, потому что по-другому искусство воздействовать не может. Для Шукшина это оборачивалось постоянной саморастратой и растравлением себя, что, может, и способствует творчеству, но здоровье изнашивает. Георгий Бурков обмолвился о причине раннего ухода «Макарыча»: «Есть люди, которым стыдно жить, и они затрачивают гигантские усилия, чтобы преодолеть свой вселенский стыд».

— О смерти Васи я узнала в доме отдыха на Клязьме, — говорит Лариса Ивановна. — В столовой напротив меня за столиком сидел мужчина и читал газету, и на ее странице, обращенной ко мне, крупными буквами было написано, что 2 октября 1974 года умер Василий Шукшин. И мой Ваня умер незадолго до этого, в марте, я звонила Васе, он в больнице тогда лежал… Так и ушли оба друга в один год.

Она живет в заставленной, заваленной старыми вещами однокомнатной квартирке на городских задворках, которые срываются в заросшие бурьяном овраги. Район этот сохранил какую-то темную сторону прежнего города, знавшего Шукшина. Среди ее соседей много пьяниц и прочих подобных личностей. Одна такая «личность» на просьбу Ларисы Ивановны вызвать «скорую» просто ударила стоящую у порога пожилую женщину ногой в пах, и с переломом шейки бедра та год пролежала в больнице.

Она долго смотрит на меня и вдруг говорит:

— Если бы Вася был сейчас жив, он бы меня не оставил.

Эти слова меня потрясают.

На обратном пути от Самыкиной мне попадается странный парень, его пытаются затолкнуть в квартиру измученная женщина и несколько пенсионеров, из тех, кто был выселен сюда в сталинские времена из центра Москвы, который перестраивали. Одиноко волокущий тележку высокий худой старик смотрит на меня такими голубыми глазами, словно с той стороны его головы просвечивает небо… Шукшинские все персонажи. И живут в той реальности, в которой все мы стоим хотя бы одной ногой, потому что у нас жизнь человека, какой бы блестящей она порой ни казалась, — все равно хоть немного, но на задворках. «Вася бы меня не оставил…» Милая Лариса Ивановна, вы сама не понимаете, как правы! Вася никого бы не оставил: ни вас, ни меня, ни довольного, ни плачущего, ни сильного, ни слабого, ни цепляющегося за свою тележку голубоглазого старика, ни ту женщину с больным сыном. И даже на вашего дикого соседа посмотрел бы в конце концов печальным взглядом и придумал ему местечко, вроде той бани из рассказа, где он оказался бы человеком. Сорок пять лет прошло с тех пор, как не стало Шукшина, и после его ухода — зияющая дыра, потому что некому замолвить за нас слово так, как замолвил бы он.

И все мы — персонажи художника, которого нет.

Юра

«Большая душа»

Между молодым Юрием Богатыревым и им же в конце жизни — расстояние длиной с земной экватор, если тот, конечно, вытянуть, причем не в прямую линию, а извилистую. Но как случилось, что человек, поначалу радостно открытый миру, с годами впал в отчаяние?

…Иногда на него накатывала тяжелая, грозовая тоска, и тогда он набирал номер кого-нибудь из друзей. Разговаривали о чем угодно. Посреди диалога, сбивчивого, перемежавшегося слезами звонившего, тот мог спросить: «Можно я к тебе приду? Мне очень плохо». Вскоре появлялся, доставал принесенную бутылку, выпивал и плакал. Его выслушивали, жалели, но по большому счету там нечем было помочь. Он и сам это понимал и, наверное, не прожил бы и своих сорока двух лет, если бы не актерство и не талант художника, которые отвлекали от повседневной жизни.

Противостояние

Наталья Варлей, актриса:

«Впервые я увидела Юру вскоре после того, как в театральном училище им. Щукина были вывешены списки принятых. Он стоял среди толпы студентов, красивый, вальяжный, невероятно притягательный парень».

Богатырев мощно играл в студенческих этюдах и спектаклях, легко, несмотря на полноту, танцевал, а в перерывах между занятиями садился за рояль и начинал бацать Высоцкого, Галича, «Конфетки-бараночки», распевая сильным голосом и закручивая вокруг себя веселье.

Однокурсники в Богатырева влюбились. Звали его, светловолосого, белокожего и мягкого, хотя тогда еще стройного, «зефирчиком». Или «пельменем» — за полные губы, коих он не только не стеснялся, но считал, как иные какой-нибудь крючковатый нос или длинную фигуру, визитной карточкой своей внешности. Этими губами, которые ярко выражали все его чувства — от обиды до восторга, причем с разницей в пару секунд, — Богатырев наделял потом многих героев своих рисунков: и известных актеров, и собак у их ног.

Наталья Варлей:

«Во время учебы вокруг Юры образовалась небольшая компания, в которой была и я. Мы собирались то у меня дома, то у Кости Райкина… А другим центром нашего курса стала Наташа Гундарева. И ее, напористую, дерзкую и самоуверенную, Юра душевно сторонился, потому что считал, что для человека, особенно интеллигентного, естественны сомнения».

Лидер, сомневающийся и не уверенный в себе? Но откуда в Богатыреве, внешне вполне оправдывавшем свою фамилию — рослом, огромном, с руками, которые называли «верхними ногами», ширококостном и выносливом, как бурлак, крестьянском сыне (его предки приехали в город из деревни), — взялась такая рефлексивность? Такая деликатность?

В юности, во времена работы в кукольном театре он таскал на гастролях тяжеленную ширму-чемодан, в студенческие годы крутил партнершу в рок-н-ролле так, что та забрасывала ноги на шкаф. На съемках быстро выучился скакать верхом и бегал там же подобно атлету, поражая всех игравшими под свитером мускулами-холмами. А при всем этом не умел драться. Кулак величиной с детскую голову складывал по-бабьи, чем удивил Михалкова перед началом работы над картиной «Свой среди чужих, чужой среди своих», где персонажу Богатырева, Егору Шилову, предстояло биться врукопашную. Сражаться с противником он — дважды Георгий, по имени и по отчеству — все-таки научился, но исключительно для съемок.

Тонкость и шарм любил он, искал их везде, предпочитая, к примеру, польское кино и особенно Беату Тышкевич, или любимую актрису Анатолия Эфроса Ольгу Яковлеву, или певицу Елену Камбурову. Все свободное время, иногда по целым дням просиживая в своей общежитской комнате, рисовал — иллюстрации к прочитанным книгам, портреты друзей, а то и просто черкал что-то в блокноте, прямо на занятиях в училище, и линия его была аристократической, как у Обри Бердслея или «мирискусников».

На рисунках посерьезнее Богатырев часто ставил подпись «БОГА», наверное, юморил так. И в то же время смеялся над всякой рафинированностью, умудрился даже нарисовать однокурсницу — девочку именно рафинированную — обнимающей дерево, которое напоминало, пардон, мужское достоинство. Подобные рисунки шокировали, и друзья смущались: «Юра, ну зачем так?..»

Юра мог еще и не так, чего стоит одна его выходка, ставшая легендой театрального мира, та самая, когда в гостях у Константина Райкина он разыграл самого Аркадия Исааковича! Рассказывая что-то возвышенное, какие-то «впечатления» о Париже и Лувре, где, естественно, к тому времени не бывал, нарочито чихнул и, пока вытирал нос, незаметно приклеил к ноздре искусственную соплю. И с этой соплей, висящей на его роскошных светло-пшеничных усах, продолжал разглагольствовать, а Райкин-старший, ничего не поняв, растерянно пытался обратить его внимание на случившуюся оплошность. Так шутить можно только в полной уверенности, что все, что ни делаешь, чудесно, а те годы в жизни Богатырева и были временем гармонии, когда не только все его любили — поток дружеской приязни не иссякал никогда, — но сам он себя не сторонился.

Наталья Варлей:

«В молодости это был сильный и крепкий человек, который твердо стоял на ногах, живя в то же время озаренно, от радости летая. Он начал сниматься у Никиты Михалкова, для него ставил спектакли Валерий Фокин, а после окончания „Щуки“ Юру пригласили в „Современник“, один из лучших театров страны».

Но разлад между могучей природой Богатырева и его нежнейшей душой пунктиром наметил линию, по которой потом пройдет разлом. Уже в молодые годы этого «баловня судьбы» можно было заметить, что счастлив он не будет.

«Надеюсь, что это взаимно»

Творчество не иссякало в жизни Богатырева никогда, оно только перетекало из музицирования и пения в рисование, в увлечение кукольным театром, потом театром человеческим и кино. Рисование когда-то едва не побороло в нем тягу к актерству, он даже окончил три курса художественного училища и поработал на археологических раскопках, делая там зарисовки обнаруженных предметов, но сбежал в училище театральное, хотя это был выбор между вещами одного порядка. Главное место в его жизни занимало искусство, а сама жизнь оставалась чем-то вроде заднего двора, куда иногда забредают, но быстро возвращаются в теплый, сияющий огнями дом.

И дом его ждал, сначала он назывался «Современником», потом МХАТом, некоторое время носил оба эти имени. И счастливо-возбужденные гости вечно толпились у порога, весело рассаживались в комнатах, и женщины смотрели блестящими глазами на него, поднимавшего заздравный кубок. А еще камера постоянно стрекотала: режиссеры любили Богатырева за «звериный» талант. Играть он мог кого угодно, несмотря на то, что его фактура ставила некоторые условия.

В картине Ильи Авербаха «Объяснение в любви» по мотивам книги известного сценариста Евгения Габриловича «Четыре четверти» главный герой, всю жизнь едва ли ответно влюбленный в собственную жену, предполагался неярким, и внешностью и темпераментом не пара своей красавице. Но режиссер, выбирая исполнителя роли, «сделал крутой поворот».

Павел Финн, сценарист:

«Кто будет сниматься в роли Филиппка, мы не знали. Главной нашей надеждой оставался Александр Калягин, тогда худой, с глубокими голубыми глазами… Но он отказался, и мы остались без актера. И вот Илья, в очередной раз приехав в Москву, позвонил мне: „Я нашел Филиппка. Он только что от меня ушел“. — „Кто?“ — „Ты стоишь? Сядь. Это Юра Богатырев“. Богатырев не был похож ни на Евгения Иосифовича, ни на Филиппка из новеллы, ни на придуманного мной персонажа. Даже внешне: огромный, вот с такими руками, а мы с Ильей представляли себе невысокого, тихого человека. Но оказалось, что именно Юра перевоплотился в Филиппка, просто стал им. Его герой был большой, отовсюду видный, красивый — и мягкий, нелепый, наивный. Робкий — и вдруг бесстрашный в смертельных обстоятельствах. Все это дало удивительный эффект».

В каждом персонаже Богатырев ухватывал суть. Его предводитель дворянства («Очи черные» Никиты Михалкова) в приливе радости идиотски зажмуривается, распустив губы, а солидный деятель культуры в «Презумпции невиновности» Евгения Татарского ругается неожиданно визгливым, базарным голосом. И как дико, размахивая руками и ногами, танцует в «Родне» того же Михалкова рохля и недотепа Стасик!.. Михалков, знавший Богатырева еще по учебе в Щукинском училище, после одного из студенческих спектаклей пришел к нему за кулисы и объявил: «Старик, нам надо работать вместе».

Виталий Мельников, режиссер:

«Богатырев, а я снимал его в своих фильмах несколько раз, никогда не приезжал на съемки без какого-нибудь собственного предложения, иногда дурацкого, завихрастого. Когда я делал картину „Чужая жена и муж под кроватью“, собрал замечательных актеров, но персонажа для Юры там не было, а ему хотелось сняться. „Можно я что-нибудь придумаю? — спросил он. — Хоть крохотную роль?“ — „Ну, давай“, — согласился я и о том разговоре забыл. В один прекрасный, чуть ли не последний съемочный день появился Юра, в гриме и костюме: „Я придумал себе роль!“ Оказывается, пока он ехал в поезде из Москвы в Ленинград, загримировался и переоделся. „Я буду уличным певцом!“ — объявил нам и показал, как и что споет. Мы сняли отличную сцену с ним».

Богатырев сочинял себе экзерсисы и дивертисменты, даже будучи навьюченным работой, как бык, — а в фильмы и спектакли его звали постоянно. Во МХАТе Олег Ефремов, если кто-то из актеров выпадал из постановки, сразу обращал свой взор на Богатырева и спешно вводил на роль. Тот «вывозил». Его присутствие на сцене или экране накачивало в пространство спектакля и фильма воздух, как кузнечные мехи в горн.

Выскользнуть хоть ненадолго, хоть в антракте из образа Богатырев не умел, все время, за стенами театра, за пределами съемочной площадки думая о своей работе, представлял даже, как сыграл бы давно уже им сыгранное. Его «мехи» нагнетали воздух бесперебойно. К концу спектакля последняя переодетая рубашка взмокала от пота, а «марафонец» порой лежал на диване в гримерной, где пахло сердечными каплями. О чем знали только ближайшие к нему люди.

Иногда публика вне сцены или экрана не слишком отличала Богатырева от других, скорее из-за немного стертой внешности: сам гигант, места занимает много, а русопятый, каких полно. Богатырев обижался, однажды пожаловался Михалкову, что три часа простоял в очереди и никто его не узнал.

Но вряд ли ему хотелось «быть узнанным» по-настоящему — чтобы «читали» прозу его жизни. Он и сам, при всем своем пытливом уме, побаивался этой прозы, праздник гораздо больше шел его широкой натуре. Избыточен был всем: откликом — по первой просьбе мог отдать другу все свои деньги, жестом и телом, а как только принимался есть что-то посерьезнее творога с зеленью или капустных котлет, которыми довел себя до стройности и даже поджарости своего Шилова, на глазах наливался полнотой. Играл и рисовал тоже ярче, чем принято, сочными, влажными, трепетными, как лепестки экзотического цветка, мазками и тончайшими, но гибкими и упругими линиями, и «правденка» ни на сцене, ни на экране, ни на альбомном листе его не занимала. Реализм — да, Богатырев и называл себя реалистом, а «низкие истины» — увольте.

При этом в дальних комнатах его блестящего «дома» таилась, пряталась та самая «тьма низких истин», с которой что было поделать? Душевная бесприютность, темная, как ноябрьский вечер, выветриться не могла. Быт был, в точности с этим «бы-бы», не устроен. Обитал Богатырев по окончании «Щуки» в актерском общежитии, где соседи — все свой брат актер с режиссером, но то было коммунальное житье. Ночами приходилось, выскакивая в коридор, взывать к совести расшумевшихся соседей. Хотя, когда появилась собственная квартира, он, наверное, не раз об этом пожалел. И семейная жизнь не складывалась; впрочем, Богатырев, человек умный, в эти «комнаты» мало кого впускал.

Татьяна Догилева, актриса:

«Помню, на съемках, когда кто-то из женщин „делал стойку“ на Юру, тот заявлял, что у него есть жена Зинаида, архитектор, но поскольку он все время балагурил и шутил, все над его ответом смеялись. Я однажды спросила Юру серьезно, а он ответил: „Да, у меня есть жена, Зинаида-архитектор“. Ну и все, нас это, честно говоря, мало интересовало».

Жена и вправду была, только не архитектор, а актриса Надежда Серая, но Богатырев предпочитал жить с ней раздельно и встречаться, что знакомые объясняли просто: творческому человеку необходимо уединение. А работу любил настолько, что как-то удивился жалобам своего верного друга, актрисы Ии Саввиной, которой в тот день не хотелось репетировать: он-то всегда настроен на искусство.

И в искусстве оказываются все его ответы. В виде вопросов.

…Не важно, когда он нарисовал тот автопортрет, потому что на самом деле таких автопортретов не бывает: это голова младенца месяцев двух от роду.

Детство у Юры Богатырева, долгожданного сына, младшего ребенка в семье, было укутано, как свивальником, в любовь и тепло, если бы не одно событие: родители отдали его в Нахимовское училище. Естественный вроде бы шаг: отец — офицер, капитан корабля, и разве море — не мечта многих ребят? Но мальчику исполнилось только десять лет, уехав из подмосковного Красногорска в Ленинград, он впервые оказался так далеко от папы с мамой, он был раним и нежен, впечатлителен и еще недавно играл с девочками в куклы. А тут — казарменная жизнь…

Юра вскоре испытал на себе обычную жестокость детского стайного существования: побоявшись сказать воспитателям, что у него украли теплую одежду — за ябедничество, известно, бьют или объявляют бойкот, — остался со своей бедой один на один и от переживаний даже заболел. В один прекрасный день он с «каторги» удрал, неожиданно появившись на пороге дома и больше в училище не вернувшись, но, видимо, он навсегда «застрял» на тех детских впечатлениях, на ощущении собственной беззащитности.

«Большим ребенком» называли Богатырева за открытость, доверчивость и легкость на слезы. Но все-таки за двумя поставленными здесь в кавычки словами — ребячество, дуракаваляние, ничего страшного, заживет, как сбитая коленка. А на том автопортрете — голая душа, и оттого немного не по себе.

Человек воспринимает себя ребенком в минуты, когда чувствует, как он хрупок, как его может не быть. Тогда он для себя — младенец, который ближе к Богу, чем к людям. Богатырев с детства страдал болезнью сердца, в последние годы еще и давление скакало, а гипертония — это часто следствие того, что все нервы наружу. Поэтому ему было отчего остро себя жалеть, но не эгоистически, а как частичку жизни, которую любил еще больше.

И вот она, жизнь, на его рисунках, невозможная красавица, рассыпающаяся цветами и звездами, взвивающаяся синим парусом неба, смотрящая на нас огромными глазами его друзей. «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно», как пел Марк Бернес.

Хотя такая острота чувства может быть только там, где взаимности нет.

Еще «Автопортрет»

На ромашковом лугу лежит девица: глаза дерзкие, губки пухлые, платье шелковое, бусы яркие, кудри белые развеваются. В волосах венок, венок синенький, а другой венок по реке плывет, кто его возьмет, тому сердце отдаст.

Никто не возьмет. Под рисунком подпись: «Автопортрет». Предельно откровенно, думайте, мол, что хотите, все будет мимо. В детстве он выбирал общество девочек и потом всегда обожал женщин, дружил с ними, понимал, как мало кто из мужчин. У него самого, как заметила Наталья Варлей, была женская душа. Многие считали, что женился Богатырев лишь для того, чтобы его не тревожили расспросами, но скорее это была попытка вписаться в привычное положение вещей. Потому что для него, человека с абсолютным художественным вкусом, риск выглядеть «каким-то не таким» разрушал гармонию бытия.

У художников, и актеров в том числе, всякая необычность, за которой видна нервная и тонкая основа их существа, придает, как известно, остроту и выразительность всему, что они делают. Более того, педалировать свою необычность, в чем бы она ни заключалась — пьянстве, адюльтерах, сложности характера, — считалось даже и естественным. Но Богатырев не мог сознательно извлекать «самый сладкий сок» из собственного неблагополучия, извлекать даже ради творчества. Нечестная игра тогда бы получилась, а он этого не терпел.

И в то же время жизнь сделала его заложником искусства, не позволяя передохнуть и вынуждая все нести туда, туда — каждый жест, каждый взгляд, каждое переживание, отдавая даже то, что обычно таят ото всех. Сидя у постели умиравшего обожаемого отца, сын обнаружил, как наблюдает уход родного человека — чтобы, если потребуется, страшные подробности сверкнули бы потом в его, Юрином, проживании на сцене или съемочной площадке. (Так Лев Толстой, придя в гости к Василию Сурикову, смотрел на смертельно больную жену художника. Так всякий художник ввинчивается сознанием в пугающие подробности…)

Ради последней правды, за которой мог нырнуть или воспарить только избранный и призванный, жизнь и оставляла Богатыреву все, что хорошо для ролей. Оставляла щемящее, слезное, больное — ведь как иначе понять ее глубинные законы, где то ли сияние, то ли грусть? И обрезала прочие, связывавшие с ней, жизнью, с ее успокоительным «как у всех», нити. Было от чего взвыть и запить.

Но есть закономерность и в том, что люди, в юные годы звонкоголосо открытые миру, с годами часто, нет, не разочаровываются в нем, для этого они слишком благодарны и сострадательны, но начинают чувствовать себя в мире неуютно, начинают болеть им. Там, где самоуверенный человек выстраивает хоть какие-то защиты, распахнутый и рефлексивный всегда проигрывает: ему нечем закрыться и не на что опереться. А Богатырев, актер редкого дарования, всю жизнь сомневался даже в своем профессионализме и всегда после спектакля спрашивал: «Ну как?» — в напряжении ожидая ответа. Ия Саввина вспоминает, что однажды пошутила: «Ужасно!» — и, увидев в его глазах подступившие слезы, тут же бросилась утешать.

Людей мечущихся, неврастеников, чудаков он переиграл изрядно, да еще подавал их немного более выпукло, чем надо, поэтому кажется закономерной одна случившаяся с его жизнью на первый взгляд странная вещь. Неизвестно, была ли в том злая причуда судьбы, но Богатырев, видно, вжился в этот образ лишнего человека. Точнее, в образ русского интеллигента, доведенный до абсурда, когда уже во всем сомневаются, даже в своем праве на существование, когда готовность пострадать возникает прежде всякой угрозы. Не присоединялось ли здесь и подспудное желание «кнута», того «унижения», о котором как-то сказал Никита Михалков — мол, оно помогало актеру в работе?.. Богатырев часто переживал по никому не понятным причинам: однажды, закрывая за племянником дверь, подумал, что тому живется тяжело, и разрыдался. «Не обращайте внимания, это с ним бывает», — говорили порой о расчувствовавшемся Богатыреве.

«Когда на меня накатывает…»

В пору, оказавшуюся для Богатырева поздней, он жил в собственной однокомнатной квартире, которую, никогда прежде ни о чем не просивший, получил-таки от московских властей. Но друзья называют эту квартиру его погибелью. Татьяна Догилева вспоминает, что раз, зайдя к Юрию в гости, увидела разношерстную компанию непонятных людей, от которой «устала через десять минут, да и он, кажется, утомился». Выпивать Богатырев начал уже в зрелые годы — до той поры был, что называется, правильным мальчиком — и в пьяном виде мог расплакаться или надерзить.

Ия Саввина рассказывала, что как-то возвращался их театр поездом с гастролей, и Богатырев, нетрезвый, нахамил ей, но наутро ужаснулся содеянному, бросился просить прощения, а увидев, что она непреклонна (душевно расположенного к нему человека еще надо было довести до обиды), рухнул на колени и разразился рыданиями. «Я дерьмо, — говорил, — но когда на меня накатывает, я ничего не могу с собой поделать». — «Ты всегда кидаешься на тех, кто тебя любит и простит», — отвечала Саввина…

И вот пошли случайные собутыльники, которых Богатырев то ли не всегда мог выгнать, то ли любил за крохотку тепла и общения, пошли пьянки вечерами напролет и больницы, потому что здоровье не выдерживало «натиска» пития. Нет-нет да и звучали его слова о том, что он скоро умрет, и, несмотря ни на что, продолжалась работа — даже из стационаров Богатырева возили на спектакли. Все это напоминало поезд, катящийся под откос…

Он располнел, погрузнел, и эта бесформенность не шла ему, человеку линии, отточенного жеста, выверенного движения — недаром он любил цирк с его воздушными гимнастами, акробатами и наездниками, за всякую неточность платящими дорого. Несмотря на вроде неподходящую «физику», Богатырев и напоминал того, кто идет по проволоке. Однажды в цирке, завороженный тем, что выделывал его друг-канатоходец, решил попробовать себя в его искусстве. Прикрепили страховочную веревку. Богатырев сделал несколько шагов, сорвался, схватился руками за лонжу и, содрав кожу на ладонях, потом играл на сцене с забинтованными кистями. Но в жизни он поначалу ловко балансировал на «канате» и даже выделывал красивые «фортели», а потом уже, хотя «проволока» снижалась и снижалась, еле держался, и его «канатоходство» напоминало не столько искусство, сколько отчаянную попытку устоять на этой тоненькой линии, к которой его, такого большого внешне и такого изящного внутренне, приговорили, как каторжника к тачке или кайлу.

И все чаще он, настоящий каторжанин, в подпитии звонил друзьям, может, не из желания выговориться — ничего не выговаривал, вся печаль оставалась с ним, но в попытке уболтать, заговорить свою беду. В трезвом же виде оставался деликатным человеком, стеснявшимся потревожить чужой покой.

Наталья Варлей:

«Помню, когда у меня родился младший сын, Юра звонил мне, и я, понимая, как нехорошо у него на душе, говорила, чтобы он приезжал. Но он отвечал: „Нет, Натулечка, вот подрастет твой Сашка, и я приеду“».

Она уговаривала явиться сейчас же, понимая — ему нужен добрый глаз и чуткое ухо, но он отказывался: у всех своя жизнь, нечего туда вторгаться. К счастью, коротал время со своей близкой подругой, журналистом и переводчиком Клариссой Столяровой, она за ним трепетно ухаживала, возила ему и домой и в больницу его любимую еду… Но на обыкновенное человеческое существование Богатырев смотрел из своего «далека», словно с другой планеты.

Обыденная жизнь с ее уютными семейными радостями и вместе с тем столько раз описанной Чеховым смертной скукой (ах, зачем Богатырев так любил Антона Павловича и одну из своих самых известных ролей сыграл в фильме «Неоконченная пьеса для механического пианино» по его рассказам?) была, видимо, не для него. Боялся ли он «бытовухи» или смотрел на нее пренебрежительно, но, согласитесь, эта «жизнь дней» не для человека, рисующего черно-бурой лисе, свисающей с плеча дамы, выразительнейшие глаза, устремленные в тоску (а глаз дамы мы не видим), или являющего нам Андрея Миронова трагическим Пьеро, словно не было в том никогда веселости и игривости.

А губы у нарисованного Миронова — такого красавца, каким он бывал только в лучшие моменты жизни! — дрожат, будто сейчас он уйдет со сцены и расплачется. Художник, его нарисовавший, и сам плачет — от нестерпимой любви ко всему, которая вечно смешивается с болью. По едва намеченному в молодости пунктиру теперь ползла трещина.

Кто-то — сама жизнь? — словно добрая няня шептала: «Ступай, милый, ступай, голубок, здесь холод и серость, здесь люди не любят и мучают друг друга, здесь нет того рая, что цветет на твоих рисунках. А про жизнь все ты выдумал, нарисовал ее, а она только ниточки обрывает…» А я, ответил бы он, всегда знал эту правду, даже когда танцевали под мою веселую игру на рояле, — знал, и когда почти из всякой «серьезной» роли вытаскивал смешное, — знал, и когда рисовал друзей, тайно прижимая их к сердцу, — знал.

Но «кому повем печаль мою»?

Может, и подпись «БОГА» была его криком в вышину? Потому что больше возопить было не к кому.

Борьба окончена

В тот вечер, незадолго до первой выставки работ Богатырева в филиале Бахрушинского музея, которую он ждал с радостным волнением, в его квартире опять гуляли и выпивали. Среди гулянья раздался звонок от Ефремова: режиссер уговаривал прийти на репетицию спектакля «Варвары», главную роль в котором никому больше отдать было нельзя. Богатырев только что вышел из больницы, да еще простудился, но Ефремов (словно пытаясь удержать здесь, по эту сторону черты…) настаивал: «Хрипи, но приходи!» Так достигла кульминации борьба за его душу: что победит — жизнь или искусство? Горькая правда или блестящий вымысел?

Согласился, как всегда. А через несколько часов ему стало плохо, вызвали «скорую», но врачи ничем помочь не смогли. Друзьям, которые видели Богатырева в последние месяцы, он признавался, что страшно устал.

…А экватор, который мы мысленно развернули в волнистую линию жизни нашего героя, остался все же закольцован: уход большого, измученного, уже не властного над собой человека незаметно соединился с его младенческим началом.

Рома

«Переодетый милиционер»

«Мы вас так любим! — подлетела какая-то девушка к Роману Филиппову за автографом. — Только я забыла вашу фамилию…» Актер, приняв суровый вид, пробасил: «Вспомнишь — подойдешь».

Шутил, дурачился, понимая, что большинство зрителей и вправду не помнили, как его зовут, но обожали благодаря эпизодам в кино. Вот в «Бриллиантовой руке» мужик-глыба, кудлатый, смотрит на Семен Семеныча осоловело-сосредоточенно: «Ты зачем, дурик, усы сбрил?» И дальше, из той же сцены: «Будете у нас на Колыме…» Или «Джентльмены удачи» и роль Николы Питерского: «Деточка, а вам не кажется, что ваше место возле параши?»

Фактура не просто так дается, и классическая культура об этом знала, не разделяя форму и содержание. Могучее, объемное тело в живописи, театре, литературе часто становилось вместилищем сильного духа и сопутствующей ему доброты. Примеры — Гаргантюа и Пантагрюэль, Портос, Пьер Безухов. Великаны порой отчебучивают разные нелепости, но исключительно потому, что не всегда могут пристально разглядеть детали — с высоты птичьего полета их не видно, а обильная фигура способна по нечаянности кого-то задеть, уж простите.

Но чаще великаны, вынужденные следить за своими движениями, деликатны и тонки. Они видят то, что недоступно прочим. Благодаря Гаргантюа, описанному в романе Рабле, создается Телемская обитель, населенная прекрасными людьми, и девиз этого аббатства — «каждый вправе сочетаться законным браком, быть богатым и пользоваться полной свободой» — один из лучших среди предложенных кем-либо любому обществу. Гаргантюа у Рабле или Портос у Дюма и сами умеют получать удовольствие от жизни, и помнят, что никто не может никому запретить быть счастливым. Эти герои смелы, поскольку доверяют жизни, добры и великодушны, а следовательно — умны, как умен увалень Пьер Безухов, огромное чувствилище, в котором много от самого Толстого. Именно Пьеру достается главный приз — Наташа Ростова, потому что женщины любят в мужчине все большое. В первую очередь — душу.

А поскольку основа мироздания — гармония, то большая душа часто помещается во внушительную оболочку. Но гармонию-то еще надо отыскать в самом себе, чем Филиппов, о котором у нас речь, по-видимому, и занимался всю жизнь.

«Только зарядка, Роман»

В поисках гармонии ему помогли сцена и съемочная площадка, то есть возможность прожить десятки жизней за свою одну. Актерский быт Роман «познал» с младенчества: его родители служили в провинциальных театрах, он и родился во время их гастролей. К несчастью, в родах умерла мама, и мальчик остался на руках у отца. Друг Филиппова-старшего, впоследствии игравший в Малом театре, Владимир Кенигсон, вспоминал: «Мы сидели вечером за столом — Сергей и я, а на столе в пеленках лежал Рома». Отец женился во второй раз, и та женщина заменила ребенку мать.

Валентина Светлова, актриса:

«Малый театр отправился на гастроли в Нижний Новгород, и Роман пригласил нас к своим родным. Показал вход в дом, весь в небольших вмятинах: в революцию к ним пришли „красные“ и стучали, чтобы открыли — стучали дулами револьверов. Мы посмотрели дом, и Роман устроил нам мини-спектакль. „Теть Мань, — обратился он к маленькой старушке, своей тетушке, — расскажи, как к вам ‘красные’ приходили“. И та начала взволнованным голоском: „Я этому комиссару в ноги ка-ак брошусь: ‘Отпусти-ите его-о!’ — то есть мужа, белого офицера, которого арестовали. — И отпустили!“ Рассказывала тетушка свою историю складно, видно, часто повторяя ее перед гостями по просьбе племянника.

Он смешно показывал одного из своих приятелей юности. Тот носил кожаное пальто с ремнем, курил и Романа научил. Дымили в подворотнях. Не выпуская папиросы изо рта, друг начинал медленно разводить руки в стороны и сгибать ноги в коленях, как будто занимался физкультурой. „Роман, — говорил он прокуренным голосом, — надо каждое утро делать зарядку“. Продолжая совершать плавные движения руками и ногами, перекатывал папиросу в другой угол рта: „Только зарядка, запомни, Роман, только зарядка“. И, вынув папиросу и сделав губы колечком, выпускал длинную струю табачного дыма».

В Горьком Филиппова увидела сама Вера Пашенная, набиравшая курс в Щепкинском училище, и позвала на прослушивание. А когда Роман получил диплом и поступил в Малый, у него вышел конфликт с педагогом: на одном из собраний заявил Пашенной, что платят ему копейки, а есть он хочет не меньше народных артистов. Пришлось ему, дерзкому, оставить знаменитые стены и в конце концов уехать в Минск, где он играл в театре, быстро освоив белорусский язык. Снимался в кино, на съемках влюбился. Вечерами съемочная группа отдыхала на одном берегу реки, а на противоположном сидела Катя с отцом-режиссером. Девушка слышала голос что-то рассказывавшего Романа и смех его слушателей, но папа дочь к возлюбленному не отпускал. И все-таки они поженились, родилась дочь Аня. Как ни хорошо жилось Филиппову, но во сне он, по собственному признанию, часто видел свою гримерную в Малом, окнами выходившую на гостиницу «Метрополь». В некий момент опять неосторожно высказался, теперь насчет политики, и ему пришлось оставить Минск. Позвали снова в Малый театр, где тогда работали «великие могикане», такие как Борис Бабочкин, Игорь Ильинский, Михаил Жаров, Виталий Доронин, а главным режиссером был Михаил Царев.

Валентина Светлова:

«Будучи студенткой театрального училища, я участвовала в спектакле „Власть тьмы“ по пьесе Льва Толстого, поставленном Борисом Равенских в Малом театре. Заняты там были все актеры. Михаил Жаров в какой-то момент вынужден был отказаться играть Митрича, тогда Равенских ввел Романа. Борис Иванович пришел на спектакль, сел в „царскую“ ложу. Относился к актерам строго, лучшей похвалой из его уст считали, когда на репетиции, продув микрофон, бормотал недовольно: „Нет, он ничего не может“. Человек радовался: хотя бы отметил!

И вот спектакль подходит к концу, финал, на сцене — масса народу. Виталий Доронин произносит: „Каяться хочу!“ Величественная пауза, после которой обычно идут долгие аплодисменты, но в ту секунду, когда они еще не раздались, из центральной ложи, поверх зрительного зала громко прозвучал голос Равенских: „Роман, браво!“».

Высота и низость

Валентина Светлова:

«Актерам нравилось, если Роман присутствовал в зале на прогоне чьего-то спектакля. Огромный, он сидел с краю, выставив ноги в проход. Все ждали его реакции. И либо раздавался басовитый хохот на весь театр, либо слышалось раздраженное: „Какая гадость, когда это кончится?“ А то перед следующим действием тянул недовольно: „Опя-ать иду-ут!“

Он все время брал кого-то под крыло, заступался, если человека обижали. Меня по-дружески опекал. Гастролировали мы по Северному Кавказу, лето, жара под пятьдесят градусов. Занавесок в номере, где я жила с одной актрисой, не было, а под окном находился козырек над входом, залитый битумом. Духота и вонь стояли в комнате! Чтобы выжить, я решила загородить оконный проем трюмо. Передвинули его с моей напарницей, оно почти закрыло „дыру“, но уголок зеркала треснул. Когда мы покидали гостиницу, администрация потребовала оплатить ущерб. Роман уже сидел в автобусе, но заметил, что мы с соседкой долго не идем. Вышел и спас нас от гостиничных служащих.

Свое мнение он высказывал открыто. Ходил в театре на политзанятия, садился в середину первого ряда и комментировал».

Владимир Дубровский, актер:

«Театр ездил на гастроли в Свердловскую область. Выступали в Нижнем Тагиле, и дама в строгом костюме, с депутатским значком, показывала нам город. Приехали на центральную площадь. Дама всю дорогу обращалась к Роману, вероятно, решив, что этот крупный мужчина — начальник. У памятника Ленину она, вперившись в Романа, стоявшего прямо перед ней, торжественным голосом объявила: „Сейчас мы возложим цветы к памятнику вождю мирового пролетариата“. А Роман, глядя ей в глаза, ответил: „Ничего я этому паразиту возлагать не буду“. Партийные руководители Малого театра его поскорее оттеснили».

Валентина Светлова:

«Играли мы спектакль „Маленькая эта земля“ по пьесе болгарского драматурга. Роль самого главного и самого плохого начальника исполнял Роман. Пьеса шла по понедельникам в филиале МХАТа, наше театральное руководство находилось далеко. Роман, отличный рисовальщик, к спектаклю делал себе грим… под Брежнева. С густыми бровями, с сочными губами. Кто-то на него донес, и Царев вызвал Филиппова: „Роман Сергеевич, грим, пожалуйста, поскромнее“.

Давали концерт в военном училище. Гримировались в классе, где висела огромная доска. На ней Роман нарисовал мишень и написал: „Наша цель — коммунизм“».

Виталий Коняев, актер:

«За словом в карман он не лез. Летели мы на гастроли, и когда самолет вяло стал набирать высоту, мокрый от духоты и жары Роман заметил: „Так долго набирать высоту — это низость!“».

Источники наслаждения

Владимир Дубровский:

«Раблезианец он был, эпикуреец, обжора. Как-то утром, после празднования моего дня рождения, позвонил мне: „А дояды?“ Оказалось, „дояды“ по-белорусски — это поедание на следующий день того, что осталось после застолья».

Валентина Светлова:

«Роман сам хорошо готовил и других учил. Его коронным номером были „макароны по-шаляпински“. „Варим макароны, — рассказывал он вдохновенно, — жарим лук, помидоры, кладем туда грибы и ветчину…“ Его жена Катя удивлялась: „Да он их никогда не ел! Он просто где-то прочитал рецепт“. Но как красиво звучало из уст Романа: „Макароны по-шаляпински“!

Он ценил плотские радости — и в то же время интеллектуальные удовольствия. Возмутился по поводу меня: „Она не знает Игоря Северянина!“ — в советские годы, когда Северянина мало кто читал! Я попыталась оправдаться: „Не могу же я знать всю поэзию…“ Роман изобразил презрение: „Не может она знать!“ — и начал читать стихи Северянина наизусть. Говорил на нескольких языках и мне советовал в придачу к моему французскому выучить немецкий. Я возражала: „Французский — красивый, изысканный, а немецкий? Грубый, топорный“. Роман, читавший Шиллера в подлиннике, спросил: „А ты знаешь, как по-немецки будет ‘колокольчик’? Это же имитирует звук колокольчика!“ И прочел какое-то стихотворение на немецком, где несколько раз повторялось это слово».

Владимир Дубровский:

«У меня дома случайно оказался детектив на польском языке. Роман увидел книгу и попросил почитать, я удивился: „А ты по-польски понимаешь?“ — „Соображу“. За ночь прочел весь детектив и вознегодовал: в книжке не оказалось трех последних страниц».

Валентина Светлова:

«Шел прогон „Холопов“, в который позднее ввелся Роман, но тогда он еще в спектакле не участвовал и смотрел его из зрительного зала. Евгения Глушенко играла княгиню, дружившую с поэтами и художниками, и произносила реплику: „Я так Гавриле Романовичу и сказала…“ Вдруг из зала раздалось: „Ха-ха-ха!“ Смеялся Роман: ну, кто из зрителей знал, что Гаврила Романович — это Державин? А Филиппов прекрасно разбирался в поэзии, живописи, музыке. Я окончила музыкальное училище и в нашем кругу могла разговаривать на своем уровне о музыке только с ним».

Любовь к хорошей кухне, тонкий к музыке слух, гурманство в поэзии — как будто внутри человека живет и дышит большое облако. Его, которому много дано, распирает, ему необходимо выразить себя, и если он актер, а сцена такой возможности не дает — все-таки Филиппов в театре играл немного, в кино больше, но роли все шли эпизодические — начинается игра в обычной жизни.

«Прирожденный каскадер»

Валентина Светлова:

«Однажды в гостинице мы ждали лифт, и вдруг Роман, который при своей комплекции легко двигался, стал бить чечетку, по-настоящему. Человек ростом под два метра и весом в сто пятьдесят килограммов виртуозно бил чечетку! Посторонние люди обалдели. „Да, — сказал Роман, — я прирожденный каскадер“. Почему каскадер, не знаю, но догадаться можно. В другой раз я шла с нашими актерами по гостиничному коридору, Роман, выйдя из своего номера, двинулся нам навстречу, но как! Через весь коридор протанцевал мазурку, настоящую — я дочка балерины и разбираюсь в этом.

Поехали мы с концертами в Тулу, на электричке. „Представление“ началось еще на вокзале: по перрону шел Роман в синем пальто, явно из реквизита, и в резиновых сапогах. Подойдя к нам, изумленным его видом, заговорщически шепнул: „Я — переодетый милиционер“. Войдя в вагон, встал в тамбуре, раздвинул двери и начал выступление: читал стихи, шутил, курил, гася сигареты о подошвы резиновых сапог. Пассажиры, случайно попавшие на „спектакль“, не хотели выходить на своих остановках. Когда подъезжали к конечной станции, Роман произнес стихотворный экспромт с хулиганскими словами.

Его закадычного друга, Виктора Борцова (актер, известный широкому зрителю по роли Саввы Игнатьевича в „Покровских воротах“. — И. К.), утвердили в советско-итальянскую картину. В театре его на съемки в Италию не отпустили, и Борцов исчез прямо после спектакля. Роман приехал к нему в аэропорт с двумя сумками. В одной лежали продукты, купленные им для друга — советские артисты за границей берегли суточные, — в другой были свиные ножки, студень варить, которые Роман собирался отвезти домой. И он нечаянно дал Борцову сумку со свиными ножками. Тот потом ругался, выбросил их где-то. Но дело в другом.

Роман был хорошим поэтом. (Кстати, одна из известных ролей Филиппова — поэт Ляпис-Трубецкой в „Двенадцати стульях“ Леонида Гайдая. — И. К.) Его „Масленицу“ дочка Борцова читала на прослушивании в театральном училище: „Из кухни слышен звон посуды, / В кругу закусок всех мастей / Там огнедышащие груды / Блинов готовят для гостей“. Так вот, Борцову, отъезжавшему в Италию, Роман посвятил стихотворение „Итальянец“. Эпиграфом к нему поставил строки Михаила Светлова: „Молодой уроженец Неаполя, / Что оставил в России ты на поле?“ Стих Романа начинался так: „Молодой уроженец Чкалова, / Что ж бежал из театра ты Малого? / И тебя, значит, ветры заразные / Потянули в края буржуазные“. Далее он в нескольких четверостишиях предостерегал друга от соблазнов Запада и заклинал: „Так сожми же могучие челюсти, / Вспоминая про землю отцов, / Гордо плюй на заморские прелести, / Наш до боли советский Борцов“. Потому что тот действительно был человеком советским и спорил с Романом по поводу тогдашнего строя.

Когда я собиралась во Францию на съемки картины „Ленин в Париже“, в которой играла Надежду Крупскую, Роман шутил: „Продалась коммунякам“. После моего возвращения он сочинил мне коротенький стишок: „Не трогали: было не велено. / Знали товарищи по борьбе — / Она была девушкой Ленина. Во всем отказывали себе“. И еще написал мне стих побольше — „Парижанка“. Там были такие строчки: „Природный свой сексуализм / Пришлось упрятать сразу. / Демократизм, социализм / Переполняют разум!“

Гастроли театра в Монголии мне вспоминаются еще одним подарком Романа. Мы долго не могли улететь оттуда: самолет ждал разрешения на взлет, часа два сидели в салоне. На клочке туалетной бумаги Роман сразу, набело написал мне стихотворение „Монголия“. Там, нанюхавшись в поездке, причем буквально, всякого, герой по-иному смотрит на родную страну: „И если даже в нос нам / Порой несет дерьмом, / То в смысле переносном, / А вовсе не в прямом“».

Еще у Филиппова есть трилогия «Дедушка», «Бабушка» и «Братан» — про семью борцов с большевиками. «Бабушка» — о том, как старушка помогала петлюровцам, за что поплатилась, когда в село пришли большевики. Заканчивалось стихотворение так: «Повесили. А тучи плыли, / Я выл от горя, рухнув в грязь. / Какую бабушку убили, / Какая жизнь оборвалась!»

