Виктор Попов

Как пишется история: Кронштадтские события 1921 года

Введение

Современный человек может найти в Интернете информацию о любом историческом событии. Практика показывает, что люди чаще всего обращаются к какому-то справочному ресурсу, например к «Википедии» – этому современному аналогу печатных энциклопедий прошлого. Это и не странно – всегда ли под рукой Большая советская энциклопедия? К тому же она устарела уже в день своей публикации. А в Интернете информация обновляется чуть ли не день в день. К тому же сейчас на нас обрушилось столько информации, что мы волей-неволей тянемся к простым, доступным информационным решениям. Страшно подумать, что с нами будет, если завтра нам всем отключат Интернет.

Любители истории не всегда задумываются над тем, а откуда в той же «Википедии» берутся эти короткие информационные статьи, кто дает событиям те или иные оценки. Понятно, что есть какое-то сообщество, которое этим занимается. И большое количество людей в этом комьюнити является своеобразной гарантией того, что мы не найдем в «Википедии» совсем уж откровенных фальсификаций. Конечно, человек современный понимает, что Интернет, скажем мягко, не является источником объективного абсолютного знания. И «Википедия» в частности. И если непосредственно на изложенную в «Википедии» фактуру в какой-то степени положиться можно, то возможно ли довериться трактовкам и интерпретациям – уже большой вопрос. Тем более в статьях по истории.

Историческая наука не может исследовать непосредственно само прошлое. Поэтому каждое исследование несет на себе печать субъективных оценок. Документы не дают полной картины прошлого и содержат многочисленные ошибки. Усугубляет ситуацию еще и то, что нет никакой гарантии, что мемуаристы верно описывают те ли иные события. Злую шутку с ними могла сыграть память. А может, ввести потомков в заблуждение они хотели и вполне осознанно. Все это тоже дает основу для многочисленных противоречивых версий, появляющихся на основе субъективного опыта отдельных исследователей. Бороться с этим бессмысленно. Многие гипотезы попросту нельзя проверить – мы до сих пор не имеем четко сформулированных, принятых всем научным сообществом исторических законов[1]. Мы все понимаем, что закономерности в развитии человечества есть, но до сих пор не удалось их четко сформулировать. Описать эти законы так, чтобы все специалисты сошлись во мнении, что да, они работают. Чтобы потом эти законы подтверждались на любом историческом материале любой эпохи и страны. Это неудивительно. Объективные исторические процессы замаскированы под огромным слоем случайных событий – от стремительно меняющейся экономической конъюнктуры до природных катаклизмов и военных перипетий. Ключевые участники событий часто не обладают полной информацией и вынуждены прибегать к эвристическим алгоритмам принятия решения. А если это еще умножить на культурный фон, различные мировоззрения, традиции, личные конфликты и т. д.? Совсем неудивительно, что исторические процессы часто идут в направлениях, которые просто невозможно объяснить какой-то логикой. Да и мы сами можем интерпретировать их как-то не так: если даже наши предки обладали неполной информацией, то мы зачастую знаем еще меньше.

Увы, если кто-то пишет об объективности своего исследования, то он немного лукавит.

Есть несколько способов создать у читателя впечатление объективного подхода. Главный способ – научный стиль повествования. Отвлеченность повествования, отсутствие эмоциональности, обращение к читателю от третьего лица – все это призвано создать впечатление непредвзятого отношения к исследуемому событию. Кроме создания впечатления объективного подхода научный стиль преследует цель продемонстрировать уважение к другим участникам дискуссии. Не переступать грань, за которой дискуссия переходит в конфронтацию. В маленьком профессиональном сообществе продуктивнее избегать бескомпромиссного противостояния. А ведь многие темы очень спорны, конфликтны. И даже одно неосторожное слово может спровоцировать оппонента. А эти эмоции и еще больше бросят исследователя в объятия субъективизма.

Но если исследования необъективны, то что же делает историю наукой? Иногда студенты спрашивают меня: «А что если в летописях врут, что, если там много неверных фактов?» На мой лично взгляд, это прекрасно, что авторы исторических текстов иногда приукрашивают, иногда что-то «забывают», иногда что-то додумывают, а иногда даже обманывают. Зачем авторы это делают? Осознанно или неосознанно они пытаются повлиять на читателя. Они дают аргументы, желая склонить читателя поддержать ту или иную сторону. Плохо это или хорошо? Давайте задумаемся: если бы у историка не было желания как-то повлиять на своего читателя, написал бы он хоть строчку? Просиживал бы месяцами в архивах? Занимался бы переводами зарубежных изданий? Искал бы свидетелей событий? А оплачивали бы его труд государство или какие-то фонды со спонсорами? Боюсь, что в этом случае мы вообще ничего не узнали бы о прошлом. И если говорить о тех же летописях, в результате мы имеем дело с версией прошлого авторства великого Нестора Летописца. А если мы научимся понимать его мотивы? Какое у него было мировоззрение? Даст ли тогда нам его текст больше информации? Думаю, ответ очевиден. Читатель еще убедится, что и у меня, автора этой книги, тоже есть своя точка зрения на различные исторические и историографические вопросы. И я буду отстаивать эту точку зрения в своей книге. Формального и описательного подхода читатель тут точно не увидит.

Если этот текст читает профессионал, он знает, что ищет в этой книге. Ему предстоит проанализировать мой труд, мои выводы. Какие-то мысли ему покажутся удачными, что-то он беспощадно раскритикует. Может, он что-то упустит. Возможно. Но в результате он сможет создать убедительную концепцию, еще менее конфликтующую с имеющимися на сегодня данными. Так историческая наука и работает. Так и выглядит диалектический процесс познания в исторической науке. Дискуссия двигает ее вперед, от концепции к концепции, все ближе и ближе к разностороннему восприятию прошлого. А столкновение различных взглядов и интересов и есть главная гарантия того, что развитие исторической науки никогда не остановится.

А если мой текст читает простой любитель истории? Значит, у него есть интерес к прошлому, значит, он уже что-то слышал о Кронштадте и уж точно о Российской революции. У него уже есть определенное сложившееся представление об истории. А каким образом в нашей голове сформировалось то или иное представление о прошлом? Неужели не может быть интересно, как те или иные мифы о прошлом появляются в нашем сознании? Откуда и при каких обстоятельствах появилась та самая статья в «Википедии»? Почему там звучит то, а не иное определение? Как и зачем авторы пытаются манипулировать нами с помощью этих формулировок? Ответы на эти вопросы, по большому счету, и ищет такая историческая дисциплина, как историография. На примере Кронштадтских событий 1921 года мы увидим, что не только история влияет на сегодняшний день, но и сегодняшний дискурс в очень многом управляет нашим представлением о прошлом.

Когда я брался за эту тему, многие знакомые искренне интересовались, а что такое историография. И почему мне неинтересно писать про само событие. В этой книге я постараюсь убедить читателя, что историография, как и идеологическая борьба, – это реальность сегодняшнего дня. Она гораздо ближе к нам, чем то, что произошло целый век назад. А потому и гораздо важнее. Только поэтому мне и было так интересно исследовать ее.

Перед читателем результат моего многолетнего исследования историографии одного довольно заметного исторического события – конфликта в Кронштадте весной 1921 года. А как, кстати, определить масштаб исторического события? Понятно, что любому исследователю именно его тема кажется наиболее интересной и значимой. Но тут даже я понимаю, что, судя по непосредственным последствиям, события в Кронштадте на судьбу Страны Советов практически никакого влияния не оказали. Да и по количеству участников были относительно небольшими по меркам Гражданской войны. А вот в идеологическом плане выступление матросов оказалось для потомков более заметным, чем многие другие конфликты того времени.

Кронштадтские события 1921 года – одна из тех тем нашей новейшей истории, которая затрагивается практически в любом исследовании Революции и Гражданской войны. Как советские историки, так и зарубежные исследователи всегда чувствовали общественную значимость изучения этой темы, ее политическую злободневность. Однако в силу различных политических задач, стоящих перед исследователями в СССР и на Западе, отечественная и зарубежная историография шли разными путями в осмыслении Кронштадтских событий. В итоге в историографии оформилось три принципиальных подхода к трактовкам этих событий: советская концепция «Кронштадтского мятежа», западная концепция «Кронштадтского восстания», которая была синтезирована выборочно из эмигрантских социалистических и анархистских концепций «Третьей революции». Также до сих пор находятся приверженцы оригинальной концепции Л. Д. Троцкого. На протяжении всего ХХ века, заочно дискутируя между собой, приверженцы этих концепций и формировали наш взгляд на прошлое.