Слезы горы

Валентина Светлова:

«Читая свои стихи, он в кульминационный момент объявлял: „А сейчас — патетическая часть“.

Итак: патетическая часть. Роман уже в зрелом возрасте влюбился. Ксюша, очаровательная женщина, была намного моложе его. Она приехала к возлюбленному на гастроли, он так радовался! Купили цветы, потащили к памятнику солдатам… С женой Романа Катей я общалась, но, конечно, не могла рассказать ей о той встрече. А она сама обо всем догадывалась. Из-за этой любви дома у Филиппова сложилась тяжеловатая обстановка.

Помню, мы с ним и другими актерами сидели в ресторане, он рассказывал о Ксюше. И вдруг закрыл лицо своей большой рукой, и я увидела, что между пальцев у него текут слезы. „Что мне делать? — повторял он. — Что мне делать?“ Талантище, хулиган, анархист, матерщинник, этот гора-человек плакал…

Катя рассказывала мне: она однажды закрыла мужа в комнате — он, скорее всего, собирался к той, другой. Ради него оставившей супруга, известного боксера. Запертый Роман Сергеевич стал биться и кричать. Катя сказала, чтобы прекратил, потому что она сама сейчас позовет Ксюшу к ним. Позвонила ей, и та пришла. „Мы сели, — говорила мне Катя, — я предложила сыграть в карты. Время от времени я выходила из комнаты и шла на кухню, думая по дороге: только бы не упасть и не умереть“. Каким надо обладать мужеством, чтобы выдержать такое! Роман остался в семье, с обожавшей его Катей, хотя это решение ему трудно далось. Вот такие женщины любили его».

Тому, кто, будучи уже не мальчиком, влюбляется до слез, жизнь, чем бы ни приходилось платить за внутреннюю драму, — сестра или возлюбленная. И ей хочется отдать как можно больше, и подольше держать ее нежную руку в своей руке…

Владимир Дубровский:

«Мы собирались на гастроли, пришел Роман, с чемоданом, но был красный, по лицу у него тек пот. Наш опытный бригадир сказал: „Ты не едешь, срочно вызываем врача“. Отвезли к академику Чазову, оказалось — обширный инфаркт. Лечился Роман старательно, бросил курить. Но потом опять начал, мог выпить рюмочку, съесть то, что нельзя. Здоровье быстро сдавало. Мы сидели в одной гримерке, я видел, что у Романа ноги синие».

Валентина Светлова:

«Как-то, разъезжая с гастролями по Мурманской области, мы смотрели на лежавший за окном автобуса пустынный пейзаж. Пусто — и камни. Роман произнес задумчиво: „Привезу в Москву камень, поставлю на кладбище. На камне попрошу написать: ‘Дорогому Роману Сергеевичу Филиппову. Мало жил, но много сделал’.“»

Он умер в 1992-м, в пятьдесят шесть лет. Гаргантюа из романа Рабле прожил пять с лишним столетий, но то — искусство, утопия, идеальный мир, в котором щедро одаренному природой отпущен мафусаилов век. В реальности же избыточности почти всегда тесно, но она долго ищет себе выхода, оставляя много притягательных образов и жестов — ролей, стихов, любви, игры, — а если ей становится невмоготу, уходит.

Впрочем, в книге о Гаргантюа ничего не сказано, когда покинул мир ее герой, добрый великан, и покинул ли вообще, поэтому можно предположить, что он живет до сих пор и принимает разные обличья.

Олег и Саша

«Отъявленные дуэлянты»

В первый день нового, 1979 года на телевидении состоялась премьера картины «Обыкновенное чудо» Марка Захарова. За полтора десятка лет до того пьесу Евгения Шварца экранизировал Эраст Гарин. Но вторая по времени, захаровская, работа первую затмила, чему немало способствовал выбор исполнителей. Обладающий безошибочным художническим чутьем, а еще везением, которое выпадает только волшебникам, Захаров когда-то позвал в свой театр сначала Олега Янковского, уже заявившего о себе и как театральный, и как киноактер, а через пару лет — Александра Абдулова, вчерашнего выпускника театрального училища. И недолгое время спустя снял их в «Обыкновенном чуде». С тех пор они не раз образовывали своего рода дуэт в захаровских же лентах: «Тот самый Мюнхгаузен», «Дом, который построил Свифт», «Убить дракона», а также в «Поцелуе» и «Храни меня, мой талисман» Романа Балаяна…

Подружились, вспоминал Янковский, на репетициях второго для него и первого для Абдулова «ленкомовского» спектакля «В списках не значился». Старший в одном из интервью задавался вопросом, почему возникла дружба, но ответа не нашел, только определил «Сашу» как человека, ему «необходимого». Ирина Алферова, когда-то актриса «Ленкома» и жена Абдулова, говорит, что в их театре дружили группами и эти двое «сошлись на таланте, их полностью устраивали таланты друг друга, они в одну сторону смотрели».

Сергей Соловьев, режиссер:

«Они же близнецы. Хотя совершенно разные, во всем. Жизнь, с помощью Захарова, свела их, а жизнь умнее нас».

Мальчики из Джезказгана и Ферганы

«Бывают странные сближенья», как писал Пушкин. И Олег, и Саша появились на свет младшими из троих сыновей, причем моложе первенцев на четырнадцать и тринадцать лет (даже имена у старших начинались одинаково — Ростислав и Роберт, в общем, судьба что-то уже сплетала-завязывала ей одной ведомое). В семьях ожидали дочек, для разнообразия, и Сашу в роддоме врач даже предлагала поменять на девочку, а маленькому Олегу мама не стригла волос и однажды, когда собрались фотографироваться, повязала ему на голову бант — так мальчика и запечатлели в окружении близких. Лицом оба потом имели большее сходство с матерями, красавицами, и в детстве жались, льнули к ним, Абдулов же и в зрелом возрасте, как вспоминает режиссер Роман Балаян, «все время лез к маме, они всё тискали друг друга». Притом Олег в детстве, по свидетельству старшего брата, имел характер хулиганистый, «более дерзкий и неуправляемый, чем у нас со средним», и Саша в школе по части озорства мог дать фору любому.

Детство, обычное дворовое, оба провели в Средней Азии и позже на встречах со зрителями рассказывали про «мальчика из Джезказгана» и «мальчика из Ферганы». Но у Янковских, бывших дворян, после революции пострадавших от репрессий, сохранялись отзвуки прежнего быта, а бабушка учила внуков французскому и обращалась ко всем «господа». У Абдуловых тоже жили нетривиально — театром, где служили главным режиссером отец и гримером мать, а дети маленькими уже выходили на сцену в небольших ролях.

И Олег еще школьником впервые сыграл эпизод — в постановке, где участвовал его брат Ростислав, к тому времени ставший актером. Однако в нежном возрасте заявил, что «профессия дурацкая, придурков изображать», и увлеченно играл в футбол, но и юный Саша тоже гонял все свободное время мяч и даже поступил в пединститут на факультет физвоспитания. Как ни пытались оба «увильнуть» от своего предназначения, их актерские таланты давали о себе знать. И в результате один стал студентом театрального училища в своем Саратове — случайно попал на место уже зачисленного брата, уступившего право учебы младшему, — а второй отправился в Москву и взял с ходу все театральные вузы, которые штурмовал, выбрав ГИТИС. Янковский, после нескольких лет в Саратовском театре драмы, снялся в картине Владимира Басова «Щит и меч». Сразу стал известен и был приглашен в Театр им. Ленинского комсомола худруком Марком Захаровым — в его первый тамошний спектакль «Автоград-XXI». Абдулов оказался в кино студентом и опять же, еще не окончив учебы, получил главную роль в «ленкомовском» спектакле Захарова «В списках не значился», а потом — в его постановке «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты».

Так оба наших героя появились в театре, отмеченном энергичным общим замыслом и правильной атмосферой, впрочем, во многом именно они эту атмосферу и создавали.

Сергей Соловьев:

«Когда Захаров брал какой-то спектакль, первым делом выяснялось, что будет играть Янковский и что — Абдулов. Они были чрезвычайно полигамны в смысле ролей, много снимались, но театр, Захаров — это была особая часть их жизни».

Ирина Алферова, актриса:

«В „Ленкоме“ все вращалось вокруг них. Сашу с Олегом там любили — режиссер, другие актеры, зрители, и это дарило обоим неслыханную свободу. Если Сашину роль отдавали кому-то из-за его разгильдяйства, он только радовался за коллегу, но тот не мог долго играть — не достигал прежнего, абдуловского, накала, и публике становилось неинтересно. Захаров все ему прощал: замены-то не было. Как не было замены Олегу. Они были баловни, заслуженные баловни театра».

Внешне оба воплощали собой один мужской тип — классический: стройные, гибкие, высокого роста, с чертами, словно выписанными кистью. Только Янковский был ближе к «византийцам» с их аскетичными ликами и невесомыми телами, а Абдулов напоминал святого Себастьяна с полотен ренессансных мастеров. Или, если перенестись во времени вперед, один являл собой худого, поджарого интеллигента, в котором духа больше, чем плоти, другой походил на веселого бродягу, подставляющего тело солнцу и ветру. Но в обоих слились красота с энергией, «физика» с «лирикой», то есть амплуа их было — герои в разных воплощениях.

«К чему слова?», или Коллекция фриков

Сергей Соловьев:

«Есть вещи, которые невозможно выразить впрямую. Только ощупью, намеками. Янковский это здорово понимал».

У него, несмотря на актерскую «полигамность», был типичный персонаж — тот, который говорит мало, отделываясь короткими репликами. В одной из первых картин Янковского, «Служили два товарища», у его красноармейца Некрасова оказалось полстранички текста. Сценаристы Юлий Дунский и Валерий Фрид на просьбу режиссера Евгения Карелова добавить слов красноармейцу ответили, что пускай говорит второй, его друг, в исполнении Ролана Быкова, а этот больше молчит — у него же здорово получается молчать. С тех пор Янковский стал восприниматься экранным «немым», а его способность к бессловесной выразительности довел до апогея Захаров в картине «Дом, который построил Свифт». Там главный герой девять десятых всего действия плавает, как рыба в аквариуме, в своем безмолвии.

Правда, именно Янковский произносит едва ли не самый длинный монолог в отечественном кино — мужа-убийцы Позднышева в двухсерийном фильме «Крейцерова соната» Михаила Швейцера и Софии Милькиной по одноименной повести Льва Толстого.

Роман Балаян, режиссер:

«Когда Олег снимался в этой картине, я как раз гостил у него. Уже наступала ночь, а он сидел на кухне и бормотал слова своего героя. „Хочешь, — говорю, — я за полчаса все выучу?“ Олег большой текст запоминал с трудом: для него было неорганичным долго говорить».

В любой роли, даже Позднышева, Янковскому, вероятно, было легче выразить чувство не словами, а передернуть плечом, потереть большим пальцем лоб — типичный для него жест — отхлебнуть чаю из стакана. Или просто смотреть…

Сергей Гармаш, актер:

«Наши собратья по ремеслу уровня Олега Ивановича, Алексея Петренко, Аль Пачино способны держать кадр — молчанием, прикрыванием век, застывшим взглядом, как у того же Аль Пачино, будто ему укол в лицо сделали. Человек неподвижен, а из этой неподвижности идет невероятное количество „текста“ и энергии! Янковский и в жизни производил впечатление другого измерения, и каждый невольно в это измерение втягивался».

Роман Балаян:

«Для картины „Поцелуй“ по мотивам чеховского рассказа я, чтобы скрыть глаза Янковского — его Рябович невзрачен, неуверен в себе, — придумал пенсне со стеклами минус шесть. Взгляд, кроме пары сцен, оставался спрятанным, но Олег передавал малейшие душевные движения своего героя. Он и в жизни умел молчать там, где другой бы говорил».

Так, как «немотствовал» на экране Янковский, мало кто умел, у нас ближе всего к нему в этой способности подошли Дворжецкий, Солоницын, Кайдановский, то есть актеры позднесоветского времени, когда, в сущности, говорить стало не о чем. Лучшее из отечественного кинематографа второй половины 1970-х — начала 1980-х — сплошные недоговоренности, намеки, то, что называли двойным дном или чтением между строк. Но все невысказанное прекрасно понималось, оттого что и в реальности ощущение чего-то разлитого в воздухе было сильнее слов и действий. Исполненное смысла молчание и виртуозное иносказание — вот две приметы тогдашнего искусства, почему одним из его лучших выразителей стал Андрей Тарковский, дважды снявший Янковского в главных ролях…

Невыразимое словами или высказанное аллегорически, притчево, как в фильмах-сказках Захарова, с их принцессами и волшебниками, драконами и рыцарями, и действовало на зрителя в игре Янковского. Словно он приобщился к чему-то, что недоступно большинству, был носителем, говоря словами поэта, «тайного учения о тайном». Какова суть этого учения — неважно, поскольку оно не раскрываемо. Внушает трепет, и достаточно.

Ощущение чьего-то избранничества воздействует само по себе, так было и с Абдуловым, которого считали баловнем судьбы, ее возлюбленным. Романтический образ капитана Грея и Робин Гуда сквозил в нем, и за его спиной виднелись «алые паруса» или стрелы, в том числе любовные. Абдулов захватывал публику победной красотой, обаянием, задором и азартом, бившими фонтаном даже в ролях холодноватых и — чтобы уж забирало дам целиком — нарочито, надменно молчаливых красавцев. А когда играл разнообразных обалдуев и охламонов, не давал зрителю дух перевести. Несть предела человеческой странности, и Абдулов отыскивал в ней массу ходов и вспышек. О, изображая циников, пройдох, жуликов, он, видимо, получал неслыханное удовольствие!

И небольшую, но впечатляющую коллекцию фриков после себя оставил, достаточно вспомнить Менахема-Мендла из спектакля «Поминальная молитва» Захарова или Жакоба в захаровской же картине «Формула любви». Но Менахем-Мендл, в рваной шляпе, с дергающимся от тика лицом и смешными попытками заработать копейку, трогателен в своей наивности, почти детской. Недалек, нахален, никчемен даже — а человек. Хотя именно потому, что никчемен — интересен, ведь просто живет, как может, и жизнь течет сквозь него подобно пронизанной солнцем воде. «Принимая» на себя характер какого-нибудь недотепы или даже идиота, Абдулов тут же начинал его оправдывать. Спешил его любить, не докапываясь до сути. И глупость или откровенный порок обезоруживались: во тьме нелепого, недалекого, вроде бы неприятного персонажа лился, как в щель приоткрытой двери, свет.

Янковский же шел противоположным путем, находя даже в симпатичном человеке, которого играл, запертые комнаты, существующие в каждом, и куда, как правило, заглядывать не любят. В его «игре» сквозит не желание оправдать, но желание доискаться правды. По-человечески доброжелательный и великодушный, он мог быть, если того требовала роль, едким и жестким, и становилось понятным: все видит и подмечает. Как Чехов, на которого Олег Иванович был похож по своему типу, недаром в молодости думал о профессии врача, а потом не раз обращался в кино к персонажам Антона Павловича. За каждым движением Янковского на экране стоит та откровенность, которая очаровывает не меньше любви, та правда, знать которую утешительно.

Впечатление такое, что Янковский был в курсе главных, потаенных жизненных вещей. Абдулов же воспринимался вдохновенно счастливым здесь и сейчас, заряженным энергией подобно солнечной батарее. Два рода знания будто бы транслировали они. Один — о мире внутреннем, в который можно углубляться до бесконечности, совершая самостоятельное, пусть радостное, но усилие. Другой — о мире, который вокруг и в котором можно жить на полную катушку.

Коробка на голове

Татьяна Друбич, актриса:

«Янковский в жизни не хлопотал и не суетился. А когда появлялся Саша… всегда начинался спектакль, на любую тему».

Ирина Каверзина, художник по костюмам, вдова режиссера Виктора Сергеева:

«Снимаясь в картине моего мужа, Абдулов однажды приехал на площадку с огромной кастрюлей, полной чебуреков, и начал всех кормить. Каждый раз после спектакля он возвращался домой с кем-то из друзей, ехали в магазины — Саша закупал продукты, по дороге присоединялся кто-то еще, и всей компанией на нескольких машинах отправлялись к нему на дачу, где накрывался большой стол».

Роман Балаян:

«Энергия, бурлившая в Абдулове, не давала ему покоя, так муха летает, жужжит и никак не сядет. И дело не в актерстве, не в желании Саши произвести впечатление: даже в одиночестве, когда думал, что никто его не видит, он оставался подвижным и неугомонным. Как будто у него все время была температура под сорок. А у Олега — наоборот, слегка пониженная, тридцать шесть и четыре. Он был искра, вспыхивавшая иногда, а Саня — с утра и до вечера пламя».

Ирина Алферова:

«Саша хотел усидеть на двадцати восьми стульях. Олег свою творческую жизнь выстраивал, обдумывал предложения, не соглашался сниматься даже у друга-режиссера, если считал, что роль не его. А Саша ни от какой работы не отказывался, мгновенно зажигаясь от любой идеи и не думая, найдет ли на нее время. Он боялся что-нибудь упустить, стремился успеть везде и чаще всего опаздывал».

Роман Балаян:

«У меня на картине „Поцелуй“ он в первые дни опаздывал, и я не выдержал: „Послушай, мы уже отсняли много сцен с тобой, я не могу тебя заменить. Но те, кто со мной работает, становятся моими друзьями, а ты в их число не войдешь“. На следующий день мы с группой приехали к месту съемок, видим — стоят какие-то „жигули“, а из них торчат две пары ног и слышен ужасный храп. Оказалось, Абдулов вместе с каскадером явился в шесть утра».

Ирина Алферова:

«Утром он мог вскочить за пять минут до репетиции, на ходу одевался, я спешила за ним с тарелкой и стаканом сока — считала, что ему нужны витамины при таком жизненном темпе, — Саша быстро-быстро ел и убегал. Захаров все-таки приучил его вовремя появляться на репетициях — дисциплина в „Ленкоме“ была жесткой — а так Саша часто влетал куда-нибудь в самый разгар происходившего.

Он никогда не ложился спать, как обычно ложатся — должен был свалиться от усталости, поэтому перед сном начинал чем-то заниматься, придумывать что-то для роли. В какой-то момент мог упасть на ковер, где сидел, и заснуть. Нервный был человек, с подвижной психикой, даже страдал лунатизмом: иногда ночью вставал, не просыпаясь, шел на кухню, брал из холодильника открытую банку сгущенки или варенья, выпивал через край и возвращался в постель.

Если у нас вспыхивали конфликты, я уходила в другую комнату и закрывала за собой дверь. И тогда Саша, забыв, что наговорил мне, был способен от переживания расплакаться, а я утешала. Когда его кто-нибудь из мужчин задевал, мог и подраться. Например, я после спектакля пришла с актерской компанией в ресторан, Саша подошел позже и видит, что со мной кто-то заигрывает… Тут же бросался на мою защиту, начиналась драка. Он был заметный — высокий, бурный — и даже если не участвовал в потасовке, его все равно запоминали, рассказывая потом: „И Абдулов там был“.

Видя, как он все близко принимает к сердцу, как много играет в театре и снимается, редко бывая дома, я его жалела. Не зная, что у мужа много разных отвлечений, кроме работы: он же сочинял здорово. Вдохновенно выдумывал оправдания своего отсутствия, потом забывал их, каялся, мучился, но когда я поняла, что нам обоим станет легче, если прекратится ложь, мы расстались. Саша мог по-прежнему жить дома, я бы даже готовила ему еду, но он ушел и не вернулся».

В пьесе «Обыкновенное чудо» Медведь признается: «Я долго бродил по свету и видел множество принцесс…» Абдулов тоже встретил «принцесс» немало, искал с ними волшебства, и с Алферовой оно возникло. Пара была — на зависть Голливуду, но с принцессами надо поаккуратнее, а наш герой, видимо, не смог соблюсти сказочный кодекс, в соответствии с которым каждый шаг совершается всерьез.

Ирина Каверзина:

«Он очень любил Ирину, и, судя по некоторым его репликам, любил ее и долго после расставания… Каждую новую подругу легко вводил в круг своих друзей, кто-то задерживался дольше, кто-то меньше. Но жить с таким мужчиной — вихрь! — трудно. Женщина должна была любить его без оглядки, безусловной любовью. Саша, наверное, и искал такую, мечтая о душевной близости, о семье, о собственном ребенке».

Мечтал — и многое умел и имел для воплощения своих грез: и дочь Алферовой, Ксению, вырастил как свою, и хозяйственен был, и опекал близких, взяв на себя заботу о матери и брате с женой. Но в смысле устройства собственной «ячейки» продолжал перебирать варианты. И, видимо, жил в предвкушении судьбоносной встречи, как в детстве ждут Нового года.

«Подпольный конформист»

А Волшебник в самом начале шварцевской пьесы слышит шаги своей жены, и сердце его счастливо трепещет, хотя живут они с любимой пятнадцать лет. Историю с превращениями он и сочинил для того, чтобы изумить благоверную рассказом о любви, какая бывает на свете. Подобно своему персонажу Янковский тоже всю жизнь удивлял одну-единственную женщину — жену Людмилу Зорину. Та, когда мужа пригласили в московский театр, оставила саратовскую сцену, где играла главные роли, согласившись на переезд в Москву, в новую, ничего не обещавшую ей жизнь, лишь бы у ее Олега актерская судьба сложилась. Совсем молодым Янковский раз и навсегда определил свою семейную историю. Случались и у него «отклонения от курса», но «корабль» неизменно возвращался в родную гавань.

Роман Балаян:

«Жена Олега, Люда — человек с большим чувством юмора и к мужу с юмором относилась. И с нежностью. Помните, как в моей картине „Храни меня, мой талисман“ героиня Тани Друбич гладит своего мужа, которого играл Олег, по волосам? Легко касаясь, и с такой любовью! Тот страдает из-за своего поступка, а она гладит его по волосам, утешает… Так, по-моему, относится к мужчине любящая женщина».

Потому и Олег Иванович был — ее, своей Люды, и влюблявшиеся в него дамы сей факт уважали, о чем сами потом рассказывали. А возможность, гипотетическую, разрушить его семью воспринимали как катастрофу. Видимо, образ Янковского ни с какими потрясениями не вязался.

Сергей Соловьев:

«Олег был „подпольным конформистом“. Его ничего не интересовало, кроме двух вещей: артистической жизни и семьи. Могло вывести из себя исчезновение колбасы по два двадцать, но потому, что это отражалось на семейном благополучии. А вот справедливы ли мироустройство или положение в стране, ему было до фени. Внешний мир интересовал Олега постольку, поскольку он мешал его работе или осложнял жизнь Люды и Филиппа.

Ему страшно нравилось, что у него есть жена, сын, внуки. Как только у него появился внук, Абдулов стал называть Олега „Дед“. Свою частную жизнь Янковский оберегал, никого в нее не допускал, пестовал ее и лелеял. Хулиганить мог сколько угодно, но это не затрагивало мощных устоев его существования.

Когда я впервые увидел молодого еще Янковского в буфете „Мосфильма“, он молча ел, о чем-то своем размышляя, наверное, о роли оберштурмбаннфюрера, или какое там звание носил его персонаж-немец в „Щите и мече“. А с Абдуловым я познакомился в тот момент, как он в ресторане Дома кино коробку из-под торта мне на голову надел. Саша Кайдановский аж побелел: „Как ты смеешь? Ты с кем так себя ведешь?“, а Саша Абдулов ему спокойно и весело парировал: „Знаю, с кем“. И, надо вам сказать, я, сидя с коробкой на голове, невольно наблюдал за ним и понял, что он замечательный актер. Коробка и стала единственным поводом для знакомства с Абдуловым. Да с ним больше и не надо было никаких поводов. Хорошо, что он к кому-то на день рождения ехал, что торт купил — все это упростило ситуацию. Знакомство с Янковским на уровне коробки из-под торта исключалось.

А Саша был хулиган. Вот мы закончили снимать „О любви“, и Саша, уже обзаведясь дачей, чтобы была не хуже, чем у Олега, уговорил меня отдать ему ставшую никому не нужной декорацию для картины. С такой любовью распилил ее и с такой восторженной нежностью установил на даче! Олег никогда в жизни не приволок бы к себе декорацию с „Мосфильма“: дом — святое, а декорация — это декорация, он такие понятия сильно различал. На дни рождения приезжал чуть позже и уезжал чуть раньше, чтобы не врастать в декорационный фон. А декорация, роскошная, выдержала бы любое количество свадеб, разводов, чего угодно, она многоходовая была. Мы все у Саши в ней часто сидели и были счастливы, и он в первую очередь.

Вообще Абдулов в любой декорации был счастлив. И Сашиной всеядности не понимал Олег с его конформистскими замашками, такой „оберштурмбаннфюрер“. Это как Вячеслава Тихонова привезли ночью в больницу, спросили имя, фамилию, год рождения — и воинское звание. И Вячеслав Васильевич, Штирлиц, каким-то образом найдя в себе силы, пошутил: „Оберштурмбаннфюрер“. Вот Олег и был „оберштурмбаннфюрер“.

Все у него было не так как у Саши. Говорил мне, чтобы я следил за своим здоровьем, ел рукколу, выпивал перед сном немножко виски. „Ты ляг спать в одиннадцать, проснешься — себя не узнаешь“. Дорогу к даче выбирал, чтобы не трясло. Абдулову было совершенно фиолетово — трясет, не трясет… У него были другие жизненные приоритеты.

Какие? Раздолбайские. Рос бы в другой атмосфере, без сомнения, стал бы хиппи. Хотя все время делал вид — и в этом заключалось влияние Олега, производившего впечатление уверенного в себе человека — что он тот еще жох, кого хочешь перепилит, переедет. А по сути был хиппи, и все привязанности, все радости у него были хипповые. Когда Олег посмотрел мою „Ассу“, он с трудом мог понять, на кой хрен мне сдался Боря Гребенщиков и вся рок-компания, которая у меня там поет. И не делал вида, что он их восторженный поклонник. „Да, ага, ага“ — и все. А Саша ушел бы в любую степь вслед за Бориной дудочкой.

О нем наши друзья говорили в таком роде, что „он после трех часов материализуется“. Саша был неуловимый, „внематериальная субстанция“. И необыкновенно жизнеспособный, причем ему ничего для этого не требовалось. А Янковскому для жизнеспособности нужна была семья, нужны были завтраки, обеды и ужины. Нужна была даже трубка, которую он покуривал: вроде она придает человеку солидность, тогда пусть будет. Трубка как этюд на конформизм.

Не помню даже, чтобы Олег с кем-то спорил или негодовал. Ну, когда ему возле „Ленкома“ в толпе поклонников, сквозь которую он продирался на репетицию, оторвали пуговицу, мог возмутиться, и то после того, как из этой толпы выбрался».

«Александр Гаврилович пошел на принцип»

Сергей Гармаш:

«Лет пятнадцать или чуть больше тому назад я ехал поездом из Минска, со съемок. В том же вагоне СВ оказался Саша Абдулов вместе с другими актерами — они возвращались с гастролей его антрепризы. Вечером следующего дня нам предстояло быть на вручении премии „Ника“. Хлебосольный Александр Гаврилович, который в тот раз успел выиграть в казино и набить полные карманы белорусскими деньгами, объявил, мол, пожелаем себе удачи и вообще мы хорошо едем. Заказал в ресторане поезда еды и напитков и позвал всех в свое купе.

В самый разгар дверь открылась, и заглянула проводница. „У нас вечеринка“, — объяснил Саша. „А курить, — ответила девушка, — не положено“. — „Послушай, законы созданы для тех, кто не может их обойти, как сказал Золя“, — не собирался сдаваться Абдулов. И вывалил на стол кучу белорусских денег. Проводница немедленно согласилась и с ним, и с Золя.

Постепенно компания рассасывалась, остались в купе мы с Сашей. Выпили немного, в меру, это важно для понимания дальнейшего. Сидели, разговаривали за жизнь. Вдруг резко откатилась дверь — на пороге стояла другая проводница, которая приняла смену. „Что вы себе позволяете?!“ — и поехала, и пошла… Разговаривать так с Александром Гавриловичем, когда он пребывал в эйфории, не рекомендовалось. Проводница получила ответ в той же интонации и приблизительно теми же словами, захлопнула дверь и унеслась.

В Смоленске, когда поезд стоял, опять резко отъехала в сторону дверь. Нашим взорам предстала милиция с ОМОНом. „Подъем!“ Из-за спин крепких ребят в форме выглянул начальник поезда, человек в летах, и закричал: „Ваши билеты аннулированы! За курение в купе! Покиньте поезд!“ Мы уперлись, и моментально началось применение силы. В результате мне, когда вытаскивали из купе, разорвали туфель, а Сашу дернули так, что ударили головой и разбили ему бровь.

На смоленском вокзале нас отвели в отделение милиции и посадили за решетку. Тут же появился какой-то милиционер с огромной видеокамерой и принялся нас снимать. Рядом с ним бегала жена: „Коля, не надо! Пожалуйста!..“ Он посылал ее матом. „Уйди! Когда я еще увижу тут Абдулова с Гармашом?!“ Мы молчали. Дядька с камерой убежал, минут двадцать никого больше не было. „Подождем утра, — сказал Саша, — у меня есть один приятель, я позвоню ему“. Наконец явилась новая смена. Увидев нас в „обезьяннике“, безумно удивились, выпустили и начали сочувствовать. Тут Саша набрал номер своего знакомого, все ему рассказал. Раздался звонок у дежурного, тот выслушал, стоя по стойке „смирно“, и вокруг нас вообще начали плясать.

Но Александр Гаврилович пошел на принцип: „Забрали по закону? По закону и выпускайте“. — „Тогда надо к судье…“ — растерялся милицейский чин. „Хорошо. Только сначала зафиксируем побои. Видите, что у Гармаша? Сергей Леонидович, у вас болит нога?“ — „Очень!“ — бодро отвечал я. „У Сергея Леонидовича — нога, у меня — лицо. — Саша показал на свою рассеченную бровь. — Поедемте в травмпункт“. В травмпункте нас осмотрели, все записали, и мы отправились в суд. К вечеру мы должны были примчаться в зал, где встречали „Нику“, а еще торчали в Смоленске. „Ничего, — подбадривал меня Саша, — успеем, на машине допрем“.

Приехали к судье. Тот расплылся в улыбке: „Здравствуйте!“ И спросил милиционеров, которые нас привезли: „Где те, кто их арестовывал?“ — „Сменились“. — „А как мне разбираться в деле?! Немедленно сюда их!“ Прибыли, судья спросил их, поступали жалобы от пассажиров или нет. Никаких внятных объяснений не прозвучало. „А теперь предоставим слово обвиняемой стороне“. Тут Александр Гаврилович, как его Рамкопф в фильме „Тот самый Мюнхгаузен“, возгласил: „Ваша честь!“ Судья поперхнулся: подобное обращение тогда не было распространено. „Ваша честь!“ — повторил Саша и рассказал, как было дело. Нас заверили, что виновных накажут, и попросили все записать на бумаге. Писали мы и понимали, что не приедем ни на какое разбирательство.

Вышли из здания суда. Во дворе стояло несколько черных машин, возле них — плотные пацаны в малиновых пиджаках и с золотыми цепями на шеях: узнали, что московские артисты попали в отделение милиции. „Чем можем помочь?“ — спросили они. Нам нужно было в Москву, но я понимал, что не успею заехать домой и переодеться, к тому же меня на следующий день ждали съемки в Минске. Но, главное, пропало настроение. „Сань, — говорю, — я не поеду, чувствую, что и ‘Нику’ не получу“. Обнялись, Абдулов сел в машину одного из „братков“ и уехал, а я — в Минск.

Вечером, когда я уже лег спать, позвонила дочь: „Папа, ты получил ‘Нику’. И ‘жигули’ в придачу!“ Но та история в Смоленске запомнилась ярче».

Ради душевного равновесия Абдулов, даже если был чуть-чуть неправ, стремился отстоять себя, шел на принцип — не на принципы, они для него не имели особого значения, как мы поймем дальше, — и боролся, поскольку жизнь представляла для него не менее важное поле деятельности, чем искусство. (До какого-то времени была и поважнее.) А Янковский не вмешивался в конфликты, не искал «приключений», не любил спорить: всяческие «всплески» могли лишь отвлечь его от главного — кино и театра. От актерского человековедения.

Аттракцион Абдулова, или Ленин в роли Янковского

Сергей Гармаш:

«Где-то в начале съемок картины „Любовник“ Валерия Тодоровского Олег Иванович кивнул мне, чтобы я подошел. И на ухо шепнул: „После этих слов сделай чуть-чуть подлиннее паузу, немного подольше выдержи ее“. Отсняли дубль, и я вижу, как он из-за камеры показал глазами: правильно. Улыбаюсь тому, что все получилось, но буквально через минуту Янковский, откуда ни возьмись, сбоку резко взял меня за воротник — он иногда мог схватить меня так, приблизить мое лицо к своему и сыграть злую интонацию. А тут не сыграл, а произнес серьезно: „Если ты думаешь, что я все время буду тебе подсказывать, а ты мне — нет, ничего не получится“.

В первый съемочный день, закончившийся, как всегда в кино, банкетом, после второго тоста Янковский сказал мне: „Ну что, пойдем?“ — и мы встали, всех поблагодарили и ушли. До трех часов ночи обсуждали, как будем играть завтра. И потом каждый ужин у нас троих — Валеры, Олега Ивановича и меня — плавно переходил в репетицию. Для Янковского „домашняя работа“ вообще имела большое значение».

Сергей Соловьев:

«В то время, когда Олег снимался у меня в „Анне Карениной“, он занимался всякими другими вещами и говорил, что у него ни секунды лишней нет. Но вот закончили съемку с ним на два часа раньше, возвращаюсь на площадку — стоит в стороне. „Чего ты? — спрашиваю. — Мы же тебя освободили на сегодня“. А ему было интересно посмотреть, как Таня Друбич играет, как она на все это реагирует».

Татьяна Друбич:

«Янковский всегда был безукоризненно готов и… всегда, всегда знал текст! И никогда не знал текста Абдулов. Саша мог виртуозно играть пронзительную любовную сцену, расставив в соответствии с рисунком своего движения съемочную группу — все держали в руках бумажки с его репликами. И с замиранием сердца следили, как он „маневрировал“ по этим табличкам. Это был балет и цирк одновременно! Гениально! В общем, Саша очень здраво, как сейчас говорят, „не грузил“ себя лишним. После выхода на экраны „Десяти негритят“ Станислава Говорухина он спросил меня: „Слушай, а кто там оказался убийцей?“ — „Саш, ты что, так и недочитал сценарий?“ — „Нет. Только до того места, где мой персонаж погибает“ — а его персонаж погибал первым.

У Абдулова, видимо, кино шло приложением „light“ к профессии театрального актера. Но он озвучивал свои роли, стоя спиной к экрану, и попадал синхронно! Из ничего на глазах рождалось чудо, в окружении ста человек. Если с Олегом Ивановичем я не могла позволить себе не знать текста, с Сашей понимала: что ни готовь, все пойдет по-другому. За ним трудно было успевать, настолько быстрая реакция требовалась. Он был иллюзионистом».

Когда Янковский вносил от себя какую-то подробность в действие, то сделанное им вытекало из всей логики совершавшегося и было единственно возможным, идеальным вариантом.

Сергей Гармаш:

«Отрепетировали мы встречу наших героев на остановке, а когда заработала камера, он по ходу сцены вдруг схватил меня за воротник куртки. Мой персонаж, человек военный, не должен был стерпеть резкого обращения, и я, моментально среагировав, вырвался. Этот дубль стал единственным».

Абдулов же предлагал режиссерам ворох вариантов по поводу того, как сыграть ту или иную сцену. Словно фокусник, который из-за пазухи или из уха вынимает платок или мячик от пинг-понга, он «предъявлял» — вуаля! — сочиненное им. Режиссеры некоторые его находки принимали, остальное же «проливалось» через край, но Абдулов не унывал и идеями не иссякал.

Роман Балаян:

«В мою картину „Филер“ Саша, с которым мы до этого уже работали, буквально напросился, и я придумал ему небольшую роль. Он плясал там на морозе полуголый, босиком, даже выпитая предварительно водка не помогла — замерз, но сыграл отлично. Потом, когда я запускался с „Леди Макбет Мценского уезда“, несколько раз заходил ко мне в студию: „Попробуй меня“ — на Сергея, возлюбленного Катерины. А я искал актера с лицом красивым, но простонародным, непременно бородатого. „Саша, извини, но мне нужен такой красавец, как из фильма ‘Тени исчезают в полдень’“. И все просил ассистентку отправиться на его поиски в Сибирь. А оказалось, что Саша с ней сговорился, чтобы она никуда не ездила. Тут в очередной раз появился — с бородой, отрастил. И вдруг я понял, что он — идеальный Сергей, и утвердил его.

Если говорить о Янковском, то после премьеры моей картины „Полеты во сне и наяву“ ко мне подошел Александр Калягин: „Спасибо за Олега. Чтобы в одной картине проявить себя и комиком и трагиком, и таким и сяким!..“ Да, характер его героя — полет от грязи до в князи. Янковский там и комический, и трагический, и холодный, и горячий — мечта любого актера!

У Олега получилось передать широкий размах эмоциональных состояний уже в одном фильме, а Саше это удалось благодаря тому, что он сыграл много непохожих друг на друга ролей».

Словно в комедии дель арте, Абдулов примерял различные маски. Его театр и кино были чистой игрой, попыткой стать этим или тем, а еще вот тем… Фантазия, авантюризм путешественника, отовсюду привозящего сокровища, двигали им, и его фигура даже несколько терялась за ворохом всяческих диковин. Янковский же был сродни философу, который знает, что постичь мир можно, только обращая слух к себе самому.

Сергей Соловьев:

«В свое время Захарову пришла в голову счастливая мысль — дать Янковскому роль Ленина в спектакле „Синие кони на красной траве“. Олег, совершенно без грима, ходил по сцене и говорил длинными монологами. Многим казалось, что если он без грима играет Ленина, то его интересуют „шаг вперед, два шага назад“. Ни хрена подобного. И я не убежден, что с Олегом можно было поговорить о том, что там талдычил его Ленин. Если бы Ленин талдычил что-нибудь ровно противоположное, Олег сыграл бы все наоборот. Потому что он заставил Ленина быть им, Янковским. Считается, что актер — тот, кто может изобразить кого-то, может стать другим. Олега это не занимало. Секрет его актерской силы в том, что он любого героя заставлял быть им, Янковским, а не наоборот. Его интересовало, как другой может стать им».

Вот, наверное, почему Янковский, играя любую роль, будто видел себя со стороны: с любопытством наблюдал, как совершается магическое превращение, перевоплощение выдуманного персонажа в того, кто уже существует — в него самого. А что, как не магнит его личности мощно притягивал черты других? Когда человеческое начало слишком сильно, невидимый другим внутренний космос завораживает и его обладателя, и всех вокруг.

Роман Балаян:

«Олег умел существовать на людях вроде бы сам по себе, непохоже на остальных: молчит, глаза насмешливые, игривые, одну руку — в карман, в другой трубка, костюм с двубортным пиджаком носил, как никто… Но тот, кто отходит в сторону, тем самым оказывается в центре».

Дуэль № 1

Роман Балаян:

«У меня в „Полетах во сне и наяву“ должен был сниматься Никита Михалков, я уже с ним договорился и вдруг увидел фрагмент из фильма Татьяны Лиозновой „Мы, нижеподписавшиеся“. Там в одной сцене все говорят, действуют, а персонаж Янковского сидит себе за столиком купе, режет, видите ли, лимон, — как будто он здесь и не здесь, явное отсутствие присутствия. Я понял, что нашел своего Макарова — человека отдельного».

А затем был «Поцелуй» по мотивам чеховского рассказа, где Балаян впервые так отчетливо сопоставил двух актеров с их, казалось бы, разной природой.

Роман Балаян:

«Роль шумного, веселого, любвеобильного Лобытко я сначала предложил Олегу, но он сказал: „Вроде я такого уже играл, возьми меня на роль Рябовича. А на эту позови Абдулова“. Сашу я до того времени не знал. Познакомились, и он, еще не прочитав сценария, стал предлагать одну идею по поводу роли за другой. „Не старайся, — засмеялся я, — ты уже утвержден“.

После выхода картины все отмечали, какой получился Лобытко у Абдулова, и мало кто из моих коллег понял, кого сыграл Янковский. Только Алексей Герман сказал мне: „Олег там как муха, муравей, бабочка! Вроде постоянно на экране — и вроде его нет, он словно бы среди массовки“. Конечно, персонаж Янковского со всеми — и не со всеми, там — и не там. Фильм о редком, нежном, уязвимом человеке. А Лобытко потому и яркий, что должен оттенять Рябовича. Они в картине — как море в шторм и в штиль: один — девятый вал, другой — морская гладь».

В «Поцелуе» льются с экрана, заливая зрителя, нежность и красота. Красота невозможная, нестерпимая, которая и внутри героя, и снаружи, и которая есть любовь — к кому? к чему? не все ли равно… И человек, не в силах вынести в сияющей ткани мира малейшего надрыва, замаскировавшегося под шутку товарища над его выдуманной любовью, вызывает того на дуэль. В одноименном рассказе Чехова дуэли нет, а в фильме их две. Первая — пародийная: Лобытко, шутя, изображает рукой пистолет, но не стреляет, а вдруг «слабеет» и картинно падает в канаву. (Похожее падение, но уже всерьез, возникнет в следующей ленте Балаяна, о которой речь впереди.) Второй поединок — настоящий. Герой Абдулова отводит пистолет, попадает Рябовичу в руку и бросается на помощь, но тот неумолим и выдавливает из себя полушепотом: «К барьеру!» Стреляет — мимо, то ли нарочно, то ли из-за своей близорукости, а потом уходит и сидит в траве под деревьями и плачет.

Немного позже он еще раз посетил усадьбу, где недавно пережил нечаянный, не ему предназначавшийся поцелуй от женщины, которой даже не увидел в темноте. Заспешил в тот рай в зыбкой надежде на что-то. Побродив по саду и покинув «обитель счастья», в конце фильма Рябович навзничь лежит на постели. Он настолько зачарован, заворожен своим волнением, накрывшим его с головой, что, слыша призыв Лобытко отправиться с товарищами в усадьбу, лишь смотрит куда-то, в одному ему ведомое пространство. И слабо шевелится, корчится, мучается оттого, что эта красота мнет, лепит его по своей воле, что она так властна над ним.

Отыскать мимолетно коснувшейся его фортуны он не смог бы, даже обойдя всю усадьбу и проведя тщательное расследование на предмет того, кто подарил ему поцелуй в темной комнате. Чехов, Балаян и Янковский намекнули на то, что поиски счастья бессмысленны. Либо чувствуешь мир, живущий по своим законам и потому являющий собой вечную драму, и тогда все, что угодно, способно всколыхнуть в тебе океан любви — либо нет, и тут хоть все вечера танцуй на окрестных балах, только ноги собьешь.

Рябович — это душа, у которой нет границ. Душа и есть судьба, и Янковскому ли было не знать об этом, когда он сам если и «отвлекался», то именно что отвлекался — от чего-то главного, к чему непременно возвращаются?..

А жуир и ловелас Лобытко после дуэли, пораженный готовностью человека умереть за нечто эфемерное, тихо стоит, прислонившись к дереву, ошеломленный тем, что открылось ему в нем самом и вокруг, и лес напоминает храм с деревьями-колоннами. И какая за откровением, посетившим его, следует сцена примирения, когда недавний обидчик осторожно касается плеча обиженного, — примирения во время похода, на конях, с символическим «осушением бокалов» на брудершафт и последующей скачкой по полю под веселую музыку!.. Оба героя, казавшиеся противоположными, оказались, по сути, братьями. Потому что Лобытко не слабее Рябовича чувствует красоту — и драматизм жизни. И жаждет он, ищет впечатлений потому, что старается заглушить свою способность все обостренно воспринимать, иначе она измучает его.

Но не от нее ли, «мучительницы», и сам исполнитель роли бежал при помощи женщин, застолий, казино — и даже актерской игры?

Роман Балаян:

«Кажущееся легкомыслие Абдулова — это было то скрытое, что я иногда видел в Олеге у него дома, когда он начинал пританцовывать, хе-хе, хи-хи, выскакивало в нем такое на минуту. А „Абдула“ чаще всего был насмешлив, прикалывался. Но, может, в нем глубоко-глубоко жил кто-то очень грустный, которого он не показывал…»

Раздолбайство как высокая поэзия

Ирина Алферова:

«Нет, Саша не был открытым человеком, как о нем многие думали. В ролях, в своих придумках — да, распахивался, но в жизни — нет. Взвивался, если к нему относились панибратски, мог даже затеять драку. Неприятности переживал, затаившись, никогда ничего не просил. Друзья Сашу искали, ловили, а сам он никому не звонил, ни к кому просто так не обращался, у него и не хватало на это времени. Кто хотел с ним дружить, тот звонил ему, разыскивал его. Но если Сашу о чем-то просили, он помогал. Часто забывал о том, что же обещал, поскольку его всегда ждали неотложные дела, и тогда приходилось ему напоминать. Некоторые обижались, но Сашу надо было знать, и те, кто его знал и принимал, с ним дружили. А если у него завязывались с кем-то близкие отношения, он ради друга мог бросить все».

Янковский, почитавшийся размеренным, уравновешенным, заботившийся о благоденствии семьи и собственном здоровье, сохранял в себе юношеский романтизм и «голову в облаках». В то время как Абдулов, общительный и неугомонный, был совсем не чужд практичности, даже подчеркивал ее.

Татьяна Друбич:

«Казалось, что Олег Иванович много старше Саши, более зрелый и мудрый. А Саша был как юноша, с душой нараспашку. Но советы давал неожиданно здравые, вполне прагматичные. Это очень удивляло в нем — что он вдруг мог стать старше всех и дать Янковскому сто пятьдесят верных житейских советов».

Сергей Соловьев:

«При своей „внематериальности“, неуловимости Саша бывал жесткий. Вернее, он знал, с кем надо быть жестким, а с кем мягким. За съемки в каких-то моих картинах платы не брал. Я ему: „Пойди получи деньги“. — „Ты обалдел? Я снимаюсь у тебя ради удовольствия. Что я, не найду, где заработать?“ Я знал, что он найдет, и там его будут долго вспоминать. Собственные творческие планы у него рождались грандиозные, и большинство рушилось на второй-третий день, но он умел денежку заработать. Умел и промотать. Играл в азартные игры, постоянно накрывал дома столы для друзей. При этом любую хорошую компанию мог в две минуты завершить.

Саша обладал настолько мощной энергетической силой и обаянием этой энергетической силы, что не было такого „оберштурмбаннфюрера“, которого он хоть в чем-то не перевоспитал бы. Даже не надо было пытаться ему возражать, как возмутился тогда, в ресторане, Кайдановский: „Ты что, не видишь, кому коробку на голову надел?“ Нет, он не видел и видеть не хотел. А видел то, что для него сию минуту представляло ценность.

Временами Олег начинал Сашке завидовать. Ему вдруг тоже хотелось чувствовать себя, как вольный птиц. Тогда он пребывал в дикой нерешительности: идти с товарищами — не идти, остаться — не остаться. И примыкал и не примыкал к нашей компании. Сашка башку бы откусил тому, у кого мнение не совпадало с его затеями по поводу отдыха, а Олег чего-то крутил-вертел…

Мягкий был по натуре человек, не помню, чтобы он с кем-то спорил, отстаивал свои взгляды, общественные или политические. А уж образ борца за высокие идеалы Олегу совершенно не нравился. Поэтому он с таким удовольствием играл алкоголика в фильме „Влюблен по собственному желанию“ (режиссер Сергей Микаэлян. — И. К.). Просто купался в ролях различного рода придурков. И обожал, когда производил впечатление раздолбая. А журналистам морочил голову, сдвигая брови на переносье и куря трубку, и журналисты по сию пору вспоминают, каким он был ровным и разумным. Нет. Он обожал все формы раздолбайства. Но не в том его пошлом виде, в каком обычно воспринимают это понятие. Раздолбайство — высокая поэзия жизни, не всем доступная».

Сергей Гармаш:

«Олег Иванович любил легкость, любил веселое, изобретательное, ироничное застолье, любил шутку. Наибольшую часть нашего общения составляла игра. Помню, мы поехали с ним на встречу со зрителями, и нам устроители вечера подарили два огромных подарка. Мой находился в вертикальной коробке, у Янковского — в горизонтальной. Он, с огоньком в глазу: „Что там такое? Посмотрим твою?“ (Называл меня на „ты“, а я в отношении него так и не смог перейти эту черту.) „А если у меня, Олег Иванович, подарок лучше, чем у вас?“ — „А вдруг у меня лучше? Да, это серьезный момент, это может нарушить наши взаимоотношения“. — „А слабо вам поменяться со мной, не глядя?“ — „Не слабо, у тебя и коробка побольше“. Этого диалога нам хватило до конца обратного пути.

Когда „Современнику“, в котором я служу, исполнялось пятьдесят лет, Михаил Куснирович, друг Олега, организовал нашему театру праздник. Часть юбилея происходила прямо на Чистом пруду, где соорудили сцену. Действо начиналось с того, что из воды появлялись два водолаза с большими букетами сирени. Одним из водолазов был Куснирович, вторым оказался… Янковский, „звезда“ „Ленкома“, таким образом поздравивший коллег.

Еще одну историю рассказал мне Филипп, она случилась, когда он был школьником. Приехал с отцом и двоюродным братом в Сочи. Утром отправились на пляж, мимо частных домов. Шли по улице, и вдруг Олег Иванович замер: из открытого окна слышалось, что по телевизору идет „Собака Баскервилей“, где, как мы помним, он сыграл одну из главных ролей. В ту минуту, когда они застыли возле незнакомого дома, оттуда звучал голос Янковского. Тогда он прокрался через палисадник и подошел сбоку к окну. Как только его текст закончился, резко откинул штору и заглянул в комнату: „Вы случайно собаку Баскервилей не видели?“ Внутри раздался истошный крик людей, увидевших у себя в окне „Хьюго Баскервиля“. А Янковский бросился бежать, увлекая за собой своих мальчишек!»

Нет, недаром его Волшебник в «Обыкновенном чуде», узнав, что Медведь не поцеловал Принцессу, и, начав было его поучать, спохватился: «До чего довел… Я, весельчак и шалун, заговорил из-за тебя как проповедник». Весельчак и шалун этот персонаж Янковского, другой бы и не подумал превращать Медведя в человека и устраивать потом мистерию с появившимися в затерянной усадьбе Королем и свитой, влюбившейся в незнакомца Принцессой, снежной бурей, отрезавшей от остального мира трактир, где очутились влюбленные, и прочими фантазиями.

Сергей Гармаш:

«Олег Иванович был человеком быстрого, острого ума и притом — не лишенным непосредственности и простоты в хорошем смысле слова. Володя Машков как-то разыграл его по телефону, представившись журналистом из газеты „СПИД-инфо“: сообщил, что фотография Олега Ивановича напечатана у них на первой странице. И Янковский поверил, а потом хохотал!

Я тоже однажды позвонил ему: „Зачем вам это нужно?! Что за чепуха?!“ — „А что?“ — „Вы и Ярмольник — в рекламе пива!“ — „Какого пива?!“ — заорал Олег Иванович. „Огромный билборд висит на проспекте Мира!“ — „Билборд?!!“ Он уже закипел, и я раскололся. В другой раз поздравил его с новым руководителем „Ленкома“. „Кто?“ — ужаснулся Олег Иванович. „Певцов“. — „С ума сошел?! Какой Певцов?!“ Купился и на это!..

Не то что Янковского всегда можно было разыграть, нет, но был в нем момент потрясающей непосредственности. Детскость — и в то же время ум, и еще облик аристократа».

Люди без принципов

Сергей Гармаш:

«В трубке, которую курил Олег Иванович, в его элегантно повязанном шарфе, в нездешних манерах заключались ирония и самоирония: все эти аксессуары были для Янковского чуть-чуть забавой».

Сергей Соловьев:

«На всякие выходы в люди Олег надевал костюм, а так ходил в другой одежде. Когда уже пол-Москвы разъезжало на иномарках, купил в Токио не новую машину с рулем справа. Но красивую — у Олега был замечательный вкус. Его часто видели за рулем этой машины и говорили: „Во дает!“ Не зная, что он заплатил за нее всего шестьсот долларов. А шикарный автомобиль у него появился, когда все, кто мог, стали ездить на таких».

Роман Балаян:

«Олег только делал вид, что не интересуется, смотрят ли на него. Слегка так, украдкой, поглядывал, я замечал».

Янковский разыгрывал своего рода спектакль, легкий и всем приятный: публика любит актера красивого, благополучного, словно помещая в желанный образ свои мечты, — отчего ее не порадовать? К тому же «трубка-пиджак-ироничный прищур» служили чем-то вроде отлично придуманной легенды у шпиона.

Роман Балаян:

«Олег не был скрытным человеком, но я видел, что дома он не такой, как на публике. Дома Олег так хохмил, что я не понимал, почему его не берут на комедийные роли. Он любил прикалываться, разговаривал со мной, когда я приезжал к нему в гости: „ути-мути-кути“. Или шли мы по улице, впереди — незнакомая девушка, и Олег начинал отпускать какие-то реплики в ее адрес, заигрывая с ней. Девушка оборачивалась, он принимал серьезный вид — и не мог сдержаться, смеялся.

Но хохмочки, на мой взгляд, не шли к его облику. Другое дело — его ирония. Я терпеть не могу, когда актер настолько проникается ролью, что с ним происходят метаморфозы. Иногда, говоря вроде бы серьезно, я на самом деле придуриваюсь, разыгрываю человека. И Олег это умел, и Саша тоже, и в ролях, и в жизни. Другие актеры, когда им на съемках предстоит драматическая сцена, минут за пять до начала молчат, сосредоточившись, а Олег с Сашей пихались, щипались, шутили, но надо было сыграть трагичный момент — они мгновенно входили в кадр и играли.

А откровенные хохмы Олега я как-то не принимал, и все-таки хорошо, что его почти не снимали в комедиях. Актера, который мог ничего не играть и выглядеть ох каким умным, в нашем кино больше не было. Обычно ведь ум играют, а он был умным. Хотя в каком смысле? Помню, мы с ним выступали перед зрителями, и я сказал со сцены: „Увидев меня впервые, можно подумать, что я мясник или бандит. А если посмотреть на Олега — решишь, что он академик. На самом деле, я умнее“. Ни с ним, ни с Абдуловым мы не говорили на философские темы. С Сашей Збруевым тянуло на серьезные разговоры, а с ними как-то не настраивалось: хохмили, дурачились… Я никогда не видел, чтобы Олег читал книжку. Не думаю, чтобы и так уж глубоко мыслил. Он больше чувствовал, чем понимал рационально. А чувствовал все».

Поэтому, например, Эмиль Лотяну позвал Янковского на роль Камышева в свой фильм «Мой ласковый и нежный зверь». В чеховской повести «Драма на охоте» этот герой — здорового роста, красивый несколько женственной красотой, мужчина в самом соку. Выхоленный жеребец. А герой Янковского — красавец, но худой, замкнутый, настороженный, и под его белым костюмом слышится тонкое звериное дыхание…

Ирина Алферова:

«Саша Абдулов, когда мы были вместе, книг, по-моему, вообще не открывал. А я читала много, что-то рассказывала ему о прочитанном, он запоминал и потом выдавал другим в собственной интерпретации. Чтение его не увлекало, ему было интереснее жить».

Сергей Соловьев:

«И Олег и Саша были не только актерски, но жизненно талантливые, каждый по-своему. Вот говорят: у того-то есть принципы. У них никаких принципов не было. Принципиальный человек — он же урод, он ни хрена не понимает. А у них были невидимые внутренние путеводители по жизни».

Дуэль № 2

И вновь «они сошлись» для поединка, и опять в картине Романа Балаяна — «Храни меня, мой талисман». Янковскому и Абдулову предстояло сыграть двух антиподов, двух находящихся по разные стороны барьера людей. Зачем-то режиссер, заинтересованный темой противостояния, хотел посмотреть, как ее разыграют именно эти актеры.

Роман Балаян:

«В „Талисмане“ Олег показал человека, пребывающего в полном порядке. Его журналист Дмитриев любит Пушкина, приезжает в Болдино на праздник пушкинской поэзии, равняется на XIX век, на понятия тех людей о чести и достоинстве. А Сашин персонаж, Климов, появляется там — причем появляется внезапно, а ближе к концу буквально исчезает, растворяется в воздухе — чтобы разоблачить Дмитриева, обнажить его суть».

Татьяна Друбич:

«Балаяну Янковский и Абдулов явно были интересны, прежде всего, как люди, не как актеры. Все происходившее между ними он погрузил в любовь к Пушкину, в болдинскую атмосферу, в эстетику „commedia dell’arte“. Саша, с его моцартианским талантом, с его легкостью, не понимал, зачем там глубоко копать, если вся история азартна и интересна. А Олег Иванович, с абсолютным соизмерением себя и жизни, как бы находился по ту сторону от Саши — он пришел в картину из „Полетов во сне и наяву“, он был такой чеховский герой, следовавший нравственному кодексу, противостоявший социуму, отвечавший на все вызовы, которые предъявляла ему жизнь. В фильме сошлись классический чеховский человек — и персонаж нового времени, когда непонятно, что прилично, а что нет, почему так можно, а так нельзя, когда испытываются пределы допустимого. В одном пространстве совпали люди разных эпох. Или встретились Пушкин и Дантес, Моцарт и Сальери, Фауст и Мефистофель. Вечный дуэт добра и зла, тьмы и света. Разные полюса одного и того же. Чего? Жизни».

В картине Балаяна неизвестно откуда появившийся молодой человек, с наивным, открытым взглядом, вдруг убийственно точными вопросами — вроде того, мог ли Александр Сергеевич, ухаживая за замужней дамой, оказаться в роли Дантеса — сражает интеллигента, уверенного в своей правоте. И тем самым колеблет его «устои». Дуэль начата, чего благополучный журналист пока не замечает — шут какой-то, пристает со своими измышлениями, — продолжая наслаждаться миром пушкинской усадьбы и общением с приятными людьми. Но однажды, вернувшись в отведенный им с женой, которую играет Татьяна Друбич, дом, обнаруживает дверь комнаты запертой, толкается в нее — и выходит Климов. Что там произошло между женой Дмитриева и странным «пришельцем» и произошло ли, остается неизвестным, но мир человека разрушен, причем тем, кого всерьез не воспринимали. Следует вызов на дуэль. «Соблазнитель» Климов является на место безоружный, пританцовывая и под зонтиком, а когда вызвавший его на поединок наводит на обидчика двустволку, еще и кривляется (как Лобытко в «Поцелуе»). Но выстрела нет: Дмитриев от нервного напряжения валится в обморок.

Роман Балаян:

«Говорил „дуэль, вызываю, Пушкин“… А „пощупали“ — и упал, сдался».

Хотя непонятно, случилась ли та дуэль или возникла в воображении засыпающего Дмитриева. Вероятнее второе: какие столкновения, если речь идет о двух полюсах, двух сторонах жизни, которые к тому же все время меняются местами? Как в «Обыкновенном чуде», где Хозяин, он же Волшебник, зависит от Медведя — своего «создания»: «художник» зависит от собственного «произведения». Как зависят один от другого Дракон и Ланцелот в фильме «Убить дракона», и постепенно уже не поймешь, кто есть кто. Вот и Пушкин в «Талисмане» не Пушкин, и Дантес — не Дантес. «Моцарт» оказывается не столь легок и трепетен, каким выглядел, а «Сальери», напротив, смятен и трогателен. Поставишь их, как зеркало, друг напротив друга так — видишь одно, повернешь «стекло» — иное. Все не столь однозначно, как выглядит поначалу.

«Коварство» и любовь

Из всегдашнего посматривания друг на друга — что он там затеял? домик? вечеринку? игру с внуками? свидание с незнакомкой? — из неудержимого желания Абдулова примерять на себя разные жизни однажды ему вроде как захотелось взять да и «поносить» судьбу Янковского. Произошло все накануне съемок Сергеем Соловьевым «Анны Карениной».

Картина, сделанная быстро, имела историю долгих подступов к ней: время не способствовало погружению в восхитительно сложную и вместе с тем невероятно простую толстовскую историю. Пока Соловьев искал деньги на фильм, Янковский и Абдулов, после стольких лет первоклассной жизни в отечественном кино да и в театре, оказались вместе с искусством в ситуации невесомости.

Сергей Соловьев:

«Когда мы переживали очередной исторический катаклизм, многие повелись на обещание грядущих перемен, спорили о будущем страны. От Олега я не слышал ни одного слова на такие темы. Как будто ему было совершенно все равно. Полная противоположность Михаилу Ульянову, которого я хорошо знал: если Михаил Александрович сыграл председателя колхоза, то считал себя ответственным за все колхозы. Олегу это было неинтересно, а сыграл бы он председателя, может, и ярче. Чем он интересовался во времена катаклизмов, так это расписанием „ленкомовских“ спектаклей, в которых участвовал, и графиком своих съемок. Был такой писатель — Борис Можаев. Как-то задолго до всяких наших перестроек я пристал к нему с расспросами, что творится с журналом „Новый мир“, что же будет с его главным редактором Александром Твардовским. Так кипятился! А Можаев посмотрел на меня как на больного и сказал: „Что ты обращаешь на это внимание? Это все пена. Когда пиво наливают, сверху образуется пена. Сдуй пену и пей пиво“. Вот и Олег совершенно не велся ни на какую пену.

Двенадцать лет, пока в стране то разгоняли депутатов, то опять кого-то выбирали, то теряли сбережения, то обогащались, я занимался такой выдающейся художественной магмой, как „Анна Каренина“. Этот роман — таинственный текст. Я ковырялся-ковырялся в нем, но ничего особенного не обнаружил, никакой скрытой мысли, кроме той, что не надо изменять мужу, иначе попадешь под паровоз. История простая, даже интеллектуально-бедная, но ощущение от романа — магнетическое. Главное там — что одновременно происходят вещи взаимоисключающие. Но это не просто хаос — это трепещущая магма хаоса, которая, как мне кажется, душой Толстого владела.

Когда я позвонил Олегу, чтобы предложить роль Каренина — „Хочешь?“ — он тут же ответил: „Да ты что! Больше ничего в жизни не хочу!“ Съемки то начинались, то останавливались, поскольку заканчивались деньги, но во время этих многолетних перипетий Олег был несгибаем. Звонил мне: „Я прочитал в твоем интервью, что ты собираешься делать какой-то другой фильм! Ты что! Снимем ‘Анну Каренину’ и тогда подумаем, чем заниматься дальше“. Его настойчивость была одной из серьезнейших причин того, что картина состоялась.

На образе Каренина у Янковского случился пунктик личностный, и я понимаю, откуда он взялся: это та самая „мысль семейная“, которая не только Льва Николаевича волновала, но и Олега Ивановича. Любовь к семье — это был его конформизм сердечный. Я понял, до какой степени он любит своего сына, когда Олег позвал меня на премьеру картины, которую снял Филипп. По дороге я попал в жуткую пробку, позвонил и сказал, что опоздаю где-то на полчаса. Приезжаю и вижу полный зал в кинотеатре „Россия“, а показ не начинается: рядом с Олегом оставалось свободное место — для меня. Ему было важно, чтобы на премьере сына мы сидели вместе, чтобы все прошло комильфо. Тогда я и понял, что это для него не шутка — его семья».

Вновь толстовская история обманываемого, отвергаемого мужа возникла в кинобиографии Янковского, первой была «Крейцерова соната». Боязнь женской измены, «отпадения» своей половины — древний ужас человека, причем речь не обязательно об измене супружеской, но просто о появлении иной, вне мужниных страстей, жизни жены, хотя бы и в детской над испачканными пеленками или за шитьем, пока он пишет, пашет и спасает душу. Твое, из твоей плоти — ребро же! — и тебе не принадлежит. А что вообще — твое?.. О, Толстой потому и гений, что облекал в слова известное всем, но до жути невыговариваемое.

А Янковский умел это сыграть. Здесь, в области семейной, глубинной, архаичной, в сфере вещей незыблемых, поддерживающих человека, как камень — пяту, было и его скрижальное, сакральное, заветное. Подобное сердцу, к стуку которого нет-нет да и прислушиваются и за которое боятся. Любящий не может не бояться: где его сердце, там и страх. В первую очередь страх себя, возможности повредить глубинным основам своей жизни. Кто знает, какие там жертвы приносились нашим героем путем отказа — от возможности иных вариантов. Но дело в том, что Янковский, несмотря на свою внутреннюю подвижность, не был человеком иных вариантов — он был человеком одного пути. И потому, видимо, простые, от Сотворения мира существующие чувства — любовь, верность, предательство — занимали его не меньше, чем Толстого. В картине, в сцене, когда Каренин упрекает Анну: «…страдания человека, который был вашим мужем, вам неинтересны. Вам все равно, что вся жизнь его рушилась, что он пеле… педе… пелестрадал» — покинутый вызывает вовсе не жалость, как в романе. Герой Янковского весь превращается в отчаянную попытку выговорить это «перестрадал», да хоть что-то выговорить, и внутри у него словно начинается землетрясение. Его страдание в эти секунды расширяется до масштабов битвы — сражения между жизнью и смертью, вот что, оказывается, для Алексея Александровича все происходящее. У кого-то любовь и страсть, у него же — обрушение мира, не его собственного, но вселенной, грохот и гром, апокалипсис.

Татьяна Друбич:

«Янковский показал человека, который мучительно любит женщину и стремится ее спасти. Не моя Анна, а персонаж Олега Ивановича был центральным в этой истории, все выстраивалось на него, и фильм надо было назвать „Каренин“».

Сергей Соловьев:

«Когда мы еще не приступили к работе, произошло нечто невообразимое. Позвонил мне Саша Абдулов: „У меня к тебе важное дело“. Приехал. „Слушай, я хочу попробоваться на Каренина“. А к тому моменту история с картиной длилась уже какое-то время, и Олег жил ожиданием этой роли, и я не сомневался, что сниматься будет он. Поэтому обалдел от Сашиных слов: „Ты выпил? Что ты мелешь?“

Он: „Дед сыграет Каренина или очень хорошо или грандиозно. Кто бы сомневался! Ну, и что за радость? А если раздолбай, ненадежный человек, единственное, чем обладающий, так это сомнительной талантливостью, играет Каренина и играет замечательно? А я знаю, как сыграть Каренина замечательно. Разговор с Дедом я беру на себя. Ты понимаешь, что я тебе предлагаю?“ — „Саш, ты предлагаешь порушить и мои отношения с Олегом и твои, причем с неизвестными целями. Что-то тебе померещилось, а я возьму и все переломаю, перекалечу?“ — „Сделай пробу! Никогда тебя ни о чем не просил, а тут прошу!“ — „Да я только доведу тебя до гримерной, как это станет известно всем!“ — „А мы ночью!“ Я попал в маразматическую ситуацию. Но Сашка был упрямый, и я видел, что он все твердо обдумал и костюм, оказывается, уже приготовил.

Чтобы отвязаться от него, я договорился с чудесным гримером, и в три часа ночи мы прокрались в гримерную на „Мосфильме“. Сделали фотопробу — превосходнейшую! Саша не унимался: „Давай сразу кинопробу“. Опять вышло восхитительно! „Убедил я тебя?“ — спрашивает. „Сань, пять часов утра, поехали по домам спать. Встретимся завтра и все обсудим“. Я уже понял, что его желание — не бред пьяного матроса. А он мне: „Только Деду ничего не говори!“ — „Ты сам не скажи“. — „Не-не-не-не, буду молчать!“

На следующий день печатник принес большой портрет Абдулова в образе Каренина, изумительный! Пришел Саша. Я его таким вдохновенным и счастливым раньше не видел: Ренуар, расцвет импрессионизма! Сели пить кофеек.

Саша, выпивая первый кофеек: „Учти, я Каренина играть не хочу. Дед будет играть Каренина“. — „А чего тебе было нужно?“ — „Я просил только сделать мне пробы. Теперь буду жить с совершенно другим внутренним чувством. Я уже сегодня живу с абсолютно другим внутренним чувством: у меня нет ощущения, что я биологически несовершенен. А насчет Каренина даже речи идти не может“. Вижу, что не валяет дурака, что это действительно глубоко продуманное решение. Ему эти пробы оказались нужны не для самоутверждения. Это было Сашино занимательное театроведение. „Я подумал, как красиво было бы! А играть я не собирался. Ты мне настоящий товарищ, а если подаришь какую-нибудь из фотопроб, буду тебе еще больше признателен“. Мы замотали красивый портрет в десять слоев бумаги, чтобы никто по дороге не увидел, Саша взял его и, гикая от счастья, уехал. Портрет он повесил на третьем этаже дачи, куда не добирался никто из гостей. Янковский о нашей авантюре, по-моему, не узнал».

Конечно, Абдулов все понимал. И вправду невозможно, чтобы «раздолбай», «ненадежный человек» сыграл глубоко любящего и потому себе не принадлежащего. Того, в сущности, кто отворачивается от мильона заманчивых возможностей, причем совершенно все равно, по какой причине: из любви, конформизма, страха перемен — чего угодно, потому что важен результат. Есть роли, которые уже за пределами искусства, в которых «дышат почва и судьба».

Взять на себя тягостную долю Каренина мог лишь актер, для которого «мысль семейная» вспыхивала не в мечте, пусть и жадной, насущной, выстраданной, но являлась плодом целой жизни, была прожита вместе с ней. Кто особенно понимал, что судьба — не пальто, дескать, относил сезон и бросил, что есть вещи поважнее возможности выбора, что, если честно, никакого выбора нет.

Сергей Соловьев:

«Никто, кроме Олега, не мог сыграть эту роль. Его Каренин, казалось бы, совершенно не похож на то, что писал Толстой, ну совершенно! И в то же время поразительно похож!

А Саша прекрасно снялся в роли Степана Аркадьевича Облонского, и я страшно люблю сцену, когда графиня Лидия Ивановна читает собравшимся гостям о том, что все должны быть счастливы, и Стива, слушая и соглашаясь — „Да, да…“ — засыпает.

И Олег и Саша в картине не мысль играли, а вот эти тончайшие характеристики, не просто подвижные — сверхподвижные. Бездну магического хаоса».

Но почему Абдулов был счастлив той удавшейся пробе? Не доказательства его актерского мастерства требовались ему. Каренин — это роль-судьба и судьбой предопределенная. И потому, если он смог, пусть всего лишь в пробе, перевоплотиться в Каренина, то есть в человека, преданного земным вещам, значит, в нем самом… Нет, не изменилось что-то, но из-за шумности, многословности, многоликости и стремления ускользнуть вышло на первый план надежное, верное, преданное. Тот человек, который бросался на помощь по первому зову, построил на участке дом для мамы и брата с женой, воспринимал театр домом, занимался восстановлением находящейся возле него церкви. И вот счастливо женился и родил долгожданного ребенка и сидел над кроваткой дочери, умиленно глядя на младенца.

Последний антипод

Долгие годы Абдулов по большому счету старался оставаться самим собой, в ролях же превращался в других, лицедействовал в полном смысле слова. А Янковский если и играл, то, напротив, в жизни, за своим образом «денди лондонского», за многозначительным молчанием скрывая нежность, озорство, грусть, впечатлительность. Скрывая свои «полеты во сне и наяву» — внутри мира, который не видим невооруженным глазом, невооруженным сердцем, который видят немногие. Но на сцене и в кино, впуская в себя вымышленного человека и отдавая ему свои черты, Янковский раскрывался — и его «полеты» становились явью для зрителя.

Сергей Соловьев:

«Достаточно посмотреть любую из работ Олега, и все про него станет ясно. В ролях он был грандиозно исповедален.

Никакого пресловутого внутреннего стержня в Олеге не было. У него были артистические убеждения, талант. А талант — это такой стержень, который ничем не перешибешь».

Не отвлекаясь, по сути, ни на что от восхитительных «полетов», то есть проявления своего дара, Янковский год за годом поднимался по этой траектории все выше и выше. Если Абдулов пытался нащупать себя самого как спасательный круг и его занятие режиссурой было именно что возвращением к себе, к созданию собственных миров, то Янковский, наоборот, не отклоняясь и не уклоняясь ни от чего, что требовала внутренняя жизнь — она же талант, то есть нечто обрушившееся на человека, как весенний ливень, — целиком подчинившись этой стихии, постепенно словно освобождался от своего «я», художнического и, шире, человеческого. И потому мог уже отдать себя любому герою, любой, самой сложной судьбе. Тогда и пришла к нему его последняя роль — человека святого, того, кто отказывается от себя ради высокого служения. В фильме Павла Лунгина «Царь» Янковский воплотил образ митрополита Филиппа, не побоявшегося противостоять накатывающемуся волной злу.

Петр Мамонов, музыкант, поэт, актер:

«Работали мы с Янковским на картине „Царь“, где я играл Ивана Грозного, и Олег Иванович меня как-то спросил: „Скажи, какая из моих ролей тебе больше нравится?“ Сначала мне хотелось уйти от ответа, потому что я из альтернативной компании, мы не любили очень многое в советском искусстве. А потом на память пришло, как я участвовал в каких-то кинематографических встречах и видел там Янковского: „Олег, самое яркое впечатление у меня — от твоей улыбки, которую выдумать нельзя“. Он: „Как интересно“. Не обиделся, что я роль не назвал. А в самом начале съемок мы выпили слегка… Ну, это Павел Семенович и Олег Иванович слегка, они сдержанные, а я выпил здорово. И, поскольку тогда еще причислял Янковского к той плеяде, которую не сильно уважал, понес на него: „Ты кто такой? Святого пришел играть? Думаешь, здесь халява?“ На следующее утро встречаемся. „Олег, — говорю, — прости“. — „Ничего, ничего“. И все. Он обезоруживал добротой, вниманием, изысканной манерой. „Петенька“ называл меня. Нельзя быть неважным человеком и хорошим актером, не получится. Дух творит себе форму — это твердый закон.

Ванечка Охлобыстин в сцене, когда его шут Вассиан таскает осужденного Филиппа по помосту, не очень умело обращался с Янковским. Тот потом спрашивает, наклонив голову: „Петь, что у меня там?“ — „Олег, у тебя вся голова в шишках“. — „Ну, — говорит, — безумный“. И все. Никогда ни одного слова неудовольствия, все мягко, умно, доброжелательно. В его присутствии я чувствовал, как играю — в каком месте превознесся, где, наоборот, поскромничал».

Сколько раз Янковский и Абдулов сходились в кино, чтобы показать вроде бы идеальные «противоположности», а на деле смотрелись друг в друга, как в зеркало, потому что их характеры перекликались и переплетались. В «Царе» же у одного из них возник настоящий, чистый, цельный антипод. Может, потому, что, как человек, Янковский, верно и покорно следовавший своей судьбе, достиг того состояния, когда неоднозначное отпало, обнажив строгость, стройность и простоту «замысла», когда все, что можно сказать о человеке, укладывается в несколько слов.

Петр Мамонов:

«Каждое утро, собираясь на съемку, я радовался, что опять увижу Олега Ивановича. И не знал о его болезни — он не показывал своего состояния. Улыбка. Спокойствие. Любовь».

Взять в гардеробе пальто…

В духе своего всегдашнего «конформизма» Янковский следил за собственным здоровьем и советовал друзьям есть побольше рукколы, пить на ночь немножко «височки» и ложиться спать в одиннадцать. С сожалением смотрел на тех, кто по неразумности рисковал лишиться вышеописанных радостей прежде времени.

Татьяна Друбич:

«Янковский виделся в будущем красивым, породистым старым человеком, патриархом. Как Шон Коннери или Роберт Де Ниро. И то, что произошло, оказалось настолько неожиданным… Это ужасно, что и Олег Иванович, и Саша ушли рано. Абдулов растрачивал себя, десятикратно по сравнению с тем, что можно выдержать. Хотя, возможно, вдохновлялся от человеческих трат своих. Очень живой был и, думаю, в старости оставался бы молодым. И как раз в последние свои годы он из привычного всем Саши серьезно превращался в Абдулова-режиссера».

Ирина Алферова:

«Он стал хорошим режиссером — я играла у него в антрепризном спектакле — говорил актерам правильные вещи. Ему столько было дано от природы — талант, силы — и многое накопилось в нем, мощно проявившись в последние годы».

Ирина Каверзина:

«Невозможно было представить Сашу жаловавшимся на что-то. Был период, когда у него страшно отекали ноги. Но вспоминала я об этом, только если у Саши в гостях случайно видела его обутым в матерчатые тапочки, разрезанные поверху у ступней. А потом забывала. Он не пытался присесть-прилечь и передвигался по-прежнему быстро, как-то втискивая ноги в обычную обувь и снимаясь или репетируя с полной самоотдачей».

Сергей Соловьев:

«Я услышал, что у Абдулова как будто онкология, и позвонил ему: „Саня, что за хреновина? Сказали, ты болеешь“. — „Ты что!“ После каждого курса лечения, когда уже можно было взять в гардеробе пальто, он уверял, что здоров и проживет две тысячи лет… Потом заболел Олег, я спросил его: „Что за фиговину про тебя говорят?“ И он спокойно ответил: „Ну, да, нехороший диагноз“. — „А что делать?“ — „Бороться“».

Вполне возможно, что еще до всяких плохих диагнозов и «височки» с рукколой «конформистские» радости Янковского — приятельство с врачами, стремление к спокойному быту — да и бурная жизнь Абдулова существовали для отвода глаз. Чьих? Судьбы, хотя бы на время. И людей.

Роман Балаян:

«Отмечали восемь месяцев Сашиной дочери, на даче собрались гости, я тоже приехал. Саня был в ударе, правда, волосы поблекли, он похудел — но энергия из него била все та же. Рассказал о недоснятом им фильме. А через месяц его не стало…

Спустя год с чем-то, вскоре после дня рождения Олега, я приехал к нему. Люда была как-то избыточно весела — я почувствовал, что она изо всех сил пытается Олега отвлечь. Потом узнал: врачи сказали ей, что у него осталось мало времени».

Сергей Гармаш:

«Месяца за три до ухода Янковского мы с Леонидом Ярмольником приехали к нему в гости. Поначалу я боялся, что в моем взгляде будет заметно сострадание, но Олег Иванович повел себя так, что тема его болезни исчезла. Ребята, словно говорил он нам, не волнуйтесь, все будет хорошо. Мы беседовали, пили коньяк… Он был прекрасным, этот вечер, он не был грустным — вечер, срежиссированный Янковским».

Его последние месяцы были овеяны ожидавшимися премьерами «Анны Карениной» и «Царя», до них Олег Иванович так и не дожил, но результат своей работы предвидел. А у Абдулова его прощальные здешние «гастроли» прошли под знаком семьи, к которой он, будучи уже в тяжелом состоянии, все-таки отпросился из больницы встречать Новый год. Из двух друзей он покинул этот мир первым, а спустя год с небольшим не стало и второго.

Татьяна Друбич:

«Каждый прошел свой путь. Два невероятных типа таланта в их совершенстве, в самой высокой точке. И никто из них не сказал другому, по-моему, ни слова серьезного — все какие-то подколки, бесконечный театр».

Сергей Соловьев:

«У обоих была такая шутка, пластически замечательно сделанная. Если один спрашивал, как он сыграл, другой отвечал что-нибудь из серии: „Что ты мучаешься? Ты артистик-то вот такусенький — показывал кончик пальца — а шуму-то, шуму!“».

Сейчас тихо. И грустно.

Женя

«Нежный хулиган»

…На привокзальной площади провинциального города крепкий, представительный мужчина принялся командовать хорошо поставленным голосом: «Так, автобусы перегоняем сюда! Граждане, не толпимся, переносим вещи!» Незнакомец говорил уверенно и выглядел начальником, поэтому люди бросились выполнять указания — не подозревая, что участвуют в спектакле режиссера-самозванца. Живи он сейчас и будь в расцвете сил, выступал бы на эстраде со скетчами — острыми, «с перцем», с гэгами, — которые сочинял бы на глазах у публики, затмив любой «камеди клаб».

Картина вторая. В комнате звучала с пластинки классическая симфония, а большой, полный человек дирижировал. Нот он не знал, «вел» невидимый оркестр как чувствовал, но вполне точно. А еще сонаты Бетховена подбирал на пианино по слуху. Повернись его судьба по-иному, стал бы профессиональным музыкантом.

Но трепетный поклонник музыки и виртуозный комик-импровизатор — а это был один и тот же человек — дождался от судьбы «лишь» того, что стал Бывалым.

К музыке «на протырку»

В Жене Моргунове, обычном вроде бы мальчишке с предвоенных московских задворок — из Сокольников, — с детства пела нежнейшая «струна Давидова сквозь сны Сауловы». В домах того времени висели «тарелки», а из них часто проливались «звуки сладостные» классической музыки. И озорной, неугомонный пацан полюбил слушать концерты и симфонии: побегает-побегает по улице — послушает музыку.

Наталья Моргунова, вдова актера:

«Растила мама Женю одна. Его старшая сестренка умерла, и, видимо, родители не перенесли потери — расстались, когда мальчик был маленький. С отцом он больше не встречался и не помнил его. Мама, простая женщина из Гродно, оказалась в Москве после того, как в Первую мировую семья бежала от наступавших немцев. Работала санитаркой в роддоме, куда потом Евгений Александрович отвозил меня рожать наших детей. Там еще помнили Ольгу Лукьяновну Малевскую и отзывались о ней как о человеке благородном и справедливом. То же говорили и ее подруги, уже пожилые, которых Женя собирал у нас каждый год в день памяти мамы. Наверное, с сохранившейся в нем привязанностью к маме связано и то, что он нежно относился к стареньким женщинам, например, к гардеробщицам в театре, приносил им гостинцы, а если видел пригорюнившуюся, спрашивал: „Что ты сегодня грустная?“ И тут же старался помочь.

Обожал маму, и когда стал сниматься, брал ее, чтобы развлечь, с собой в экспедиции, на выступления перед зрителями… В его детстве никого больше с ним рядом не было. После школы приходил к ней на работу, делал там уроки, кормили его чем-нибудь. А так носился по дворам. Ольга Лукьяновна держала сына в руках, как могла, а он три школы сменил: мог что-нибудь отчебучить — смешил ребят. „Выпороть меня было некому“, — вспоминал позднее о том времени. Но когда началась война, он, четырнадцатилетний, пошел на завод, где делали снаряды. Все было, как потом описывали в книжках: ящик подставлял к станку — и работал наравне со взрослыми. А в свободное время бегал в консерваторию и в театры, пробираясь туда, как говорил, „на протырку“ — без билета, денег на который не было, потом билетерши его стали узнавать и пропускали спокойно. Тогда же обнаружилось, что у Жени идеальный слух, что он легко запоминает музыкальные произведения и, слушая их по радио, узнает композитора и даже исполнителя».

Однако серьезно с музыкой ничего не вышло — не учился он ей: сначала мама думала только о том, чтобы прокормить своего единственного и ненаглядного, потом началась война. Спустя годы Моргунов будет внимать лучшим певцам и музыкантам не только в Большом театре, куда станет приходить к своей возлюбленной, балерине, но и, благодаря ей, в домашней обстановке. Однако музыкальность останется в нем и в виде обостренного чутья на жизнь, в которой он ощущал себя, можно сказать, по-свойски. Но прежде чем Моргунов проявил свой едва ли не главный, стихийный талант, он «протырился» в кино.

Одна, но роль! Роль, но одна…

Как-то в театр, где служил наш герой в молодости, пришли Молотов с Кагановичем. Никого из начальства, видимо, на месте не оказалось, но гостям встретился Женя Моргунов, который, молниеносно сориентировавшись в «мизансцене», представился худруком и завел вежливый разговор насчет повышения зарплаты его «подопечным». Театральное руководство, узнав о самодеятельности «худрука», здорово перенервничало, но оклады указом сверху увеличили.

Наталья Моргунова:

«Еще будучи подростком, Женя, любивший что-нибудь „представлять“, возмечтал о театре, но уволиться с завода не мог — продолжалась война, его не отпустили. Тогда он написал письмо Сталину — нахальный был парнишка, мол, все ему нипочем. Неожиданно пришел ответ на имя заводского директора, и юного „актера“ направили в Камерный театр Таирова, во вспомогательный состав. Стройный, обаятельный, голубоглазый блондин, он выходил в массовке, в эпизодических ролях. Прослужив год, решил поступать во ВГИК. Юношей не хватало, многие воевали, а надо было кому-то играть с девочками этюды — и Сергей Герасимов взял Женю, которому едва исполнилось семнадцать. С ним учились Инна Макарова, Клара Лучко, Людмила Шагалова, курсом младше — Нонна Мордюкова и Вячеслав Тихонов. В картине Герасимова „Молодая гвардия“, где снимались студенты-вгиковцы, Женя сыграл первую заметную роль. Но больше у любимого учителя не работал, наверное, потому, что тот делал серьезные фильмы, куда бывший ученик не вписывался. Его взяли в Театр киноактера, а вскоре Женина мама попросила Ивана Любезнова помочь сыну устроиться в Малый, но молодому оболтусу делать там было нечего, и он ушел в свой предыдущий театр. Играл там мало, и хорошо, потому что кино его затянуло».

В кино у него из запомнившихся зрителям ролей, кроме Бывалого и уже упомянутого Стаховича, были Соев в «Покровских воротах» Михаила Козакова — большой толстый человек в маленькой интеллигентской беретке, мучающийся от того, что ему с трудом удается писать агитационные куплеты, — и директор итальянской школы в «Ералаше», словно явившийся из сказки Джанни Родари. Остальное — эпизоды, а то и вовсе не значащиеся в титрах появления на экране. А Бывалый — роль звездная, в нескольких картинах, настоящий подарок актеру. И — единственный за жизнь. Единственный, но… Продолжать можно долго.

Леонид Гайдай хотел снимать в фильме «Пес Барбос и необычный кросс», где впервые появилась прославившаяся затем «тройка» — Вицин, Никулин, Моргунов, — актера Ивана Любезнова. Но тот, будучи уже в возрасте и узнав, что значительную часть съемок придется бегать, объяснил: не потянет физически. По той же причине отказался и Михаил Жаров. И тогда Иван Пырьев предложил Моргунова. Заметим, что все претенденты были людьми в теле: Гайдаю требовался толстяк, поскольку для Леонида Иовича большую роль играла фактура актера, и Моргунов отвечал его требованиям.

Толстяки в искусстве почти всегда берут в первую очередь фактурой, из которой уже следуют определенные качества: или симпатичные, как у Гаргантюа в романе Рабле, или отталкивающие, как в описываемом случае. Но кто такой Бывалый?

Гайдаевская «тройка» — компания символическая. Три ее персонажа — пародии на представителей нашего общества, не только советского периода. Трус в исполнении Вицина — забитый интеллигент, с жалкими подергиваниями тела и умоляющим выражением лица, но еще старающийся соблюдать кодекс интеллигентской чести. Балбес, сыгранный Никулиным, — гопник, бывший пролетарий, докатившийся до люмпена, «не пришей кобыле хвост», в трениках, с бутылкой и блуждающей улыбкой, хотя и с проблесками благородства. А Бывалый все-таки кто?

Но прежде отметим, что в этой «тройке» прочитываются и три мушкетера Дюма (д’Артаньян здесь — Шурик из «Кавказской пленницы» или его прототип, то есть сам Гайдай), а толстяк Портос хотя и далек от Бывалого, но тоже, во многом, важен своими плотскими, телесными качествами. Бывалый — это Портос в советских реалиях, да вся «тройка» — авантюристы не романтических, какими они представлены у Дюма, а вполне прозаических времен, когда бились не за баронский титул и зáмки, а за машинку-«жучок» и стеганые бурки.