Сразу обязан предупредить читателя: я не специалист в военном деле. Поэтому вопросы организации и проведения штурмов или обороны Кронштадта предлагаю оставить знатокам военной истории. Благо у нас в стране и за рубежом они есть. За скобками мы оставим также очень дискуссионный вопрос о масштабах репрессий в отношении участников мятежа, а также вопрос амнистии 1921 года. Эти вопросы скорее относятся к изучению всей советской системы, истории ее карательных органов. В этой же книге предлагаю обсудить, как в литературе и общественном сознании формировался миф о Кронштадте. Слишком уж по-разному увидели современники и потомки этот конфликт. Почему это событие вызвало столько споров? Почему получило такие разные оценки? Как в разных политических лагерях виделись причины этого конфликта?

Дискуссия о Кронштадтских событиях – это дискуссия об упущенных возможностях или их отсутствии в русской истории ХХ века. Это дискуссия о перспективах так называемой «Третьей революции», о «перерождении» правящей партии, о демократии в России и диктатуре большевиков. Все это определяет чрезвычайную идеологическую, аксиологическую и историографическую значимость этой темы.

Кронштадтские события 1921 года стали не только мифологемой для всего мирового анархистского движения, но, что важнее, удобным поводом для критики коммунистической партии.

Разрушение советской политической системы в конце XX века активизировало дискуссии об истории Российской революции в целом и Кронштадтских событий в частности. В России начали издаваться книги западных исследователей, а также новые работы отечественных историков. Было опубликовано большое количество ранее засекреченных документов. Обсуждение продолжало развиваться в парадигме противостояния либеральных и советских ценностей.

Указ Президента Российской Федерации от 10 января 1994 г. № 65 «О событиях в г. Кронштадте весной 1921 года»[2] официально отменил постановление Совета труда и обороны от 2 марта 1921 г., объявившее кронштадтских мятежников вне закона. В указе признаны «незаконными все репрессии в отношении матросов, солдат и рабочих Кронштадта на основании обвинений в вооруженном мятеже» и, таким образом, полностью реабилитированы участники этого движения. Однако реабилитация не завершила споры политиков и историков. Да и сам этот указ не избежал самых противоречивых оценок. В наше время – в первой четверти XXI века – тема Кронштадта остается востребованной и в политическом, и в научном дискурсе.

В нашем обществе до сих пор во многом сохранились однобокие черно-белые подходы в оценках Российской революции. Однако наметился и новый историографический тренд – более сдержанные подходы, менее резкие оценки. В отдельных работах можно увидеть признание непрерывности многих социальных и экономических процессов первой половины XX века. Эти изменения требуют по-новому взглянуть и на проблему Кронштадта, сформулировать новые исследовательские задачи, синтезировать новые подходы. При этом специальных исследований историографии Кронштадтских событий 1921 года, ее концептуального анализа, обобщения накопленного исследовательского опыта и теоретических построений ранее практически не предпринималось.

Необходимость обобщения и систематизации накопленного историографического опыта обусловлена новыми историческими условиями. Для определения новых исследовательских задач необходимо выявить особенности имеющихся методологических и исследовательских подходов к определению причин, исторического значения и оценки Кронштадтских событий 1921 года в отечественной и зарубежной историографии за период с 1920-х годов по настоящее время. Этому и будет посвящена данная книга. Но, прежде чем перейти к этим вопросам, я просто обязан рассказать, а что, собственно, мы будем исследовать.

1. Исторические и историографические источники

Прикоснуться к прошлому мы не можем – оно, как широко известно, уже прошло. Но изучить прошлое мы можем, обратившись к сохранившимся источникам информации.

Во-первых, это первичные исторические источники – архивные материалы (опубликованные и нет).

Во-вторых – мемуары, свидетельства современников и очевидцев, периодическая печать. Зачастую эти вторичные исторические источники можно вполне рассматривать и как историографические.

В-третьих, это сами историографические источники – диссертации, монографии, научные статьи, учебно-методические и иные публикации профессиональных историков. К этой же группе относится и публицистика. Историографические источники и представляют максимальный интерес для этого исследования.

Сами сохранившиеся исторические документы не являются точным отражением прошлого. Чаще всего они предоставляют нам лишь фрагментарные данные о прошлом. Кроме того, они являются плодом деятельности человека со всеми его достоинствами и недостатками. Мог же автор документа неточно увидеть реальность? А кто сказал, что при отражении этой реальности он не был ограничен еще и временем, техническими возможностями, политикой, идеологией и, наконец, собственным мировоззрением и талантом? А исследователь, который потом берет в руки этот документ? Его интерпретация тоже будет отражением его личного субъективного опыта. Это уже следующая производная от прошлого. В свою очередь, исследование историографии – это производная от прошлого еще более высокого уровня. Конечно, на каждом этапе изучения прошлого мы отдаляемся от его объективного понимания. Но, во-первых, такой субъективизм исторических исследований более чем достоин изучения – он дает нам массу ценной информации о мотивах авторов. А во-вторых, привлечение максимально большого количества исторических источников позволяет нам хотя бы частично нивелировать этот субъективизм в исторической науке.

Поэтому, даже изучая историографию, мы не можем обойтись без собственно исторических источников – архивных материалов, как опубликованных, так и не использовавшихся ранее. Без них крайне сложно осуществить внутреннюю критику историографических работ. Изучение и анализ этих исторических источников позволяют оценить, например, информированность авторов. А если мы еще увидим, что автор был избирателен в подборе источников для исследования? Что каким-то документам он доверяет полностью, а какие-то обходит стороной? Может ли это продемонстрировать степень его пристрастности и политической мотивированности? Полагаю, что да. Значит, этой информацией нужно обязательно пользоваться при анализе и исследовании историографии.

При работе над этой книгой я обращался также к ранее не опубликованным документам. Часть документов фонда Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов[3] из Российского государственного архива Военно-морского флота (РГА ВМФ) используется впервые при исследовании проблем Кронштадтских событий 1921 г. Это позволило лучше разобраться в хозяйственно-политических функциях Кронштадтского совета матросских, солдатских и рабочих депутатов. Эти документы во многом объясняют, почему к концу зимы 1921 г. большевистский Кронсовет утратил доверие основной массы кронштадтцев.

Из Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ) были использованы протоколы заседаний Кронштадтского укома за 1921 г.[4] и протоколы заседаний Петроградского губкома за тот же период[5]. Здесь же была обнаружена еще одна копия докладной записки Э. И. Батиса[6]. Этот важный документ о причинах противостояния ранее уже был введен в научный оборот. Но копия была снята с другого экземпляра (из РГВА). В экземплярах из разных архивов различаются адресаты, что позволило лучше представить движение документа в высших военно-политических кругах страны.

При работе над темой исследования привлекались ранее не использовавшиеся документы из Российского государственного военного архива (РГВА). Это документы Центрального управления снабжения РККА и РККФ (ЦУС)[7], также это документы Упрснабфлота[8]. Документы РГВА проливают дополнительный свет на хозяйственную жизнь и военную подготовку Балтфлота и гарнизона Кронштадта.

Помимо архивных документов в книге широко использовались и уже опубликованные источники. Исследователям Кронштадтских событий 1921 г. доступно сразу несколько сборников документов по истории выступления матросов. Почти сразу после подавления выступления кронштадтцев в 1921 г. в Праге в издательстве «Воля России» вышел сборник изданий «Известий Временного революционного комитета»[9]

В 1931 г. в СССР вышел сборник «Кронштадтский мятеж: сборник статей, воспоминаний и документов»[10]. Особенность этого сборника в том, что его составителей больше интересовали моменты вооруженной борьбы, участия коммунистов в разворачивавшихся событиях. Исходя из этого и подбирались документы и воспоминания. Однако кроме свидетельств об организации и проведении штурмов есть несколько ценных свидетельств и о первых часах выступления матросов.

Новый комплекс документов в 1973 г. опубликовал С. Н. Семанов в своей книге «Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года»[11]

Большим научным событием стал выход в 1990-е гг. сразу двух сборников документов о Кронштадтских событиях 1921 г. Возможность публикации такого большого массива документов появилась после снятия в 1990-е гг. секретности со следственных материалов. Сборники существенно отличаются между собой по принципу подбора документов для публикации.

Сборник о событиях в Кронштадте весной 1921 г., подготовленный международным фондом «Демократия»[12], получил критику со стороны ряда специалистов за ангажированный подход к подбору материала и многочисленные фактические ошибки[13]. Этот пример лишний раз демонстрирует доминирование идеологических и политических установок в такой, казалось бы, объективной форме, как публикация документов. На этом примере видно именно историографическое значение такой публикации для характеристики отечественной историографии «прозападного толка» в 1990-е гг.