Бывалый — жлоб. Идеальный в своем роде, недаром он даже внешне круглый, лысый, обтекаемый. Гайдай метко использовал фактуру Моргунова, как, кстати, использовал фактуры Никулина и Вицина. Но не в одних комплекциях дело: если говорить про Бывалого, есть толстяки вялые, а он толстяк энергичный, упругий. Этакий шар, наполненный витальной силой, как всякий вдохновенный обыватель. Бывалый пучит глаза, напирает, из движений и тела и души преобладают направленные к себе. Все полезно, что в рот полезло, да не отсохнет рука берущего — и далее в таком же роде. По поводу собственной персоны не испытывает ни малейшего сомнения: я хорош потому, что это я.

Из трех гайдаевских персонажей один Бывалый не вызывает симпатии, она ему и не нужна, если не материализуется во что-то приносящее выгоду. Трус чувствителен, хотя и показан трагикомически, гротескно, Балбес придурковат, а Бывалый — просто-напросто прущая вперед слепая стихия. И если Трус вызывает прежде всего сострадание, Балбес — только смех, то Бывалый — отторжение. Зритель внутренне не принимает этой самодовольной пустоты.

Моргунов сыграл даже не типаж, не маску, а функцию, показав тупого обывателя, жирное мещанство, уничтожающее в радиусе своего действия живое начало. Справился со своей задачей, но ему, как актеру, негде было разгуляться.

Наталья Моргунова:

«Вне съемочной площадки Женя был живой, подвижный и обаятельный. А почему на экране у него обычно одна и та же маска? Как будто просто надели нужный костюм — и вперед? По-моему, перед камерой он не мог проявить себя в полную силу — немного зажимался. Но, главное, режиссерам требовался такой персонаж — пустоватый, напористый, энергичный».

Единственный из встретившихся на пути Моргунова мастеров, у кого означенный персонаж находился ровно на своем месте, был Гайдай. Его, видимо, совершенно не волновало, зажимается Моргунов перед камерой или нет, поскольку Гайдай был одним из немногих в послевоенном советском кино, в комедии вообще единственным, формалистом — в хорошем, тончайшем смысле слова. Сам хорошо рисуя, любя графику и особенно карикатуру с ее заостренной выразительностью, Леонид Иович ценил форму, которая в его кино не выражает содержание, но существует с ним нераздельно, а то и диктует ему свои условия. Как применить моргуновскую «форму», Гайдай знал прекрасно, и если бы не он, Моргунов так и остался бы исполнителем случайных эпизодических ролей.

Но с Леонидом Иовичем у Евгения Александровича вышла ссора, нелепая, хотя и предопределенная характером Моргунова. Актриса Наталья Варлей в своей книге вспоминает, что дело было в Крыму, во время просмотра в городском кинотеатре первоначального, рабочего варианта картины. Гайдай попросил, чтобы присутствовали только члены съемочной группы, и в этот момент в зал вошел Моргунов с какой-то дамой, оба выглядели подвыпившими. Гайдай повторил, что посторонние должны покинуть помещение, потом еще раз, наконец обратился непосредственно к спутнице Моргунова. На что тот заявил: «Это моя невеста!» (Он уже был женат, поэтому шутка прозвучала, скорее всего, как виртуозный стеб.) После обмена несколькими репликами в стиле «выйди — не выйду» Моргунов вдруг словно взмахнул шашкой: да кем бы ты был без нас?! «Вон!» — выкрикнул Гайдай, и пара, «демонстративно хлопая крышками стульев», удалилась. Актера по требованию Гайдая освободили от съемок и на оставшиеся сцены взяли дублера, кроме одной, финальной — в зале суда, но общались они уже через посредников.

Обидно и досадно, потому что Моргунов просто, как сказали бы сегодня, потроллил режиссера, особенно словами про невесту. Или переборщил, хотя на то и рассчитано было, чтобы «хватить лишку», или Леонид Иович был весь в своих думах и заботах, а тут — как озорной пацан вломился… Вероятно, мог бы сделать замечание помягче, все-таки в зале присутствовали и другие посторонние. Но и с Моргуновым желание доводить шутку до гротеска сыграло, извините за тавтологию, злую шутку. Была, наверное, и еще одна причина его «взбрыка», болезненная и скрытая ото всех глаз: человеку трудно принять то, что он зависим от чьей-то, пусть самой доброй, воли, — а помимо этой воли ему и деться некуда.

Не общались они еще четверть века, хотя Моргунов, как говорит Наталья Николаевна, «всегда ценил Леонида Иовича и не потерял к нему доброе расположение». Из гайдаевского кинематографа выпал, однако сохранил на время маску: в фильмах других режиссеров еще несколько раз сыграл, в сущности, своего Бывалого, но получились «отголоски», получились, несмотря на мощную фактуру персонажа, бледные тени. Хотя главный персонаж в жизни Моргунова еще много лет кормил его, когда актер участвовал в концертах, разъезжая по всей стране.

«Туфли для Раневской»

Наталья Моргунова:

«Однажды, когда Жени уже не было, я сидела в ресторане, и вошли „Лицедеи“ с Вячеславом Полуниным. Каждый из них, идя к столику, разыгрывал мини-спектакль, и я подумала: муж прекрасно смотрелся бы в этой знаменитой компании — что на сцене, что в жизни».

Время Моргунова настало в начале нового тысячелетия — в наступившую эпоху «камеди-клабов» и прочих юмористических скетч-шоу. Дар Моргунова шутить, импровизировать и не бояться «обидеть шуткой» был бы востребован сегодня. В современном отечественном юморе сильно раздвинулись рамки дозволенного, недаром строки Карамзина: «…От сердца чистого смеется (Смеяться, право, не грешно!) Над всем, что кажется смешно…» превратились в парадокс Игоря Губермана: «Смеяться вовсе не грешно над тем, что вовсе не смешно». И правда: «обидные шутки» — своего рода оксюморон. Если они шутки, то разве могут быть обидными?

Умение Моргунова завести народ, что-то замутить, сочинить праздник, почти не пригодившись в кино, за исключением единственного его опыта режиссуры — картины «Когда казаки плачут», — воплощалось в жизни. Впрочем, Наталья Николаевна вспоминает, что муж вполне был доволен своей творческой судьбой. Он не выказывал неудовольствия, хотя бы потому, что, будучи человеком объемным, умел между тем довольствоваться малым. Понимая, однако, что Бывалый — это немало. Но жажда творчества никуда не исчезала — это не тот поток, который можно перекрыть. Ведь и с будущей женой он познакомился играючи.

Наталья Моргунова:

«Я решила позвонить на кафедру института, в котором училась, чтобы договориться о пересдаче экзамена, и нечаянно набрала не тот номер. Трубку взял мужчина, я ему все объяснила, он выслушал и сказал, когда приходить на пересдачу. Попросил мой номер телефона. В назначенный день и час никто в институте меня не ждал, зато вечером в моей квартире раздался звонок. Тот самый незнакомец признался, что пошутил, и представился своим настоящим именем. Я недоумевала: зачем ему, известному актеру, взрослому дядьке — оказалось, что он старше меня на тринадцать лет — вести себя как мальчишка. Но его „комедия“ привела к свадьбе. Правда, с тех пор я Женины выдумки просекала моментально и, в силу неподходящего характера, не участвовала в них.

Вспоминаю, как подошли с ним к пешеходному переходу, около которого стояла девушка. Женя прикрыл глаза, будто он слепой, вытянул вперед руку и начал шарить ею по воздуху. Я, как всегда, сделала шаг назад, а девушка, видя, как „слепой“ что-то ищет рукой, помогла ему перейти дорогу.

Или другая история. У ресторана Театра киноактера находилась стоянка такси, где всегда была очередь из желавших уехать. Как-то раз Женя подошел к очереди, поднял штангу, к которой была прикреплена табличка с надписью „Такси“, перенес ее чуть дальше и — оказался первым. Он не собирался брать машину, просто валял дурака».

Александр Левенбук, актер и режиссер:

«Однажды мы вместе с Моргуновым и другими актерами гастролировали в Татарии. Едем днем на машине и понимаем, что в город попадаем в обеденный перерыв, то есть ни в одном ресторане места не найдем и пообедать не сможем. Тогда Моргунов, увидев первую же придорожную столовую, такой покосившийся деревянный домик, велел водителю остановиться. „Посидите“, — сказал нам и ушел. Мы ждали, ждали, его все не было, наконец вылезли и направились в столовую. Зашли, никого не обнаружили, услышали из кухни голоса и, войдя туда, увидели одетого в белый халат Моргунова, вокруг которого суетились повара и готовили обед. Он указал на меня: „Это наш депутат“. Работники столовой стали кланяться, выбежали в зал, накрыли стол. Поели мы так, как не ожидали.

На другой день Моргунов будит меня: „Тебе костюм нужен?“ Я ничего спросонья понять не могу: какой костюм? Где его тут купить? Протянул неуверенно: „Да не знаю…“ — „Нужен! Поедем на базу, бери деньги“. База выглядела городом в городе. Появившимся перед нами работникам Моргунов торжественно объявил: „Сегодня день рождения у…“ — и назвал имя-отчество первого секретаря тамошнего обкома партии. „Знаете об этом?“ — строго спросил он собравшихся вокруг. Те растерянно покачали головами. А Моргунов наяривал: „Я приглашен. Нужен приличный костюм“. Служащие базы забегали в поисках костюма. Одели и меня. Потом Моргунов попросил туфли на каблуках тридцать седьмого размера. „Для Фаины Раневской, — пояснил, — она с нами“. Да не было с нами Фаины Георгиевны и быть не могло!»

Мог ли человек, хоть сколько-нибудь культурный, не расхохотаться, вообразив Раневскую, ожидающую где-то в периферийной гостинице, когда ей привезут туфли на каблуках? (Еще и тридцать седьмого размера — для такой женщины!) Даже рядовой служащий советской «легонькой промышленности» должен был наконец почувствовать — что-то не то, но дивный, витиеватый абсурд прозвучавшей фразы уже опутал его, как удав жертву, и туфли быстро принесли.

Наталья Моргунова:

«Трудно представить человека, с которым Женя не мог бы договориться. И популярность здесь ни при чем: он еще в юные годы умел заполучить желаемое, за границей мог обаять кого угодно, не зная ни одного иностранного языка. Мы с Женей были в Венгрии, и он захотел послушать концерт в Зале Листа, а билетов не было. Пошел куда-то, и что он там кому говорил, не знаю, но билеты нашлись. В Швеции отправились в „Луна-парк“ и остановились перед аттракционом, где разыгрывали призы. Женя — мне: „Смотри, какой замечательный попугай“ — мягкая игрушка. Я предложила: „Давай сыграем, может, он нам достанется“. Но нет: подошел к девушке, проводившей игру, что-то сказал ей на неведомо каком языке, она сняла попугая с полочки и вручила Жене».

Зрителям и участникам своих перформансов Моргунов давал почувствовать: кроме привычного хода вещей есть еще что-то, нужное человеку, как глоток морского воздуха, как безобидное дуракаваляние, как возможность хоть недолго, но побыть другим, выйти за установленные рамки. В советском обществе порицался блат и высмеивался вещизм. Актеры, конечно, пользовались популярностью ради добывания дефицита, но делали это втайне, стыдясь и про себя ругая власть, которая заставляла их унижаться. А Моргунов пользовался своей известностью открыто и вдохновенно, возвращаясь из поездок нагруженным тем, что добыл, в объятия встречавших его на вокзалах жены и сыновей. Семью обеспечивал, но и явно наслаждался игрой в безоглядного, даже циничного приобретателя, тем самым и заявляя некий художественный протест против условий жизни — а чего стесняться, если почти все надо доставать или тащить за тыщи верст? — и эпатируя обывателей. Как говорят в «Кавказской пленнице» персонажи «тройки», жить хорошо, а хорошо жить — еще лучше. Кто понимал, тот улавливал в импровизированных моргуновских репризах великолепную иронию.

Да, в них легко узнается Бывалый. Везя из колхоза, где выступал вместе с другими актерами, дары сельской местности или с юга — ящики фруктов, Моргунов играл в него, толстого мещанина-хапугу. Но, надевая свою киношную маску в реальной жизни, смеялся уже и над своей ролью, и над самим собой, вовсю «теряя лицо» и рискуя репутацией, как умеет только клоун.

Актер и обыватели

Сыграть самодовольство, умение жить так, что аж завидно становится, когда смотришь на Бывалого (вот почему этого персонажа полюбили зрители — «внушаеть!»), дано было человеку, который единственное, о чем жалел, так о том, что не проявил себя в музыке.

Наталья Моргунова:

«В молодости у Жени возникли любовные отношения с балериной Большого театра Варварой Рябцевой, которая была старше его, что совсем им не мешало. Вава, как Женя ее называл, познакомила его со многими музыкантами. Они приходили к ним в гости, играли на рояле, Женя беседовал с ними о музыке и чувствовал себя в своей стихии. Он и сам, как умел, не зная нот, исключительно для себя играл дома бетховенские сонаты. Любил, поставив пластинку с записью музыки, особенно Рахманинова или Вагнера, дирижировать. Слушая симфонию, к примеру, по радио, мог определить, кто руководит оркестром! Говорил, что имей он в молодости возможность учиться музыке, стал бы дирижером.

Куда бы мы ни приезжали — а Женя часто брал меня и наших ребят с собой на съемки или выступления перед зрителями, — он вел нас в консерваторию, в концертный зал, в музей. Помню, в Смоленске сказал нам, что километрах в ста от города есть усадьба Глинки и нужно туда поехать. Отправился к какому-то начальству, попросил машину, и мы посмотрели усадьбу, с домом, окруженным дивными пейзажами. Иногда мог объявить: „Все, устал без красоты. Едем в Питер!“ И мы всей семьей ехали в Ленинград — гулять по городу, смотреть архитектуру, ходить на концерты в филармонию».

Возвращаясь к Бывалому, спросим: что еще, кроме идеального слуха и жажды красоты, требуется актеру, чтобы воплотить на экране неприятные человеческие качества, к примеру, пошлость — нечто неопределимое и трудно передаваемое?

Если Моргунов встречался с экземпляром, близким к его Бывалому, тут уж чувствовал свою тему и «гулял» вовсю. Как-то во время поездки артистов с концертами в Сочи им пришлось работать с довольно-таки неприятным администратором. Терпели. Но однажды группу позвали на свадьбу, в горы. Надо сказать, что Моргунов всегда соглашался на подобные предложения, чувствуя себя в стихии человеческого праздника как рыба в воде. В тот раз, вечером, когда надо было отчаливать назад, он сказал водителю одной машины, что администратор, тот, противный, едет с ними в другой, а тому — что в первой. Так нагловатый тип остался в горном ауле и был вынужден ночью пробираться вниз по незнакомой местности. Вернулся в гостиницу к утру, босиком — стоптал сандалии. Видимо, жлобство как экстремум мещанства Моргунов ощущал особенно и на дух не выносил.

Наталья Моргунова:

«Люди, когда видели, как он идет — уверенной походкой, живот вперед, — часто смотрели неодобрительно, мол, много на себя берет. Некоторые считали, что Моргунов незаслуженно пользуется какими-то благами, к примеру, не имея звания „народный артист“, всегда жил в хорошем номере гостиницы, — не зная, что он часто доплачивал за него из своих денег. Режиссеры нередко побаивались с ним связываться, поскольку о нем шла слава непредсказуемого. А он был великодушным, благородным человеком, терпеть не мог сплетен, никогда ни о ком плохо не отзывался и искренне поздравлял коллег с удачными ролями. Актрисы в возрасте, женщины понимающие, относились к нему тепло, называли „Женечка“.

Муж был вспыльчив, мне врачи говорили, что виной тому диабет. Громогласный был, дети в минуты отцовского гнева прижимали уши. Вскипал, когда, например, что-то не получалось, и тогда кот, обычно лежавший у него на письменном столе, летел, скинутый крепкой рукой, на диван. Но спустя минуту Женя уже гладил кота: „Кузя, прости“. У людей извинения не просил, считал свой гнев праведным, но, высказавшись, „поворачивался на каблуке“ — и как ни в чем не бывало возвращался в свое всегдашнее хорошее расположение духа».

Он, «хулиган» и «грубиян», вернее, человек бесстрашный, не оглядывавшийся ни на чей оценивающий прищур, и в то же время — чувствительный к чужой боли, был способен защитить и утешить.

Как-то труженики экрана и сцены большой группой отправлялись с выступлениями по городам и весям. На вокзале одна актриса что-то нехорошее сказала другой, Наталье Варлей, и та уже готова была от расстройства вернуться домой, как увидела возле себя Моргунова. «Поедем со мной в купе», — мягко и настойчиво сказал он ей, которую по-отечески опекал еще во время съемок «Кавказской пленницы». И уже в дороге все сделал для того, чтобы у них собрались остальные актеры. Сидели, смеялись, выпивали-закусывали. Только та актриса, что едко высказалась в адрес младшей коллеги, ходила в одиночестве по коридору, не решаясь, наверное, присоединиться к компании. Тогда Моргунов, выйдя из купе, покачал головой: «Что же ты, дочка, внучку-то мою обидела?» И позвал ее к столу. «Дочка», «внучку»… Как будто папа или дедушка пожурил и пожалел.

Он по глазам человека сразу видел, в каком тот настроении. Если надо было помочь, помогал: ходил по чиновничьим кабинетам, потому что знал — ему, известному актеру, не откажут. Как-то услышал, что первая учительница его сына, к тому времени уже окончившего школу, коренная москвичка, живет с дочерью в комнате коммуналки, и добился для нее квартиры.

Наталья Моргунова:

«Женин настрой в духе „любую беду руками разведу“ передавался и мне. Помню, на Сахалине мы с группой актеров полетели куда-то на маленьком самолете. Началась пурга, самолетик трясло и качало, по полу тек керосин. Я подняла ноги, чтобы не замочить их, прижалась к Жене и подумала: мне с ним ничего не страшно.

А ведь он сам нуждался в заботе, потому что лет с пятидесяти тяжело болел: диабет. Раза по три в год лежал в больницах. Небольшое расстояние от гаража до подъезда шел долго, пройдет немного — остановится, будто что-то рассматривает: страдали, как у многих диабетиков, ноги. Когда впервые зашел разговор об ампутации, профессор, к которому я поехала за советом, сказал: „Любыми путями старайтесь ее избежать“. Пятнадцать лет утром и вечером я делала Жене ножные ванны, промывала язвы отварами трав, накладывала повязки, даже в стационаре, где он лежал. Ноги у него болели настолько, что приходилось разрезать ему резинки на носках и тапочки, чтобы не давили. Ампутации удалось избежать.

Он никогда никому не жаловался на свое состояние, и мне тоже, ездил с выступлениями: раньше нужно было зарабатывать — он мало снимался, — а потом продолжал по привычке, не собирался вычеркивать себя из жизни. Иногда выходил на сцену в тапочках — не мог натянуть ботинки на больные стопы и объяснял зрителям: „Извините, бревно на ногу упало“.

…В тот день Женя должен был участвовать в сборном концерте в Театре киноактера. Я по его виду поняла, что ему плохо, но врач сказала, что десять минут выступления он выдержит. Вернулся муж какой-то растерянный. Я позвала его ужинать, поставила на стол блюдо черешни. Обычно он обо мне заботился: „Ты ешь, ешь, вот это возьми“, любил, чтобы у него была отдельная тарелка, а тут, пока я доставала ее, пододвинул блюдо к себе и начал отщипывать черешни. Выглядел странно, поэтому отвела его в спальню, он лег, а я села в другой комнате смотреть телевизор. Вдруг услышала сердитые, похожие на мычание звуки, вошла к Жене — он лежал на полу и не мог подняться. Его увезли в больницу, где поставили диагноз: инсульт. Сначала был в сознании и разговаривал, хоть и плохо, но постепенно ему становилось все хуже, наступила кома, и Жени не стало».

Эпилог

Когда Моргунов был молод, мог на улице войти в телефонную будку, снять трубку и, выглянув наружу, протянуть ее первой встречной девушке со словами: «Вас к телефону!»

Все-таки свое «кино» он снял, и сам же сыграл в нем.

Ролан

«Бегущий паровоз»

В драках, когда сходились пацаны с соседних улиц, Ролан неизменно играл роль «малышки»: щуплый, ниже всех ростом, он шел впереди своей компании, задирал неприятеля — и получал в глаз. Секунду спустя позади раздавался крик друзей: «Маленького бить?!» — и начиналось «махалово». «Маленького» валили, он вскакивал и лез в драку, его опрокидывали снова и снова, а когда сил у задиры уже не оставалось, подползал к кому-нибудь из противников и кусал того за ногу. Пацан вопил от боли, а Ролан хохотал над ним страшным голосом, празднуя победу.

Он стремился везде бежать первым, эдаким локомотивом, увлекающим за собой остальных, да и в драку тоже.

Елена Санаева, вдова Ролана Быкова:

«Его мама рассказывала, что если двухлетний еще Ролан не хотел надевать ботинки, то легче, кажется, было вывихнуть ему ногу, чем обуть его. От природы упрямым был, самолюбивым, и та довоенная жизнь ребят из московских дворов с ее довольно-таки жестокими законами наложила на него отпечаток. Ролана, скорее, можно было убить, но победить — нельзя».

А вернувшись домой после очередной стычки, он нередко уединялся и… писал стихи. «…Лет в десять, — вспоминал, — был уверен, что стану поэтом, и это вовсе не мешало мечте: скакать на лошади с развевающейся позади буркой и, совершив подвиг, умереть героем». Конь и бурка — во многом от отца, кавалериста на Первой мировой и Гражданской. Стихи — от собственной, мучительной любви к жизни.

Через пробоины в душе

Я вижу детство в шалаше,

Как плакал, всех любя.

Глядел на небо из дыры

И видел дальние миры

И глубину себя.

Нет, погибнуть на лету было нельзя. «Втайне горько плакал, когда представлял себя распростертым на земле со смертельной раной в груди, просто рыдал — и тогда чудом все-таки оставался в живых». Так поэзия — не только в виде стихов, а как тишина, созерцательность, нежная душа — и жажда героического сошлись в этом маленьком в смысле роста и возраста теле, на этом поле битвы.

Кстати, папа, огромный, широкоплечий, грудь колесом, слез не понимал и не позволял сыну плакать. Тот и не плакал, на виду.

«Хоть солоно, да только всласть!»

Как-то в детстве Ролан попросил у отца денег на билет в театр и услышал в ответ шутливое: «У тебя дома сорок три театра и одно кино». Имелись в виду количество комнат в их коммуналке у Павелецкого вокзала и общая кухня, то есть те декорации, в которых ежедневно разыгрывались мини-спектакли. В комнате, где обитали Быковы, шла своя многолетняя драма. Время от времени на пороге возникали какие-то женщины, которые предъявляли Ольге Матвеевне, матери Ролана, права на ее мужа, тот был красив и любвеобилен и постоянно заводил романы на стороне. Раз жене пришлось даже везти его на «очную ставку» с одной из дам и спрашивать, хочет ли он с ней остаться, но Антон Михайлович выразился в том духе, что, мол, пошла она, и семья Быковых опять зажила, мирно треща по швам.

Подросший Ролан видел, как страдает мать. Вспоминал: «Баб она отцу не прощала!» — притом что была человеком жалостливым, и это качество унаследовал Ролан. Папа погуливал и даже рожал внебрачных детей, а потом и вовсе оставил жену и двоих сыновей — старшего, Геронима, Геру, и младшего — и уехал в другой город. Ролан отца, которого в детстве обожал, теперь возненавидел (о, он был горяч и прям не меньше!) и, получая паспорт, даже не стал менять когда-то по ошибке записанное в метрику отчество «Анатольевич» на «Антонович». Антон Михайлович возмущался: «Хто в тебе батько?» — а сын молчал. Спустя годы он об одном известном человеке отозвался в дневнике, что тот «самодур», как и его, Быкова, отец. Правда, тогда он уже нашел общий язык с родителем, может быть, потому, что было в том нечто неотразимо привлекательное.

Работая в голодные годы начальником «Укрмуки», отец ни разу кулечка с мукой не унес. Или такой поступок: во время Великой Отечественной войны выпивал однажды с представителем Ставки, тот посоветовал ему бросить «жену-жидовку», цены, говорил, тебе не будет, — и был побит Быковым-старшим. Дерзкому грозил трибунал, но его «всего лишь» отправили с тыловой работы на фронт. И героем он был настоящим, из тех, о которых писали песни, и пройдя не одну войну, шутил-смеялся, только затыкал в такие моменты пальцем отверстие вставленной в горло, после ранения на Гражданской, трубки. Цельность натуры всегда завораживает. Например, вскоре после женитьбы Антон Михайлович, выходец из польских дворян, «белый» офицер, перешедший на сторону «красных», увидел, что жена повесила на окна шелковые занавески, и порубил их шашкой, крича, что она его «обуржуазивает». Обидный поступок, но и восхитивший Ролана: от души!

Отцовское обаяние, против которого трудно было попереть, его жажда жизни, переливавшаяся через край, достались сыну. Много лет спустя тот написал четверостишие:

О вкусе думать как-то грустно,

Всего важней на свете — страсть,

Хороший вкус — когда мне вкусно,

Хоть солоно, да только всласть!

«Или будет гениально — или нас заплюют!»

Это «всласть», бывшее у отца самодурством, то есть потоком, стихией, у сына стало обретать берега. Как ребенок, который, видя большую лужу, спешит прокопать отводные канальчики, чтобы потекли бурные веселые ручьи, а заодно освободилась площадка для игры, так Ролан еще в детстве обнаружил «канал», в который устремил всю свою энергию, точнее, сам устремился за ней. Речь об актерстве. (Потом ловко «прорыл» и другие.) Ведь и мама его не только писала стихи, но и мечтала стать актрисой, а этот талант, если не находит своего выражения, странным образом передается по наследству, пока не выплеснется в ком-то из потомков.

Елена Санаева:

«Однажды должны были записывать выступление Ролана в концертной студии „Останкино“. Он задыхался, я уговаривала: „Ролочка, отмени, ты никогда не отменял, тебе простят“. А он и слышать не хотел! По длинным коридорам „Останкина“ еле шел, вызвали „скорую“, сделали ему укол, и концерт начался. Инъекция действовала только два часа, а выступать предстояло три, Ролан опять начал задыхаться, но вечер продолжал. Из того выступления мне в память врезалось, как он, вспомнив, что некий японец настолько любил свою женщину, что разрезал ее на кусочки и съел, сказал: „Вот и я так люблю свою профессию, что, будь у меня возможность, съел бы ее!“ И с такой страстью это произнес!..

С девяти лет Ролан занимался в театральной студии Городского дворца пионеров, что в переулке Стопани, среди выпускников которой — немало известных актеров и режиссеров. В семнадцать, дважды провалившись на прослушиваниях в театральные вузы, он записал в дневнике слова Бенджамина Франклина: „Я побит — начну сначала!“ То был девиз Ролана с детства. На третий раз он поступил, в Щукинское училище. И принялся работать над собой, как проклятый. К примеру, несмотря на детское желание Ролана стать музыкантом, слух у него был неважный. Однокурсники, забираясь куда-нибудь во время перерывов между занятиями, чтобы попеть, просили Ролана: „Только не пой“. Но со временем он развил слух так, что, когда записывали музыку к его фильму „Айболит-66“, слышал каждый инструмент в оркестре! Или еще. В юности Ролан всю учебу в Щукинском проходил в солдатской шинели, которую привез с фронта брат. Мерз, недоедал, как многие после войны, хотя здоровье у него было и так некрепкое. И тогда он решил всерьез заняться спортом и даже получил первый разряд по легкой атлетике».

Впрочем, преодолевать себя Быкову почти не приходилось — его энергии и таланта хватило бы на троих. В училище он вечно был на виду, играл в студенческих спектаклях так, что зрители вертели головами за ним одним. Он не смеялся — хохотал всем существом. Говорил много — до двух лет молчал, кто-то даже спросил, не идиот ли мальчик, с тех пор мальчик разговорился — при этом мыслил и словесно «живородил». Ролана было много, ему было тесно, а его таланту и подавно — по числу сделанных отрывков Быков легко обогнал сокурсников — и он выплескивал свое актерство на улицу. О, вытворяли они с приятелями по училищу невесть что! Как-то разыграли в метро драку, окружающие стали звать милицию, а «хулиганы» прыгнули в подошедший поезд и уехали.

Быков еще учился, а уже было известно, что его берут в Театр им. Вахтангова, главный режиссер Рубен Симонов репетировал с ним отрывок. Но Симонов уехал поработать за границу и не оставил насчет актера распоряжений, поэтому тот после получения диплома выбрал ТЮЗ. Там Быков хоть и вынужден был играть по полсотни спектаклей в месяц, но мог и сам заняться постановками в тех же стенах, а еще в созданном им вместе с единомышленниками Студенческом театре МГУ. В последнем Быков в самую «оттепель» стал главным режиссером, на его спектакль «Такая любовь» по пьесе чешского драматурга Павла Когоута, где были задействованы и молодые Ия Саввина и Алла Демидова, зрители ночами стояли за билетами. Словно открыли форточку — и ворвался воздух.

Тогда же Быкова пригласили возглавить Театр им. Ленинского комсомола в Ленинграде вместо ушедшего оттуда Георгия Товстоногова. В первый день, придя на работу, новоиспеченный главреж обнаружил, что двери театра закрыты, и, не раздумывая, влез… через окно. Секретарша директора оторопела, когда в комнату с подоконника спрыгнул молодой человек и отрекомендовался по своей новой должности. Кстати, набирая новых людей в труппу, он увидел в Школе-студии МХАТ в выпускном спектакле талантливого парня — Владимира Высоцкого, позвал его к себе, но тот решил остаться в Москве. Что не помешало обоим сохранить дружеские отношения.

Влез в окно, потом отбился от завистников — и все на лету, непринужденно, кому повезет, у того и петух снесет — даже ухватился за чужую роль. Быкова вызвали на «Ленфильм» на пробы к картине «Наш корреспондент», которую собирался снимать Анатолий Граник, — кто-то перепутал Ролана с Алексеем Быковым, которого, собственно, и ждали. Воспользовавшись ситуацией, хитрец быстро разыграл сценку: нашел подходящий костюм, попросил у кого-то маникюрные ножницы и, войдя в комнату киногруппы, представился телефонным мастером. Тут же раскрутил аппарат и, небрежно бросив, что у него обед, направился к выходу. Возмущенный режиссер стал требовать, чтобы «мастер» немедленно собрал телефон, и тут, вероятно, увидев смеющийся быковский глаз, расхохотался. Самозванца утвердили без проб, история моментально разнеслась по студии, и, не успев покинуть ее стен, Быков получил еще несколько предложений сниматься.

«Во мне играет легкий пламень», — написал он много лет спустя. На этот легкий пламень, пушкинский, моцартовский, все с радостью летели. «Пришел, увидел, победил». Правда, будучи на очередных съемках, он, идя по улице, свалился в обморок — обострилась язва, а почувствовав толчок чьего-то сапога в бок, открыл глаза, увидел милиционера и прошептал: «Скорую…» Но отлежался и помчался дальше, так было и потом: больница — досадное недоразумение, подножка на пути вперед, скорее, скорее из нее! Быков даже написал сам на себя эпиграмму (переиначив известные строки): «И жить торопится, / И чувствует: спешит». Вот, примчавшись утром на «Красной стреле» из Москвы в Ленинград, где снимался у Алексея Германа в картине «Проверка на дорогах», Быков спешил к режиссеру, чтобы выложить свои идеи по поводу роли. Герман еще спал, потом гулял с собакой, и нетерпеливый Быков взвивался от такого «барства», точнее от разности «температур».

Елена Санаева:

«Знаете, когда Ролан впервые отдохнул? Когда у него случился инфаркт. После больницы отбыл два срока в санатории, и мы с ним и с сыном Пашей поехали в Сортавалу. До той поры у него отпусков не было. А когда он успевал, как говорится, переваривать впечатления и обдумывать замыслы? На ходу. Жил словно не с температурой 36,6, а может, 37,2 — всегда повышенной. Или так скажу: напоминал суперкомпьютер, попросту говоря, быстро соображал».

Он достаточно рано «набрал скорость». Театр, кино, концерты, радио, потом телевидение… По поводу любой работы, будь то даже роль у другого режиссера, у Быкова появлялись пучки, гроздья идей, напоминая фейерверк, когда из каждого огонька вспыхивают новые, из тех — еще, и так далее. И все это почти в режиме нон-стоп.

Но время от времени нужна была возможность отстраниться, спрятаться в тот самый шалаш с дырой в небо из стиха Быкова о детстве. Семья, с актрисой Лидией Князевой и усыновленным ими Олегом, таким «шалашом» никак не становилась — видимо, и темперамент отца, Антона Михайловича, давал о себе знать, и неумение сына выстраивать жизнь вне кино: ску-учно. От собственных распиравших его мыслей и чувств и от страдания за других — а всякие дурь и пошлость не давали ему покоя — позволяли, хоть на время, отвлечься, причем «на бегу», выпивки и «барышни». Вот в перерывах между съемками Быков садился в кафе или ресторане с хорошенькой девицей, потягивал коктейль, читал подружке стихи Блока и благодушествовал напропалую, пока кто-то из группы не вторгался в эти эмпиреи. Ролан, сними парик, другого нет, и если этот испортишь… Какой парик? Тьфу, увлекся. Или во время работы в фильме «Проверка на дорогах» Быков однажды взял студийную машину и укатил с места съемок в Москву «на два дня». Когда все сроки возвращения истекли, режиссер, Алексей Герман, послал своего ассистента с наказом «привезти Ролана живым или мертвым». Ассистент, найдя его, вытащил ночью из постели и — какой позор, какая обида! — доставил обратно не машиной, а электричкой и, можно сказать, под конвоем на съемочную площадку. «Беглец» кричал потом, что уйдет с картины, а Герман бросил ему: можешь уходить, только заплати неустойку. Хитрил, сам же сказал потом: «Он был гений, тот „бог из машины“, который может все. И на съемке он был лучше всех готов к работе». В «Проверке» много идей Быкова, и не только касающихся его героя, о чем режиссер заметил: как, мол, я тебя подоил? Быков сначала обиделся, а потом сказал жене: «Может, он прав? Может, из актера и надо выжимать все?»

А куда ему было девать ту самую переполнявшую его «поэзию», лопнуть от нее, что ли?

В свою «шинель»

Елена Санаева:

«Мне рассказывала женщина, девочкой знавшая Ролана, как однажды, на дне рождения приятеля, он взял „Шинель“ Гоголя, сунул под мышку и сказал: „Когда-нибудь я это сыграю“. Ему было четырнадцать лет».

Спустя полтора десятилетия — сбылось. И чтобы впитать в себя ледяной ветер невских улиц и почувствовать «мировое сиротство» Акакия Акакиевича Башмачкина, Быков вставал в четыре часа утра и шел пешком через весь Ленинград — на съемки дипломного фильма Алексея Баталова «Шинель». И так гоголевский герой «вошел» в Быкова, что с ним самим начали происходить трагикомические вещи, под стать его Башмачкину. Как-то в очередное раннее утро спустился из своего номера в «Астории» в ресторан подкрепиться перед долгой дорогой. В ресторане уже шла уборка, скатывали ковры. В запозднившемся посетителе Быков узнал поэта Михаила Светлова, в чьих пьесах играл в ТЮЗе — а дело происходило еще в ту пору. Светлов, не раз говоривший, что пропил гонорары на годы вперед, попросил Ролана купить ему выпивки. Быков взял два полных фужера — один с водкой и соком для поэта, второй, с соком, для себя, положил сверху по плюшке — и устремился к столику. Но, зацепившись ногой за предательски свернутый ковер, растянулся на полу. Светлов, оставшийся не только без плюшек, но и без выпивки, повертел в руке чудом не разбившийся фужер и утешил сконфуженного Быкова: «И то хогошо» — Михаил Аркадьевич картавил.

Да все хорошо. У Быкова появился «свой собственный» театр. Плюс квартира в центре Ленинграда, машина черная «под задницей», обкомовские дача и паек, что для бывшего дворового пацана, которого, да еще вместе с братом, мать после развода тянула практически в одиночку, имело значение. И новая волна славы накрыла этого режиссера, ворвавшегося в питерскую театральную жизнь. И назревавшая крупная неприятность в его «Ленкоме» обернулась у Быкова — кому повезет, у того и петух снесет — выигрышем. Но в двадцать девять лет встать во главе театра?! Начались интриги, письма в Министерство культуры, жалобы на «формалистский» спектакль… Однако посланный из Москвы референт Фурцевой, Александр Аскольдов (тот самый, который потом снимет «Комиссара» с Быковым в одной из главных ролей), влюбился в быковский талант и принял сторону бунтаря, добившись того, чтобы его оставили в покое. И вдруг, к удивлению многих, тот покинул «Ленком», уехал из Питера и поступил на «Мосфильм» в объединение Михаила Ромма. В театре по-прежнему существовала опасность навернуться, где не ожидал, как в той истории с выпивкой и плюшками, кино же вроде давало больше свободы — на съемочной площадке режиссер царит, а от всяких худсоветов постараемся отбиться — и позволяло создать собственный мир, то есть поглубже залезть в «шалаш» или уйти в свою «шинель».

«Я не могу смириться!»

Творчество было для Быкова спасением еще и потому, что, как он отметил, «игра — это опыт победы»: в его ремесле сходились та самая «поэзия» и героика. Оставалось пробиться к работе.

Ромм, к которому Быков пришел с заявкой на картину «Айболит-66», сказал: «Роланчик, из этого ничего не выйдет. Но сейчас такое время: то, из чего должно что-то получиться, не получается, а то, из чего не должно ничего получиться, получается». Уже за «Айболита» Быкова изрядно помучили («Почему нормальные герои всегда идут в обход?» — и тому подобное), придирались к его картине «Внимание, черепаха!»: усмотрели в сцене, где дети собираются испытать прочность черепахи под танковыми гусеницами, аллюзию на ввод танков в Чехословакию в 1968-м, с которым совпали съемки. По политической причине и Александру Митте пришлось менять концепцию своего фильма «Гори, гори, моя звезда» и убирать с роли Быкова — когда с ним сняли уже значительную часть материала, но, главное, на которого писался сценарий! (В итоге Искремасом стал Олег Табаков.) А «Комиссара» Аскольдова, где Быков сыграл Ефима Магазанника, главу большого семейства — роль по-чаплински трагикомическую, в которой смех и слезы, глубины и взлеты, роль, как сегодня сказали бы, «на отрыв башки» — «положили на полку» на двадцать лет.

И еще беда, особенная даже среди других. В спектакле Олега Ефремова «Медная бабушка» (по пьесе Леонида Зорина), который Михаил Козаков ставил во МХАТе, Быкову предстояло играть Пушкина. На фотографии, где Быков в гриме, видно, что он до странности похож: тот же цепкий взгляд, лукавость улыбки и светлое чело провидца. И темперамент, и ужимки были пушкинские, настолько, что Алексей Герман вспоминал, как на съемках его «Проверки на дорогах» актеры в шутку называли Быкова «обезьяной», а ведь это лицейское прозвище Александра Сергеевича. Быков показывал своего Пушкина друзьям и знакомым по первой просьбе, а то и сам предлагал. «Он закрыл дверь, — вспоминала очевидица, — повернулся и вдруг, перебежав пространство комнаты, прыгнул с ногами на диван… И я заплакала». Зорин, посмотрев прогон спектакля, отозвался об исполнителе роли так: «Еще он не произнес ни звука, а я уже похолодел от предчувствия, от радостной, благодарной дрожи. В каком-то чаду я смотрел на сцену, испытывая предсмертный восторг…» Пушкинисты, приглашенные на просмотр, этот восторг совершенно разделяли. Но спектакль так и не был выпущен: актера волей высокого начальства с роли сняли.

Да, Быков каждую роль видел на глубину, записывал свои находки, а потом, даже если работа складывалась, все это «излишество», в котором и таилась суть, проливалось мимо, расплескивалось. И он вскипал, как после одной картины, жалея наедине с собой, в своем дневнике, что сдерживался: «Я обязан был скандалить и бить им хари. Обязан был!»

Елена Санаева:

«Ролан принес на студию заявку на фильм под названием „Король забавляется“, а председатель Госкино возмутился: „Почему вас так волнует вопрос власти?!“ А что такое написать сценарий, который потом не примут? Это все равно что, как выражался Ролан, девять месяцев носить ребенка, а он родился мертвым… Рассказал как-то о своих неприятностях отцу, тот выдвинул версию: „Ты у них пид пидызрением“. И вынес заключение: „Сынок, тут дело такое: или не высовывайся, или не ной“. Ныть Ролан не хотел, не высовываться не умел, и все пошло, как прежде».

Три четверти, если не больше, его задумок оставались нереализованными, и он учитывал сей факт, отметив в дневнике, что всякой безмерности — читай «потоку» — непременно определяются границы, иначе искусства не сотворишь. Но это когда сам художник ставит преграды.

«Еретика даже не сделают мучеником, — „жаловался“ Быков в дневнике на особенность времени, в котором кого вознести, а кого замолчать, решали партийные газеты и ТВ, — он канет в лету, растворится, исчезнет, сама его жизнь станет прахом и вечным поджариванием на костре. Он будет жить в аду до своей бесславной смерти, он изойдет дымом в общем шуме и испарениях, даже не дымом, а запахом, смешавшись с запахом чеснока, лука, винного перегара и гнилых зубов». О времени придирок и «полок» Быков написал короткий стишок:

Я так безумно жизнь люблю,

Что смерть зову!

Я не могу смириться с тем,

Как я живу!

Надега

Елена Санаева:

«Итак: тысяча двести копий снятой Роланом детской картины „Телеграмма“ гнили на складе, „Комиссар“ и „Проверка на дорогах“ лежали „на полке“, вымечтанная роль Пушкина не случилась, а сценарии не принимали».

Прибавить надо и то, что он расстался с первой женой, Князевой: за полтора десятка лет они уже несколько раз расходились и сходились, но когда «Лиля» не открыла ему, вернувшемуся домой подвыпившим, дверь, Быков ушел в метель и больше к Лидии не вернулся… Когда-то старший брат Гера писал младшему после очередного папиного выкрутаса: «И кто знает, почему мне его так жалко, и я его люблю». И добавил: «Это твоя черта — любить».

Елена Санаева:

«Ко времени нашей встречи на съемках картины „Докер“, в начале 70-х, ему исполнилось сорок два, прежняя семья пару лет как распалась. Все, кто знал Ролана, обожали его, только и слышалось: „Ролик, Ролик“. И охотниц на него было до смерти. А он, несмотря на то, что людей с их переживаниями просто вбирал в себя, оказался душевно одиноким…

Забегая вперед, скажу, что при жизни Ролана я не заглядывала в его дневники, мысли такой не возникало, но когда стала готовить их к публикации, обнаружила, что он меня ревновал, и довольно сильно. Я подумала: Ролочка, это не оттого ли, что ты сам до нашей встречи не одну женщину обманул?.. И жизнь он знал, был ею тертым и битым, это я, хоть и была уже замужем, словно явилась из страны непуганых идиотов. Он боялся отпускать меня на съемки, зная о романах, которые там закручиваются, боялся, что разрушится нашедшее его счастье. Зря: у меня и мама и папа были людьми верными, а я санаевской породы. С тех пор как мы с Роланом стали жить вместе, никакие посиделки с подружками в кафе, да и сами подружки мне были не нужны. Он стал моей подружкой, главной. К тому же мы вкалывали, а возвращаясь домой, хотели отдышаться. У Ролана было лишь одно, как он называл, „хобби“: „потрепаться“. И то, думаю, в эти моменты он проверял на собеседнике свои мысли или, из безумного интереса к человеку, слушал, как тот говорил, запоминал шутки, подмечал словечки, жесты, походку, даже чью-то неловкость, и все шло в актерско-режиссерскую топку. Нашей роскошью были книги: куда бы ни приезжали, первым делом отправлялись на книжную базу. Читали друг другу вслух и смаковали написанное. А ковров-хрусталей не покупали. Ролан был неприхотлив в быту: чистая рубаха, пять рублей на такси… Но когда в год человек снимается в девяти картинах, домой приползает раненый. И его должны принять, обиходить, помочь набраться сил и отправить с Богом на дальнейшую работу».