Другой сборник, опубликованный два года спустя, в 1999 г., – «Кронштадтская трагедия 1921 года: документы в двух книгах»[14] – дает нам пример иного рода, а именно научно обоснованной и добросовестной публикации документов. Этот сборник на сегодняшний день является наиболее полным собранием документов по Кронштадтским событиям 1921 г. В выпущенный издательством РОССПЭН двухтомник вошло 834 документа, кроме того, четыре документа опубликованы полностью в примечаниях. Представительность этого издания можно оценить, сравнив его с предыдущим сборником 1997 г., который включил только 278 документов[15]. В этом издании были опубликованы материалы из следующих хранилищ: Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ), Российского государственного военного архива (РГВА), Российского государственного архива Военно-морского флота (РГА ВМФ), Архива президента РФ, Центрального архива ФСБ (ЦА ФСБ), Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ), Центрального государственного архива историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб.), Архива внешней политики Министерства иностранных дел России (АВП РФ). Несомненным достоинством сборника 1999 г. для отечественной историографии является обширное привлечение зарубежных источников.

Конечно, в своей работе я не мог не обращаться к опубликованным воспоминаниям. Следует отметить характерную особенность мемуарной литературы при использовании ее в качестве комплексного историко-историографического источника. Мемуары отличаются от непосредственных свидетельств очевидцев (писем, протоколов и т. д.) двумя особенностями. Во-первых, разнесенностью во времени и, следовательно, неизбежно ощутимым влиянием апостериорного взгляда мемуариста, который знает, что произошло после описываемых событий. Во-вторых, неизбежным влиянием на мемуариста окружающей его социальной, политической и культурной среды. Со временем могло поменяться и мировоззрение автора. Поэтому мемуары занимают особое, промежуточное положение между собственно историческими источниками и историографией, сочетая элементы обоих.

В отличие от воспоминаний, выходивших на Западе, советская мемуаристика создавалась и, что более важно, публиковалась в жестких идеологических и политических рамках. Воспоминания в обязательном порядке проходили предпечатную «литературную» обработку и цензуру. Существовавшая в СССР модель «историографической моноконцепции» и директивное наличие «принципа партийности» в исторической литературе приводили к неизбежности историографической обработки мемуаров профессиональными корректорами с историческим образованием, которые, в частности, отслеживали «правильность» указания хронологии, названий, имен исторических личностей, нумерации съездов и пленумов партии и т. п. В силу всех вышеизложенных соображений допустимо использовать мемуарную литературу не только в качестве исторического, но и историографического источника.

В советский период у нас и за рубежом были опубликованы воспоминания многих участников событий. При анализе мемуарной литературы следует учитывать ее фрагментарность и исключительную субъективность. Важно не забывать и о разной степени вовлеченности мемуаристов в разворачивавшиеся события. Можно ли, например, опираться на воспоминания красных командиров – участников штурма в оценке причин конфликта? Особенно если они о конфликте узнали из официальных правительственных сообщений только при отправке в район Петрограда.

Поэтому зачастую и трудно провести границу между воспоминаниями и политической публицистикой. К тому же мемуары содержат массу сведений, не относящихся к теме исследования.

В сборнике документов «Кронштадтская трагедия 1921 года»[16] опубликованы некоторые черновики воспоминаний участников движения, их статьи. Многочисленные письма участников событий можно также рассматривать как близкие к личным воспоминаниям. Представляют интерес письма руководителя ВРК С. М. Петриченко[17], воспоминания командира тяжелой артиллерии форта «Риф» Ю. Ф. Макарова и рукопись статьи члена ВРК И. Е. Орешина «Кронштадтское восстание и его значение»[18]

Среди эмигрантских источников следует выделить те документы, которые позволяют поставить вопрос о возможном существовании в Кронштадте весной 1921 года подпольной организации, принявшей активное и успешное участие в движении. Здесь, кроме откровенно сфальсифицированного сообщения в парижской газете «Эхо Парижа» от 13 февраля 1921 г. «о тяжелых беспорядках, происшедших в Кронштадте»[19] (именно на эту статью ссылался Л. Д. Троцкий в правительственном сообщении от 2 марта 1921 г.), существуют и документы, заслуживающие серьезного изучения. Прежде всего, документ, обнаруженный американским специалистом П. Эвричем в Русском архиве при Колумбийском университете в США. По мнению П. Эврича, а с ним соглашается и отечественный историк Ю. А. Щетинов, автором этой докладной записки является кадет Г. Ф. Цейдлер, один из координаторов деятельности РОКК в Финляндии с Национальным центром в Париже[20]. Документ этот датируется периодом с января по середину февраля 1921 г. Опубликованы и некоторые другие документы, позволяющие предположить наличие подпольных организаций в Кронштадте весной 1921 г.

А вот с официальной позицией руководства страны и местных органов власти по вопросу о причинах выступления матросов можно ознакомиться по периодическим изданиям. В первую очередь речь идет о газетах «Петроградская правда» и, конечно, «Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов». В них печатались официальные обращения и приказы. Эта же информация дублировалась в большинстве региональных изданий во всей России. Основные статьи многократно публиковались в монографиях и сборниках документов.

Кронштадтцы тоже выпускали газету – «Известия Временного революционного комитета матросов, красноармейцев и рабочих гор. Кронштадта». Все издания этой газеты были выпущены отдельной брошюрой эсеровским издательством «Воля России» в 1921 г. в Праге. Это издание для зарубежных авторов надолго стало основным источником по истории выступления матросов. В газете были напечатаны резолюции, обращения, приказы и другие материалы Кронштадтского ВРК, а также статьи пропагандистского характера.

Кроме того, статьи о событиях на Котлине можно найти во всех ведущих зарубежных газетах тех дней. При этом все зарубежные публикации, посвященные Кронштадтским событиям 1921 г., четко делятся на две различные группы изданий. Это, во-первых, собственно западные (английские, французские, американские, испанские и т. д.) газеты, а во-вторых, это периодика, издаваемая русской эмиграцией.

В качестве примера наиболее респектабельных западных газет того периода назовем The New York Times, The London Times, La Stampa, Le Figaro, «Политика» и многие другие периодические издания. Публикации в этих газетах не выдерживают серьезной критики в качестве источника по истории самих событий. Как мы еще убедимся в соответствующих главах, материалы, опубликованные в зарубежной периодической печати, изобилуют большим количеством фактических ошибок, домыслов, а зачастую и просто фантазий. Однако они позволили нам исследовать общественное мнение рядовых обывателей и низов западного общества и проиллюстрировать типичные стереотипы восприятия Советской России в те годы.

Разумеется, в 1921 г. среди всей зарубежной прессы наиболее оживленную реакцию Кронштадтские события вызвали в эмигрантских журналах и газетах. Например, статьи о Кронштадтском восстании публиковали такие газеты, как «Свобода», «Воля России», «Народное дело», «Общее дело» и многие другие. Особенность материалов эмигрантской печати – их заметная политизированность и ангажированность.

Но главный интерес для моей работы представляли отечественная и зарубежная историография Кронштадтских событий 1921 г. – совокупность трудов отечественных, эмигрантских и западных историков и публицистов, посвященных событиям в Кронштадте весной 1921 г. В книге мы познакомимся с различными концепциями причин и сущности Кронштадтских событий 1921 г., методологическими подходами и исследовательскими приемами, их генезисом и эволюцией в отечественной и зарубежной историографии. Передо мной также стояла задача показать развитие историографии в самом широком историческом контексте – то есть без отрыва от исторической, культурно-цивилизационной, партийно-политической, социальной, идеологической обстановки и принадлежности авторов к тем или иным историографическим научным школам.

Историографию Кронштадтских событий 1921 г. мы можем разделить по хронологическому принципу на три крупных периода. Перипетии политической борьбы внутри и вне СССР определяли особенности развития историографии в каждый из этих периодов.

1) Период 1920–1930-х гг., когда происходило накопление свидетельств и фиксация источников. В советской и западной публицистике начала 1920-х гг. особо выделяется наследие непосредственных участников конфликта с обеих сторон. Трактовки произошедших событий можно условно группировать в три основные концепции: советская «Кронштадтского мятежа», леворадикальная антибольшевистская «Кронштадтского восстания» – «Третьей революции» и, наконец, концепция Л. Д. Троцкого.

2) Период идеологической дискуссии между советскими и западными исследователями в годы холодной войны середины 1940-х – середины 1980-х гг., который привел к появлению двух хорошо обоснованных и конкурирующих концепций: «Кронштадтского антисоветского мятежа» в историографии СССР и «Кронштадтского антикоммунистического восстания» в западной антисоветской историографии. Послужившая основой для западных концепций леворадикальная концепция «Третьей революции», а также троцкистская версии в этот и последующий период существуют в узком кругу маргинальных малотиражных изданий.

3) Период кризиса классических подходов к кронштадтской проблеме как в СССР, так и на Западе в 1990-е гг. Введение в оборот новооткрытых источников. Начало методологического переосмысления Кронштадтских событий в отечественной историографии 2000–2010-х гг.

Если на Западе исследование проблем Кронштадтских событий 1921 г. с начала 1990-х годов по причинам политического характера почти замерло, то в нашей стране продолжают выходить и переиздаваться работы, посвященные этому событию. Издание этих книг, репортажи по центральным телевизионным каналам, широкое обсуждение проблемы в Интернете подтверждают научную и общественную значимость этой темы. В то же время, несмотря на издание новых работ, вопросы о причинах выступления матросов в 1921 г., его исторического значения в контексте истории Российской революции, как мне кажется, все еще требуют определения новых, созвучных сегодняшнему дню, подходов.

В этой книге я предлагаю подвести определенный итог столетнего изучения Кронштадтских событий 1921 г. Проанализировав методологические подходы, а также политические и исследовательские мотивации разных авторов, я уверен, мы и сможем во многом нащупать эти новые подходы к исследованию проблемы.

Разумеется, большинство авторов в той или иной степени и ранее рассматривали комплекс историографического наследия по данной проблеме. Это и неудивительно, ведь значительный интерес к Кронштадтским событиям 1921 г. проявился в большом объеме научной и публицистической литературы. А движение дальше в исторической науке попросту невозможно без знакомства с аргументацией оппонентов.

В работах отечественных историков традиционно уделялось большое внимание вопросам историографии. Это справедливо и по отношению к исследованиям по истории Кронштадтских событий. Историографические обзоры обязательно присутствуют в монографиях и диссертациях по исследуемой проблеме. Наиболее полные обзоры с присутствующим в них критическим анализом – это историографические обзоры в книге С. Н. Семанова[21] и диссертации М. А. Елизарова[22]. Также в нашей стране было опубликовано несколько статей, специально посвященных историографии Кронштадтских событий[23]

Первой специальной работой, посвященной историографии Кронштадтских событий, стала статья известного советского политического деятеля и историка М. А. Лурье «Кронштадтский мятеж 1921 года в советской и белой литературе»[24], вышедшая в 1931 г. Написанная в период политических процессов конца 1920-х – начала 1930‑х годов, статья больше нацелена на доказательство связи кронштадтцев с зарубежными спецслужбами и обоснование мелкобуржуазной природы движения. Автор, связывая события в Кронштадте с процессами в деревне, уделяет внимание критике ошибочных, на его взгляд, мнений о классовой борьбе в крестьянской среде в 1921 г.

М. А. Лурье классифицировал существовавшую литературу по событиям в Кронштадте 1921 г. По мнению исследователя, источники можно поделить следующим образом: брошюры и статьи научно-исследовательского характера; воспоминания участников подавления выступления; публицистическая литература с элементами воспоминаний; учебная литература; газеты периода самих событий.

К недостаткам такой классификации можно отнести выделение учебной (а заодно и воспитательной) литературы, по сути производной от научной и публицистической литературы, в отдельную категорию. Следует отметить, что сохранились и воспоминания участников выступления, а не только его подавления. Также нужно обратить внимание, что с выходом сборников документов по исследуемым событиям в 1990-е гг. несколько упало значение газет периода Кронштадтских событий 1921 г. в качестве единственных исторических источников, тем более что основная масса газетных статей является перифразом официальных сообщений.

Обширный историографический обзор присутствует в книге С. Н. Семанова «Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года»[25], вышедшей в 1973 г. И если автор при разговоре о советской историографии ограничился лишь перечислением ключевых исследований, то некоторые его выводы относительно зарубежной историографии весьма ценны. Так, С. Н. Семанов обратил внимание, что западные авторы практически не обращались в своих работах к исследованиям советских коллег[26]. Следует, правда, признать, что и отечественные авторы мало внимания уделяли западным публикациям. На мой взгляд, это определяется разной проблематикой исследований у нас и за рубежом, а также разными методологическими подходами. Сам С. Н. Семанов очень активно привлекал опубликованные П. Эвричем документы из эмигрантских фондов.

С. Н. Семанов верно определил два периода в зарубежной историографии. В первый период (1920–1930‑е гг.) проблемы Кронштадта были интересны исключительно анархистам, социалистам и эмигрантам. Во второй (послевоенный) период программные заявления кронштадтцев начали широко использоваться в идеологической борьбе против Советского Союза. Частично социалистические и при этом полностью просоветские лозунги, когда-то механически взятые кронштадтцами из программ различных политических партий, хорошо адаптировались для антисоветской пропаганды в 1950–1970-е гг.

Существенный недостаток историографического обзора С. Н. Семанова – отсутствие по вполне понятным причинам анализа работ Л. Д. Троцкого. В тот исторический период публикация работы с анализом трудов Л. Д. Троцкого вряд ли была возможна.

Важнейшая специальная историографическая работа – статья И. М. Шишкиной «Буржуазная историография кронштадтского мятежа 2 марта 1921 г.», вышедшая в 1974 г.[27] Выводы автора статьи развиваются и дополняются в главе «Неизвестная революция» в монографии «Правда истории и домыслы советологов», опубликованной Институтом истории партии в Ленинграде в 1977 г.[28]

В своей работе И.М. Шишкина подробно разобрала основные подходы к исследованию Кронштадтских событий 1921 г. в западной историографии, проанализировала аргументацию зарубежных исследователей. Особенностью работы является освещение только послевоенного периода в западной историографии вопроса. И. М. Шишкина осознанно не включила в исследование анализ работ анархистов и Л. Д. Троцкого. Работа прикладного, пропагандистского характера должна была суммировать набор контраргументов для дискуссии именно 1970-х гг. А к этому моменту концепции Л. Д. Троцкого и его политических оппонентов – анархистов – практически полностью были вытеснены из зарубежной историографии, разработка их стала уделом небольших маргинальных политических групп.

И. М. Шишкина точно уловила ключевые тенденции западной историографии послевоенного периода. Во-первых, она корректно указала, что «обращение к этому контрреволюционному выступлению служит для… буржуазной историографии поводом для того, чтобы «гальванизировать» лозунги кронштадтских мятежников и использовать в борьбе против социализма…»[29]. В результате этого, по мнению автора, большинство исследований превратились в «вульгарную апологию мятежа». Во-вторых, И. М. Шишкина указала на следующую методологическую особенность, вытекающую из задач, стоящих перед западными исследователями. Стремясь представить выступление матросов как массовое, всенародное явление, зарубежные исследователи замалчивают или затушевывают его социальную сущность. И это существенно отличает западную историографию от советской, достигшей больших успехов в исследовании социального состава кронштадтцев[30]. И хоть накопленный советскими исследователями материал, по нашему мнению, использовался для подтверждения не вполне справедливой версии о мелкобуржуазной (крестьянской) природе выступления, можно согласиться с мнением И. М. Шишкиной, что отечественные исследователи точнее описали социальные процессы в Кронштадте накануне событий 1921 г.[31]

Можно согласиться с И.М. Шишкиной и в вопросе оценки исследования зарубежными специалистами программных заявлений матросов. По ее мнению, в западной историографии не проводилось критического анализа заявлений кронштадтцев. Не замечая эклектичного и популистского характера резолюций и воззваний кронштадтцев, разнонаправленного влияния на них меньшевистских, эсеровских и анархистских программ, зарубежные авторы старались представить движение как беспартийное, общенародное, подлинно социалистическое и революционное. Справедливости ради необходимо признать, что и в советской историографии обращали внимание только на сходство программы мятежников с меньшевистскими листовками того периода. Это и позволяло советским авторам классифицировать кронштадтское выступление как «правое» и мелкобуржуазное. И. М. Шишкина, на мой взгляд, справедливо отметила, что для западной историографии послевоенного периода характерно стремление любой ценой опровергнуть любое возможное внешнее влияние на события, а также возможность существования заговора[32]. Как мы увидим ниже, для западных исследователей это была несложная задача.