Об этом Быков написал стихотворение «Е. Санаевой. Стрела „Ленинград — Москва“», которое заканчивается такими строчками:

И вправду, ты меня пойми,

Я — паровоз.

Я весь страданьем и людьми

Набит до слез!

А ты мне дочь,

А ты мне ночь,

А ты мне мать.

И это мне ни превозмочь,

Ни рассказать!

Елена Санаева:

«Ролан знал, что я — надега. К примеру, у нас сломалась машина, надо было сдать ее в ремонт, в единственный тогда техцентр на Варшавском шоссе. Ролан уехал на съемки в другой город, а я снималась в Москве, у Юлия Райзмана, крупной фигуры советского кинематографа. Уговорила, отпустили до двух часов. Машину я не водила, меня вместе с ней привезли к воротам техцентра и оставили там. Жду в очереди, понимаю, что не успеваю. Когда все сделала, схватила такси, принеслась на съемку — а в павильоне уже свет погашен. Вылетаю вон, покупаю цветы и кидаюсь к Райзману домой. А он букет не взял… У меня потом глаз неделю дергался. Но Ролан успокоил: „Чудак, красивая женщина принесла ему цветы, а он дверь перед ней закрыл! Плюнь и не переживай“. Но почему я так возилась с этой машиной? Я обещала Ролану.

Он был настоящим мужчиной. От Князевой ушел в одном пальто. Считал, что должен помогать своей женщине, то есть мне, вить гнездо, и зарабатывал деньги. Решал все проблемы в нашей семье. И стал отцом моему Паше, до которого не было дела его родному папе.

До одиннадцати лет Паша рос с бабушкой и дедушкой, которые считали, что я, вместо того чтобы заниматься ребенком, много времени отдавала Ролану. Да моего сердца хватило бы на обоих! А я жила со свекровью, но без сына, представляете? Ролан хотел, чтобы мальчик был с нами, пытался побеседовать с моим отцом и письма ему писал, но родители уходили от разговора. Хорошо, что у Паши душа тонкая, нежная и он все понимал. А Ролан, умница, дипломат, посадил бы мою маму на кухне за стол, сказал бы мне: „Леночка, дай нам поговорить“, напоил бы ее чаем и уболтал. Они же потом часто разговаривали по телефону. И мама восхищалась умом Ролана. А как он отнесся к Пашиной повести „Похороните меня за плинтусом“? Сказал: „Если произведение находится на территории искусства, судить его надо по законам искусства, а не обывательской жизни“. Повесть он назвал гениальной. Но мог и негодовать: когда Пашка написал одну сценарную заявку, Ролан так ее разнес, что сын и плакал, и хохотал. Ролан умел „прописать такое лекарство“, что у тебя в голове просветлялось: вот же путь — прямой и ясный…

У бабушки, которая опекала его сверх меры, Паша расслабился. Ролану некогда было его особенно воспитывать, он и не считал нужным это делать, тем более что мы трое варились в одном соку, не разделяя жизнь на детскую и взрослую. Но Ролан сказал Паше: „Я буду с тобой воевать — за тебя“».

Павел, благодаря и быковскому воспитанию тоже, написал одну из лучших в нашей постперестроечной литературе книгу «Похороните меня за плинтусом». А что до Олега, которого Ролан Антонович когда-то усыновил вместе с Князевой, тот, уже выросши, вернулся в его жизнь, и отец помогал ему, несмотря на то — или как раз именно потому? — что там все устраивалось с трудом. Надегой, вот кем был Быков, и особенно для детей.

«Чучельник»

С большинством взрослых в поздние советские годы, казалось, разговаривать было не о чем: они скомпрометировали то лучшее, что было в революции и перешло в наследство Быкову от отца, они предали «оттепель», к которой Ролан Антонович сам был причастен, они залакировали трагическую историю Великой Отечественной войны. А ребенка, подростка волнуют важнейшие вещи. С человеком в нежном возрасте можно говорить серьезно и о серьезном. Поэтому литература и кинематограф конца 1970-х — первой половины 1980-х стали вовсю обращаться к младшим поколениям.

В 1981 году в журнале «Пионер» напечатали повесть Владимира Железникова «Всего-то несколько дней». Речь шла о девочке, которая взяла на себя чужую вину и оказалась преследуема одноклассниками. Впервые в советской литературе в произведении для подростков явственно говорилось о том, что дети, как и все люди, могут быть жестоки. Что большинство не всегда право и один способен противостоять толпе. Что высокие, казалось бы, идеи — верности, справедливости, долга — ничего не стоят, если их носители не видят живого человека. Сначала история была написана в виде сценария под названием «Чучело», но, дойдя до Госкино, ужаснула заместителя его председателя настолько, что тот заверил всех: «Эти фашиствующие дети никогда не будут на нашем экране». Тогда автор переделал свой сценарий в повесть. Никто ее брать не хотел, даже «Пионер», где Железников был членом редколлегии, но грянула школьная реформа, пошли разговоры о том, как и чему учить детей, и «пионеровцы» быстренько явили повесть миру, правда, изменив заголовок на более нейтральный «Всего-то несколько дней». В редакцию повалили письма от читателей. А спустя несколько месяцев после публикации сочинение Железникова вышло в виде книги и с первоначальным названием.

В дом Быкова — Санаевой книга попала от их соседа — режиссера Саввы Кулиша, которому автор приходился родственником.

Елена Санаева:

«Первым за нее схватился Паша. Заперся в туалете, слышу, всхлипывает там. Выходит и протягивает мне книжку: „Прочти“. Прочитала. Обрыдалась. Ролан в то время как раз думал над тем, где ему взять новый материал, и я сказала: „Рол, по-моему, это то, что ты ищешь“. Просыпаюсь на следующий день рано-рано, а в комнате свет горит — Ролан читал всю ночь. Он захлопнул книгу и как запустит ее под потолок! Я: „Что, будешь снимать?“ — „А куда денешься?!“».

Подхваченный внутренней волной, Быков позвонил Железникову и решительным тоном сказал, что хочет приехать. Войдя к нему и даже не сняв пальто, объявил — намерен снимать фильм «Чучело». Он давно понял, что его зритель — дети, что с ними ему вести диалоги интереснее, чем со взрослыми. Быков оказывался для них то Бармалеем, то котом Базилио, то Шишком. Может, потому, что сам в душе оставался подростком? Во всяком случае, обдумывание им ролей в детских картинах, которое отражено в дневниках, удивляет: тот же Шишок из фильма «Деревня Утка» режиссера Бориса Бунеева — существо вроде домового, подружившееся с городской девочкой Олей — рассмотрено Быковым так, как если бы актеру предстояло играть шекспировского героя. «Шишок должен умереть, — занес в дневник Быков. — Это самоубийство. Он не смог вынести разлуки с Олей». И далее: «Нельзя написать „Ромео и Джульетту“, которых разлучили и все окончилось хорошо». Это сильно, если учитывать, что фильм «Деревня Утка» предназначался для малолеток.

И возвращаясь к «Чучелу». Откуда шло намерение Быкова во что бы то ни стало экранизировать повесть? Кроме всего прочего, от самоощущения: как говорит Санаева, «обстоятельства жизни пытались сделать из него „чучело“, но он сопротивлялся». Признался в дневнике: «Выплеснуть боль хочется, очень больно жить, очень! „Чучело“ — и моя жизнь, и мое прекраснодушие, и травля меня со всей ее бессмысленностью!» Наконец: «Надо все сделать, чтобы ужас этой обыкновенной жестокости потряс зал. Именно потряс! Надо зрителю душу вывернуть. Ведь и Акакий умер, и художник, и Джульетта, и святая Анна! Что Шекспир без своих смертей?!»

Позднее при обсуждении книги и фильма нет-нет да и звучала мысль: что вы пристали к советским школьникам? Жестокость, мол, явление повсеместное, и немало книг в мировой литературе и фильмов в мировом кинематографе посвящено насилию и его преодолению. К сожалению, правда: бьют везде. Но самое тяжелое — когда бьют и плакать не дают, когда о страдании нельзя поведать во всеуслышание. Хотя страдают и праведник, и плохиш, тем более что в простом смертном много всего намешано и может вылезти то одно, то другое. Железников взял и рассказал про невидимые миру слезы, слезы сильных и слезы слабых. Оставалось найти подростков, которые всю эту сложность передали бы на экране.

К тому времени Быков уже достаточно поработал с детьми и нечто такое умел сказать ребенку и подростку, чтобы те раскрылись и сыграли, как взрослые редко сыграют. Только единственный раз он вышел из себя: на съемках «Автомобиля, скрипки и собаки Кляксы» мальчик-актер, пока режиссер занимался с осветителями, позвал ровесников в машину и решил их покатать. Взрослым удалось остановить автомобиль с веселой компанией, когда он едва не покатился вниз по склону, «водитель» получил от Быкова пощечину. Ни до, ни после он детей пальцем не трогал, но тогда «дитя» все поняло и не обиделось. Быков понимал юные создания, как мало кто. Поэтому и выбрал Кристину Орбакайте на роль Лены Бессольцевой, угадав ее возможности, ничем еще не доказанные.

Кристину сначала не утвердили, потом вроде бы заинтересовались ею, затем, во время встречи с Быковым, девочка, увидев его усталый взгляд и приняв его за выражение равнодушия к ней, отказалась сниматься. Интересно, что мама, Алла Пугачева, книжку сразу оценила и вздохнула: «Почему мне не одиннадцать лет?..» Да, роль, на которую после еще одних проб Кристину взяли, была не хуже Гамлета, но и девочка оказалась — ого-го.

«Помню, снимали сцену, — рассказывал Владимир Железников. — Герой фильма, мальчик Дима, пришел в полуразрушенную церковь, где гужевалась вся „ватага“, чтобы признаться одноклассникам в обмане. А главная героиня Ленка — Кристина — стояла снаружи у маленького окошка и слышала, как он признается, потом пугается и вновь предает ее. Ролан говорит Кристине: „Ты обернешься к камере, улыбнешься — ты же рада, что Дима оказался храбрецом. Потом поймешь, что он струсил, улыбка сползет с твоего лица, и ты заплачешь. Снимаем одним планом“. Кристина стояла, отвернувшись от нас. Худенькая спина, лопатки торчат… Камера работала, а Кристина не оборачивалась. Смотрю на Ролана — он молчит, не хочет ей подсказывать. Но вот она медленно поворачивается, на губах мелькает едва заметная, смущенная улыбка, затем улыбка исчезает… Наступает пауза: Кристина должна заплакать. И вдруг в самом уголке глаза у нее появляется слеза и катится по щеке. Ролан подлетает ко мне и кричит: „Одним планом! Ты видел ее слезу? Я думал, только я так могу, а оказывается, она тоже может!“»

Дети в картине многое могли: Быков нечто такое им нашептывал, после чего они играли так, как, вероятно, сами от себя не ожидали. По воспоминаниям Кристины видно, что для нее работа с этим режиссером напоминала своего рода борьбу: кто кого? Она то слушалась беспрекословно, то начинала упрямиться и дерзить, потому что, как сама признавалась, ей не только надо было вжиться в роль, но и отстоять себя: свое, в том числе и под натиском мощного материала. Позже Орбакайте говорила, что за полгода съемок сильно повзрослела. Когда все закончилось, Быков, знавший — не закончилось ничего, сказал ей, что пройдет десять лет и он станет для нее лучшим детским воспоминанием. На что Кристина крикнула: «Нет!» И это было, наверное, самым сильным подтверждением быковских слов, потому что, как известно, силе действия равна только сила противодействия.

Но и слеза Лены, и костер, на котором словно сжигают ее, да сам серьезный разговор со старыми и малыми взбудоражили чиновников от кино: чтобы наши дети были так жестоки?! Что же — мы сами таковы? Да, братцы, отвечает Быков, мы и гонители, и жертвы. (И в повести Павла Санаева мальчик, подавляемый и даже мучимый, едва вырвавшись на какую-никакую свободу, сам не без некоторого удовольствия наблюдает, как дразнят другого мальчишку.)

Чиновники от кино намекнули Железникову, что у режиссера будут большие неприятности. Требовали правок, требовали сокращения. Как вспоминает Санаева в книге дневников Быкова: «Н. Т. Сизов угрожал Быкову, что он как директор студии запретит пускать его на „Мосфильм“ и, если он сам не хочет сократить картину (что будет лучше), это сделают за него другие. На это Быков сказал: „Вас, очевидно, Николай Трофимович, дезориентирует мое скромное звание заслуженного артиста. Вы меня поставили куда-то в конец очереди. Но я там не стою. И картину защитить сумею. А в монтажную никто ко мне не войдет. Приказ ваш о моем недопущении стоит недорого, десятка. Я заплачу. А если кто-то войдет в монтажную — убью. И говорю заранее — чем. Монтажным прессом“».

Картину Быков не сократил, ни одной из двухсотпятидесяти правок не принял. Более того: ночами, за свой счет, печатал копию с собственной, авторской версии, и отснятый материал уже не мог кануть в небытие.

С одной стороны, были дети с их улыбкой и слезой, снятыми единым дублем, с мгновенно леденеющими глазами Железной Кнопки, нервно подрагивающим красивым лицом Димки. На том же «берегу» стоял и режиссер, разговаривающий с каждым о чем-то таком, о чем мама с папой никогда не поговорят. С другой стороны, на эти сложность и чудо самого важного диалога на свете накатывала тягостная дурь взрослых. Быков, работавший по шестнадцать часов в сутки — и как работавший! — еще и отстаивавший свой фильм, за время съемок дважды попадал в больницу с сердцем. Интересно, что учителя, которым, дабы услышать их мнение, устроили просмотр картины, высказались за то, чтобы ее увидели все. Затем судьбу фильма решали аж на уровне политбюро, и отчасти «пробивали» его первые помощники тех двух генсеков, один из которых в то время умер, второй же только заступил на свой пост (Ю. В. Андропов и К. У. Черненко).

В эти смутные месяцы Быков отводил душу в собственных стихах. Когда-то он имел неосторожность прочитать свои вирши Светлову и говорил потом, что «сдуру выбрал заумь, чтобы произвести впечатление, забыв, что тот знал и слушал Велимира Хлебникова». Светлов вздохнул: «Стагик, это плохо. Это так плохо, это надо запить. Это, минимум, литг». Нет, позднее стихи Быкова «выросли» и заумь из них испарилась, наоборот — превалировала четкая форма, державшая чувственную мысль или мысленное чувство, как хотите. Часто его поэзия являлась продолжением дневниковых записей в тех же тетрадках: рассуждение — и, бах, стихотворение. В том числе и злое, если «посвящалось» врагам, в данном случае врагам его выношенной и с таким трудом осуществленной картины.

Жены пусть от них уходят

К проходимцам и ворам,

Пусть их леший скопом водит

По лесам и по горам.

Их беда — счастливый случай,

Бог мой добрый, помоги,

Ты их отвлеки, помучай,

Ты возьми с них за долги.

Нет, по-пушкински призывая «милость к падшим», Быков был готов и к дуэлям, пусть словесным. На вопрос, жалел ли он по-прежнему людей — все-таки знание человеческой природы способствует мизантропии, — Санаева ответила: да. Но, поясним, жалел не сентиментально, а тем… что не жалел. Быков и раньше не избегал того, чтобы своей ролью или картиной сказать ребенку любого возраста, хоть сорокалетнему, вещь трудную, даже горькую, а теперь у него и тема была соответствующая, и возраст такой, когда не до утешения себя и зрителей. Может быть, именно во время «Чучела» он целиком пережил ту истину, до поры задевающую всякого художника лишь по касательной, — что его ремесло не менее опасно, чем пуля на поле сражения, о которой он думал, боясь ее, в детстве. Что поэзия, лирика, она же верность себе — это и есть героизм. Когда картина уже вышла на экраны, в 1984-м, у Быкова случился инфаркт.

…До той поры он, по собственным словам, ловил себя на мысли: как Пушкин писал стихи лежа? Размышления о Пушкине не отпускали Быкова никогда. Собирал его сочинения, постоянно перечитывал, а впервые приехав с женой в Михайловское и представив одиночество поэта, сказал, что понимает, каково это — когда снег до горизонта и ни огонечка, ни душе привета… До того, вынужденного, лежания Быков писал не только дома за столом, а и в поезде, на почтамте — везде, если выдавалась свободная минута и можно было где-то примоститься. Теперь, потихоньку выздоравливая в больничной палате, он, как Пушкин, вел записи лежа, зато понял, кто в этот момент водил его рукой: «А кто же, как не Ты, Великий Боже?!» И это открытие придавало сил.

«Как высланный»

В двух шагах от Ленинградского проспекта — частные дома, густые сады. Впечатление, что находишься в дачном пригороде, но это Москва, «Поселок художников» на Соколе, названный так потому, что улицы в нем носят имена живописцев. Когда-то Быков с Санаевой обменяли свою квартиру на дом здесь, отремонтировали его, получился хороший коттедж. Внутри одна из комнат, бывшая в незапамятные времена складом угля, превращена в уютный кабинет. На двери туалета висит табличка «Дамская уборная — Pour Dames», которая в незапамятные времена украшала дверь отхожего места в той коммуналке, где Быков провел детство. Уезжая оттуда, он табличку снял и возил с собой по всем жилищам, пока не осел в этом, последнем…

Опять вроде бы все наладилось. Быков радовался, что и в обществе наконец-то повеяло свободой, и теперь он поставит и снимет все задуманное — «Записки сумасшедшего», «Мифы Древней Греции», «Приключения Васи Куролесова», еще много-много фильмов. И сам сколько сыграет!

Елена Санаева:

«Последняя роль у Ролана была во второй половине 90-х, в картине Мурада Алиева „Ночь желтого быка“: пожилой дядька, директор детского дома. Многие актеры, старея, теряют потенциал, но с Роланом ничего подобного не произошло: в той роли у него была такая мощь, столько доброты, печали… Сохранен был как актер до последнего. Но ему уже было не очень интересно сниматься: его манил письменный стол. Ролан хотел поработать с дневниками, может, сделать из них отдельную книгу, думал написать „Феноменологию детства“ — объемный труд о психологии ребенка, а детскую душу он знал. Но времени на литературную работу не оставалось. И это при том, что своего не снимал и все полученные от тогдашнего министра Павлова деньги на картины отдал другим режиссерам. А сам устраивал международные фестивали детского и юношеского кино, начал разрабатывать для правительства программу „Дети. Экран. Культура“. Кинематограф разваливался, и Ролан с этой затеей выглядел нелепо, что ли. Но оставить все и уйти в свободное плавание?.. После просмотра „Чучела“ один мальчишка написал ему: „Не бросайте нас, дураков“ — Ролан и не бросал.

А что он переживал в те годы? Я до конца поняла это во время нашей с ним поездки в Германию в девяностые. Там показывали „Чучело“. После одного просмотра, как всегда в последнее время, открыв перед сном ноутбук, Ролан что-то напечатал и сказал мне: „Стихотворение написал. Хочешь, прочту?“ Завершалось оно так:

В собственной жизни живу как высланный.

Силы нужны для жизни бессмысленной.

И это — после свидания со своей картиной?!

…Задуман природой он был, видимо, надолго, несмотря на язву и инфаркты. Его мама прожила до 92 лет, папа до 94. Ролан как-то подписал мне письмо: „Твой Рол-мул“ — он и вправду был десятижильным мулом. Но не дожил даже до семидесяти… Последний месяц, самый тяжелый, находясь на кислороде и понимая, что уходит, он однажды сказал мне: „Из-за этого человека я погибаю“. Не буду называть имени, но Ролан имел в виду одного московского начальника, который не дал ему закончить работы в кинотеатре „Бармалей на Пресне“. Это был бы первый детский электронный кинотеатр в Москве. Сердце мое готово было разорваться от того, что в такие дни Ролан думал о кинотеатре. Я могла ответить только: „Что ты говоришь, Ролочка!..“ Уходил он мужественно, был ласков с медсестрами. Но, видя, как он переживал, что не успел чего-то сделать, я принесла ему диктофон и попросила наговорить мне, что он хотел сказать в своем последнем, фактически снятом — девяносто часов материала, — но оставшемся неоконченным фильме „Портрет неизвестного солдата“. Слова Ролана были завещанием, сквозь хрипы и задыхания. На смертном одре он, много думавший о Боге, крестился и умер с именем „Роман“».

Но отчего он ушел? Просто явилось и встало на пороге время, когда ни поэзия, ни героизм оказались не нужны.

«Будут жить»

«Меня несколько удивило, — вспоминала Елена Санаева о „Чучеле“, — что при обсуждении картины всегда в основном затрагивалась общественная, социальная, нравственная, наконец, ее сторона. …Отчего никто не заметил, а в этом, на мой взгляд, главный нерв картины, что это в первую очередь — история большой любви?» А и правда, Быков ведь, еще вынашивая замысел, писал: «Отчего же фильм моей мечты не взрослый? А оттого, что меня не будет интересовать: так разводиться или нет, страдать или нет? Терпеть или давать сдачу? Меня будет интересовать вопрос стартовой ориентации: любить или нет, есть она или нет? Есть!!! Прекрасная! Всесильная! Но горькая. Ищите свою счастливую. Что делать? Во-первых, любить!»

…Давным-давно, когда Быков был молод, в коммунальную квартиру, где он жил, позвонили, затем еще раз, потом раздался громкий стук в дверь. Ролан кинулся открывать. В прихожую вбежала женщина, кричавшая сквозь слезы: «Помогите, он там заперся!» Быков бросился за ней, следом еще двое, один из которых был здоровенным военным. Кто-то притащил топор, взломали дверь… Висевший под потолком мужик был еще теплым. И тут Быков увидел, что двое его помощников исчезли, и принялся в одиночку вытаскивать бедолагу из петли. Хочется думать, что выжил. Когда потом невольного спасателя спрашивали, как же он так освободил его, Быков отвечал: «Я оказался крайним, пришлось все делать самому».

Так по сей день и продолжает спасать, своими фильмами, что-то творя даже с теми, кто, кажется, в человеческом смысле безнадежен. И, наверное, улыбается Быков там, наверху: ничего, теплые, будут жить.

Гришуце

«Влюбленный волк»

В тот день совсем молодой Григоре Григориу предстал перед Эмилем Лотяну, искавшим актеров в свою картину «Красные поляны». «И вот стоит передо мной, — вспоминал режиссер, — живая античная статуя, занесенная судьбой в славный периферийный театр города Бельцы». Но что-то в облике юноши смущало, и Лотяну понял: буйно разметавшиеся и падавшие на лоб черные пряди напоминали нелепый водевильный парик, украшавший голову «древнеримского воина». Сказал этому Григориу: «Рискните подстричься, под рекрута. Но ничего не обещаю». Расстаться с кудрями, которым все завидовали, ради призрачной возможности сыграть в кино? Однако молодой актер не раздумывал и назавтра, войдя в режиссерский кабинет, смущаясь, провел ладонью по остриженной голове. Стоял и молчал, только глаза-угли горели.

Два огонька в темноте

Когда Григоре появился на свет, гадалка объявила его родителям, что сын будет конокрадом. Ни одного коня он так и не украл, но пророчество сбылось: Григориу сыграл цыгана Зобара в фильме «Табор уходит в небо», который не только коней уводил, но и сердце Рады похитил. Обратный процесс Раде не дался, потому что Зобар, по сути, волк, приручить которого невозможно. Но и в жизни Григориу образ волка играл мистическую роль.

Октавиан Григориу, сын актера:

«Отчим моего будущего папы, часто ходивший на охоту, обнаружил, что у него пропал порох. А папа играл в любительских спектаклях межколхозного театра и пел в хоре, возвращался из Дома культуры поздно. Как-то раз увидел в темноте сбоку от тропинки два огонька — волк! У парня ничего в руках не оказалось, даже палки. Замер, зверь тоже остановился, они смотрели друг на друга минуту, две, три. Первым дрогнул хищник. И убежал. Волки в их краях не были редкостью, поэтому, вернувшись домой, папа тайком взял у отчима пороху и с тех пор, идя в сумерках из Дома культуры, посыпал свои следы».

Волк исчез — чтобы возникнуть в судьбе Григориу много лет спустя.

«Я все могу!»

Детство Гриши прошло на юге Молдавии, в селе Каушаны, среди холмов, на которых чабаны пасли отары овец. Предки нашего героя были людьми, что называется, отличной выделки, достаточно упомянуть его деда Анисима, незаурядный поступок которого вошел в местные предания.

Октавиан Григориу:

«Своего отца папа не помнил, тот ушел на фронт, когда сыну было несколько месяцев, и погиб в 44-м в Польше. Его отчасти заменил дед. Раз поехал Анисим в дальнее село купить жеребенка и на обратной дороге взял в сани попутчика. Закрутила метель, седок начал замерзать, и тогда дед накинул ему на плечи свой тулуп, оставшись в одной рубахе. Дома свалился в жестокой простуде, и через три дня его не стало.

Внук однажды тоже поразил воображение односельчан. Он рос крепким: из бочечных досок делал лыжи и катался с самых высоких холмов, скакал на лошади, занимался боксом, а если затевал борьбу с кем-то из сверстников, непременно выходил победителем. Хвастался родным: „Я все могу“. В шестнадцать лет устроился на железную дорогу, в ремонтную бригаду к отчиму. Как-то вместе с работниками погрузили на вагонетку старые рельсы и повезли на станцию. Двигались немного в гору, вдруг из-за поворота появился мчащийся навстречу по тому же пути, под уклон, поезд. Мужики — врассыпную, только Григоре да еще один остались и, поднапрягшись, скинули тяжеленную вагонетку с рельсов. Когда опасность миновала, всей бригадой еле вернули эту махину обратно».

Юный боксер, играючи таскавший рельсы, не только силу уважал. От природы был музыкальный и артистичный, к тому же родился в краю, где свадьбы в деревнях справляли дня по три, превращая их в своего рода зрелища, как, впрочем, всякий праздник. В крестьянской семье Григориу, трудившейся до седьмого пота, любили и в будни привнести немного игры.

Октавиан Григориу:

«Дед обожал устраивать мини-спектакли. Например, вернувшись вместе с внуком домой после работы на винограднике, прищуривался и просил мальчика: „Принеси-ка мне вина“. Гришуце делал вид, что идет в погреб, „доставал кувшин“ и „наливал“ из него в стакан. Анисим опрокидывал в себя „вино“, довольно кряхтел и протягивал парнишке щепоть — воображаемую монету в несколько лей: „Заслужил“.

После того как самодеятельный театр в Каушанах закрыли, семнадцатилетний Григоре собрался в город Бельцы — там драматический театр объявил конкурс. Намерение сына стать актером вызвало переполох в семье — отчим видел его, ни много ни мало, начальником железнодорожной станции — но тот хотел на сцену. Его, не имевшего актерского образования, но наделенного природным сценическим даром, красивого, музыкального, неплохо двигавшегося, приняли на должность „артист драмы“. Вскоре он уже играл Незнамова в пьесе Островского „Без вины виноватые“.

На тогдашних фотографиях видно, что в образе Незнамова папа выглядел немного смешно: крепкий, мускулистый, руки натруженные, неловок в позах. Поначалу он чувствовал себя скованно, как всякий начинающий актер, к тому же непрофессиональный, да еще попавший из полудеревенского быта в круговорот большого города. Но брал внутренним жаром и нежностью. Угрюмый атлет с огнем в глазах. Сама природа „говорила“ через него.

Кстати, насколько отец, даже по-настоящему не оформившись еще в мужчину, мог нравиться женщинам, я понял, когда снимал телевизионные передачи. У меня в группе работал осветителем парень — неразговорчивый, замкнутый, но с безумной внутренней энергией. Помню, приехали делать сюжет в женскую колонию, и ее обитательницы, долго не общавшиеся с противоположным полом, не оставляли моего осветителя в покое. Другие мужчины из группы их не интересовали. Этот же обладал неким магнетизмом. Таким был и папа. По словам тех, кто знал его в молодости, девушки от него не отлипали. Но отец положил глаз на ту, которая на него не „посягала“ — свою партнершу по спектаклю „Без вины виноватые“, красавицу Екатерину Ботнарюк.

Будучи из простой, крестьянской, семьи, она тем не менее еще девочкой притягивала к себе самых разных людей. Однажды, лет в двенадцать, после выступления в Доме культуры, возвращалась на свое место в зале, и десятки рук тянулись к ней, стараясь дотронуться. На селе не хватало учителей, и Катя, учившаяся на „отлично“, с четырнадцати лет преподавала в младших классах. В шестнадцать ее выдали замуж, родился ребенок. Но он прожил лишь четыре года. Оставаться в семье мужа, где все напоминало о трагедии, Катя не хотела и уехала в Кишинев. Прошла конкурс в знаменитый танцевальный ансамбль „Жок“, потом поступила на актерский факультет института искусств и после окончания получила направление в тот самый театр в Бельцах, где вскоре стала ведущей актрисой.

Талантливая, видная — за ней много кто ухаживал, в том числе и Петр Лучинский, тогда, скорее всего, еще студент университета, а много позже президент Молдовы. Но Катя всех отвергла — выбрала отца. Ему — девятнадцать, ей — двадцать четыре. Поженились, появился я, спустя четыре года — брат Траян. Когда я был совсем маленьким, жизнь папы сделала крутой вираж».

«За семью печатями»

Эмиля Лотяну все вспоминают как режиссера дико талантливого — и властного, который, творя на экране собственный мир, предпочитал иметь дело с чистым материалом: либо с непрофессионалами, какими были его юные актрисы Светлана Тома и Галина Беляева, либо с неизвестными широкой публике актерами, на игре которых не лежал еще отпечаток ничьей руки.

Октавиан Григориу:

«Впервые Лотяну увидел моего отца в том самом межколхозном театре в Каушанах, куда однажды наведался: приехал из Бухареста, где жил, в Советский Союз учиться на актера, а потом и на режиссера. Мой отец в ту первую, мимолетную, встречу незнакомца запомнил и вспоминал потом: „Какой-то молодой румын — хотя румыном Эмиль Владимирович не был — в модном сером костюме с галстуком, с глазами как сливы“».

Через несколько лет он пришел на тот самый спектакль «Без вины виноватые» — и на протяжении всего действия не смог оторвать глаз от Григориу. Который, как мы помним, еще мало что умел — в его игре не было ярких, способных поразить акцентов, но Лотяну все рассматривал актера, понимая, что за его длинными паузами, за долгими, весомыми взглядами кроется еще что-то, кроме обычного мастерства. Позднее на кинофестивале в Каннах взгляд Григориу настолько поразил актрису Роми Шнайдер, что она спросила его через переводчика: «Почему вы на меня так смотрите?» После чего Григориу провел в ее компании весь вечер. Но так гипнотически он смотрел на всех. Режиссеры любили снимать Григориу крупным планом: он прекрасно чувствовал кадр, его экранное молчание стоило иных монологов, недаром его сравнивали с Жаном Габеном…

Октавиан Григориу:

«Теперь, в Бельцах, еще раз убедившись в хороших актерских данных папы, Лотяну пригласил его на пробы к своей картине „Красные поляны“. Так отец впервые попал в кино. Играл он деревенского парня Савву, отвергнутого чабанкой Иоанной. На женскую роль утвердили юную Свету Фомичеву, взявшую псевдоним „Тома“.

Обоим актерам съемки давались сначала тяжело. Лотяну и себя не щадил, о чем многие не подозревали: он производил впечатление человека, уверенного в себе, даже безапелляционного. Но, ища точное художественное решение, не спал ночами. Сам писал сценарий, вмешивался в работу всех, вплоть до бутафоров. На площадке показывал, как надо играть, и актеры должны были повторять за ним».

Но оказалось, что новичок — вещь в себе, а Лотяну снимал кино живое, ткань которого трепещет, и стремился каждого актера вытащить на грань его актерских возможностей. «Когда Григориу впервые ступил на съемочную площадку, — рассказывал потом режиссер, — он был таким же, как и сегодня — молчаливым и сосредоточенным. В нем таилось глубокое, упрямое молчание, отделявшее его от шума и суеты. Он пугал своей немотой. Обезоруживал. Со временем многие узнали, что за этим каменным пластом молчания, как за семью печатями, живет мир подлинных чувств, вулканическая смесь, способная прорваться наружу и обжечь».

Октавиан Григориу:

«Папе не давалась тяжелая походка персонажа, и Лотяну сказал, чтобы в свободное время привязывал к ногам гири и так ходил. „На ринге было легче“, — вздыхал позднее отец, сравнивая свои юношеские занятия боксом с работой у Лотяну. Иногда, если режиссер негодовал, папа обижался, переставал с ним разговаривать, пока Эмиль Владимирович не предлагал помириться. Но все тяготы и размолвки отходили на второй план перед главным: никто так хорошо не знал, что делать с талантом Григориу, как этот „вулканический“ режиссер.

Привыкнув к выносливости на съемках Лотяну, папа и позднее соглашался на все, что придумывали создатели фильмов ради убедительных экранных сцен. На съемках одной из картин его героя, избитого, измученного, должны были вести конвоиры. Отцу сделали грим, но режиссеру показалось этого мало, и он попросил своих помощников… наловить пчел. Ассистенты носились по берегу Днестра за пчелами, поймали несколько штук и, как было велено, поднесли к папиному колену. Пчелы принялись кусаться, отец терпел жуткую боль, но, главное, нога распухла, появилось впечатление, что по ней действительно сильно ударили, а папа начал прихрамывать. Зато эпизод вышел достоверным. В общем, отец понимал, что значат слова Лотяну: „Кино — это адская, шахтерская работа“.

Вскоре после премьеры „Красных полян“ мы переехали в Кишинев. Мама играла в телеспектаклях, потом стала режиссером детских передач. Девичьей фамилии Ботнарюк не поменяла — хотела добиться известности самостоятельно, а не благодаря славе мужа. Папа играл на сцене и снимался в кино, у Лотяну после „Красных полян“ — в „Лаутарах“, а в 1975 году приступил к работе в его фильме „Табор уходит в небо“ по рассказам Максима Горького».

«День Зобара»

«Пришел однажды день, который мы назовем днем Зобара», — писал Лотяну о том, как начинался «Табор». Сочиняя сценарий, он видел в главной мужской роли только Григориу, но худсовет «Мосфильма» настаивал на другой кандидатуре. Лотяну уже отстоял Светлану Тома, заявив, что без нее снимать не будет, и теперь пробивал еще одного своего актера, которым Григориу стал к тому времени. Что не мешало режиссеру по-прежнему «бороться» с ним. «Я назвал бы Григориу спринтером на крутых подъемах, — отмечал Лотяну. — Это его коронная дистанция, к концу которой он приходит взмыленный и счастливый. Не предлагайте ему пологих путей — он бегун по кручам. В крайнем случае предложите ему лабиринт, чтобы он, стиснув зубы, пробивался к выходу, чтобы ломал стены, чтобы, зигзагами блуждая, отыскал на последнем дыхании выход! Иначе он замкнется в собственную немоту». Лотяну добивался правды, оттого и стремился «вытолкнуть» своего актера из ставшей привычной «оболочки».

Октавиан Григориу:

«Чтобы папа вжился в национальный характер, Лотяну поселил его в цыганской семье. Правда, не повезло: вечера в доме начинались песнями, а заканчивались драками, иногда до крови. Отец терпел, зато, общаясь с цыганами, он узнал, что такое вольный человек.

Дублеров на фильм не позвали: папа еще в детстве научился управляться с конем и теперь учился сам выполнять трюки. В Виноградове, где проходили съемки, вставал на рассвете, надевал цыганский костюм и шел через весь город на конюшню. Умело чистил своего скакуна, Рамзеса, которого снимали в картине, седлал его и начинал осваивать новые уроки. Правда, как-то раз едва не расстался с жизнью. В одно из утр собрался прокатиться верхом и позвал с собой Нелли Волшанинову, игравшую в фильме сестру Зобара. Нелли было лет пятнадцать, ее отец, актер Николай Волшанинов, тоже снимавшийся в „Таборе“, уезжал на несколько дней в Москву и попросил Григоре оберегать дочку: множество молодых актеров вокруг, девочка хорошенькая… „Только тебе, Гриша, могу ее доверить. Не позволяй никому из парней близко к ней подходить“. И вот мой папа задумал развлечь свою подопечную. Пришел на конюшню, а человек, который смотрел за лошадьми и должен был обучать Григориу езде, и так всегда бродил пьяненький, а тут вовсе куда-то делся. Привыкнув, что он справляется сам, папа оседлал своего Рамзеса, а для Нелли выбрал хорошего, сильного рысака по кличке Слон. Выехали на поляну, кони шли рысью. И вдруг скакун под Нелли, рванув, понесся галопом. Он уносил бедняжку все дальше, она звала на помощь, отец, в холодном поту, пришпоривал Рамзеса и пытался догнать их. Уже выскочили из открытых полей к шоссе, вдоль которого шли столбы, а безумная скачка продолжалась. Наконец, поравнявшись со взмыленным конем, папа схватил его под уздцы и остановил.

Снял Нелли, бледную, на землю, дал ей в руки поводья Рамзеса, а сам — вот упрямый характер! — решил все-таки дознаться, что же случилось со Слоном. Сел на него, тот вел себя спокойно, отец выполнил одно упражнение, другое — но неожиданно конь замотал головой и стремительно помчался вперед, напролом. Изо всех сил папа тянул на себя поводья, голова коня уже лежала у него груди, но животное не сдавалось. Впереди замаячил обрыв. И тут взмыленный наездник неосознанно дернул поводья вправо, влево — с конем что-то произошло, он замедлил бег и застыл на месте. Потом тот малый, что отвечал за лошадей, удивлялся: „Вы без моего разрешения взяли этого рысака?! Убедились, что он может стать неуправляемым? Хотя все сделали правильно, поэтому Слон и остановился“.

Во время своих занятий отец получил множество синяков и ссадин, но научился и седлать коня на ходу, и держаться на нем, скачущем галопом, и висеть в седле, вцепившись за гриву. И все-таки, кроме овладения искусством верховой езды, отец, по собственному почину, занялся еще и метанием молота. Говорил, что раскручиваясь с тяжелым снарядом вокруг своей оси, будто превращается в центрифугу, а метнув молот, чувствовал выброс огромного заряда энергии. Видимо, эти ощущения помогали в создании образа.

Для танца Рады и Зобара Лотяну приказал постелить… горячий металлический лист, на котором папа со Светланой танцевали босиком. По-настоящему папа испугался, когда репетировали финальную сцену, где Зобар убивает Раду. На грудь Светлане прикрепили пластину, но нож вошел в нее подозрительно мягко. На папином лице отразился неподдельный ужас, который запечатлела кинопленка.

Наконец, сцену, где Рада отталкивает Зобара и они летят в реку, снимали на крутом берегу Тисы глубокой осенью. Сначала оба катились по усеянному острыми камнями откосу, потом падали в холодную воду. Река, бурная, в том месте неожиданно для всех оказалась еще и глубокой. Почувствовав, что дна нет, и не выпуская Светланы, папа пытался выкарабкаться на берег, но их уносило течением. Из группы кричали, нужна ли помощь, но отец выкрикивал им из последних сил: „Нет!“ — чтобы не прерывали съемку. Нечеловеческим усилием поборов стихию, папа поднял Светлану на руки, выбрался из воды и, сияя улыбкой, понес свою Раду наверх.

Когда фильм вышел на экраны, на папу обрушилась всесоюзная слава. Отныне его воспринимали исключительно как Лойко Зобара, даже отправляли письма на это имя. Предлагали сниматься за границей, в Италии, например, но наши чиновники дальше ГДР поработать не отпустили. Звал и один болливудский режиссер, Григориу очень подходил ему по типажу — туда бы поехать разрешили, но отец в то время был занят. А кроме того, не относился серьезно к индийскому кино. Хотя интересный мог бы получиться эксперимент. Думаю, больше всего папе нравилось сниматься у Лотяну, даже во второстепенных ролях, как в картине „Мой ласковый и нежный зверь“, где он сыграл шурина графа Карнеева».

Этот персонаж время от времени маячит на заднем плане, но зачем он нужен был режиссеру? У Чехова, по повести которого «Драма на охоте» поставлен «Зверь», это поляк, и главный герой все норовит с ним поссориться, потому что тот высокомерно смотрит на их разливанное веселье. Поляк нехотя парирует. У Лотяну гость, который, скорее, румын, за весь фильм произносит одну-единственную фразу: «Неразумно душа ваша славянская устроена». И не оттого ли этот странный персонаж нужен был Лотяну, что, снимая картину, тот в который раз вглядывался своим европейским глазом в свою же «неразумную» славянскую душу?..

Октавиан Григориу:

«Фильм открывал Каннский кинофестиваль 1978 года, куда отправились Эмиль Владимирович, Светлана Тома и отец. Он, кстати, умел носить хорошие костюмы, на нем прекрасно сидел смокинг. И выглядел по-европейски, и умел сразу привлечь к себе внимание. Едва с коллегами появлялся на публике, тут же вокруг собиралась толпа».

«Не за того меня принимаете»

Октавиан Григориу:

«Новая жизнь, с бесконечными съемками, поездками на фестивали и встречами со зрителями, папе понравилась. Он обвораживал друзей и поклонниц широкой улыбкой, меткой шуткой, комплиментом. Когда возвращался с гастролей или съемочных экспедиций в родной Кишинев, его тут же зазывали на всевозможные праздники.

Он же юморной был, озорной, у него задорные огоньки в глазах светились. Когда я был маленьким и они с мамой прогуливались, везя меня в коляске, любил поддразнить свою Катю: шли под горку, а он р-раз — и отпускал коляску. Мама вздрагивала в ужасе, а отец, хитро улыбаясь, мгновенно бросался за коляской и ловил ее. Но однажды упустил несколько секунд и бежал за мной по склону, не на шутку испугавшись. А когда стал водить машину, то, везя жену, опасавшуюся быстрой езды, иногда нарочно поддавал газу, опять же чтобы пощекотать ей нервы.

У папы был друг, Симеон Гимпу, поэт, писавший стихи и к песням. Кстати, его родной брат, Михай, впоследствии возглавлял парламент Молдовы и был исполняющим обязанности президента. Симеон слыл замечательным сотрапезником, в высоком смысле слова: не забуду, как он устраивал во время застолий поэтические состязания, в которых и папа принимал участие. Любили и подурачиться. Раз, будучи в Каушанах, возвращались с какой-то пирушки, еще баянист с ними был. Ночь, мороз. С собой снедь и вино, душа просит продолжения праздника, вот и решили наведаться к папиному куму, моему крестному Гавриле. Подошли к его дому, калитка заперта. Недолго думая полезли через забор, с баяном, бутылками и калачами. Решили подшутить над кумом, подкрались к окну спальни, баянист тихо заиграл, а папа с Симеоном вполголоса запели, на ходу сочиняя песню про Гаврилу. Тот потом рассказывал, что жена, проснувшись, стала его будить, уверяя, что кто-то поет, он отмахивался, пока не убедился: поют. Продрал глаза, подошел к окну и увидел друзей. До утра выпивали, закусывали и вели беседы. А как-то у нас в квартире среди ночи раздался звонок в дверь. Папа пошел, посмотрел в глазок — приятели, к нему часто заходили без предупреждения, в любое время суток. Отец на цыпочках отошел от двери и поспешил в кухню собирать на стол. Вновь настойчивый звонок, папа быстро-быстро вынимает и ставит все, что есть вкусного. Опять звонок. Гости уже собрались уходить, когда отец распахнул дверь и пригласил их, удивленных, к столу.