К сожалению, работа И. М. Шишкиной не лишена существенных (и характерных для того времени) недостатков. Как мы уже отмечали, она не исследовала довоенные западные публикации. Исследования И. М. Шишкиной страдают чрезвычайной политизированностью, однобокими оценками. Отстаивая точку зрения советских историков, И. М. Шишкина сознательно «не замечает» некоторых методологических преимуществ зарубежных авторов, в первую очередь их стремления расширить временные рамки вызревания противоречий между кронштадтцами и большевиками, их понимания, что 1921 г. был продолжением 1917 г. При этом можно вполне согласиться с И. М. Шишкиной, что «лозунги кронштадтских мятежников» в западной историографии используются как «инструмент борьбы против социализма в современных условиях»[33]. Она справедливо отмечает, что для достижения своих политических целей западные исследователи «пытаются представить Кронштадтский мятеж либо как народную революцию, либо, по крайней мере, как широкое восстание масс против Советской власти»[34]

Отдельно следует отметить историографический обзор в диссертации В. А. Демидова[35]. Впервые в отечественной историографии автор, давая обзор зарубежной литературы, не руководствовался идеологическими догмами, постарался непредвзято описать ключевые западные историографические концепции. К сожалению, В. А. Демидов не смог сделать того же в отношении работ отечественных коллег. В характерном для 1990-х гг. ключе автор осуждает отечественную историографию за «тенденциозность и односторонность», сводя все ее достоинства лишь к исследованию социального «состава матросов Балтики»[36]. Автор не проводит анализ аргументации своих предшественников, не разбирает методологические приемы оппонентов. Но он отмечает разницу между советской и зарубежной историографией Кронштадтских событий 1921 г., указывая на интерес к разным проблемам у нас в стране и за рубежом. Так, В. А. Демидов указывает, что западных исследователей «в первую очередь интересуют не мероприятия большевиков по подавлению восстания, а деятельность самих повстанцев»[37]

По большей части избавлен от чрезмерной политической ангажированности историографический обзор М. А. Елизарова в диссертации «Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.)»[38]. И хотя основной целью исследования М. А. Елизарова были многочисленные проявления экстремизма на флоте, их идеологическая основа и автор почти не затрагивал многие политические и экономические аспекты существования Кронштадта, тем не менее автор уделил серьезное внимание Кронштадтским событиям 1921 г. В том числе и в историографическом плане. В отношении зарубежной историографии М. А. Елизаров высказывает мнение, с которым, мне кажется, можно согласиться, что она «была объективнее, отмечая, что инициаторами восстания были не мелкие крестьяне-собственники»[39]. Однако можно поспорить с автором в том, что «видеть левые причины Кронштадтского восстания П. Эвричу и другим западным историкам позволяла возможность знакомства с мало затронутыми цензурой публикациями о восстании эмигрировавших на Запад его участников, а также анархистских и других «левых идеологов»[40]. Дело в том, что с этим источником работали и советские специалисты, имевшие к тому же доступ и к обширным архивам, закрытым для их оппонентов. Интерес к работам анархистов и кронштадтцев у западных исследователей был обусловлен принципиально другими методологическими подходами, продиктованными, в свою очередь, их публицистическими задачами. Сам же М. А. Елизаров верно указывает на особенность отечественной историографии: «изображение Кронштадтского восстания в отрыве от революционного прошлого моряков-балтийцев»[41]

В разделе, посвященном Кронштадтским событиям, он отметил, что В. И. Ленин не дает ясного и однозначного ответа на вопрос о причинах движения матросов. По мнению М. А. Елизарова, «ленинская методология в принципе позволяла советским исследователям объективно оценивать «левый» фактор в Кронштадтском восстании, но политическая заинтересованность в показе «руки Запада» и «контрреволюции» брала верх. Восстание в советских учебниках выглядело правым»[42]

Также автор указывает на другую крайность отечественной историографии времен перестройки и 1990‑х гг. – идеализацию мотивов кронштадтцев[43]. В таком подходе, как мы еще увидим, многие отечественные авторы того периода начали сближаться с западными советологами 1950–80-х гг.

Как и авторы других историографических исследований, М. А. Елизаров не указал на такие существенные особенности историографии Кронштадтских событий, как использование политических заявлений матросов без глубинного внутреннего анализа. М. А. Елизаров также не упоминает об особом взгляде Л. Д. Троцкого периода 1930-х гг.

В западной исторической науке в работах, посвященных Кронштадтским событиям, авторы уделяли, к сожалению, мало внимания историографии проблемы. Редкие исследователи только упоминали, но не анализировали существовавшую литературу. Если и писали о наличии каких-то альтернативных концепций, то без указания авторов и изданий. Показательна здесь, например, позиция П. Эврича – одного из ведущих западных специалистов по вопросам Российской революции, Гражданской войны и анархистского движения. П. Эврич писал: «Советские авторы, в значительной мере исказив факты, изложенные несколькими западными историками, выставляли мятежников либо простаками, позволившими одурачить себя, либо агентами белогвардейского заговора»[44]. Автор сознательно пытался нивелировать заслуги советской исторической науки, без должного критического анализа работ отечественных исследователей обвиняя их в искажении фактов. П. Эврич также обошел вниманием тот очевидный факт, что как раз работы советских авторов основаны на богатейших архивных материалах, недоступных зарубежным исследователям. Такое небольшое и поверхностное внимание, уделяемое западными авторами историографическим проблемам, к сожалению, делает их работы более публицистическими, нежели научными. Единственная зарубежная работа, в которой предпринята попытка дать хоть поверхностный анализ существовавших тогда историографических концепций Кронштадтских событий 1921 г., определить суть дискуссии, была предпринята английским исследователем Г. Катковым в 1959 г.[45] Автор верно отмечает, что по существу дискуссия строится вокруг оценки роли большевиков в революции. По мнению Г. Каткова, для одних авторов Кронштадт – это продолжение революции, а поражение движения матросов – ее окончание. Для других же исследователей события весны 1921 г. – контрреволюционный антисоветский мятеж. Далее Г. Катков однозначно солидаризируется с первой точкой зрения, безапелляционно осуждая вторую[46]

Как мы увидели, до сегодняшнего дня как в России, так и на Западе не было предпринято комплексного исследования историографии Кронштадтских событий 1921 г. Отдельные тенденции в историографии вопроса хоть и отмечены разными авторами, тем не менее требуют дополнительной аргументации, нуждаются в уточнении, сравнительном и критическом анализе, обобщении, типологизации и периодизации. Кроме того, требует определенной коррекции и чрезвычайная политизированность историографических исследований прошлых лет. А для начала нам предстоит отправиться туда, где все и начиналось, – в холодную весну 1921 г.

2. «Власть Советам, а не партиям!»

Кронштадт с момента основания играл ключевую роль в защите Санкт-Петербурга от нападения с моря. К началу XX в. Кронштадтский укрепрайон дополнился фортами на материке – «Ино» и «Красная Горка», отстоящими далеко на запад от Котлина на северном и южном берегах Финского залива. Кронштадтская крепость с системой фортов в начале ХХ в. являлась надежной защитой подступов к Санкт-Петербургу с моря.

В период Первой мировой войны, Революции 1917 г. и последовавших за ней Гражданской войны и иностранной интервенции многое было потеряно. В силу различных организационных (падение дисциплины, развал системы единоначалия, штабного планирования и управления) и технических (износ и порча оборудования, боевые и небоевые потери флота и крепости, кризис снабжения и общий упадок производства) причин значительно снизилась боеспособность как самого Балтийского военного флота, так и его главной военно-морской базы.

Для всего укрепрайона важнейшей потерей была утрата форта «Ино» в 1918 г., что ослабило оборону со стороны Финского залива. В случае нападения с моря форт «Красная Горка», сам серьезно пострадавший во время мятежа 1919 г., остался без взаимодействия с «Ино». Только вместе они были способны полностью перекрыть подход с моря к острову Котлин (Кронштадту)[47]. Если в 1917 г. Кронштадт был второстепенной базой Балтфлота, то после потери Гельсингфорса и Ревеля Кронштадт стал главной базой, сюда перебирается командование. К 1921 г. Кронштадт остался первой и последней линией обороны Петрограда от нападения с моря.

К 1921 г. Балтийский флот потерял значительную часть кораблей в результате зимней эвакуации кораблей из Гельсингфорса в Кронштадт, Моонзундского сражения и других боев. По причине пожара вышел из строя один из четырех линкоров – «Полтава». Линкор «Гангут» к 1921 г. из-за многочисленных технических проблем находился в Петрограде на консервации. В 1919 г. атакой английского флота был временно выведен из строя эскадренный броненосец «Андрей Первозванный». В результате в Кронштадте в 1921 г. остались только два крупных корабля – линкоры «Петропавловск» и «Севастополь»[48]. Однако, несмотря на все трудности и потери, Кронштадт и базировавшийся в нем Балтфлот по-прежнему оставались все эти годы главной морской силой в обороне Петрограда. Правда, начиная с Февральской революции Кронштадт и Балтийский флот стали не только опорой, но и источником политических эксцессов, угрозой для государства, будь то «старый» режим, Временное правительство или советская власть.

Одними из важнейших событий Февральской революции были кровавые события в Гельсингфорсе и Кронштадте в феврале 1917 г. В октябрьских событиях 1917 г. и в установлении советской власти роль матросов еще заметнее. Успех большевиков во многом был предопределен поддержкой матросами Балтийского флота. Огромен вклад матросов, организованных Центробалтом, в захвате контроля над Петроградом, в штурме Зимнего дворца. Значительно их участие и в захвате власти в Москве, Великом Новгороде и других городах, в обороне Петрограда от наступающих войск Краснова – Керенского. Именно балтийцы разгоняли Учредительное собрание. Матросы же совершили и жуткий самосуд в Могилеве над Н. Н. Духониным – главнокомандующим еще воюющей царской армии. Эти эпизоды ярко иллюстрируют участие матросов Балтийского флота в Октябрьской революции[49]. Как в Петрограде, так и в Москве участие матросов оказалось решающим фактором при установлении власти Советов.

При этом именно в Кронштадте принцип перехода власти в руки советов был реализован наиболее рано и радикально[50]. Своеобразная независимость «Кронштадтской республики», основы которой были заложены еще в 1905–1906 гг.[51], была обеспечена кораблями и фортами, безраздельными хозяевами которых и чувствовали себя матросы.

После Октябрьской революции Центробалт окончательно берет власть над флотом в свои руки. Образованный 26 октября 1917 г. боевой орган революционных моряков – Военно-морской революционный комитет во главе с балтийским матросом И. И. Вахрамеевым – начал проводить работу по реорганизации старого аппарата управления флотом.

Высшей точкой в развитии выборных тенденций на флоте стал I Всероссийский съезд военных моряков, проходивший в Петрограде в ноябре 1917 г. под председательством балтийца-большевика А. В. Баранова. Этот съезд военных моряков создал Верховную морскую коллегию в составе народного комиссара и двух специалистов военно-морского дела. Первым наркомом Советской республики по морским делам стал балтиец-большевик П. Е. Дыбенко. При Верховной морской коллегии было образовано политическое бюро, на которое возлагалась задача руководства политической жизнью флота. Во все отделы, управления и штабы военно-морских сил коллегия направила своих комиссаров. Управление флотами и флотилиями переходило в руки центральных комитетов (Центробалта на Балтике, Центрофлота на Черном море, Целедфлота на Северном Ледовитом океане и т. п.). При Центробалте был создан военный отдел для решения всех оперативных вопросов. После упразднения должности командующего флотом его функции перешли в военный отдел Центробалта. Начальником его был избран А. А. Ружек – бывший контр-адмирал царского флота, избранный в 1917 г. в Центробалт, верой и правдой прослуживший на Красном флоте до 1926 г.[52] Все приказы подписывались им и главным комиссаром Балтийского флота Н. Ф. Измайловым – одним из тех матросов призыва 1913 г., которые и сделали революцию[53]

Таким образом, пришли к естественному завершению процессы обособления флота от центральных государственных органов власти, активно поддерживаемые большевиками на протяжении всего 1917 г. Коллегиальный орган управления был избран самим флотом. Фактически флот теперь сам мог ставить себе задачи, действовать исходя из своих специфических интересов, он стал самостоятельной политической единицей.

Центральные власти пытались бороться с такими анархистско-нейтралистскими тенденциями на флоте. 29 января 1917 г. вышел декрет о роспуске старого и создании нового, Рабоче-крестьянского красного флота. Вновь создаваемые вооруженные силы Советской республики должны были, избежав недостатков царской армии, встать на защиту диктатуры пролетариата перед лицом надвигающихся угроз[54]. Но развалить жесткую морскую дисциплину старого флота оказалось намного проще, нежели создать дисциплинированный и боеспособный новый флот. Не от хорошей жизни новое руководство страны старалось сделать флот более контролируемым, вернуть ему чисто военную функцию.

В связи с событиями на фронте именно в этот период (февраль – март 1918 г.) перед флотом встала по-настоящему серьезная задача. Была проведена операция по спасению кораблей Балтийского флота от захвата германскими и финскими войсками и переводу их из Ревеля и Гельсингфорса в Кронштадт (причиной уничтожения форта «Ино» стала также опасность сдачи его финнам). Центробалт так «справлялся» с задачей, что в самый разгар событий пришлось «одновременно проводить организационные мероприятия по укреплению управления флотом. По предложению Верховной морской коллегии Совнарком своим решением от 3 марта 1918 г. упразднил Центробалт, учредил должность главного комиссара Балтийского флота и специальный Совет комиссаров флота (Совкомбалт). 29 марта 1918 г. В. И. Ленин подписал Временное положение об управлении Балтийским флотом, которое возлагало руководство флотом на начальника морских сил Балтийского моря и главного комиссара, избираемых коллегией Народного комиссариата по морским делам и утверждаемых в должности Советом народных комиссаров. 16 мая 1918 г. приказом № 202 по Балтийскому флоту было объявлено Временное боевое расписание, которое определяло его структуру. Временным положением устанавливались совещательные органы при командовании флотом – Совет флагманов и Совкомбалт – и учреждался штаб Балтийского флота»[55]

Изменения в управленческой структуре флота продолжились после очередного военного поражения. Речь идет о «набеге на Ревель» 26 декабря 1918 г. в связи с желанием командования Балтфлота разведать силы появившегося на Балтике английского флота. Руководил этим походом Ф. Ф. Раскольников, который еще год назад был гардемарином, а в будущем, в 1921 г., станет командовать всем Балтфлотом. В результате этой неудачной операции было потеряно два эсминца («Спартак» и «Авторил»). Сам Ф. Ф. Раскольников именно там попал в плен[56]. Причиной потерь стала исключительно плохая организация, отсутствие взаимодействия между кораблями. Это поражение заставило руководство страны в очередной раз задуматься о судьбе всего флота, о его способности защитить Петроград от возможного нападения с моря.

Процесс централизации партийно-политического аппарата вооруженных сил Советской республики, происходивший на протяжении всего 1918 г., начался на Балтийском флоте несколько позднее, в конце 1918 – начале 1919 года. 2 декабря 1918 г. все руководство оперативно-боевой, строевой, хозяйственной и общественно-политической жизнью Балтийского флота было передано Революционному военному совету Балтийского флота (Реввоенсовбалту), заменившему ранее существовавший Совет комиссаров Балтийского флота (Совкомбалт). 18 января 1919 г. вышел приказ Реввоенсовета Республики, согласно которому Реввоенсовету Балтийского флота предписывалось «в недельный срок назначить на все суда комиссаров, упразднив все судовые комитеты». 5 февраля 1919 г. был образован Политотдел Балтийского флота (Побалт) «в целях общего руководства всей политической жизнью Балтийского флота, постоянного над ней контроля, усиления и укрепления революционной дисциплины и боевых качеств личного состава флота, а также и для централизации, объединения и повышения уровня агитационно-просветительной работы на флоте». Также Реввоенсовету Балтийского флота подчинилась и крепость Кронштадт, являвшаяся базой действующих морских сил[57]

Таким образом, к началу 1919 г. матросское самоуправление было формально устранено. Все реорганизации управления на флоте происходили из-за опасения за неспособность морских сил выполнять те или иные чисто военные задачи. Все реорганизации следуют за особенно неудачными действиями моряков. Из институтов самоуправления сохранились собрания команд (не комитеты, а собрания), которые фактически могли обсуждать те или иные вопросы, не принимая решений. Но если этой толпе из нескольких сот человек что-то не понравится – кто их будет останавливать? Мне кажется, командиры, помня насилие 1917 г., должны были довольно внимательно прислушиваться к мнению этих собраний.

Вызывала ли политика большевиков по ограничению самоуправления на флоте противодействие моряков? Причиной отсутствия серьезных конфликтов является то, что, уничтожив органы самоуправления флота, большевики все-таки не ввели так нужную флоту жесткую дисциплину, против которой и были в первую очередь направлены выступления матросов в 1917 г. Руководство флота продолжало больше уговаривать, чем приказывать. В 1919 г. флот не идеально, но справился с поставленными перед ним задачами: смог подавить мятеж на форте «Красная Горка» (июнь 1919 г.) и не без потерь, но отбить атаки английского флота (октябрь 1919 г.)[58]. Кроме того, на спокойствии крепости сказывалось приличное материальное положение в крепости и на кораблях. До весны 1921 г. большевикам удавалось соблюдать баланс между интересами «Кронштадтской республики» и необходимостью обороны Петрограда.