Близким другом отца был, конечно, и Лотяну, неслыханный жизнелюб. Помню, как папа взял меня в гости к Эмилю Владимировичу, который сам приготовил еду и накрыл на стол. Смущаясь, что мэтр хлопочет вокруг меня в кухонном фартуке, я от скованности почти не двигался. Лотяну читал свой новый сценарий, наполнял наши бокалы, шутил. И вдруг остановил на мне пристальный взгляд: „Ты что сидишь как засватанный? Живи подобно римлянам: требуй вина, хлеба и зрелищ! Поглощай все единым залпом — и радуйся!“ Он и работал, как я уже сказал, упоенно, ища единственно верного, красивого решения. Вот снимал Лотяну документальный фильм про Григоре Григориу, хотел показать его разносторонне одаренным, в том числе и спортивно, поэтому придумал, что мы с отцом исполним сцену борьбы. Я тогда занимался дзюдо, папа этого вида спорта не знал, но наш режиссер стремился, чтобы все выглядело по-настоящему. Просмотрев разные элементы в моем исполнении, он остановился на одном под названием „мельница“: противника поднимают, перекидывают через себя и бросают на татами. Папа был сильным и весил в те годы больше меня, однако для дзюдоиста важно знать определенные приемы, и вес соперника становится не важен. Начали бороться, я уловил момент, подхватил отца, перекинул — и он с высоты своего полета головой вошел прямо в татами. Я испугался, а Лотяну, воодушевленный эффектной сценой, предложил снять еще дубль. Пришедший в себя папа ответил: „Маэстро, для меня такие полеты чреваты опасностью — я после них теряю форму“. Эмиль Владимирович согласился на первый и единственный дубль.

Если Лотяну не снимал очередную картину, на одном месте больше недели не выдерживал, улетал в другой город или страну. Они с моим отцом, будучи на съемках вдали от Кишинева, обожали гулять по незнакомым улочкам, наблюдать за людьми, заходить в ресторанчики, пить вино и слушать какого-нибудь местного скрипача-виртуоза. Погружались в народную жизнь, а потом свои впечатления выплескивали в фильмы.

Дома папа отсутствовал иногда по нескольку месяцев, мы с мамой и братом часто оставались одни. Я привык, что отец где-то далеко. Все мое детство люди о нем расспрашивали, но что я мог ответить? Уроки со мной он не делал, задушевных бесед не вел, возил куда-то редко, хотя на съемки брал несколько раз. Когда я стал постарше, папа уже чаще бывал дома, но подростку нужнее сверстники, тем более весь день я проводил в спортивном интернате, куда меня, кстати, определил отец: решил, что сыну необходимо заниматься дзюдо. Он приходил на соревнования, горячо болел, и в эти редкие моменты я чувствовал нашу близость. Тренеры, заметив в зале знаменитого артиста, стремились сделать ему приятное и всячески меня поддерживали. Мне нравилось, что Григоре Григориу везде узнают, все хотят с ним пообщаться.

…Мама, которая полжизни ждала папу с гастролей и съемок, будучи женщиной гордой, никогда не жаловалась. Лишь однажды сказала нам с братом: „Вырастете — поймете“. Она ведь сама все делала для того, чтобы ее Гриша вышел в большие артисты.

Все сбылось, и теперь между родителями все чаще случались конфликты. Мама возмущалась, что отец стал кем-то вроде свадебного генерала, его постоянно куда-то зовут. Переживала, что отказался от нескольких хороших ролей. Олег Ефремов ведь приглашал на Отелло! Но у Григориу в Молдавии именно в это время вдруг образовались неотложные дела. Как в анекдоте: „Отказал Спилбергу — у меня елки“. Вот и у папы были „елки“. А мог сыграть, между прочим, кого угодно. Он обладал удивительным комедийным даром, да и самому иногда хотелось „разгуляться“. Как-то намекнул Лотяну, видевшему его исключительно в образах брутальных героев: „Вы не за того меня принимаете“. Но в своем документальном фильме о любимом артисте Эмиль Владимирович показал того в разных образах.

Мама была недовольна, что актерской аскезе папа начал предпочитать „мирские“ торжества. Пыталась бороться, он реагировал на упреки нервно и не желал оправдываться. Они вообще часто спорили, в основном по поводу творчества, иногда устраивали целые „спектакли“ — начинали выяснять, кто лучше сыграл свою роль. Быт папу интересовал мало — он в нем попросту не участвовал. Правда, когда не был в отъезде и дома готовили праздничный стол, любил поруководить процессом. Считал себя неплохим кулинаром и принимался поучать женщин, как надо варить-жарить. Бабушка соглашалась: „Да, Гришенька, все сделаем, как ты сказал“. Первенца (ее младший сын родился, когда папе уже исполнилось двадцать) она любила до самозабвения, оберегала даже его тень, гордилась успехами.

Артистка, кстати, была еще та! Если оказывалась среди незнакомых людей и разговор заходил о Григоре Григориу, делала заинтересованный вид, расспрашивала, а потом заявляла: „А вы знаете, что я его мать?“ Но когда ее спешили представить как маму известного актера, удивлялась: „Разве я вас просила?“ Такова была постоянная драматургия бабушкиной жизни, замешенная на огромной любви. Папа обращался к ней на „вы“, ласково и иронично называл по имени-отчеству. Приезжая в родной дом на черной „Волге“, сигналил и кричал: „Акулина Исаевна, открывайте ворота!“».

«Отдай оружие!»

У актера, в котором чувствуется вольная «волчья» природа, в русском репертуаре есть две коронные роли: Емельян Пугачев в «Капитанской дочке» и Парфен Рогожин в «Идиоте». К примеру, Владимир Машков счастливо сыграл обе, Григориу же не досталось ни одной. Хотя в советский фильм о Пугачеве звали на главную роль именно его. Григориу-младший ведь говорит, что в его отце ох как чувствовалась «разбойничья натура», этакая бесшабашность. Но худсовет настоял, чтобы роль отдали Евгению Матвееву. А Григориу сыграл Емелиного сподвижника Чику Зарубина.

Октавиан Григориу:

«Отец во второй половине 80-х продолжал сниматься: например, у Лотяну в „Анне Павловой“ перевоплотился в балетмейстера Михаила Мордкина, принял участие в совместной работе Советского Союза и Румынии — картине „Мария, Мирабела в Транзистории“, где, кстати, у него комедийная роль. В 90-е годы молдавский кинематограф переживал глубокий кризис, с театром у папы пути давно разошлись. Но он мечтал что-то поставить сам, например „Маленькие трагедии“ Пушкина, где они с моим братом Траяном, который тоже стал актером, сыграли бы Моцарта и Сальери. Не получилось.

Жизнь вокруг папы сжималась, а тут слегла мама: развился цирроз печени, и она угасла в считаные недели. Отец был подавлен, растерян. Через какое-то время начал подумывать заново устроить личную жизнь: ему, когда овдовел, не было и шестидесяти. Романы у него возникали с женщинами за сорок, папа воспринимал эти отношения серьезно. Но однажды встретился на вечеринке с Лотяну, представил ему новую подругу, и Эмиль Владимирович застыл на месте, а потом тихо спросил: „Григоре, что с тобой?“ Видимо, дама отцу, не знаю почему, не подходила.

Папа ценил женскую красоту, умел делать комплименты. Но представительницы слабого пола часто перед ним робели. Вспоминаю, как он повез нас с Траяном на море, мама осталась в городе. В автобусе заприметил высокую блондинку с ослепительной улыбкой и решил с ней пообщаться. Девушке явно льстило внимание известного актера, но она, видимо, чувствовала себя неловко. Не из-за обжигающего ли огня в отцовском взгляде, который так нравился женщинам на экране, но смущал в жизни? Видимо, только мама была ему вровень своей внутренней силой. Он как-то признался, что после потери жены жизнь ему стала скучна без большой любви. И без кино.

Нет, папа находил себе занятия и дома бывал редко, а жили мы по-прежнему вместе. Переночует, позавтракает и исчезает. Купил ружье и ездил с друзьями на охоту, раньше времени не находилось. Возвращался измотанный, натоптав за день километров двадцать, но радостный. Добычу скрупулезно разделывал в проеме кухонной двери. Смотреть на то, как он освежевывает косулю, я, человек впечатлительный, не мог, а уж если варил кабанье мясо, впору было всей семьей сбегать из дому. Но ему нравились и запах дичи, и голый осенний лес, по которому бродил с ружьем.

Если коротал вечер дома, то смотрел спортивные передачи и громко их комментировал. Натыкаясь на фильм со своим участием, тоже начинал диалог — с самим собой, подмечая неровности актерской игры: „Что же ты делаешь, бедненький!“ Или: „Милый ты мой, ну как это?!“ Бывало, брал с полки сборник стихов и принимался декламировать. Читал час или два, ни для кого, просто давая волю голосу. Он не сдавался.

Лотяну собирался делать картину под названием „Яр“ — о знаменитом московском ресторане, где выступали цыгане. Нашел исполнительницу главной роли — дочери цыганки и князя Голицына — пятнадцатилетнюю словачку Петру Фильчакову. Григоре он предложил сыграть трубача, и отец начал осваивать инструмент. Уходил в парк и часами дул в трубу, говорят, получалось неплохо… Увы, Лотяну, считавший, что хвори и возраст не про него писаны, заболел и весной 2003-го умер. Папа тяжело переживал потерю близкого друга. Кроме того, понимал: никто не будет снимать его так, как Эмиль Владимирович».

Сын говорит, что хотя потери и опустошали отца, в душе он всегда был человеком одиноким. Тем самым волком, ходящим своей тропой. На встречах со зрителями он любил читать монолог из пьесы Иона Друце «Возвращение на круги своя»: «И волк наконец решился глубокой ночью…» В последнем фильме, где снимался Григориу, так и не законченном, его герой должен был встретиться с фантомом, всю жизнь преследовавшим актера…

Но любую опасность он умел остановить иронией и спокойствием, и это использовали режиссеры. Светлана Тома вспоминает его роль в спектакле по Жану Полю Сартру. Там герой Григориу шел грудью против наставленного пистолета и говорил героине Тома: «Разве ты посмеешь меня убить, деточка? На меня рассчитывает Америка. Отдай оружие». И как обаятельно говорил! Октавиан заметил, что в этой сцене — весь отец. И его отношение к смерти.

Октавиан Григориу:

«Как-то зимой я проснулся часа в четыре утра от того, что отец собирался на охоту и заряжал ружье. „Не можешь потише?“ — проворчал я спросонья. Не знал тогда, что в последний раз слышу его шорохи… Они с приятелем остановили на обочине шоссе машину и, сидя в ней, ждали, когда пролетит стая гусей. Туман еще не рассеялся, и в них врезался ехавший по встречной полосе автомобиль. Удар пришелся отцу под сердце. Восьмидесятилетняя бабушка, оглушенная смертью сына, простояла у гроба часов двенадцать, не отрывая глаз от своего Гришеньки.

Брат тяжело перенес случившееся. Они с отцом были очень близки, строили совместные планы. Траян много играл, в сезон по пять-шесть ролей. И вдруг признался мне, что устал, страшно стало перевоплощаться, слишком близко к сердцу принимает судьбы своих героев. „Боюсь, — говорил, — и не хочу больше выходить на сцену“. Приехал в Кишинев и… погиб в автокатастрофе, от удара в сердце.

Что до меня, то я, еще когда отец был жив, несколько лет выпускал телепередачи, привлекая его к участию в них, снимал документальные фильмы о нем и о Лотяну. Сейчас преподаю в Кишиневском университете на факультете журналистики. Хорошо, если я перенял от отца то, что люди непосвященные в нем не видели: ироничность и легкую усмешку в глазах. Когда идет фильм с его участием, мне кажется, что папа с экрана смотрит хитрым взглядом на зрителя, поверившего в сумрачную страстность Григоре, и словно предлагает не относиться ко всему так уж серьезно».

Крепкий поцелуй

Октавиан Григориу:

«У моей бабушки был виноградник, а отец любил делать вино. Поздней осенью ехал в родные края, собирал виноград и механическим прессом выжимал из него сок. Вино моего отца было особым: поверите ли, но, сделав глоток, каждый чувствовал, как губы сами собой собираются в поцелуй — настолько оно было крепким».

Никита

«Летающий тростник»

Есть люди, которым «счастье от века положено», оно дается сразу и полной ложкой. Так было и с Никитой Михайловским. Интеллигентная питерская семья, творческие люди, в гости приходили режиссеры, актеры, художники, музыканты, в домашней библиотеке стояли книги с дарственными надписями авторов. Отчим, которого мальчик все детство и отрочество считал отцом, режиссер Виктор Сергеев, рано разглядел в ребенке актерские способности и привел на «Ленфильм». А с мамой сын уже лет с пяти выходил на подиум, воспринимая дефиле как работу.

Борис Юхананов, театральный режиссер, друг Никиты:

«Его маму нельзя представлять как манекенщицу. Она воплощала собой странное ответвление вечной женственности, удивляющее в Петербурге. Я ее не застал, но чувствовал незримое присутствие в судьбе сына, никогда о матери не говорившего, во всяком случае со мной».

Ирина Каверзина, художник по костюмам, вдова режиссера Виктора Сергеева:

«Алевтина Михайловская была очень красива и, к сожалению, с тяжелым пороком сердца. Ей требовалась операция, но, вероятно, из-за того, что начались проблемы с нервами, она отказалась. Никита ухаживал за мамой, помогали друзья семьи. Виктор Анатольевич, несмотря на то, что развелся с Алевтиной Ивановной, из-за ее болезни продолжал жить с ней.

Мама умерла, когда Никита учился в десятом классе. Незадолго до того он узнал, что тот, чью фамилию он носил столько лет, Сергеев, — не его родной отец. После всего пережитого подросток находился в состоянии крушения мира вокруг себя. Но хорохорился».

Обстоятельства жизни из благоприятных превратились в едва переносимые для шестнадцатилетнего подростка. Нарушение привычного хода вещей, самым тягостным в котором стало сиротство — так принц превращается в нищего, — надо было как-то преодолеть. Что там сказано у Пастернака? «Как крылья отрастали беды / И отделяли от земли». Наверное, Никите не оставалось иного выхода, кроме как надо всем, что невозможно было собрать, склеить, привести к некоему знаменателю, — взлететь.

…Его дедушка и до революции, и при советской власти служил в цирке шпрехшталмейстером. Выходил на манеж, высокий, красивый, и громко объявлял очередной номер. Но перед появлением воздушных гимнастов язык у деда превращался в «валенок»: он до ужаса боялся высоты и представлял, что это ему надо идти по проволоке. Зрители его страха не замечали — дедушка умел совладать с собой, но сам он своей впечатлительности стыдился. И однажды ночью взобрался на площадку, с которой гимнасты ступают на канат. Там ему стало плохо с сердцем, несчастный лежал наверху, на маленьком пятачке тверди, и кричал. Прибежал пьяница-клоун, которого на ночь запирали в цирке, позвал кого-то на помощь, и шпрехшталмейстера с верхотуры сняли. Но попытку подняться над своим страхом высоты тот все-таки совершил.

«Я помню, как он нас с бабушкой веселил, — писал Никита. — Дед уже последние годы не вставал с постели, и вот как-нибудь мы уговорим его. Он на подушке подберется, сядет поудобнее, весь выпрямится и выдаст: „Всемирно известный американский иллюзионист, великий Лафайет, автор, изобретатель и постановщик сенсационных иллюзий Корона Божественный Кришна имеет честь представить благосклонному вниманию высокопочтеннейшей публики свой новый номер: переселение душ!“». «Публика», состоявшая из Никиты и бабушки, ликовала. Но самым важным уроком из дедовых коротких реприз, думается, было понимание одной заковыристой штуки: то, что выглядит нелепым в реальной жизни, если вдруг посмотреть отстраненно, да хоть смешно изобразить, часто обретает совсем иную окраску.

К этому «переселению душ» — возможности примерить на себя вымышленные образы — Никиту Михайловского и стали время от времени привлекать. И очень рано, даже по двум работам в кино (хотя их за Никитины школьные годы было чуть больше) — четырнадцатилетнего Филиппка из «Объяснения в любви» Ильи Авербаха и Димы из фильма Аян Шахмалиевой «Дети как дети» — стало понятно, что мальчик может сыграть все, что угодно, не играя. Убедительный он был на экране, естественный. Потому, видимо, и возник в жизни подросшего Никиты фильм «Вам и не снилось», в котором надо было сделать вещь трудную — рассказать о любви двух подростков. Возник случайно, но только на первый взгляд, потому что это был смутный для Никиты период — болезнь матери, ее смерть, разлад с отцом, оказавшимся отчимом… Надо было искать самые действенные способы спасения, брать тоном выше того, что предлагала жизнь.

На ветру

Татьяна Аксюта, актриса:

«Меня уже утвердили на роль Кати, а того, кто сыграл бы Ромку, найти не могли. Пробовались и молодые профессиональные актеры, и студенты театральных вузов. Уже вышли все сроки, когда ассистентка режиссера фильма Ильи Фрэза, опытная, имевшая свою большую актерскую картотеку, вспомнила про Никиту: мол, снимался чудесный мальчик, теперь он вырос, давайте на него посмотрим. Срочно вызвали его из Питера. Никита приехал, пообщался с режиссером и с автором повести, Галиной Щербаковой, и сразу стало ясно, что это Ромка.

На следующий день начались съемки, причем с финала: в последней трети картины на экране должна стоять зима, а уже был февраль, снег уходил. Мы с Никитой еще не успели толком познакомиться, а предстояла эмоционально сложная сцена: Ромка, выпав из окна, сидит в снегу, Катя бежит к нему. Посадили нас в сугроб, стали фантазировать, что нам делать…

Мне тогда исполнилось двадцать три, Никита учился в девятом классе. Я уже знала, что такое сцена, но в кино снималась впервые. Глядя на моего партнера, подумала: как он играет! Знает, что такое камера, как существовать в кадре. На него можно было положиться. Причем Никита, как и моя однокурсница Лена Майорова, тоже снимавшаяся в нашем фильме, мог все сделать сразу. До меня же только на втором-третьем дубле доходило. В этом мы с Никитой не совпадали, и, по-моему, Щербакова пошутила: „От дубля к дублю Аксюта каждую сцену играет лучше, а Михайловский хуже“. Потому что ему становилось скучно, неинтересно. И все равно играл замечательно.

Те моменты, когда режиссер говорил „стоп“, а оператор продолжал снимать, были классными! Потому что мы оказывались предоставленными сами себе. Вспоминается сцена, в которой Ромка с Катей приносят учительнице котенка. В конце мы вышли из квартиры, Фрэз дал отмашку: „Ну, делайте, что хотите“ — и Никита подхватил меня, закружил, и это вошло в фильм.

Ничего режиссер с нами особенно не обсуждал, хотел только, чтобы сохраняли в кадре естественность. Поэтому Ромка и Катя — это, по сути, мы и есть.

А каким был для меня Никита? Настоящим питерцем. Есть московские ребята, которые запросто могут позвать куда-то, проявить панибратство, а Никита был более сдержанным. А когда начал прикалываться, я поняла, что с юмором у него все нормально. Он мог сказать что-то с унылым видом, но ты так смеялся! Никита чем-то напоминал Татьяну Пельтцер. Помню, стояли морозы и он ходил в дубленке, по-моему, не своей, потому что она была ему великовата. И так он шел в этой большой дубленке, ссутулившись и как бы поигрывая, ну прямо Татьяна Ивановна! Правильно, что ее в картине бабушкой Ромки сделали, они с Никитой одного поля ягоды. Оба юморные, и в то же время, чтобы завоевать их дружбу, нужно было постараться. Потому что внутри каждого из них существовал мир, которым они не спешили делиться со всеми подряд.

После окончания съемок Никита вернулся в Питер, поступил в институт, у него шла своя жизнь. Мы встретились пару раз, когда он бывал в Москве. Как-то случайно увиделись на улице, он рассказал мне, что снимается в „Зонтике для новобрачных“ Родиона Нахапетова. А еще раньше однажды позвонил мне, мы с мужем позвали его в гости. Никита приехал — с пятью или шестью девочками, по-моему, ребят больше с ними не было, или я их не запомнила. Девчонки — длинноногие красотки, модельного вида. Через всю нашу небольшую комнату коммуналки тянулись девичьи ноги, ноги, ноги… Как кордебалет. Женщины любят мужчин, в которых есть загадка. В Никите она была».

Так он и сыграл: не поймешь, как это сделано. Но только с помощью вещей неуловимых можно было передать в картине настроение позднего советского времени: дети, показанные там, словно бы старше своих лет. Книжные дети, но живущие чувствами. Им было трудно. Никита точно отражал суть таких персонажей, играя их с детства: им надо было сохранить себя, устоять там, где сохраниться и устоять сложно, потому что все уже выдувалось, сдвигалось, плыло в потоках иного воздуха.

Татьяна Аксюта:

«Никита напоминал тростник, который тонок и внешне хрупок, качается, летает на ветру из стороны в сторону, но не ломается».

Распахнутая квартира

Он удержался на этом ветру во многом благодаря игре — делу невесомому, и все-таки, как оказалось, надежному. Но то ли внутренних возможностей у Михайловского было больше, чем использовало кино, то ли возобладала его подвижная натура, а скорее всё вместе, но и жизнь свою он начал расцвечивать. К тем, кто расправлял в ней радужные крыла, время благоволило.

Борис Юхананов:

«В начале 80-х Питер жил тесной культурной средой, все творческие люди друг друга знали. Как-то мои московские однокурсники — я тогда учился режиссуре у Эфроса и Васильева — сказали мне, что там, в Питере, есть человек, „который невероятно тебе близок“. В очередной приезд Никиты в Москву мы с ним познакомились. Он практически мгновенно понимал все, что волновало меня, и стало ясно, что наша общая судьба — свободный театр. В начале лета 86-го, еще работая над спектаклем в одном из столичных театров, я уехал в Ленинград, направившись прямиком к Никите.

А он обладал невероятной способностью пропускать сквозь себя самые разные человеческие связи и участвовать в них. Он был центром притяжения, этот „великий питерский сирота“, как его называли. В Никите предельно красиво выражалось то, что объединяло всех нас: отсутствие иерархического восприятия мира. Он отдавал свое душевное тепло и самым простым людям, и самым сложным.

И вот я поселился у Никиты в его чудесной квартире в старинном доме эпохи модерна. В квартире открытой, распахнутой на весь город, жившей утром, днем и ночью независимо от ритмов существования самого хозяина и его тогдашней жены Насти. В большой проходной комнате и огромной спальне постоянно обитал кто-то из Никитиных друзей, периодически ночевали даже в ванной. Иногда оставались наши рок-музыканты, которые могли уснуть где угодно в любое время суток, а когда просыпались, превращали все вокруг себя в студию звукозаписи. На кухне хозяйничали разные девушки, соответственной была и еда, впрочем, ели, что придется. В квартиру вел черный ход, использовавшийся как парадный, а парадный — как черный. Все было чудесно, очень неустроенно и прекрасно этой неустроенностью. Конечно, Никита зарабатывал — он же снимался в кино, и родственники помогали ему материально, в первую очередь отчим. Никитин дом был клубом, местом бесконечной тусовки, но, главное, в нем творилась тайнопись художественного труда.

Участницей всех наших начинаний была и Настя с ее жаркой, открытой миру душой. У Никиты было немало увлечений, а она стала его женой. Когда я жил у них, Настя как раз вынашивала ребенка, сладко ей не пришлось, но она по мере сил делила погружение в нашу творческую жизнь со своей беременностью. Настя была еще более бесхозяйственной, чем Никита, и это давало им дополнительную возможность сосуществовать. Вообще эти андеграундные девы, питерские и московские, — такие оторвы, успевавшие и все девичье, женское свое соблюдать — внешность, любовные отношения, материнство, — и участвовать в радикальных художественных метаморфозах того времени. Рождение у Насти и Никиты дочери Сони, думаю, не сильно изменило образ жизни ее родителей.

Никита был наделен упоением подлинного поэта, а еще ему была дана свобода властителя линии, проявившаяся в его сказках и срамных рисунках. Нас с Никитой, кроме всего прочего, объединяла любовь к изощренным текстам, мы предпочитали холодные, но изысканно-совершенные стихи Владимира Набокова. Всячески избегали попсы, избирая разного рода тропинки, не очевидные для многих. Упоены мы были тем, что в „серебряном веке“ именовали „жизнетворческим началом“».

Полет над отключкой

Вот он, двигатель их молодости: желание превращать обыденность в театр. Никиту природа одарила ярким и гибким воображением. В фантазиях, которыми наполнен его «Американский дневник», сплелось грустное и смешное, гротескное и лирическое. И в то же время это не бурный поток, но умело выстроенные сценки. Никита писал: «Может быть, из меня вышел бы преотличный режиссер навроде Вима Вендерса или Вуди Аллена». Большинство виртуозных Никитиных «видений» напоминают кинематограф, европейский и американский, которым, вероятно, они и были навеяны. Свою жизнь в Америке, куда Никита ненадолго уехал уже после расставания с Настей, он описывает так, будто снимает кино, жанр которого определить невозможно. Здесь и фантастика, и психодрама, и экшн, что хотите. Если ночью он невыносимо хочет свою американскую подружку, поселившись у которой, спит пока на матрасе в другой комнате, то фиксирует в «дневнике» это вожделение совершенно натуралистически и в то же время с интересом наблюдая собственное подсознание. То есть воспринимает себя одновременно и изнутри, и снаружи, он и объект изображения, и художник.

Реальность в его записках органично перетекает в выдумку, а из нее автор ловко выныривает в привычное измерение. Найденный в спальне Ляли пистолет мгновенно заставляет вспыхивать внутренний «экран» Никиты: и вот уже он якобы заходит в ванную, где она моется, и, наведя на нее дуло, закатывает истерику, мол, обманула его с «камешками» (они оба будто бы подпольно торгуют бриллиантами), а потом стреляет. Кровь, в ванне лежит нежное тело, которое целует убийца… Или еще череда сцен. Никите плохо, то ли на самом деле, то ли в его воображении. Он представляет себе, что выползает на улицу, слышит над собой голос незнакомой девицы, та ведет его за шкирку к себе, ложится перед ним на кровать и раздвигает ноги. И только что больной Никита ныряет в раскрывшийся перед ним «красный цветок», уходит в женское лоно — и начинаются воздушной красоты видения. Страх смерти, сексуальное вожделение и символ спасительной материнской утробы, то есть Эрос и Танатос — вот что слилось в этой фантазии. Фантазии начитанного и насмотренного человека. Для которого шекспировские слова про мир-театр — естественны.

Борис Юхананов:

«Мы с Никитой начали воплощать свои театральные импульсы: делали квартирные спектакли, разыгрывали всякие ужастики в неожиданных местах, например, в трамваях или автобусах. Заходили в салон как обычные пассажиры, и неожиданно наши лица искажались, тела схватывала судорога, из горла вылетали вопли. Люди вокруг понимали: с этими двумя что-то происходит, их взорам предстают страшные видения. Мы много волхвовали, а к середине лета сделали спектакль.

Нашли заброшенный особняк, в то время их в Питере было много. Он стоял на самом краю Каменного острова, вернее, уже за его границами. По легенде, в особняке когда-то был сумасшедший дом, в котором томился Петр Чаадаев. Так или нет, не знаю, но нас легенда вдохновляла. В этом пустом здании мы и начали устраивать наш спектакль, который я потом назвал „Особняк“, спектакль-путешествие — модный сегодня жанр, который в то время был у нас неизвестен. Начинали в городе, собирая людей и везя их на трамвае. Оказавшись внутри почти заброшенного, темного особняка, вместе с проводником, державшим в руке фонарик, зрители встречали проплывавшую мимо них полуобнаженную деву с сенбернаром и с лучиной, истекавшей синими каплями. Проходили сквозь комнаты, где разыгрывались разные сцены.

Наконец группа попадала в башню, и там начиналось самое главное. В окно мы видели, как по крыше бежит человек в светлом плаще. Это был Никита. Он трагическим голосом читал фрагмент из стихотворения Бродского „Мне говорят, что нужно уезжать…“. Вдруг в пароксизме переживания прерывал стих и со страшным криком прыгал вниз: зрителям должно было казаться, что они присутствовали при последних минутах его жизни. Но затем проводник приглашал их к другому окну, и ошарашенные гости видели, как „тот человек“ махал им руками с набережной, с другого берега жизни и смерти.

Проводник выключал фонарик и исчезал. Народ в полумраке пробирался к выходу из особняка, по пути встречая следующую группу. Взглядам вышедших наружу представал костер с сидевшими вокруг него, „путешественники“ присоединялись к ним, и все вместе пили глинтвейн, разговаривая. Так спектакль завершался духовным единением людей у огня. Шла осень 86-го года. В тот время я жил в квартире Алины Алонсо, там мы все и собирались».

В то время Михайловский и Юхананов были одержимы идеей авангардных постановок, у них возникло сообщество «Театр-Театр», собственноручно делали «Журнал-Журнал». Из одной невзначай высказанной мысли возникали словесные фейерверки. Творчество распространялось и на обычные вещи, превращая быт в спектакль.

Алина Тулякова (Алонсо), искусствовед, знакомая Никиты:

«Вместе с Борисом Юханановым и остальными актерами „Театра-Театра“ они проживали жизнь как непрекращающийся перформанс. Они варили яйцо, съедали, потом расписывали скорлупу крестиками-ноликами, когда каждый делал свой ход. Короче, вместо ужина — сцена из спектакля. Из такого занятия у них родилась игра в „ХО“, ставшая затем театральной постановкой и фильмом».

Никита, исполнявший главные роли, «на сцене» не играл, а жил: его тонкая душевная организация позволяла ему передавать сложнейшие состояния персонажей.

Борис Юхананов:

«На подступах к 87-му году я собирался возвращаться в Москву: из ленинградского Дворца молодежи, при котором существовал наш „Театр-Театр“, нас изгнали. „За эстетическую несовместимость“ с советским искусством. И все-таки 80-е годы несли с собой праздник. Почему в нашем кругу не интересовались особенно выпивкой и уж тем более наркотиками? Может, они были у тех представителей андеграундной культуры, которые старше нас, потому что на них давило государство и им требовалось отвлечение. А в 80-е люди отстегнулись от войны с империей, жизнь „изнанки“ сошла на нет, и начался свободный выбор — применять допинги или получать жизненную силу из космоса. Никита принадлежал ко вторым. Ему не требовался допинг, из него энергия изливалась.

Мы были романтиками. Полет над отключкой — вот как понимали мы романтизм. Не занимались отключкой — взлетали над ней. Совершали полеты над барьерами».

«Посмотри со стороны…»

Ирина Каверзина:

«Никита был поглощен своими идеями, он и дружил с такими же талантливыми и увлеченными ребятами. А вообще его окружало множество людей, у него жил чуть ли не весь их курс ЛГИТМиКа (Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии, где Никита учился на актерском отделении. — И. К.). Те деньги, что он зарабатывал и еще давал Виктор Анатольевич, быстро разлетались, впрочем, Никита был счастлив, даже когда не имел ни копейки. Быт у него оставлял желать лучшего».

Алина Тулякова (Алонсо):

«Никита привлек меня заботливостью, желанием помочь. Когда я заболела, ему не составило труда сходить в магазин за молоком и сварить геркулесовую кашу. Сумел даже починить мне телефонный аппарат.

Чувствовали мы себя как два затерянных во взрослой жизни ребенка. У нас обоих рано умерли матери, и нам не хватало их тепла. Мы могли только рассказывать друг другу о том времени, когда рядом была мама. Никита даже пытался об этом писать, а я печатала его текст на машинке».

Ирина Каверзина:

«При всей своей легкости в общении, он был глубоко чувствующим, переживающим, страдающим. Скажу больше: производил на меня впечатление подранка, которому больно. Был как без кожи. Нелегкие обстоятельства жизни противоречили его светлому мироощущению. Хотя Никите помогали, потом уже и отец, с которым у него сложились хорошие отношения, и все время — Виктор Анатольевич, принимавший в его жизни горячее участие даже тогда, когда они не общались какое-то время, и по-прежнему, например, оплачивавший Никитину квартиру. Из-за чего они поссорились? Никита узнал, что он ему не родной сын, а характеры были у обоих будь здоров! Первым на примирение пошел, как старший, отчим, Никита с радостью откликнулся: он переживал их размолвку. Виктор Анатольевич познакомил меня — мы уже были женаты — с Никитой, тот стал часто бывать у нас, привозил своих друзей, Настю, потом вторую жену, Катю. Подолгу возился с нашим маленьким сыном Данилой, разыгрывая перед ним целые спектакли.

Я любила Никиту. Он по натуре своей был солнечным, хотя и непростым. Мой муж ездил к нему в институт улаживать его проблемы, а я объясняла Никите, почему необходимо пойти на экзамен по марксизму-ленинизму. Еще он возмущался, что его обязывают выходить в массовке в БДТ (Большом драматическом театре. — И. К.), когда у него уже большие роли в кино. Молодой человек, одаренный, рано узнавший славу — все это довольно непросто было уложить в голове, в душе…

Никита приходил к нам, чтобы просто побыть в семье, тихо провести с нами вечер. Почему он и женился так рано: уже в девятнадцать лет безумно хотел ребенка. И отцом стал нежным. Всегда находил время, чтобы приехать к Сонечке, погулять с ней. Вспоминаю, как он, когда девочке было четыре года, привез ее к нам в гости, на такси. Ребенка в машине укачало, потом вырвало. Я отнесла Соню в ванную, вымыла, и тут вошел Никита: он, не зная, что я уже все сделала, собирался помыть дочку и переодеть. Относился к этому как к своей естественной обязанности.

По своему складу он был человеком семейным. Встретив Катю, работавшую на киностудии, Никита наконец-то обрел женщину, которая была ему нужна. Они зажили спокойно, размеренно, даже лениво, им это нравилось».

То, что у него появился на свет еще один ребенок — рожденный Алиной Туляковой Сережа, — Никита так и не узнал.

Агент будущего

Борис Юхананов:

«Еще когда я обитал в Питере, мы с Никитой и нашими друзьями начали играть в „ХО“. Правила этой игры развивались вместе с ней. Сегодня могу сказать, что она идеально отвечала духу времени: все тогда происходило стихийно, игры вели своих адептов.

Вели они нас в 90-е годы. Предчувствие развала империи наполняло меня трагизмом: я знал, что будут разрушаться жизненные связи. Мы не были готовы к конкуренции с „мерседесами“, к новой системе критериев, к тому, что деньги будут решать все. Мы жили, паразитируя на собственных дарованиях и той великой культуре, которая, проникая сквозь социалистические реалии, досталась нам в наследство. Эта культура не могла обучить нас тому, как существовать в новом времени. То, что в этом времени не будет места свободному, настоящему творчеству, казалось мне особого рода вывертом судьбы, который мы не могли исправить, оставаясь посреди того пламени, что охватывало нас.

Все эти драматические ожидания вели меня, когда я начал работать, уже в Москве, при одном из жэков, над спектаклем „Октавия“. Там Никита играл Сенеку, Нерона и Ленина. Играл гомерически смешно: у него был потрясающий дар гротеска, сочетавшийся и с тонким юмором, часто переходившим в сарказм, и с выразительной пластикой. Сам Никита напоминал обаятельнейшего Арлекина. При этом на сцене разворачивались трагедии, и предчувствие распада империи наполняло спектакль истерикой, он игрался навзрыд.

То, что люди нашего круга обречены, для меня было очевидным. И Никита ощущал ожидавшее нас и играл в тревожном предчувствии. Поэт — агент будущего, он принимает на себя его волны. Это происходит с любой озаренной душой во все времена, и избавиться от назначенной тебе „роли“ нельзя.

Никита не валил на других свои переживания. Мы вообще не делились экзистенцией — мы ее уничтожали. Не общались на уровне „ты знаешь, мне сегодня нехорошо“, „я думаю, что я…“. У нас не было времени на самих себя».

Ирина Каверзина:

«Одни люди, их большинство, понимают жизнь как то, что происходит лично с ними, здесь и сейчас, а всё, что вне их самих, — как нечто абстрактное. Другие, редкие, воспринимают себя частью мира, к ним относился и Никита».

Итак, он научился преодолевать притяжение обыденности, в которой носятся с собственной персоной. Если что и ценил в себе, то, вероятнее всего, художника, то есть лично ему не принадлежавшее. Наконец-то обретенный семейный комфорт служил скорее для равновесия, ничуть не снижая высоты Никитиного «полета».

Когда высоко…

Борис Юхананов:

«Периодически в квартире Никиты, в то время как я там жил, возникал его двоюродный брат, освещавший ее своей инаковостью, светом незаимствованной стабильности, которых в Никите не было. Но мне всегда казалось, что моему другу достаточно сделать некий выключающий жест, чтобы переместиться в комфортабельное, правильное существование, и не делает он этого только потому, что не хочет. Всегда думалось, что рядом с ним звучит чудесная долгоиграющая пластинка благоустроенной, ровной жизни. Но оказалось, что никакая пластинка не играла, это была иллюзия».

Ирина Каверзина:

«Никита звонил нам незадолго до Нового года. Сказал, что заболел ангиной. Ему назначили лечение, оно не помогало. И лишь когда у него воспалились лимфатические узлы, его положили в ленинградскую клинику, где выяснили, что это рак крови. Мы скрывали от Никиты диагноз, но когда я пришла к нему в очередной раз в больницу, он с улыбкой заметил мне: „Что-то вы подозрительно засуетились“. Объявили сбор средств на лечение за границей, совершенно неподъемных для нас, родственников, в то, еще советское, время. Деньги собрали, и Никиту отправили лечиться в Лондон.

Он мужественно переносил все, что с ним происходило в эти год с лишним. Ни единого срыва, всегда оставался улыбчивым, спокойным, доброжелательным. О том, что проживет недолго, он несколько раз обмолвился после ухода мамы, но теперь о возможности своего ухода не заговаривал. Тихо радостный, писал сказки. Катя поддерживала его, всегда будучи рядом».

Борис Юхананов:

«Его болезнь стала неожиданностью для всех. Никитина жизнь наполняла его драйвом и здоровьем, и тут такое… Наш друг Ваня Кочкарев, живший тогда в Лондоне, снимал его, и эти кадры вошли в мой фильм „Сумасшедший принц Никита“, где он, уже смертельно больной, обращается со смертью как с предметом игры. Это невероятно светло. Никита там поет разные советские песни и вообще всячески балуется перед камерой».

Из письма Никиты Борису Юхананову:

«Не могу пока совладать с переменой, которая произошла со мной. Эта х…ня отняла у меня, кажется, всё: силы, здоровье, разум. Так все перевернулось разом, ты можешь себе представить. Это кочевье по больницам, странам. Долго ли оно еще будет продолжаться? Но все нарушилось, переменилось. Я каждый день пожираю пригоршню таблеток, валяюсь под капельницами, etc. Но что касается „Октавии“ в Берлине, то, думаю, нужно рискнуть. <…> Я все сделаю, чтобы приехать. Осадим врачей, возьмем таблетки и приедем. Запросто. <…> По взаимному сговору мы можем прибыть в Берлин и дать бал хоть куда. Были бы силы».

Борис Юхананов:

«Мой новый проект, „Сад“, в отличие от всего предыдущего, что я ставил, был связан с четким осознанием, что смерти нет. Если бы Никита окунулся в эти светлые энергетические волны, они бы вынесли его наверх. Его организм нашел бы внутренние ресурсы, Никита воспрянул бы».

Отвлечься, посмотреть со стороны, воспарить над тем, что суждено — это был все тот же способ, которым Никита Михайловский когда-то уже спасся. И теперь предполагал возможную целительность «взлета», что видно по письму, где Никита жаждет вырваться из стен больницы и «дать бал хоть куда». Но за десять лет до описываемых событий у него, тогда шестнадцатилетнего, было страдание души, теперь — тела. Душа может взлетать сколько угодно раз, для нее спасительна игра, а для всего плотского, земного с его притяжением?

Борис Юхананов:

«Когда болезнь еще не столь сильно завладела Никитой и он приезжал сюда, мы пару раз встречались, и я видел перед собой совершенно другого человека, не того, которого знал раньше. У Никиты уже не было времени на все бессмысленное, никакого долгого говорения он не переносил. Он стал предельно честным по отношению к себе и к миру».

Татьяна Аксюта:

«В нем, еще совсем юном, не чувствовалось повседневности. Сейчас, наверное, громкие слова скажу, но они, мне думается, точные: в Никите была глобальная мысль, жизнь осознанная. Он из тех людей, которые не как большинство переходят из ситуации в ситуацию, а существуют над ними».

«Над» здесь — главное слово.

Пробыв недолго дома, Никита улетел. Навсегда.

…Но вот странная деталь. В своих уже упоминавшихся американских заметках Михайловский обмолвился: «…у меня от деда эта гипсофобия (боязнь высоты. — И. К.), и я, когда на лифте езжу или высоко где-нибудь стою, обязательно представляю, как грохнусь или как канат обрывается и лифт по тоннелю летит со свистом, у меня тоже тогда ладони леденеют».

Впрочем, этот страх относился только к высоте как к категории физической.

Нелетальное

Ирина Каверзина:

«Когда я думаю о Никите, у меня часто всплывает одно воспоминание. Шла я с нашей студии „Ленфильм“ по Каменноостровскому проспекту и увидела — навстречу мне бежит Никита, и в руках у него — пакет длинных-длинных макарон. Он эти сухие макароны вытаскивал, жевал на ходу и веселился!»

Владик

«Космический бродяга»

Берегитесь затосковать во время скитаний.

Михаил Булгаков. Бег

Счастье свалилось к нему в руки, как созревший плод с дерева: вызволили из провинции, дали роль, какая не всякому признанному актеру выпадает, — и посыпались дары. Но странствия не кончались, и не прекращались расставания, и все это, вперемешку с радостью, могло породить лишь одно-единственное чувство, которое возникает у людей, остро воспринимающих жизнь.

На ступеньках

Он родился на месяц раньше срока и уже с зубом — «марсианское» начало, не правда ли? В детстве слонялся по Омскому театру драмы, делал уроки на ступеньках, что вели из зрительного зала на подмостки. Шла репетиция, бабушка Владика, суфлер, подкидывала актерам реплики, а внизу, под боком у сцены, внук решал свои задачки. Безотцовщина, худой бритоголовый мальчишка с глазами, как на рождественских открытках, оказавшийся между встававших торосами времен, между несложившихся судеб. Словно забросили дитя прямиком из Серебряного века в 1940-е, послевоенные, годы, в полунищее актерское общежитие, забросили на задворки всех дворов, причем реальных, где Владик и его приятель что-то взрывали, пока Толямбе не вышибло глаз.

С одной стороны — «наследник» (талантливая, известная в городе семья), с другой — «бродяга». И так повелось, с детства, что жизнь многое обещала, но обещанное, даже сбываясь, оставалось зыбким и могло в любой момент исчезнуть.

…Прошлое, запретное, замалчиваемое, подспудно сквозило изо всех щелей. В юности, приходя к знакомым, Дворжецкий «затер до дыр» пластинку Бориса Штоколова, слушая «Гори, гори, моя звезда» — любимый, между прочим, романс Колчака, тень которого маячила в Омске повсюду. Однажды Влад показал возлюбленной на деревянный двухэтажный дом, стоявший на углу улицы: «Это мой». — «А когда ты в нем жил?» — «Я здесь не жил, а дом мой». Сказал, для затравки, и замолчал. Если при подобных разговорах присутствовала мать, делала «незнакомый цвет лица» или махала рукой: «Да что ты его слушаешь!» Но дом был одним из пяти, пожалованных их предку царем за верную службу.