Как я уже писал, формально матросское самоуправление было устранено. Но влияние 1917 г. сохранилось во многих особенностях политической жизни Кронштадта. Продолжал действовать такой выборный орган, как Кронсовет. Это был орган гражданского самоуправления. Но матросы принимали участие в выборах в него. Выборы в Кронсовет должны были пройти на делегатском собрании в том числе и представителей корабельных собраний в здании инженерного училища 2 марта 1921 г.

Последствия анархии 1917 г. были заметны и в бытовой жизни. Многие матросы переехали жить в городские квартиры (и в Кронштадте, и в Петрограде)[59]. Страшно даже представить, куда и при каких обстоятельствах делись бывшие владельцы тех квартир. Понятно, что кто-то покинул Петроград раньше массового переселения матросов на, например, Английскую набережную. Но что было с остальными? Кроме прочего, на руках у населения города и матросов скопилась масса оружия[60]. Сейчас это звучит странно, но это оружие не пряталось, нормой было выходить с ним на митинги, ходить с ним по улицам. В Санкт-Петербурге в архиве ВМФ я обратил внимание на протокол заседания бюро профсоюзов 23 апреля 1920 г. На этом заседании было принято решение попросить (!) население (речь не о матросах) не брать с собой оружие на первомайскую демонстрацию 1920 г. Такая вот примета времени.

За годы Гражданской войны Кронштадт из центра политического влияния всероссийского масштаба превратился в обособленный анклав. Но при этом на протяжении всех послереволюционных лет Кронштадт и Балтийский флот превратились в постоянный источник разнообразных конфликтов с большевиками, источник агрессии в отношении других групп населения[61]. Сглаживать последствия этих эксцессов советскому правительству приходилось на самом высоком уровне. К этим конфликтам мы еще вернемся в следующих главах. Такое уникальное для России соотношение военных и политических сил сохранялось до весны 1921 г., когда, с окончанием Гражданской войны и общим укреплением власти большевиков, у советского правительства оказались развязаны руки и появились достаточные силы и средства для решительного наведения порядка на флоте. Возможно, советскому правительству удалось бы со временем вернуть Балтийский флот под полный контроль и мирным путем. Но общероссийский кризис весны 1921 г., при ярко выраженных специфических особенностях социально-экономической ситуации в Кронштадте, стал катализатором конфликта.

Важнейшей проблемой для руководства Петрограда и Кронштадта были перманентные затруднения со снабжением населения, армии и флота. Эти проблемы Петрограда и Кронштадта напрямую были связаны с кризисом системы продразверстки.

Несмотря на временные успехи политики продразверстки[62], в 1920 г. флоту все же не удалось создать трехмесячный стратегический запас продовольствия, необходимый при возможных военных осложнениях. Решение Реввоенсовета Республики от 07.06.1920 г. отложило разрешение этого вопроса «до нового урожая»[63], т. е. до лета 1921 г. Это решение (точнее, отсутствие запасов) и не позволило избежать продовольственного кризиса в Кронштадте весной 1921 г.

Проблема коснулась, конечно, не только Кронштадта. В. И. Ленин в речи на собрании партийного актива Москвы 24 февраля был вынужден признать сложившееся положение тяжелым: «Запасов мы не оставили… Ухудшение распространилось и на топливо… Несомненно, что до окончания сплава мы из топливного кризиса не выйдем»[64]. Топливный кризис во многом породил и транспортный кризис. Кризисные явления проявились во многих крупных городах, в том числе и в столице – Москве. Топливно-транспортный кризис стал катализатором разрушительных для государства процессов и в Петрограде с Кронштадтом. Не будем забывать, что Северная столица и защищающий ее Балтийский флот со времен Петра Великого и до наших дней чрезвычайно зависят от поставок продовольствия из внутренних районов страны (или из-за границы). Именно в Петрограде, где особенно ощущался продовольственный кризис, перед властями встал острее всего вопрос, за счет кого сокращать нормы выдачи продовольствия. Сокращения происходили за счет населения Петрограда, в том числе и социальной опоры, рабочих. Решали проблему и за счет оплота революции – Кронштадта и Балтийского флота. Тем более что теперь (по сравнению с 1917 г.) значение флота в политической жизни страны существенно снизилось.

В течение января-февраля 1921 г. продовольственное снабжение моряков ухудшилось. В донесениях командиров и комиссаров частей и кораблей стали особенно часты сообщения о недостаточной выдаче продовольствия. В политическом докладе Побалта за первую половину февраля говорилось: «Дело снабжения продовольствием неудовлетворительное: поступления продовольствия самые незначительные ввиду временного приостановления железнодорожного движения на Юге и в других районах Республики, откуда поступало продовольствие. Если положение с транспортом и с топливом в ближайшие дни не улучшится, то существующую теперь норму придется сократить до минимума, ибо наличие в складах продбазы рыбы, мяса, муки и др. продуктов позволяет нам существовать не далее как до 5 марта, то есть только 20 дней. С крупой дело обстоит по-прежнему плохо, так как таковая совершенно за последнее время не поступает… Продмаршрут с мясом из Сибири не прибыл. Мясной наряд в Псковской губернии выполняется слабо, и возлагать на него большой надежды не приходится»[65]

О тяжести ситуации в армии и на флоте в 1921 г. свидетельствует попытка в феврале создать сельскохозяйственные батальоны. Согласно приказу РВСР от 17 февраля 1921 г., такие сельскохозяйственные батальоны должны были поступить в распоряжение Главснабпродарма для «сельскохозяйственной работы в полях, удовлетворения потребностей Красной Армии и Флота»[66]. Документы из архива Главного управления по снабжению Красной Армии и Флота (Главупрснаба), его подразделения Упрснабпродфлота из РГВА[67] свидетельствуют, что и эти меры не помогли.

Ухудшение снабжения самого Кронштадта произошло тогда, когда «17 февраля Петросовет объявил о новом снижении хлебных норм для некоторых категорий граждан. Тогда же были отменены некоторые специальные продовольственные пайки»[68]

Одним из источников продовольствия для крепости были упомянутые выше продовольственные наряды (в Сибирь и Псковскую губернию, Тамбов, Саратов, Киев)[69]. Но, как я и писал, весной 1921 г. они не дали результатов. Кронсовет тоже импровизировал, пытаясь обеспечить продовольствием население города. Обратите внимание, что Кронсовет (гражданский орган самоуправления) до августа 1920 г. получал продовольствие и промтовары (спички, мыло, сигареты) от Опрокомфлота наравне со всем флотом. До этого флот и сугубо гражданский орган власти снабжались из одного источника. Странно? Немного. Но не надо забывать, насколько важна была для большевиков поддержка матросов в первые годы советской власти. А матросы с флота (т. е. срочники) принимают участие в выборах в Кронсовет наравне с местными жителями, участвуют в его работе – это тоже примета того, насколько срослись в Кронштадте флот и город.

С 1919 г. Кронсовет занимался организацией «огородных коммун» и молочной фермы. Однако попытки Кронсовета заниматься обеспечением населения продовольствием оказались малоэффективными. В марте 1920 г. в городе были введены продовольственные карточки. При этом Совнархоз Кронсовета вскоре признал, что введение карточек породило «большие злоупотребления»[70]

Еще с весны 1917 г. Кронсовет занимался всеми хозяйственными и административными вопросами в городе. С рядом оговорок можно даже считать, что в Кронштадте уже в марте 1917 г. фактически произошел переход власти в руки советов.

Функции Кронсовета были весьма обширны: прием и увольнение работников некоторых предприятий, установление окладов для рабочих и совслужащих, вопросы трудовой повинности, реквизиции имущества, разгрузка, хранение и распределение продовольствия, ремонт помещений и предприятий, определение цен на лесоматериалы, электричество и тому подобное, повышение производительности местных кустарных мастерских, распределение жилья.

В условиях неудачи самообеспечения продовольствием вся ответственность за снабжение Кронштадта легла на советскую организацию уже губернского уровня – Петрогубкоммуну[71] – организацию, которую матросы не контролировали. В любом случае неэффективность деятельности большевистского Кронсовета, его неспособность справляться с экономическими трудностями к весне 1921 г., похоже, стали очевидными для всех социальных групп кронштадтцев. Хотя, мне кажется, странно было бы требовать от Кронсовета больших успехов в той ситуации.