Светлана Пиляева, актриса, редактор телевидения, вторая жена Владислава Дворжецкого:

«Рос Владик с мамой и бабушкой, бабушку обожал, она занималась им больше матери, с утра до вечера работавшей. Однажды я спросила его, будет ли он плакать, если я умру, и Владик ответил, что даже когда бабушки не стало, не плакал — для него это была точка отсчета. Есть акварельный портрет Лидии Ивановны Аслановой: молодая медноволосая женщина с тонкими чертами лица, одета во что-то изумрудно-зеленое, в ушах длинные сердоликовые серьги… Владик тихо рассказывал эпизод из бабушкиной жизни: муж купил ей дорогую шляпу. Отметив покупку, весело возвращались домой в пролетке, на повороте шляпу сдуло ветром, а они даже не обернулись. Муж только предложил: „Не будем говорить маме, ладно?“

Лидию Ивановну я узнала на ее исходе. Была она высокой, худой, характер имела властный, взгляд строгий. Когда уходила, а было ей лет восемьдесят или немного больше, мы по очереди дежурили возле нее. Она уже не говорила, а лишь подносила два пальца к губам, показывая, что хочет покурить любимый „Беломор“… Даже будучи в возрасте, сохраняла хорошую фигуру. Когда Владик учился в медучилище, любил подразнить сокурсниц. Получив стипендию, вел Лидию Ивановну в кафе „Мороженое“. Сзади шли девчонки, мучаясь вопросом, с кем это Владик. А наш студийный педагог, тоже человек „с прошлым“, аристократ, рассказывал нам: „Иду сейчас на занятия, впереди изящная дама с дивной походкой. Наконец-то, думаю, вижу настоящую женщину. Обогнал — Туся“.

Тусей все звали маму Владика, Таисию Владимировну Рэй. Она была балериной, училась у Вагановой. В Омске стала единственным настоящим педагогом классического балета, много преподавала».

Маленькая женщина, худенькая — не то слово: невесомая, килограммов сорок, наверное, весу, не больше. Раз сын, позвонив ей откуда-то, удивился, что она с трудом разговаривает, будто пьяная, хотя спиртного в рот не брала. Оказалось, принимала гостей, и после их ухода остатками водки растерла себе спину, о которой, как все балетные, очень заботилась. От растирки и опьянела, настолько была субтильная. Но с характером — железным! Еще в сталинские годы к ней, позднее вздрагивавшей от всякого неосторожного слова сына насчет политики, приходили в комнату общежития какие-то женщины. Соседки шептались, что это родственницы сидельцев — тех, кому Таисия Владимировна, как и Вацлаву Яновичу, не боялась посылать в тюрьму передачи. На занятиях требовала с учеников сурово, зато через полгода те не ходили, а, идеально держа спины, порхали, и прохожие с восхищением смотрели им вслед.

Светлана Пиляева:

«Никаких „сю-сю-сю“, объятий и прочих телячьих нежностей в семье не водилось. „На щите иль со щитом?“ — спрашивала бабушка Владика, возвращавшегося после судьбоносных событий в его жизни, и на этом все заканчивалось. У матери с сыном характеры были неуступчивыми, вспыхивали баталии, и под громкое „идиот!“ Владик уходил, хлопнув дверью, в нашу комнату на другом конце общежитского коридора. Но, Боже мой, как они любили, как старались беречь друг друга! Я посетовала Владику, что не могу понять Тусю — то одно, то другое — и услышала: „Не вздумайте жить как сноха со свекровью!“ Дома она обычно была внимательной, доброй, заглядывала в глаза, когда хотела понять человека. От природы артистичная, часто рассказывала о театре, и получались мини-спектакли, смешные, особенно если учесть, что половину букв не выговаривала. В семье передавали шутку о том, как Вацлав Янович просил: „Туся, скажи ‘Вацусик’, ну, скажи!“ Произносилось что-то невероятное, но звучало пикантно.

Встретились и поженились родители Владика в Омске, где отец наконец-то смог обосноваться после своего первого лагеря. Он играл в ТЮЗе, ставил спектакли, Туся танцевала в Зеленом театре. Оттуда ее, оттанцевавшую до конца, и увезли в роддом. Позднее семья на сезон уехала работать в Таганрог. Однажды Владик там сильно заболел — у него что-то случилось с желудком. За окном соседский паренек водил прутиком по забору. Вацлав Янович вышел на улицу и попросил его: „Не надо, у нас умирает маленький мальчик, не шуми“. Разговор услышал прохожий и зашел посмотреть ребенка. Потом принес какой-то корень, который надо было строгать, заваривать и давать пить ребенку. Владик поправился, но больной желудок напоминал о себе всю жизнь. И никогда сердце…

Жили они в Омске. Вацлава Яновича забрали во второй раз, когда Туси не было дома, а он купал маленького Владика.

Туся никогда не говорила, почему они с Вацлавом Яновичем расстались. Соседки шушукались о его лагерном романе, в котором появилась дочь, намекали, что после этого романа жена не приняла вернувшегося из лагеря мужа. Он работал в театре драмы. Вынужден был поселиться в том же общежитии, что и его прежняя семья, дверь в дверь с ними, и это было для них всех большим испытанием. Когда Вацлав Янович уехал с новой женой, режиссером Ривой Левите, в Саратов, Владька, подросток, сбежал к нему, но вскоре вернулся домой.

Он рассказывал, что перед получением паспорта долго тренировал руку, чтобы расписываться как отец. Мечтал о костюме песочного цвета и голубой рубашке — как у Вацлава Яновича».

Голубую рубашку потом себе купил, а песочным костюмом не обзавелся: денег всегда не хватало. А так хотел носить на себе хоть отблеск папиного облика! Тем более что подростком время от времени ловил краем уха: «На Вацлава совсем не похож, похож на Тусю». Глазами Владик действительно напоминал мать («и у обоих был — взгляд!»), но когда уже играл на сцене, сидевшая в зале Светлана как-то услышала позади себя сдавленное оханье: некая дама решила, что вышел Дворжецкий-старший.

Светлана Пиляева:

«Еще школьником Владик играл в любительском театре Ленского в сценах из „Евгения Онегина“. Но об актерской жизни не мечтал, может, оттого, что неплохо знал ее изнутри: все детство провел за кулисами, и общежитие их было населено людьми театра. В Саратове влюбился в девочку, Наташу, которая решила учиться на врача, и поэтому или нет, но когда вернулся в Омск, поступил в медицинское училище. Владику медицина очень подходила: он был внимательный, выдержанный — если нервничал, ничем, кроме как ходящими желваками и испариной на лбу, это не проявлялось. Как-то я проходила по коридору нашего общежития и увидела в приоткрытую дверь одной из комнат соседку — она сидела в кресле, и лицо у нее было синего цвета. Возле нее суетился брат. С воплем „Владик!“ я рванула к себе. Владик примчался, выгнал брата вызывать „скорую“, а сам принялся спокойно и деловито спасать женщину. К приезду врачей она ожила, а Владик еще несколько раз вытаскивал ее с того света.

После медучилища он служил в армии, на Курилах и Сахалине, женился там на Альбине, или Алле, как ее называл, родился сын Саша. Отслужив, Владик остался на сверхсрочной военным фельдшером, а это почти что врач. Лечил, принимал роды, заведовал аптекой и, по-моему, не хотел никаких перемен в жизни».

Канун

Светлана Пиляева:

«Когда мы познакомились, Владик был… душевно раненым, что ли. Он тогда расстался с женой и вернулся в родной Омск.

Стояла осень, сдавать экзамены в какой-нибудь институт было поздно. Мама посоветовала сыну пойти в театральную студию при ТЮЗе, где преподавала сама, Владика прослушали и взяли на первый курс.

…Октябрь, ветер, летели листья. Мы сидели в садике перед театром, ждали, когда начнутся занятия танцем. Девчонки шептались, что сын Таисии Владимировны будет учиться с нами. Появился Владик, девчонки еще больше зашушукались: „Какой у Туси сын!“ А он был хоть и высокий, но лысоватый, седоватый, с глазами, как у морской рыбы, в пальто в рубчик, не придававшем его облику импозантности, и с портфелем, перехваченным резинкой. Волновался — обстановка новая, компания незнакомая.

В студии кипела жизнь. Мы учились, знакомились, притирались друг к другу. Помню наш прекраснодушный щебет о неореализме и Феллини, сюрреалистах, Метерлинке. И только один человек — Владик, который оказался старше всех, — возвышаясь над нами, смотрел, слушал и старался переварить эту кашу. До той поры он был далек от подобных разговоров. Потом рассказал мне о гибели ребят, с которыми служил, — они ушли в море, а он, больной, остался на берегу, — о том, что распалась его семья… Спокойно старался, повидав жизнь, спустить нас с небес на землю. Наш учитель, главный режиссер ТЮЗа, строил молодежный романтический театр, а Владик не вписывался в этот театр, не хотел в него вписываться. Он задавал неудобные вопросы всем, и учителю тоже, раздражая его. При анализе драматургии пытался дойти до сути, а она не всегда романтическая. Упрямый был. На занятия танцем мы надевали форму: мальчики — трико, оставаясь с голым торсом. Владька же заходил в тельняшке, а трико подворачивал до колен. Спорил на уроках с Тусей.

Он шел поперек и не сглаживал острых углов. Большинству студийцев казался циником, но не собирался никого разубеждать. Вроде — кому надо, поймет.

Сидели мы раз всей компанией, бражничали, разговаривали. Владик пытался вставлять свои реплики, а его как будто не слышали. Его оттирали. И со стороны я наблюдала, что с ним происходит: он уже не бросал реплик, он смотрел куда-то вглубь себя, курил и молчал. Он был здесь и в то же время далеко…

И вот все изменилось. Владику предложили острохарактерную роль рыболова-браконьера, который попадал в нелепые ситуации. С этим детским спектаклем, который возили по пионерским лагерям, ездил весь курс. Жили в палатках, купались в Иртыше, еду готовили на костре под обрывом. Владька ходил заросший, с бородой, как требовалось по роли. Когда играли в волейбол, наши мальчишки кричали ему: „Давай, Фидель, давай!“ Во время этой поездки все в нашей группе уравновесилось. И когда мы потом разбирали пьесы, слышали в словах Владика сермяжную правду. А еще оказалось, что он — хохмач с потрясающим чувством юмора».

Годы спустя Дворжецкий мечтал сняться… в комедии Леонида Гайдая. А когда обитал еще в своем общежитии, идя утром на кухню мимо двери соседки, напевал: «На заре ты ее не буди — на заре у нее бигуди». В такие моменты веселился, и его лицо становилось будто облитое солнцем.

Светлана Пиляева:

«Жаль, не сохранилась магнитофонная пленка, на которой записано, как Владик разыгрывал историю Винни-Пуха, говоря за всех персонажей. Процессом руководил наш друг Шура, владелец старого катушечного „монстра“, а вся компания сидела вокруг и из последних сил сдерживала смех. Но все равно то там, то здесь раздавались сдавленные смешки, и запись приходилось прерывать. А мы просили: „Давай, Владик, давай дальше!“

Шурин „отсек“ в квартире его родителей был напичкан всякой аппаратурой и станками. Там Владик пытался освоить слесарное дело и любил затеряться с книгой Лема или Брэдбери. Он сбегал туда от шумного застолья, которое только что возглавлял, произнося остроумные тосты или делая женщинам комплименты. Своей кажущейся открытостью вводил всех в заблуждение — мог мгновенно замкнуться в себе, не любил, чтобы на нем долго сосредотачивали внимание, и редко радовался до глубины души».

Сергей Тарасов, режиссер:

«Суровый он был по отношению к незнакомым людям. Не компанейский. Только близко сдружившись с человеком, мог приоткрыть, что там у него внутри. Наверное, повлияли папины лагеря — хотя Вацлав Янович был более общительным — заодно и сибирские реалии проявились, и дальневосточный армейский опыт. И собственный характер, в котором у Владика сквозила грусть-печаль».

Девчонкам-студийкам он понравился сразу — интересный внешне, сдержанный, немногословный, — чем поначалу вызывал плохо скрывавшееся негодование у мужской части коллектива. Но успех у слабого пола сопровождал Влада с юных лет, хотя он ничего особенного для этого не делал. И бабником не был: бабник — существо суетливое, а это не про Дворжецкого. И относился он к женщине не как к предмету вожделения, с которого и спрос небольшой, а как к человеку, когда и требования повышенные можно предъявить, поэтому «разводил мосты» решительно, не выясняя отношений. Совсем как его мама когда-то с отцом. Короче, в свой студийный период Влад, заводя романы, держал дистанцию, а Светлану даже изрядно помучил. Но именно она «прошла проверку», и тогда началось их заоблачное счастье. Поселились у него в общежитии, в бывшей комнате бабушки, родили дочь Лиду.

Светлана Пиляева:

«Мы много читали: Владик наверстывал упущенное, и я взрослела рядом с ним. Я гладила белье — читал вслух Владик. Если он вязал, читала я. Тогда вязать было модно, но занимались этим, как правило, женщины. В нашей семье первым вязание освоил Владик. Если вещь ему не нравилась, безжалостно распускал ее и начинал снова. Вязание было для него и заработком. Дамы любили делать ему заказы, любили, когда он с шутками-прибаутками снимал с них мерки. Связать мог все — кофту, платье, пальто. На съемках „Бега“ учил ловко перебирать спицами Евгения Евстигнеева, которому это требовалось по роли, и потом, смотря картину, сказал мне, смеясь: „Так и не научился“.

Туся, при всей своей вздорности и скупости в общении с сыном (кто бы сказал, что у нее творилось в душе…), любила Владика и хотела им гордиться. Однажды она решила изменить его, как сказали бы сейчас, имидж. Владик зимой ходил в куртке, какие носят военные, и в шапке-ушанке с вмятиной от звездочки, а Туся справила ему длинное темно-синее пальто с шалевым воротником из полированной шоколадной цигейки и шапку-„пирожок“. Наверное, он казался ей в такой одежде респектабельным молодым человеком. А Владька в этом наряде выглядел несуразно. Стоял, глядя на себя в зеркало, краснел, бледнел и не хотел в этом выходить. „Вы ничего не понимаете!“ — гордо оглядывая сына с ног до головы, заявила Туся, и он раза два вышел из дому „господином“. А потом следы пальто и „пирожка“ затерялись. Вообще, мы с Владиком мало внимания обращали на одежду. Хорошо одеться было не на что — начинающие актеры. И жили мы почти по Белинскому с его „Любите ли вы театр..?“ — поэтому бытом не интересовались.

Ближе к концу второго курса у Владика и его студийного друга появилась тайна, до которой я не допускалась. Они что-то чертили на бумаге, шептались, как заговорщики, оживлялись, затихали. С трудом я поняла, что по окончании студии оба собираются в Арктику — организовывать там театр. Вскоре, по весне, мы с ТЮЗом поехали в Москву. Перед свободным от спектакля днем выехали ночью в Ленинград. Там, голодные, замерзшие, полдня искали, где можно навести справки об Арктике. Нашли — целый институт за красивым забором. Постояв, Владик решительно пошел туда. Вернулся расстроенный, рассказывать ничего не хотел. Денег у нас осталось на два пирожка и билеты назад. Сидели на скамеечке, делили пирожок…»

Не роль — «ролища»

Там, где Дворжецкий школьником мог примоститься на ступеньках с тетрадками и куда его взяли после окончания студии — в драмтеатр, — он ничего серьезного не играл. Отец, снискав славу на подмостках Омска, Саратова, Горького, уже начал сниматься в кино, и над сыном с некоторых пор довлела фамилия. Но тот перебивался проходными ролями, еще и получал невеликую зарплату, из которой платил алименты Саше, и приносил в семью копейки. «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…»

Светлана Пиляева:

«Наверное, режиссеры просто не знали, в чем занять Владика, с его обликом человека откуда-то не отсюда. Он же ничего не просил. В каком-то школьном драмкружке пытался поставить „Три апельсина“, но, скорее всего, не случилось. Массовка, эпизоды, сказочные персонажи — и никаких перспектив… Стал мрачным, замкнутым, что-то тихо, медленно, но вызревало внутри его.

Наконец решил уйти из театра и уехать вместе с приятелем Толямбой в геологическую экспедицию, приносил домой специальные книги. Началась война между ним и Тусей, которая настаивала, что надо ждать, не всё сразу. „А чего ждать?! Мне скоро тридцать! Ни ролей, ни денег!“ Я чувствовала, что Туся права — Владику нельзя уходить из театра, я помнила его Шипова из „Бранденбургских ворот“ по Михаилу Светлову — человека с душой, выжженной войной. Такой взгляд там был у Владика! (Сразу вспомнила этот взгляд, когда мы с ним читали „Бег“ накануне проб на роль…) Он готов был бросить профессию, и бросил бы, и никто бы не отговорил. Я понимала, что спасти его как актера может только чудо. И чудо явилось в виде светловолосой, ясноглазой, невысокой женщины.

Выходила я однажды после репетиции в нашем ТЮЗе и увидела ее на вахте. Странно детским голосом она меня спросила, как ей повидать главного режиссера, я ответила, что он уже ушел. Это была Наталья Коренева, второй режиссер на „Мосфильме“, мама будущей актрисы Елены Кореневой. Она приехала искать актеров для картины Самсона Самсонова и остановилась в гостинице через дорогу от театра. Я тяжело знакомлюсь с людьми, к тому же спешила домой, но отчего-то пошла с Наташей. По-моему, я никогда не была так открыта перед человеком, с которым только что познакомилась, и рассказала ей про Владика — как он талантлив, как ему хочется играть настоящие роли, и что он решил уйти из театра навсегда. Новая знакомая попросила его фотографии, вечером я тайком вытащила их из альбома, чтобы отдать ей утром. Прибежал Владик, тоже порылся в альбомах и убежал назад в театр. Утром, когда я принесла Наташе фото, она удивилась: на них был тот же актер, что заинтересовал ее вечером в Театре драмы.

Но Владика даже не вызвали на кинопробы. Наташа звонила нам: „Ребята, не волнуйтесь“. Фотография Влада лежала под стеклом на ее рабочем столе, Наташа всем режиссерам предлагала обратить внимание на этого актера. И вдруг Александр Алов и Владимир Наумов пригласили Владика на пробы к фильму „Бег“ по пьесе Михаила Булгакова, который они собирались снимать. Получив телеграмму, Владик прыгал, как ребенок, от двери на тахту, стоял на голове, кувыркался».

Они со Светланой прикидывали, кого Влад может сыграть, перебирали разных второстепенных персонажей — на большее не замахивались, но все было не то, и в какой-то момент она робко предположила: может, Хлудов? Но «белый» генерал Хлудов — центральный герой, а у Дворжецкого — никакого опыта работы в кино… Режиссеры стали примеривать на него то одну роль, то другую, утверждали, переутверждали, он спокойно соглашался. Между тем именно на роль Хлудова никого не находили, хотя претенденты были, из самых известных. Но, как вспоминал Наумов, с некоторых пор образ Дворжецкого засел у него в голове, и то же происходило с Аловым, пока кто-то из них не проговорил: может, его? — а второй не выдохнул облегченно в ответ.

…Глаза — будто видевшие иные, неземные ландшафты, и впечатление, что все остальное лицо прилагалось к этим глазам. Лоб — высокий и крутой, напоминающий поверхность неведомой планеты. Нос — прямой и чуткий, и губы — нервные. Способность держать свой ходящий волнами океан где-то далеко и глубоко в себе, под почти непроницаемой, иногда едва ли не ледяной броней, только усиливала ощущение мощной энергии, исходившей от этого человека. Не зацепиться за «инопланетность» Дворжецкого кино 1970-х, где явственно прослеживалась линия тяготения к философии, мистике, отчасти даже визионерству — достаточно вспомнить фильмы Андрея Тарковского, — не могло.

Первое появление Дворжецкого-Хлудова в «Беге» — это когда он сидит, закрыв глаза. И вдруг распахивает их, обнаруживая страшный, пепельный, сгоревший взгляд. Персонаж Дворжецкого — единственный, кто посреди реальных характеров (какие там Ульянов, Евстигнеев, Ефремов!) действует словно во сне, как и полагается по пьесе. Он будто жилкой какой-то в организме бьется, он в свою шинель закутан, словно младенец в пеленки, и голова у этого Хлудова тоже — детская, нежноволосая, и глаза — страдающего ребенка, и рот, кажется, чуть-чуть и задрожит в плаче.

Так и Дворжецкий был «спеленут» в свою роль, и его первоначальная скованность (как говорил Борис Пастернак, «вам нужна свобода, а мне — несвобода») была той сжатой пружиной, которая не могла не «выстрелить».

Юрий Назаров, актер:

«Хлудов — ролища страшная, по весомости, по наполнению, по всему. Спортсмену, чтобы побить рекорд, надо, кроме природных данных, быть тренированным. Так и актеру. Влад, мне кажется, еще не имел навыков „по поднятию веса“. А роль Хлудова предстояло поднять и при этом с ума не сойти!.. Дворжецкий справился, он совершил подвиг, он вынес, донес. В „Беге“ видны его напряжение и колоссальная ответственность, видно, чего ему стоила эта работа. Зато в последующих фильмах он уже был спокоен и убедителен».

Бездомность и дом

Вернувшись в первый раз после начала съемок из Москвы, он в небывалом душевном подъеме рассказывал домашним о своей новой жизни. Бросил, как бы невзначай, что общался с внучкой Станиславского, и, увидев, как у Светланы раздуваются ноздри, рассмеялся: «Она же бабушка!»

Светлана Пиляева:

«Никто в театре не мог понять, как Дворжецкий, который ничего серьезного не играл, снимается в главной роли да еще в картине по Булгакову, книги которого мы доставали с трудом и читали запоем.

В „окнах“ между съемками Владик приезжал домой. Взахлеб рассказывал о том, что происходит на площадке, признавался, что очень волнуется.

Получил в Москве аванс и прислал его нам, мы купили стиральную машину и плащ Тусе. Больше особых денег не поступало, а мы понимали, что жизнь вне дома затратна. Я даже не знала, сколько он тогда зарабатывал. Однажды приехала в Москву, мы с ним разминулись, и в урне у двери в гостиничный номер Владика я увидела его туфли с подошвой, стертой до дыр. Он и потом, оставшись в Москве, долго был неустроенным, но драмы из этого не делал: вытащил же счастливый билет, у него появилось главное — большое кино.

Владик рассказывал мне, как лежал в ленинградской гостинице, не спалось. „Мечтаю — сняться бы у Андрея Тарковского, и можно умирать. Ломаю голову — ну как же к нему попасть? Что ли прийти и прямо сказать — хочу у вас сниматься?! И вдруг утром звонок: ассистент Тарковского хочет уточнить время проб“. Владик сыграл в „Солярисе“ пилота Анри Бертона — одну из лучших своих ролей».

Настолько, видимо, пришелся Дворжецкий ко времени, что принялись снимать его в самых разных картинах: и в криминальной драме «Возвращение „Святого Луки“» режиссера Анатолия Бобровского, и в социальной мелодраме «Возврата нет» Алексея Салтыкова, и в исторической притче «Легенда о Тиле» Алова и Наумова. Дворжецкий, словно воплощая свою детскую мечту о путешествиях, не раз играл тех, кто странствует, — начиная с Хлудова и продолжая ученым в «Земле Санникова» (режиссеры Альберт Мкртчян и Леонид Попов). Играл тех, кто поднимается ввысь, подобно летчику в дилогии «За облаками — небо» и «Там, за горизонтом» Юрия Егорова, или спускается в пучины морские, как капитан Немо в одноименном фильме Василия Левина…

Первое время после своего выхода в «межзвездное пространство» Дворжецкий еще «ощущал невесомость», то есть не был уверен, продолжат его снимать или нет. Дом оставался в Омске, туда он время от времени возвращался, продолжал числиться актером омской «драмы». На съемки его в театре отпускали неохотно, пришлось написать заявление об уходе — когда стало понятно, что всё, свершилось. Привез домашним в очередной приезд ворох рецензий и своих интервью, достал что-то в обложке из оберточной бумаги с подтеками розового: раскрыли — сценарий «Цвет граната», дар Сергея Параджанова. И надпись: «Гению от гения».

Светлана Пиляева:

«Владик подружился с Митей Виноградовым, сыном Ольги Ивинской, возлюбленной Бориса Пастернака. У подруги Ольги Всеволодовны, поэтессы и переводчицы Татьяны Стрешневой, была дача в Переделкине, и там Владику отвели комнату, в которой он всегда мог остановиться. В какой-то момент он написал мне, что нашел квартиру — кто-то надолго уезжал за границу — и мы все вместе могли бы там пожить.

Меня в театре спрашивали, почему я не еду. И никто не знал, что мы уже решили расстаться. Почему? Трудно сказать. Мы ведь не выясняли отношений. У Владика началась другая, новая жизнь, и я отступила. Я была слишком счастлива целых три года и теперь защищалась от того неприятного, что могло разрушить наши отношения. Я упреждала события.

В Москве он женился, во второй — мы с ним расписаны не были — и в последний раз, на манекенщице Ирине, появился на свет сын Митечка. Но Владик снова развелся и опять стал бездомным.

От любой неприятности он мог защититься, задраив люки и спрятав все в себе. И отшутиться, и обсмеять себя, и поиронизировать над собой. Но то, что Саша, Лидка и маленький Митя росли не с ним… Вспоминаю, как мы, еще студийцами, поехали на гастроли с ТЮЗом. Суточные — пятьдесят копеек, но умудрялись экономить. Зашли в магазинчик детских товаров, Владик хотел купить что-нибудь для маленького Саши. Остановились в обувном отделе. Увидев, что Владик волнуется, я отошла в сторону, чтобы не мешать, разглядывала витрину. „Света“, — со странной интонацией позвал он. Подошла — бледный, растерянный: не мог определиться с размером приглянувшихся ботиночек. С трудом выбрали, возвращались в гостиницу молча. Владик был мрачен: время шло, Сашка — там, а он здесь… У Мити обнаружились проблемы со зрением, Владик искал и нашел хороших врачей. Заботился о сыне до своего последнего дня.

Лида, едва научившись писать, строчила отцу письма о своих „взгодах и невзгодах“. На лето я отправляла ее к отцу, он ее обожал, брал с собой в съемочные экспедиции. Мы ни во что дочь не посвящали. Она привыкла, что папа на съемках, а мама на гастролях, и не знала, что родители расстались. Только иногда удивлялась, не слишком ли затянулись съемки».

Теперь, когда он работал без передышки — всего за восемь лет Дворжецкий снялся почти в двух десятках картин, — ему нужен был тыл, покой, уют. Он мечтал о собственном доме, и как только замаячила возможность приобрести жилье, перевез в Москву мать, которая поначалу остановилась в Переделкине. Наконец купил кооперативную квартиру, на окраине, и был совершенно счастлив: устал от коммуналок и чужих, хоть и уютных, комнат. Тут и старший сын приехал в Москву: наступил сложный мальчишеский возраст, и мать отправила его к отцу. Жили втроем, заезжал в гости Вацлав Янович.

Светлана Пиляева:

«Невидимая связь у Владика с папой сохранялась. Но по-настоящему они встретились, когда сын уже учился в театральной студии и был человеком, много чего повидавшим. Возвращаясь с гастролей, куда брали нас, студийцев, в качестве массовки, Владик заехал в Горький повидаться с поселившимся там Вацлавом Яновичем. Туся, узнав, восприняла это как предательство. Впервые я видела ее в таком гневе. Но мне всегда казалось, что и грохот посуды в руках Туси, когда при ней упоминали имя бывшего мужа, и острые реакции на встречи сына с отцом шли не от обиды покинутой женщины. Это были приметы чего-то другого. Любви? Не знаю, но Туся не вышла больше замуж.

К разговору о той поездке в семье больше не возвращались, однако „лед тронулся“. Начав сниматься, Владик стал бывать в Горьком, подружился с братом Женей, сыном Вацлава Яновича и Ривы Яковлевны, и сестрой Таней. Отец о ней, рожденной той женщиной, с которой познакомился в лагере, долго не знал, но после смерти матери Таня приехала к нему и была принята в семью. Сестру Владик обожал, он вообще к девчонкам относился нежно. А своим родителям устроил наконец „встречу на Эльбе“, и предлогом было знакомство дедушки с внучкой Лидой. После этого Вацлав Янович и Таисия Владимировна вновь стали общаться».

Дворжецкому хотелось собрать в своем доме всех, кого любил. После его ухода в квартире осталось множество раскладушек, лежавших на антресолях, стоявших за дверью: ждал, что на Олимпиаду приедут друзья из Омска и поселятся у него. Но не сложилось, и пожил он в собственной квартире недолго.

«Чувство стеснения и сопротивления»

Все сошлось в эти менее чем десять лет: и ставшая явью мечта, и боль от разлуки с детьми, и жажда заботы о них, отчего приходилось, когда съемок стало меньше, ездить с выступлениями. Таисия Владимировна боялась для сына двух вещей: алкоголя и карт. Первое ему не грозило, не поддавался он на всякого рода отвлечение и забытье, а в карты мог перекинуться в теплой компании, но редко. И вообще не до выпивки и азартных игр ему было. Не любил он ни к кому примыкать, ни от чего лишнего зависеть, режиссер Сергей Тарасов так и сказал — свободный был ото всего ненужного, «ласточка».

«Почему ласточка?» — «Ласково так…» Вот и Светлана говорит, что его хотелось называть только «Владик»: он был «трогательный, заботливый, шутник, весельчак». Под его «броней» билось огромное теплое сердце…

Много разного выпало вдруг человеку. Как будто оставили его, большеглазого мальчика, одного в сияющем космическом пространстве. Красиво временами до того, что дыхание перехватывает, а все равно — или именно потому — тоска, тоска… Впрочем, то, что он чувствовал, Дворжецкий никому не высказывал, и даже в его дневнике — записи стоика: он все подмечает и понимает, но говорит, и о себе тоже, спокойно, немного отстраненно. Мать, вспоминал, не любила ни провожать его, ни встречать, бабушка накануне отъезда внука начинала сердиться — чтобы не показывать волнения. Отец тоже до сантиментов не снисходил.

Юрий Назаров:

«Вспоминаю, как мы с Владом снимались в фильме „Земля Санникова“ на Северном Кавказе. Местные парни предлагали то силой помериться, то ловкостью. Спрашивали: „Ты вот так можешь? А так?“ Влад все мог. Сам не предлагал побороться, а если „вызывали на бой“, соглашался. И „бил“ их.

Супермен был, во всем. Взлетевши на такую высоту, не обалдел от своего суперменства, никакого самодовольства в нем никто не видел. Настоящий мужик. Обеспечивал своих жен и детей и, если не снимался, ездил с концертами. Загонял себя. Встретил я его как-то, он уже инфаркт перенес. „Влад, милый, ты зачем столько работаешь?“ — „А как иначе?“».

Сергей Тарасов:

«Когда я приступал к съемкам „Встречи на далеком меридиане“, сразу сказал, что на главную роль, американского физика, беру только Дворжецкого. „Почему?“ — „По кочану“. Внешность, особенно глаза — видно же, что человек мыслями и чувствами где-то там, не здесь, не на земле.

Снимали в Ялте, и он мне однажды сказал, что ему в груди как будто что-то мешает, потом опять обмолвился. Дали ему машину, поехал он с нашим замдиректора в больницу. Там его осмотрели, сказали, что все нормально. А потом выяснилось, что кардиограмма была плохая. Мы устроили скандал, остановили съемки, директор студии приказал не разбирать павильон, пока Дворжецкий не выздоровеет. Он пришел в форму, и сняли оставшееся».

Светлана Пиляева:

«Владик был спортивным, с детства играл в волейбол, только желудок иногда болел. А так Владик выглядел здоровым. Об инфаркте он узнал случайно. Пошел в поликлинику, потому что у него температура не спадала и в груди какое-то першение чувствовалось. Выяснилось, что один инфаркт он перенес на ногах, не зная о нем, а это был второй. Его сразу положили на каталку и отвезли в реанимацию».

Из дневника Дворжецкого:

«29. XII.76

…Случай, случай, случай.

А если бы я не попросился в поликлинику проверить легкие?..

Очень смешно!.. Это чувство стеснения и сопротивления. Какие каталки?!..»

Из писем Дворжецкого Светлане Пиляевой:

«Здравствуйте, дорогие товарищи! Чего вы так всполошились? Ничего страшного, все закономерно. Год был тяжелый, разнообразный. Уже все позади, скоро выпишут».

В дневнике он, едва встав после долгого лежания, отметил, что не столько ходит, сколько носит сердце. И потом, там же, — что все время его, сердце, чувствует. Но опять же записал как-то отстраненно, будто не о себе, будто врач — а он ведь был медик — о больном, а врач не должен распускаться.

Светлана Пиляева:

«Владик никогда не жаловался, только если у него зуб болел. И вдруг от него пришло письмо с фотографией, где на подушке — два огромных глаза, а рядом — больничная печать на белой наволочке. Вздрогнула: этот совсем седой с остановившимся взглядом человек — Владик… Потом еще одно письмо, небывалое: „Светланка! Я не жалуюсь, но что теперь врать, жить мне не так уж много — все усложняется, требуют срочную операцию, а я боюсь. Матери, естественно, ничего не говорю. Иногда так лихо, что и просыпаться не хочу. Матери тоже немного осталось, а единственное, что у нее есть, это Лидка. <…> Мне звонили, что приезжали твои друзья, но мы в Минске, я должен закончить картину. Напиши мне, пожалуйста, все. Хорошо? Целуй Лидку. Влад“. Не раздумывая, я решила лететь к нему в Минск вместе с дочерью — она собиралась к отцу на лето.

В Минске, после съемок мы с Владиком поехали на дачу, где он остановился. Пока хозяйка готовила ужин, мы бродили среди кустов сирени и все говорили, говорили, как будто заново знакомились. Я приглядывалась к Владику, хотела понять его состояние, он ведь плохо себя чувствовал, ему делали какие-то процедуры. Он, догадываясь о моей тревоге, успокаивал меня.

Владик устал. От того, что жил дерганно, что слегка разочаровался в профессии — ему, познавшему счастье в работе с Аловым и Наумовым, с Тарковским, больше таких встреч не выпало. Но надо было на что-то жить, содержать троих детей, помогать матери. И сниматься Владику все-таки хотелось. А здоровье не позволяло работать в полную силу.

…Он написал мне, чтобы я отправляла Лиду к нему. И вдруг прислал телеграмму: „Срочно откликнись Влад“. А через два дня, утром в коридоре нашей квартиры раздался телефонный звонок, я взяла трубку и услышала голос Туси: „Умер Владик“. В кассе аэропорта не было билетов, я сказала кассиру, что мы едем хоронить Владислава Дворжецкого, и люди, стоявшие вокруг, начали кричать: „Что вы глупости говорите! Мы вчера видели его по телевизору!“ Для всех его уход стал полной неожиданностью. Владику было всего тридцать девять лет…

Вспоминаю, как он был в Москве на съемках, а я отвезла Лидочку в детский садик и возвращалась на троллейбусе. Весна, утро, солнышко светило. И я увидела — через мост шел Владик и нес огромную игрушечную обезьяну. И такой он был счастливый!.. Если бы можно было длить и длить это мгновение: Владик, смешная обезьяна на его плече, солнечное утро и вся жизнь впереди…»

Избранные

Светлана Пиляева:

«Если бы главное в жизни Владика пришло к нему вовремя, если бы постепенно… Но, может, тогда он не стал бы тем, кем стал — штучным актером?»

Вот оно — то, о чем сказал в предисловии к книге Сергей Соловьев: судьба и была «тренингом» для Даля, Солоницына, Дворжецкого. Их актерское, выстраданное, поднятое всеми душевными мускулами, перевешивало человеческое, оттого человек и не выдерживал. А когда земного, наоборот, больше, чем актерского дарования, то «счастливчик» улыбается сытой физиономией и живет до ста лет. Ну, не знает он, что такое ветер странствий, не знакомо ему холодное и прекрасное движение звезд и планет, но далеко не каждому это дано. Только избранным.

Сережа

«Отважный умник»

Про таких говорят: «книжные дети». Но именно он, Сергей Бодров, всю сознательную жизнь читавший умные книжки, рискнул заглянуть в тот хаос, в который почти никто старался не смотреть.

…Холодные города, сырые задворки, пустота. Иногда пустота сгущается и становится бандитом, ментом, «чеченом», ларечником, драным помоечником, собакой, шлепающей по грязному асфальту. Чувство такое, какое бывает, когда электронные часы показывают «00:00». Пора диковатого человека, растерянного, но и, даже неосознанно, готового к действию, как всегда в начале времен. Такое остается впечатление от того, что успел написать и снять Бодров, верно? Отчего-то он интересовался хаосом, который только-только обретает форму, и потому всматривался во всякую стихию, пока однажды она не взглянула на него.

«Он что-то знает»

Бодров учился в университете — тогда, в поздние советские и первые последовавшие за ними годы все понимали, о каком учебном заведении речь. Учился на искусствоведа и историка искусства.

«Сережа, может, возьметесь писать диплом об изображении архитектуры в венецианской живописи Возрождения?» — спросил на своем семинаре профессор и завкафедрой Виктор Николаевич Гращенков. Сергей улыбчиво-отстраненно кивнул. Предложили — согласился.

Однажды, цепляет в своей памяти Кети Соткилава, дочь замечательного нашего тенора и сокурсница Бодрова, ехали в Питер на практику, ее провожали папа с мамой. Когда вошли в вагон, оказавшийся плацкартным, Кети оторопела: думала, такие поезда остались только в довоенных фильмах. А Сергей стал над ней, домашней девочкой, подшучивать, и ей самой сделалось смешно.

— У меня настолько светлое чувство осталось от Сережи! Я это чувство храню в себе и оберегаю. Но в студенческие годы я не понимала, что он из себя представляет. Теперь я часто мысленно обращаюсь к нему. Помню его голос, интонации, манеру говорить и пытаюсь внутренним слухом восстановить… нет, конечно, представить его ответы. Он меня все время сопровождает. Не знаю, почему это происходит, я ведь почти ничего не могу вспомнить из нашего реального общения.

Многие из тех, кто знал Бодрова, рассказывают о нем так, что их чувства летят впереди фактов. Что-то неуловимое и в то же время непреложное исходило от него, подобное веселым огонькам, за которыми ни взрослые, ни уж тем более его однокашники, в те годы сами еще дети, не угадывали силуэта.

— Но меня не отпускало ощущение, — заключила Кети, — что Сережа знает нечто другое, нежели мы. У него явно был свой интерес в жизни.

«Нетривиальные мысли»

Мама, Валентина Николаевна Бодрова, преподающая на искусствоведческом отделении МГУ, рассказывает, что та же Венеция стала первым городом, куда они впервые вдвоем поехали за границу, к друзьям. С тех пор сын не раз туда наезжал — смотрел архитектуру, живопись, одно лето попутно работал на пляже спасателем.

И история искусства возникла не случайно. Сергей отправился в Америку, успешно сдал экзамены в Университет Беркли, но жить в другой стране не захотел и вернулся домой. Думал поступать во ВГИК, на режиссерский факультет. Отец, тоже Сергей Бодров, которого зовут «старшим», желание сына не приветствовал, хотя сам, сценарист по образованию, занимался еще и режиссурой. Папа был прав: в семнадцать лет конструирование миров еще не под силу. Сын подумывал, не поступить ли на художественный факультет того же ВГИКа, поскольку с детства хорошо рисовал.

— Но моя проблема, — говорит Валентина Николаевна, — заключалась в том, что тогда, в 1988-м, еще шла война в Афганистане, а во ВГИКе не было военной кафедры. Я попросила Сережу, чтобы он все-таки пошел учиться туда, где такая кафедра есть, и он выбрал МГУ. Сам. Чтобы я даже в детстве сидела наседкой над ним — такого не было. Я работала, одновременно получала второе высшее образование, и мне не хватало времени особенно заниматься ребенком. Сережа в круг «золотой молодежи» не входил, дружил, с кем хотел. Он рос внутренне свободным.

Как люди умные, и мать, и отец (с которым Валентина Николаевна развелась, когда Сереже было пять лет, но который всегда присутствовал в жизни сына) за руку мальчика не таскали. Вот тебе книжки, хочешь — читай (читал, но не запоем, однако прочитал все, что нужно), вот тебе французская спецшкола, учись, как сможешь (отличником не был). Вот тебе атмосфера в доме, в которой жизненные ценности усваиваются сами собой. А вот тебе весь мир — смотри, впитывай.

— Если бы даже родители поставили себе сознательную цель висеть над сыном, как две груши, — рассказывает журналист и друг семьи Юрий Данилин, — ничего бы у них не получилось: он все делал сам. И сам быстро научился рассматривать любую цепочку жизненных событий от начала до конца, потому что ему уже в раннем возрасте было важно исчерпать вопрос. Валя, Сережа большой и Сережа маленький несколько сезонов подряд жили на моей даче, и всегда день заканчивался большим походом с философскими беседами. У нас были одинаковые пледы, мы в них заворачивались и шли перед сном по окрестным лесам и болотам, обсуждая, кто что думает и пишет. Затевали литературные игры, например, Сережа большой работал над сценарием и не мог прописать сцену, и тогда каждый из нас сочинял свой вариант. Так же, если у меня не получалось завершить статью, придумывали концовку или писали на мой текст пародии — что угодно. Сережа маленький всегда поражал нетривиальностью мысли. Было понятно, что это совершенно взрослый человек.

— Валентина Николаевна говорит, что сына не хвалила, наоборот, ругала, — вспомнила я.

— У Сережки случались зигзаги, когда он, ни с кем не советуясь, принимался осуществлять какую-то свою идею, что вызывало напряженность в его отношениях с родителями. Но он был неконфликтным и всегда умел объяснить, зачем что-то делает. А вообще, много вы видели подростков, которые к окончанию школы знали бы французский, английский и немецкий на приличном уровне? Которые по собственному почину ездили бы заниматься в Ленинскую библиотеку? И диссертация его была не казенной: он все, что написал, прочувствовал. Я уже сколько лет преподаю во ВГИКе, но никогда не встречал студента, настолько готового к долгой и счастливой творческой жизни. И среди художников, в широком понимании слова, не встречал.

— Сережа признался как-то в интервью, что в школе дрался, в шестнадцать лет сломал однокласснику нос. Был даже вызван к следователю, но обошлось.

— Да, он мог дать по морде, если речь шла о справедливости, причем не раздумывал. Поскольку был открытым, прямым и с сильным рыцарским уклоном, что, кстати, нравилось девушкам. Развитые благородные инстинкты в человеке диктуют рыцарское поведение.

«Будешь?» — «Да»

Работать по специальности Сергей не стал, хотя после университета поступил в аспирантуру и даже спустя несколько лет защитил кандидатскую. «Его интерес» заключался в ином.

Изучающие итальянский Ренессанс знают о бытовавшем в те века разделении «труда» на две равные по значимости части — «жизнь деятельную» и «жизнь созерцательную». Сергей не раз рассказывал зрителям и журналистам об этой философии. Честно говоря, многим советским гуманитариям, юным и не очень, импонировала ее вторая составляющая. Наблюдение за жизнью, рефлексия и соображения по поводу ставились выше активного действия. Правда, подобную роскошь интеллектуалы могут себе позволить либо в высокоразвитом, либо в закрытом обществе, но в последнем случае — ненадолго. Одно общество мы до сих пор не построили, из другого, предыдущего, к началу 1990-х вышли, и тогда профессия искусствоведа из элитарных при советском строе переместилась в маргинальные.

Оставалось брать под мышку свою рефлексию — и вперед. Способов соединить созерцание и действие всегда мало, но Сергею «подвернулось» кино, которое на этих двух столпах и возвышается.

— Когда сын учился в аспирантуре, — рассказывает мать, — Бодров (так или «старший» она называет бывшего мужа. — И. К.) приступал к съемкам «Кавказского пленника» и не мог найти актера на роль Ивана Жилина. Тогда продюсер Борис Гиллер буквально за три дня до начала съемок сказал: «Давай попробуем Сережу». Старший был против, считая, что Сережа и Олег Меньшиков вместе будут смотреться «детским садом» — и тот и другой были обаятельны, симпатичны, даже смазливы. А Бодрову нужен был кто-то погрубее внешне, он хотел снимать Алексея Кравченко. Я тоже была против того, чтобы Сережа снимался, но Гиллер настоял. И Сережа пошел туда. Когда сделали пробы, стало ясно: их с Меньшиковым дуэт — то, что надо.

— А сомнения, — спрашиваю, — у Сергея были?

— Может, и были, но я не лезла к нему, а он, как человек сдержанный, переживаниями не делился. Впрочем, все произошло стремительно. Бодров спросил: «Будешь?», а сын ответил: «Да».

Прежде он серьезно не помышлял об актерстве, хотя с детства ездил с отцом в съемочные экспедиции и даже мелькал в эпизодах его фильмов. И вот — «да». «На авантюру, — говорил, — я соглашаюсь легко, потому что это здорово, ярко. Все остальное — так… Не стоит усилий».

То, что актерским ремеслом он профессионально не владеет, Сергея не смущало. Татьяна Догилева рассказывает, как во время съемок картины «Восток — Запад», где она работала вместе с Сергеем, он сказал ей: сейчас ему предстоит сцена, в которой надо заплакать. Она стала объяснять, как лучше сыграть слезы, но тут подошел Меньшиков, тоже там снимавшийся. «Вы что, обалдели? Как Режис (Варнье, режиссер фильма. — И. К.) скажет, так и сделаешь». «Вот так он нас, Тань, — вздохнул Сергей, — влет! А я тут хотел постичь систему Станиславского». Вряд ли он действительно пытался ее постичь, если только ухватить некоторые приемы, которые не помешают: наверное, щекотала нервы возможность явиться в эту профессию, как говорится, «с мороза».

— В «Кавказском пленнике» Сергей переиграл Меньшикова вчистую, — подвел итог режиссер Алексей Балабанов. — Меньшиков — актер, лицедей, а все внимание было приковано к Бодрову. Увидев эту картину, я решил снимать его, и хорошо, что Сергей согласился работать даром: я тогда не мог платить — не было денег.

Балабанов написал сценарий, позвал Сергея в Питер и поселил в пустовавшей квартире тестя. Так начался фильм «Брат».

«Пустота»

— Когда фильм только вышел на экраны, — рассказывает Валентина Николаевна, — мы с Сережей пошли в Большой театр, и всю дорогу вокруг нас крутились какие-то молодые люди. «Сереж, — говорю, — почему они вокруг нас крутятся? Может, жулики?» В тот раз он мне ничего не сказал, а потом намекнул, что это на него так реагируют.

Слава нагрянула сразу и со всех сторон. О «Брате» писали критики и писали разное — каждый высматривал свое, благо материал давал возможность. Девчонки по городам и весям, куда приезжал Бодров, с визгом неслись за своим «Данилой Багровым», и Сергею приходилось, натянув кепку поглубже, убегать от поклонниц. Появился такой герой — то ли Бодров, то ли Багров, наделенный сразу и застенчивой улыбкой Сережи, и прямолинейностью Данилы, и интеллектуальностью соведущего «Взгляда». Телевидение — отдельная история в жизни Сергея. На «Взгляд» его уговорил Сергей Кушнерев, давно знавший «старшего» и его сына. Младшему звонили домой, он не брал трубку, уговаривали маму позвать его к телефону… В конце концов он появился перед страной, не нюхавший того, что называется журналистским цинизмом, то есть способности скакать по верхам и судить наотмашь.

— Чем был хорош Сережа? — задается вопросом Данилин. — Умный человек очень привлекателен, в русской среде это особенно понимают даже те, кто университетов не оканчивал.

А Бодров сидел в студии, смущенный непривычным амплуа ведущего, и от его эфиров осталась хитовая фраза: «Все только начинается», а еще размышления вслух, в режиме онлайн. Но рассуждал, похоже, сквозь растерянность, еле скрываемое непонимание того, что он там делает. Это отмечали задним числом и некоторые из тех, кто с Сергеем работал. Ехал он в очередной раз в гости к беспризорникам, тащил им елку к Новому году, влезал с ней в окно их почти звериного убежища и задушевно говорил с этими гаврошами о жизни. А дальше что? Их мир так и оставался для большинства зрителей, смотревших на это «дно», параллельным, а параллельности Бодров не любил: ему как минимум становилось скучно.

Он мог подолгу сидеть в кафе, рассматривая прохожих, общаться с любым встречным-поперечным — бомжом, проституткой, беспризорником — читать подвернувшуюся под руку книжку, даже из Марининой что-то выуживал, пристрастив к чтению ее детективов съемочную группу «Брата». Но одно лишь возбуждение зрительского интереса его не привлекало. Просто посмотреть на жизнь несчастных созданий и явить ее миру для журналиста — в самый раз, но для художника — мало. Надо было брать за руку и выводить на свет Божий, как Оксану Акиньшину, не слишком благополучную, но очень талантливую девочку, которую Бодров привел в свой фильм «Сестры».

В перерывах между собственными съемками он и будет писать сценарии «Сестер» и «Связного», где на первом и единственном плане возникнут помойки, пустыри, бандиты, попрошайки, любовь простецов. И все это — без капли умиления, без взгляда сверху. «Мы с тобой — одной крови».

— В нашей семье как-то не было этого… — мать Сергея подбирает слово, — высокомерия, брезгливости. У нас одно время жил мальчик, который снимался в фильме «СЭР», по-моему, старший его в колонии нашел. Мы его к себе взяли, просто вытащили из этой колонии, в которой он потом опять очутился и плохо кончил, но это уже другая история. Бодров стал снимать этого мальчика, он жил у нас с Сережей, с ним в комнате, они прекрасно ладили. Сережа отдавал ему свои вещи. И это не казалось нам чем-то таким… Обычное дело. Не думаю, что мир делится на людей разных сортов, и если кто-то кого-то сторонится, это глупо. Мир я принимаю таким, каков он есть, и, думаю, Сережа смотрел на вещи так же.

То есть как всегда: предложили — принимает. И оказывается за то вознагражден. Мальчишки из приличных семей, которым даже многое и позволяют, все равно отчаянно мечтают сбежать куда-нибудь в Африку или на войну. А тут время наступает такое, что все разрешено — бегите, сражайтесь. Снимайте, что хотите. Как в дальнем путешествии (а «Брат» был «хождением за три моря» и для режиссера, и для актеров, и для зрителя), когда, «отрываясь» от самого себя, устремленный вдаль летит и вдруг чувствует, что внутри его живет и дышит… пустота.

О, этой пустотой укоряли всех «братьев» — от режиссера до актеров! Бодров после выхода картины на экраны сказал, что сложно относится к Даниле Багрову. Но дикий человек, живущий в каждом, человек при начале истории, которое наступило у нас более четверти века назад, захватил Сергея. «…У меня на его счет в мозгу возникает некая метафора, — говорил он о Багрове, — мне представляются люди в первобытном хаосе, которые сидят у костра в своей пещере и ничего еще в жизни не понимают… И вдруг один из них встает и произносит очень простые слова о том, что надо защищать своих, надо уважать женщин, надо защищать брата…»

Немудреная философия, но двадцать с лишним лет назад мы все так же «сидели у костра» и ничего не понимали, потому что принципы, вынесенные из прошлой жизни, далеко не всегда годились для новой. Надо было вырабатывать другие, и оказалось, что эта пустота — не такая уж пустота, если она в отсутствие правил толкает к действию, за которое придется платить по полной, а не забалтывать в случае неудачи. Может, на такую пустоту в людях смотрел Бог, еще не дав им заповедей: достойны ли эти или других создать?..

А кто, как не университетский мальчик, в книжках начитанный, в искусстве насмотренный, о жизни надумавшийся, отважился бы заглянуть в эту бездну?

«Книги и женщин — чистыми руками!»

Съемки в знаковых картинах 1990-х, за которые уже могли платить, Бодрова не озолотили: не те были гонорары, что сегодня. Тут, сказал он, надо выбирать, и я, добавил, выбираю дело. Лишь ради денег ничем не занимался. Впрочем, и потребностей у него, пока жил холостяком, было минимум — хватило бы на еду, сигареты, бензин, а собственную квартиру купил, когда женился. Квартиру хорошую и не больше: роскошь и прочие понты Сергей не воспринимал, да и поездил немало по Европе, знал комфорт и в восторг от него не приходил. В Питере из шикарной гостиницы, которую ему заказывали, рвался к Балабанову — посидеть, как вспоминала жена режиссера, на кухне, попридумывать «будущую счастливую жизнь». На вручение премии мог прийти в джинсах и мятом пиджаке, поскольку свой глаженый отдал отцу, прилетевшему из Америки в таких же «непрезентабельных» штанах. Кстати, пиджак, в котором явился на торжество Бодров, был «с историей» — Сергей выиграл его у Меньшикова в «кости». И когда потом, освещая мероприятие, пресса намекала на стильность и элегантную небрежность Бодрова, он смеялся: знали бы, до какого фонаря ему все это.

Ему многое было до фонаря, в том числе и то, что о нем писали: если спрашивали — а давать интервью, признавался, для него мука — отвечал мягко, но, по сути, кратко и жестко. Рассуждать любил, с подходящим собеседником мог начать философствовать вслух. Но нередко в ответ на журналистский вопрос бросал: «Как-то не думал об этом» — скорее отмахивался. Всплывала его отстраненность, почти восточная. Жена Балабанова, Надежда Васильева, рассказывала, как она, попав в автомобильную катастрофу и повредив лицо, пришла в отчаяние от увиденного в зеркале. На что Сергей, придя к ним в гости, заметил, что за такие модные шрамы девчонки деньги платят, и она успокоилась, а потом даже поменяла имидж на более молодежный.

Как говорил Конфуций: «Благородный муж безмятежен и свободен, а низкий человек разочарован и скорбен». Бодров, конечно, отшутился бы, назови его кто-нибудь благородным мужем, но ни высокомерного отношения к жизни, ни принижения самого себя никто в нем не упомнит.

— Помню, они, Сережа с женой, жили на даче, — выуживает из памяти Данилин, — а я в то время снимал дачу по той же дороге, поэтому мы часто друг друга подвозили. Сереже, пока мы ехали, могла позвонить Катрин Денев, и другие известные иностранцы звонили. И он без запальчивости, с чувством собственного достоинства с ними разговаривал.

Была у Бодрова своя этика. Профессор Виктор Николаевич Гращенков повторял, что книгу берут чистыми руками. Как и женщину, прибавил профессор однажды, уже, видимо, в мужской аудитории, где был Сережа, потом вспоминавший эти слова. Отличный кодекс мужчины: люби книгу и женщину и грязными руками их не трогай.

Спросила я у Кети Соткилава, нравился ли Сергей девочкам из их группы, и услышала:

— Сережа не мог не нравиться.

Ко всему прочему, он выглядел домашним: такой капитан Грей, у которого есть не только моря, но и четыре уютные стены. В Бодрове чувствовался дамский угодник, даже подкаблучник, в хорошем смысле слова.

— Он вырос в семье с укладом, — отмечает Данилин, — который шел от бабушек и дедушек. Сережа большой хоть и не жил с ними, но, по существу, присутствовал и оказывал серьезное влияние на Сережку маленького. Папа как будто никуда не уходил. Бабушка, которая внука очень любила, не щадила его, если надо было помочь кому-то из родных: когда человек ждет или, паче чаяния, страдает, неважно, что у тебя по расписанию, — иди и делай. Сережа не спорил, он родственно воспринимал все, что происходило в семье.

Женился он на Светлане, встретив ее в телекомпании «ВИД», выпускавшей и «Взгляд»: девушка работала редактором программы «Жди меня». Сергей говорил, что как только увидел ее, понял: моя — а предчувствие того, какой будет жена, посетило его еще в детстве. Красавицей Светой он гордился, хвалился даже, и это когда в отношении не то что его самого — его работ, уже признанных, никто от Сергея слова хвастливого не слышал. Родилась дочь, а спустя четыре года на свет появится сын. Бодров справедливости ради замечал, что небеса ему благоволят. И правда — у него все складывалось, и в кино тоже, причем тогда, когда отечественный кинематограф едва начал выкарабкиваться из кризиса.

Какое-то особое призвание было у Сергея. Уже в те годы стало понятно, что он выражает свое время. Бодров на глазах становился даже не символом, поскольку символ — нечто однозначное, а мифом, то есть явлением более сложным. Но миф творится историей и людьми, и быть живым мифом — значит зависеть от какой-то коллективной воли, неосознанных действий странного организма под названием «социум». Ни шагу влево, ни шагу вправо.

Сергей как-то признался, что не понимает фразы «наше время пришло». «Чье, — спросил, — время?» Во-первых, время, не только как категория, но и в историческом смысле, тогда было ничье. Во-вторых, все главное совершается помимо человеческой воли и втайне, когда никого не спрашивают, хочет он быть выразителем чего-то или нет. Но быть заложником времени — совсем иное, нежели быть заложником вечности, который пашет свою ниву, ни на кого не оглядываясь. А тут себе не принадлежишь. Поэтому складывается впечатление, что к своим тридцати годам Бодров искал, как ему от «высокого предназначения» отделаться. Его мама рассказывает, что в их последнем разговоре, когда Сергей провожал ее в Италию, а сам собирался лететь на Кавказ, он признался, как ему тяжело быть лишенным частной жизни. В одном интервью сказал, что хотел бы уехать в Сергиев Посад, где находится их со Светланой дача, и там писать сценарии, рассказы. И верно: творчество — как раз возможность освободиться от плена времени.

Время — это стихия. Но именно стихия вызывала в Бодрове немалый интерес, и, вероятно, даже больший, чем культура. Культура была его обжитым домом, к этому он уже привык. Человек интеллектуального склада движется в своем познании вперед, а познавать можно только неведомое. И если вокруг хаос, еле-еле принимающий внятные очертания, значит, умник будет разбираться с хаосом. Пытливый ум — это рыцарь, отправляющийся в дальний поход, это воин, исследователь и испытатель вместе взятые. В новые времена все в нашей жизни сбрасывало свой истлевший флер, поэтому интеллектуал получил огромное поле деятельности и возможность проявить себя. (Другое дело, кто как сей подарок использовал…) К тому же Бодров был не только выпускником университета — он был еще и художником, которому без открытий никуда.

Словом, его манило то, что лежало за пределами классической культуры, на которой он был воспитан. Притягивала война как та же стихия — и Бодров снялся в одноименном фильме. Интересовали даже наркотики, ему чуждые, но о которых тем не менее он написал сценарий под названием «Морфий» по Михаилу Булгакову. Его любопытство будоражили и все оказавшиеся на обочине жизни, выпавшие из привычного хода вещей люди, и места, где время течет по-иному.

Так дворовый пацан зовет в путешествие домашнего мальчика: брось ты книжки хотя бы на время, покажи, на что ты, умник, способен в жизни. Вон еще один не открытый остров, где ты будешь первым и последним героем! (Как до удивительного говорящи названия всего, с чем Бодров сталкивался: «Кавказский пленник», телевизионный проект «Последний герой», на котором он был ведущим…) Но еще древние знали: там, где правят стихии, «игра» идет по крупному счету.

Необъяснимый мир

— Любовь к Кавказу, — говорит Юрий Данилин, — шла у Сережи от съемок в «Кавказском пленнике», раньше, по-моему, ничего подобного у него в голове не возникало — совершенно столичный мальчик, хоть и поездивший по разным краям, опять же в экспедиции с отцом. И вот Сережа большой взял его в Дербент, они вместе выбирали натуру для папиного фильма, и Сережа маленький влюбился в те места.

Он, видимо, не мог не полюбить этот новый для нас Кавказ, который после распада Союза стал походить на Кавказ Лермонтова и Толстого — война, любовь, кровь… Место для настоящих мужчин. Точка притяжения русского вольного духа. Заповедник для художника. Там Бодров собирался снимать одну из сцен своей картины «Связной». В августе у него родился сын, а в сентябре Сергей уехал в Северную Осетию.

— Перед отъездом Сережи в командировку, — вспоминает Данилин, — мы разговаривали с ним по телефону. Я не знал особенностей той местности, куда он отправлялся, но у меня возникло тревожное чувство, и я стал настойчиво советовать Сереже поехать куда-нибудь в Сочи и отыскать там похожие пейзажи. Он не мог объяснить почему, но хотел ехать только туда, куда задумал. «Да ладно, — сказал мне, — речь идет о трех днях». И улетел, и всё…

Однажды Сергей по просьбе журналиста Алексея Косульникова написал эссе под названием «Восемь событий, которые оказали на меня влияние, или Как я вырос хорошим человеком». Там есть строки: «Когда я был маленьким, я считал себя очень умным. По крайней мере, мне сложно было представить человека умнее меня, кроме разве что нескольких взрослых. Это ощущение прошло, когда я прочитал книгу Толстого „Детство. Отрочество. Юность“. Меня поразило, что то же самое и теми же словами вспоминает о себе писатель. Примерно в то же время я узнал о бесконечности Вселенной.

Тогда я понял, как много существует маленьких внутренних миров и какой необъяснимый большой мир они образуют…»

Для кого-то все только начинается.

Основные даты жизни и творчества актеров

Олег Иванович Даль

1941, 25 мая — родился в городе Люблино Московской области в семье инженера и учительницы.

1959–1963 — студент Высшего театрального училища им. М. С. Щепкина; курс Николая Анненкова.

1962 — впервые снялся в кино — фильм «Мой младший брат» режиссера Александра Зархи.

1963–1975 (с перерывами) — актер театра «Современник», где сыграл одни из своих лучших театральных ролей — Ваську Пепла в спектакле «На дне» (1968; постановка Г. Волчек), сэра Эгьючика в «Двенадцатой ночи» (1975; режиссер П. Джеймс).

1967 — снялся в фильмах «Женя, Женечка и „катюша“» Владимира Мотыля и «Хроника пикирующего бомбардировщика» Наума Бирмана.

1968 — сыграл Солдата в картине «Старая, старая сказка» Надежды Кошеверовой.

1970 — снялся в роли Шута в «Короле Лире» Григория Козинцева.

1972 — актер Ленинградского драматического театра им. Ленинского комсомола.

1973 — снялся в фильме «Земля Санникова» режиссеров Альберта Мкртчяна и Леонида Попова.

1975 — сыграл роль главного героя в спектакле «Страницы журнала Печорина» (по роману «Герой нашего времени» М. Лермонтова) в постановке режиссера Анатолия Эфроса.

1976 — снялся в «Обыкновенной Арктике» Алексея Симонова.

1977 — сыграл в фильмах «Золотая мина» режиссера Евгения Татарского и «В четверг и больше никогда» А. Эфроса.

1977–1978 — работал в Московском драматическом театре на Малой Бронной в спектаклях А. Эфроса.

1979 — выходят картины с О. Далем в главных ролях: «Отпуск в сентябре» Виталия Мельникова и «Приключения принца Флоризеля» («Клуб самоубийц, или Приключения титулованной особы») Евгения Татарского.

1980 — поступил в Академический Малый театр, где участвовал в спектакле один-единственный раз.

1980–1981 — преподает во ВГИКе актерское мастерство.

1981, 3 марта — Олег Даль скончался в Киеве, куда приехал на пробы к фильму.

Георгий Иванович Бурков

1933, 31 мая — родился в Перми; отец прошел путь от рабочего до главного механика завода.

1952–1956 — учится на юридическом факультете Пермского государственного университета.

1955–1958 — занимается в студии при Пермском драматическом театре.

1958–1965 — играет в театрах Березников, Перми, Кемерова.

1965–1970 — актер Московского драматического театра им. К. С. Станиславского.

1967 — снялся в картине «Семейное счастье» по рассказам А. Чехова; в новелле «Предложение» режиссера Сергея Соловьева.

1968 — впервые снялся у Эльдара Рязанова — в фильме «Зигзаг удачи», с которого началось сотрудничество с режиссером, продолжившееся в картинах «Старики-разбойники» (1971), «Ирония судьбы, или С легким паром!» (1975), «Служебный роман» (1977, эпизод), «Гараж» (1979), «О бедном гусаре замолвите слово» (1980), «Жестокий романс» (1984).

1970–1971 — входит в труппу театра «Современник».

1972 — снялся в роли вора-рецидивиста в фильме «Печки-лавочки» Василия Шукшина, с которым у актера завязалась тесная дружба. Второй работой Буркова с режиссером стала роль в «Калине красной» (1974).

1980–1984 — актер МХАТа им. М. Горького.

1981 — снялся в картине «Из жизни отдыхающих» режиссера Николая Губенко.

1984–1987 — работает в Московском драматическом театре им. А. С. Пушкина.

1985 — играет заглавную роль в спектакле «Иван и Мадонна», поставленном Борисом Морозовым.

1987–1988 — актер МХАТа им. М. Горького.

1989 — снял совместно с Германом Лавровым документальный фильм «Василий Шукшин. Посмотри в глаза мне».

1990, 19 июля — Георгий Бурков скончался в Москве.

Савелий Викторович Крамаров

1934, 13 октября — появился на свет в Москве в семье адвоката, репрессированного и погибшего в ссылке.

1953–1958 — учеба в Московском лесотехническом институте.

1954 — поступает в театральную студию при Центральном доме работников искусств.

1959 — впервые сыграл в кино эпизодическую роль.

1965 — снялся в киножурнале «Фитиль» — выпуск под названием «На троих».

1966 — на экраны вышла картина «Неуловимые мстители» Эдмонда Кеосаяна, роль в которой — одна из самых известных у Крамарова.

1967 — актер Театра миниатюр.

1971 — снялся в знаковой роли Косого в фильме «Джентльмены удачи» Александра Серого.

1972 — поступил в ГИТИС на актерский факультет.

1973 — снялся в роли дьяка Феофана в картине «Иван Васильевич меняет профессию» Леонида Гайдая.

1975 — сыграл небольшую, но запомнившуюся роль в фильме «Афоня» Г. Данелия.

1977 — снялся в фильме «Мимино» Г. Данелия (эпизод).

1981 — эмигрировал в США, где продолжил актерскую деятельность.

1992 — впервые после эмиграции посетил Россию в качестве почетного гостя фестиваля «Кинотавр».

1995, 6 июня — Савелий Крамаров ушел из жизни в клинике Сан-Франциско, США.

Анатолий (Отто) Алексеевич Солоницын

1934, 30 августа — родился в Богородске Горьковского края в семье журналиста.

1951–1952 — работает на весоремонтном заводе в Саратове, куда из Кишинева переехала семья.

1957–1960 — после нескольких попыток стать студентом ГИТИСа поступает в театральную студию при Свердловском театре драмы и оканчивает ее.

1960–1966 — актер Свердловского театра драмы.

1963 — первая съемка в кино — главная роль в фильме «Дело Курта Клаузевица» Глеба Панфилова.

1966 — главная роль русского иконописца в картине «Андрей Рублев» Андрея Тарковского; став одним из любимых актеров этого режиссера, снялся в его фильмах: «Солярис» (1972), «Зеркало» (1974), «Сталкер» (1979).

1966–1967 — актер Театра драмы им. М. Горького в Минске.

1968–1970 — актер Новосибирского театра драмы «Красный факел».

1970–1971 — актер Русского драматического театра в Таллине.

1972–1976 — актер Театра им. Ленсовета в Ленинграде.

1974 — снялся в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих» Никиты Михалкова.

1976 — исполнил роль Гамлета в спектакле, поставленном А. Тарковским на сцене Московского театра «Ленком».

1979 — снялся в картине «Телохранитель» режиссера Али Хамраева.

1980 — сыграл роль писателя в фильме «Двадцать шесть дней из жизни Достоевского» Александра Зархи; за эту роль получил на Берлинском кинофестивале приз «Серебряный медведь», в номинации «Лучший актер» (1981).

1981 — удостоен звания «Заслуженный артист РСФСР».

1982, 11 июня — Анатолий Солоницын скончался после тяжелой болезни.

Михаил Иванович Кононов

1940, 25 апреля — родился в Москве в семье гостиничного швейцара и поварихи.

1959–1963 — учеба в Высшем театральном училище им. М. С. Щепкина.

1963–1968 — актер Академического Малого театра.

1961 — впервые снялся в кино в эпизодической роли.

1966 — исполнил главную роль в фильме «Начальник Чукотки» В. Мельникова.

1970 — снялся в картине «Начало» Г. Панфилова.

1973 — сыграл главную роль в четырехсерийном телефильме «Большая перемена» Алексея Коренева.

1979 — снялся в фильме «Таежная повесть» Владимира Фетина.

1981 — сыграл главную роль в картине «Василий и Василиса» режиссера Ирины Поплавской.

1989 — получил звание «Заслуженный артист РСФСР».

1999 — удостоен звания «Народный артист России».

2006 — последняя работа в кино — сыграл в телесериале «В круге первом» Г. Панфилова.

2007, 16 июля — Михаил Кононов скончался в Москве.

Василий Макарович Шукшин

1929, 25 июля — появился на свет в селе Сростки Бийского района в семье крестьян. Отец был репрессирован в период коллективизации.

1943–1945 — учится в автомобильном техникуме в Бийске; не окончил.

1947–1949 — трудится рабочим в Калуге и Владимире.

1949–1953 — служит в армии, на флоте.

1953–1954 — работает учителем и директором школы в Сростках.

1954–1960 — учеба во ВГИКе на курсе Михаила Ромма.

1956 — впервые снялся в кино, в эпизоде.

1958 — исполнил первую большую роль в картине «Два Федора» Марлена Хуциева.

Первая публикация — рассказ «Двое на телеге».

1963 — вышла в свет первая книга Шукшина «Сельские жители».

1964 — режиссерский дебют — фильм «Живет такой парень» с Леонидом Куравлевым в главной роли.

1965 — начало работы над сценарием «Степан Разин», который так и не был воплощен в кино.

Опубликовал роман «Любавины».

1969 — получил Государственную премию РСФСР им. братьев Васильевых за картину «Ваш сын и брат».

Удостоен звания «Заслуженный деятель искусств РСФСР».

1971 — выпустил в свет роман «Я пришел дать вам волю» о Степане Разине.

Получил Государственную премию СССР за роль в фильме «У озера» Сергея Герасимова.

1973 — снял картину «Калина красная», ставшую вершиной его творчества и отмеченную первым призом на Всесоюзном кинофестивале.

1974, 2 октября — Василий Шукшин скоропостижно скончался во время съемок фильма «Они сражались за Родину» Сергея Бондарчука.

Юрий Георгиевич Богатырев

1947, 2 марта — родился в Риге в семье офицера военно-морского флота.

1963–1966 — учится в Московском художественно-промышленном училище; учебу не завершил.

1967 — окончил 11-й класс вечерней школы.

1967–1971 — студент Театрального училища им. Б. В. Щукина; курс Ю. В. Катина-Ярцева.

1970 — снялся в дипломном фильме Никиты Михалкова «Спокойный день в конце войны», после чего неоднократно играл в фильмах режиссера: «Свой среди чужих, чужой среди своих» (1974), «Раба любви» (1975), «Неоконченная пьеса для механического пианино» (1977), «Несколько дней из жизни И. И. Обломова» (1979), «Родня» (1981), «Очи черные» (1987).

1971–1977 — актер театра «Современник».

1976 — исполнил главную роль в телеспектакле «Мартин Иден», поставленном Сергеем Евлахишвили.

1977 — снялся в картине «Объяснение в любви» Ильи Авербаха.

1978 — был награжден премией Ленинского комсомола.

1981 — получил звание «Заслуженный артист РСФСР».

1988 — снялся в комедии «Презумпция невиновности» Евгения Татарского.

Удостоен звания «Народный артист РСФСР».

1989, 2 февраля — Юрий Богатырев скоропостижно скончался в Москве.

Роман Сергеевич Филиппов

1936, 24 января — родился в Симферополе во время гастролей родителей-актеров. Вскоре после родов мать умерла.

1953–1957 — учеба в Высшем театральном училище им. М. С. Щепкина; курс Веры Пашенной.

1954 — впервые снялся в кино, в небольшой роли.

1957–1960 — актер Академического Малого театра.

1960–1961 — актер Московского драматического театра им. А. С. Пушкина.

1962–1969 — актер Национального академического театра им. Янки Купалы в Минске.

1968 — снялся в одной из своих наиболее заметных ролей, в фильме «Бриллиантовая рука» Леонида Гайдая.

1971 — снялся в «Джентльменах удачи» Александра Серого.

1969–1992 — возвращение в Академический Малый театр.

1992, 18 февраля — Роман Филиппов ушел из жизни в Москве.

Олег Иванович Янковский

1944, 23 февраля — родился в Карсакпае Карагандинской области в Казахстане в семье бывшего дворянина, офицера царской армии, репрессированного в советские годы и впоследствии работавшего на заводах в Средней Азии, где проживала семья до переезда в Саратов.

1961–1965 — учеба в Саратовском театральном училище.

1965–1973 — актер Саратовского драматического театра.

1968 — впервые снялся в кино — одна из главных ролей в фильме «Щит и меч» Владимира Басова.

1973–2009 — актер Московского театра «Ленком»; играет в спектаклях художественного руководителя и главного режиссера театра Марка Захарова.

1977 — присуждено звание «Заслуженный артист РСФСР».

1978 — снялся в роли Волшебника в картине М. Захарова «Обыкновенное чудо», за которой последовали роли в фильмах: «Тот самый Мюнхгаузен» (1979), «Дом, который построил Свифт» (1982), «Убить дракона» (1988).

Сыграл роль Ленина в спектакле «Революционный этюд» («Синие кони на красной траве») в постановке Марка Захарова.

1982 — главная роль в фильме «Влюблен по собственному желанию», за которую был признан лучшим актером года по опросу журнала «Советский экран» (1983).

Впервые работал с режиссером Романом Балаяном, в фильме «Полеты во сне и наяву», после чего вышли их совместные картины: «Поцелуй» (1983), «Храни меня, мой талисман» (1986), «Филер» (1987; премия Международного кинофестиваля в Вальядолиде за лучшую мужскую роль, 1988) и др.

1984 — получил звание «Народный артист РСФСР».

1987 — сыграл главную роль в картине Михаила Швейцера и Софии Милькиной «Крейцерова соната», за которую получил Государственную премию РСФСР им. братьев Васильевых (1989).

1991 — удостоен звания «Народный артист СССР».

1991–1992 — принимает участие в международном театральном проекте во Франции.

1993 — становится президентом фестиваля «Кинотавр».

1995 — награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» 4-й степени, в дальнейшем удостаивался ордена дважды (3-й степени — 2007, 2-й степени — 2009).

2000 — снял вместе с Михаилом Аграновичем фильм «Приходи на меня посмотреть».

2001 — состоялась премьера спектакля М. Захарова «Шут Балакирев», где Янковский сыграл Петра I, одну из своих наиболее значительных ролей в театре; за эту роль ему присуждена Государственная премия Российской Федерации (2002).

2008–2009 — исполнил две последние роли в кино — в фильмах «Анна Каренина» Сергея Соловьева и «Царь» Павла Лунгина, за которые награжден премией «Ника» в номинации «Лучшая мужская роль» (2010, посмертно).

2009, 20 мая — Олег Янковский ушел из жизни после тяжелой болезни.

Александр Гаврилович (Гавриилович) Абдулов

1953, 29 мая — родился в Тобольске Тюменской области в семье театрального режиссера.

1971–1975 — учеба в ГИТИСе; курс Иосифа Раевского.

1973 — дебют в кино в эпизодической роли.

1975 — сыграл на сцене «Ленкома» главную роль в спектакле «В списках не значился» М. Захарова; приглашен им в театр, где служил всю дальнейшую жизнь.

1976 — сыграл в спектакле «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», поставленном Захаровым.

Впервые снялся в фильме М. Захарова «12 стульев», после чего не раз принимал участие в его картинах: «Обыкновенное чудо» (1978), «Тот самый Мюнхгаузен» (1979), «Дом, который построил Свифт» (1982), «Формула любви» (1984), «Убить дракона» (1988).

1979 — сыграл одну из своих самых известных ролей в фильме «С любимыми не расставайтесь» Павла Арсенова.

1983 — снялся в «Поцелуе» Романа Балаяна, совместную работу с которым продолжил в картинах «Храни меня, мой талисман» (1986), «Филер» (1987), «Леди Макбет Мценского уезда» (1989).

1989 — сыграл одну из своих наиболее значительных театральных ролей — в спектакле «Поминальная молитва» М. Захарова.

Впервые снялся у режиссера С. Соловьева, в фильме «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви». Позднее работал с ним в фильмах «Дом под звездным небом» (1991), «О любви» (2003).

1991 — начало сотрудничества с режиссером Виктором Сергеевым, роль в его фильме «Гений».

Удостоен звания «Народный артист РСФСР».

1995 — становится генеральным директором возрожденного при его участии Московского международного кинофестиваля.

1997 — сыграл в спектакле «Варвар и еретик», поставленном М. Захаровым по роману «Игрок» Ф. Достоевского, главную роль, получив за нее премию «Хрустальная Турандот» и премию «Фонда К. С. Станиславского».

2000 — снял фильм «Бременские музыканты и C°».

2007 — награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» 4-й степени.

2008 — снялся в одной из последних ролей, в картине «Анна Каренина» С. Соловьева.

3 января — Александр Абдулов скончался после тяжелой болезни.

Евгений Александрович Моргунов

1927, 27 апреля — появился на свет в Москве в семье санитарки роддома.

1941–1943 — подростком работает на заводе «Фрезер», обтачивая болванки для артиллерийских снарядов.

1943 — после своего письма Сталину зачислен в Камерный театр Александра Таирова.

Впервые снялся в кино в эпизодической роли.

1944–1948 — учится на актерском факультет ВГИКа у Сергея Герасимова и Тамары Макаровой.

1948 — снялся в первой значительной роли — в фильме «Молодая гвардия» С. Герасимова.

1948–1951 — служит в Театре киноактера.

1951–1953 — работает в Академическом Малом театре, после чего возвращается в Театр киноактера.

1961 — впервые снялся у Леонида Гайдая, в короткометражных фильмах «Пес Барбос и необычный кросс» и «Самогонщики», за которыми последовали «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» (1965), «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика» (1967).

1963 — выступил в качестве режиссера, сняв фильм «Когда казаки плачут».

1984 — сыграл директора итальянской школы в выпуске киножурнала «Ералаш».

1999, 25 июня — Евгений Моргунов скончался в Москве после продолжительной болезни.

Ролан Антонович Быков

1929, 12 октября — родился в Киеве в семье красноармейца.

1939 — начинает заниматься в московской театральной студии Городского дома пионеров.

1947–1951 — учеба в Высшем театральном училище им. Б. В. Щукина.

1951–1959 — актер и режиссер Московского театра юного зрителя.

1954 — впервые снялся в кино в небольшой роли.

1957–1959 — организовал Студенческий театр МГУ и стал его главным режиссером.

1959–1960 — главный режиссер Ленинградского театра им. Ленинского комсомола.

1962 — снял первую картину «Семь нянек».

1967 — исполнил главную роль в фильме «Комиссар», более двадцати лет пролежавшем «на полке»; премьера состоялась в 1987-м, картина отмечена множеством наград на международных кинофестивалях, Быков получил премию «Ника» за лучшую мужскую роль (1988).

1983 — как режиссер снял фильм «Чучело», за который награжден Государственной премией СССР (1986), главными призами на Международном кинофестивале фильмов для молодежи в Лаоне (1986) и на Всеевропейском фестивале детского и юношеского кино в Виши (1987).

1986–1990 — секретарь Союза кинематографистов СССР.

1987 — получил звание «Народный артист РСФСР».

1989–1991 — избирался народным депутатом СССР.

1990 — удостоен звания «Народный артист СССР».

1992–1998 — создал и являлся президентом Международного фонда развития кино и телевидения для детей и юношества.

1998, 6 октября — Ролан Быков скончался в Москве после продолжительной болезни.

Григоре Петрович Григориу

1941, 4 апреля — родился в Каушанах Бендерского уезда в Молдавии в крестьянской семье.

1959–1965 — служит в драматическом театре в Бельцах.

1965–1970 — работает в телетеатре «Диалог».

1966 — сыграл первую роль в кино, в фильме «Красные поляны» Эмиля Лотяну, что положило начало его сотрудничеству с режиссером.

1976 — снялся в своей самой известной роли — картина «Табор уходит в небо» Э. Лотяну.

1970–2003 — актер театра «Лучафэрул» в Кишиневе.

2003, 20 декабря — Григоре Григориу трагически погиб недалеко от молдавского села Паланка.

Никита Александрович Михайловский

1964, 8 апреля — родился в Ленинграде в семье режиссера и фотомодели, воспитывался отчимом, режиссером Виктором Сергеевым.

1971 — впервые снялся в кино, в эпизоде.

1978 — будучи школьником, сыграл одну из главных ролей в фильме «Дети как дети» Аян Шахмалиевой.

1980 — снялся в самой известной своей роли, в картине «Вам и не снилось» Ильи Фрэза.

1987 — окончил ЛГИТМиК, курс Рубена Агамирзяна.

1980-е, вторая половина — один из участников движения неформальной ленинградской культуры и создателей студии «Театр-Театр».

1991, 24 апреля — Никита Михайловский скончался в Лондоне после продолжительной болезни.

Владислав Вацлавович Дворжецкий

1939, 26 апреля — родился в Омске в семье актера Вацлава Дворжецкого и балерины, педагога. Отец был репрессирован, после его возвращения из лагеря семья не воссоединилась.

1956–1959 — учеба в омском медицинском училище.

1959–1961 — служба в армии на Дальнем Востоке.

1964–1967 — учеба в студии при омском ТЮЗе.

1970 — снялся в своей первой и главной роли — в картине «Бег» Александра Алова и Владимира Наумова.

1972 — сыграл роль в фильме «Солярис» Андрея Тарковского.

1973 — снялся в первой части дилогии Юрия Егорова о летчиках «За облаками — небо», затем во второй части — «Там, за горизонтом» (1975).

Сыграл главную роль в фильме «Земля Санникова» Альберта Мкртчяна и Леонида Попова.

1978, 28 мая — Владислав Дворжецкий скоропостижно скончался в Гомеле, где участвовал во встречах со зрителями.

Сергей Сергеевич Бодров

1971, 27 декабря — родился в Москве в семье кинорежиссера и искусствоведа.

1986 — впервые снялся в кино, сыграв эпизодическую роль в фильме отца, Сергея Бодрова-старшего.

1989–1994 — учится в МГУ им. М. В. Ломоносова на историческом факультете, отделение истории искусства.

1996 — снялся в фильме «Кавказский пленник» режиссера С. Бодрова-старшего, получив премию «Ника» за лучшую мужскую роль (1997).

1997 — за фильм «Кавказский пленник» был вместе с отцом удостоен Государственной премии Российской Федерации.

Снялся в картине «Брат» Алексея Балабанова в главной роли, которая была отмечена несколькими призами на кинофестивалях. Продолжение «Брат-2» вышло на экраны в 2000 году.

2001 — дебютировал как режиссер с фильмом «Сестры», за который неоднократно награжден призами кинофестивалей.

2001–2002 — ведущий телевизионного проекта «Последний герой».

2002 — снялся в картине «Война» Алексея Балабанова.

20 сентября — Сергей Бодров погиб в Кармадонском ущелье в Северной Осетии во время подготовки к съемкам своего фильма «Связной».

Над книгой работали

16+

Редактор Л. С. Калюжная

Художественный редактор А. В. Никитин

Технический редактор М. П. Качурина

Корректоры Т. И. Маляренко, Г. В. Платова

Издательство АО «Молодая гвардия»

http://gvardiya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания

1

Слова из стихотворения А. С. Пушкина «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит»: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». — Прим. ред.

Content

Ирина Кравченко
Актеры советского кино

«ДЕТДОМОВЦЫ» Тьма, холод, золотые вафли. И «судьба — не пальто» Предисловие режиссера Сергея Соловьева

Олег «Играющий завтра»

Танцы на афишах

Не простой смертный

«Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…»

Держа дуэльный пистолет

«Жизнь — это где-то там»

Встречи

Запретный «раек»

Побег

Жора «Белый макинтош»

«Во мне много от Луки»

«Стал заурядным провинциальным актером»

«Крик радости или боли»

«Нажрался»

«По-другому не поверят»

«Расшифровался»

Четыре копейки

«Вперед вырваться не могу…»

«У них за пазухой греются плачущие»

Сава «Зоркий глаз»

«Он, видал, какой? Не то что мы…»

«Легкое дыхание»

Мильон прелестниц

«Ты как здесь?»

Мечта об эдеме

«Я спрошу у ребе»

Не шутка

Толя «Смеющийся Гамлет»

Юность «принца датского»

«Тень отца Гамлета»

«Что он Гекубе? Что ему Гекуба?»

«Друг Горацио»

«Бедный Йорик»

«Офелия»

Благословенный «Эльсинор»

«Дальше — тишина»

Миша «Потаенный мальчик»

«Мое ро́дное!»

Игра всерьез

Человек из народа

«Не думайте, что это я!»

В стороне

Обрыв

Актера в себе сохранил

Вася «Московский гость»

«Галифе в сапогах»

«Живем, как пауки в банке»

«Простим себе…»

«Счастье, что он не вышел»

«Черный человек» и чудики

«Я почти принял решение…»

«Вася бы меня не оставил»

Юра «Большая душа»

Противостояние

«Надеюсь, что это взаимно»

Еще «Автопортрет»

«Когда на меня накатывает…»

Борьба окончена

Рома «Переодетый милиционер»

«Только зарядка, Роман»

Высота и низость

Источники наслаждения

«Прирожденный каскадер»

Слезы горы

Олег и Саша «Отъявленные дуэлянты»

Мальчики из Джезказгана и Ферганы

«К чему слова?», или Коллекция фриков

Коробка на голове

«Подпольный конформист»

«Александр Гаврилович пошел на принцип»

Аттракцион Абдулова, или Ленин в роли Янковского

Дуэль № 1

Раздолбайство как высокая поэзия

Люди без принципов

Дуэль № 2

«Коварство» и любовь

Последний антипод

Взять в гардеробе пальто…

Женя «Нежный хулиган»

К музыке «на протырку»

Одна, но роль! Роль, но одна…

«Туфли для Раневской»

Актер и обыватели

Эпилог

Ролан «Бегущий паровоз»

«Хоть солоно, да только всласть!»

«Или будет гениально — или нас заплюют!»

В свою «шинель»

«Я не могу смириться!»

Надега

«Чучельник»

«Как высланный»

«Будут жить»

Гришуце «Влюбленный волк»

Два огонька в темноте

«Я все могу!»

«За семью печатями»

«День Зобара»

«Не за того меня принимаете»

«Отдай оружие!»

Крепкий поцелуй

Никита «Летающий тростник»

На ветру

Распахнутая квартира

Полет над отключкой

«Посмотри со стороны…»

Агент будущего

Когда высоко…

Нелетальное

Владик «Космический бродяга»

На ступеньках

Канун

Не роль — «ролища»

Бездомность и дом

«Чувство стеснения и сопротивления»

Избранные

Сережа «Отважный умник»

«Он что-то знает»

«Нетривиальные мысли»

«Будешь?» — «Да»

«Пустота»

«Книги и женщин — чистыми руками!»

Необъяснимый мир

Основные даты жизни и творчества актеров

Олег Иванович Даль

Георгий Иванович Бурков

Савелий Викторович Крамаров

Анатолий (Отто) Алексеевич Солоницын

Михаил Иванович Кононов

Василий Макарович Шукшин

Юрий Георгиевич Богатырев

Роман Сергеевич Филиппов

Олег Иванович Янковский

Александр Гаврилович (Гавриилович) Абдулов

Евгений Александрович Моргунов

Ролан Антонович Быков

Григоре Петрович Григориу

Никита Александрович Михайловский

Владислав Вацлавович Дворжецкий

Сергей Сергеевич Бодров

Над книгой работали

Примечания