Еще одним раздражающим фактором было то, что ухудшение материального положения происходило на фоне роста благосостояния партийных и советских деятелей. И различие это со всей отчетливостью прояснилось в ходе партийной дискуссии о «верхах и низах», проходившей в самом начале 1921 г. – прямо перед началом событий.

Уже в начале весны 1918 г. Советское государство пришло к пониманию необходимости дифференциации материального обеспечения своих работников. Начался этот процесс с так называемых буржуазных специалистов. Но постепенно стал охватывать и руководство партийных и государственных органов власти[72]. И несмотря на многочисленные резолюции, призывающие вести «решительную борьбу со злоупотреблениями со стороны членов партии своим положением и материальными преимуществами», разрыв в материальном положении «верхов и низов» только увеличивался[73]

Дискуссия о «верхах и низах», выйдя за рамки внутрипартийной, как раз и продемонстрировала кронштадтцам, насколько изменился мир к весне 1921 г. Не последнюю роль в этом сыграл конфликт между партийными структурами Петрограда и флота. Именно из-за конфликта между партийными структурами примерно равного уровня дискуссия и выплеснулась в беспартийное пространство корабельных собраний, зажила там своей жизнью, вышла из-под контроля.

К внутрипартийной борьбе в Кронштадте я должен буду вернуться в следующих главах этой книги. Мы еще увидим, какие причины и последствия будут у дискуссий о профсоюзах и о «верхах и низах». Сейчас только отмечу, что попытка сторонников Л. Д. Троцкого и Г. Е. Зиновьева использовать флот в политических целях так, как он использовался в 1917 г., привела в 1921 г. в определенной мере и к рецидиву анархии на Балтике – матросы вспомнили о своей самостоятельности. А смещение в решающий момент командования флотом развязало им руки и подтолкнуло к выступлению. Как и в 1917 г., матросам показалось достаточным «голоснуть», чтобы сделать социальное устройство более справедливым. А если что, можно кого-то и «шлепнуть» – все знали, что такой опыт у балтийцев был.

Социально-экономический кризис проявился не только в Кронштадте. В стране вспыхивали казачьи и крестьянские восстания. В конце 1920 – начале 1921 гг. крестьянские бунты, вооруженные восстания казаков[74] и нерусских народов полыхали на Тамбовщине, Дону, Кубани, Украине, в Поволжье, Сибири и Средней Азии[75]. В Петрограде в связи с голодом и массовыми закрытиями предприятий начались волнения рабочих («волынка»)[76], отдельные забастовки и митинги. Власть при помощи верных воинских частей подавляла любое противодействие[77]. Дошедшие до матросов слухи о расстрелах рабочих в Петрограде, об участии в разгоне демонстрантов «какой-то флотской части» стали поводом для начала движения на флоте, где к весне 1921 г. накопились свои социально-экономические противоречия. В ночь с 25 на 26 февраля с 1 до 3 часов ночи в Кронштадте «состоялись собрания на лин. кораблях «Севастополь» и «Петропавловск», которые носили бурный характер»[78]. О накале волнений говорит то, что 25 февраля на «Севастополе» даже сыграли общий сбор без ведома комиссаров. Последующие дни на обоих кораблях происходило еще несколько собраний все более бурного характера. Коммунистов прерывали, освистывали, не давали им слова. Фактически уже 27 февраля матросы взялись за оружие[79]

На кораблях в самом Петрограде и на некоторых фортах большевикам с большим трудом, но удалось удержать под контролем ситуацию. Можно утверждать, что выступили только те части, которые были уверены в неприступности фортов и могущественности артиллерии линкоров, которой они были прикрыты. Уверены в недосягаемости острова.

В основе движения стояли близкие по духу и вполне легальные организации, появившиеся еще в 1917 г. Это собрания команд линкоров «Петропавловск» и «Севастополь». Именно в этих организациях и появилась антибольшевистская резолюция, именно «Петропавловск» и «Севастополь» дали 1/3 состава ВРК, его руководителя[80]. Что подтвердило и закрепило лидирующую роль матросов этих дредноутов во всем движении. В руках участников выступления оказались два линкора и другие боевые корабли Балтфлота, а главное – сильнейшая военно-морская база страны, находящаяся в непосредственной близости к Петрограду. Штабную работу обеспечивали военные специалисты – бывшие царские офицеры. Движение в определенной мере было поддержано и местным гражданским населением, не случайно, что Временный революционный комитет (ВРК) на треть состоял из жителей города.

Правительство только 2 марта ввело в Петрограде осадное положение. После оценки ситуации был взят курс на бескомпромиссное разрешение конфликта военными и террористическими методами. 5 марта была образована 7-я армия под командованием М. Н. Тухачевского (около 18 тыс. чел.)[81]. Она 8 марта, в день открытия Х съезда большевистской партии, пошла на штурм города-крепости. Кронштадтцы отбили первый приступ. При этом один батальон штурмующих частично перешел на сторону матросов[82]. Командование войск предприняло беспрецедентные усилия по наведению порядка и дисциплины, «подтягиванию» морального духа войск путем широчайшей агитации и пропаганды и показательных расстрелов красноармейцев, отказавшихся идти на штурм. Начались аресты всех потенциальных «врагов» советской власти и захват заложников, в том числе родственников участников движения. В ночь на 16 марта начался второй штурм крепости. На подавление восстания были брошены верные части Красной Армии и отряды чекистов. Для укрепления дисциплины и боевого духа в войска были направлены около трехсот делегатов проходившего в это время Х съезда РКП(б). Численность седьмой армии была доведена до 45 тыс. человек. В результате всех этих усилий и чрезвычайных мер 18 марта крепость была взята штурмом[83]

Политическое и в целом первоначально мирное движение кронштадтцев было жестоко подавлено властями. Это объясняется верной оценкой политическим руководством страны глубины противоречий, вызвавших движение матросов, а главное, последствий их выступления. Если бы было утеряно время, то ВРК волей-неволей пустил бы в Кронштадт антисоветские вооруженные силы. Трудно представить себе последствия такого события. Кронштадт вместо защиты для Петрограда стал бы угрозой. Как показало следствие, контакты стали налаживаться, и Ревком, по словам члена ВРК В. А. Валька, принял решение со временем заключить соглашение с любой силой, способной на реальную помощь[84]. Что и произошло, но только уже после бегства Ревкома в Финляндию[85]

Роль Кронштадта в революционных событиях 1917 г. определила крайнюю идеологизированность конфликта в 1921 г. Это отразилось в оценках и восприятии причин и сущности конфликта как современниками – свидетелями и непосредственными участниками, так и последующими исследователями.

Для исследователей ситуация усложняется еще и тем, что конфликт произошел между группами людей, ранее тесно сотрудничавшими. Ранее их многое объединяло. И, как это обычно бывает в конфликтах между близкими людьми, мы увидим много бескомпромиссных, безапелляционных обвинений. Всегда ли в таких конфликтах люди говорят напрямую друг другу, что их не устраивает? Пользуются ли в дискуссии реальными фактами, не прибегают ли к домыслам? Все ли обвинения отражают реальные обиды? В Кронштадте в 1921 г. ключевое обвинение в адрес друг друга звучит по сути одинаково: предательство дела революции. Не уверен, что мы сможем разобраться, кто же из них больше предал революцию. Но, я думаю, мы можем многое понять о сути конфликта по сохранившимся документам.

Для анализа существующих концепций и оценок Кронштадтских событий 1921 г. мы будем неоднократно обращаться к заявлениям и требованиям матросов и представлявшего их Временного революционного комитета. Необходимо определить, при определении природы и сущности конфликта, в какой степени можно доверять этим требованиям и заявлениям. В историографии традиционно считается главным программным документом «Резолюция собрания команд 1-й и 2-й бригад кораблей от 1 марта 1921 г.»[86]. Кроме нее эволюцию политических требований кронштадтцев можно проследить по статьям в «Известиях» Кронштадтского ВРК – основном инструменте пропаганды деятелей ВРК в дни конфликта. Было бы странно, если бы, придя к власти, ВРК для пропаганды своих идей не воспользовался имевшейся в Кронштадте типографией.

Для нас прежде всего представляют интерес те заявления и декларации кронштадтцев, которые впоследствии были использованы, а затем и широко растиражированы как в советской историографической концепции «Кронштадтского мятежа», так и в эмигрантской публицистике, а затем и в западной историографической концепции «Кронштадтского восстания».

Первая информация о волнениях матросов появилась в Кремле вечером следующего дня после первых волнений на «Петропавловске» 27 февраля 1921 г. Резолюция, принятая вначале на линкоре, а затем поддержанная 1 марта на собрании на Якорной площади, стала не только манифестом всего движения матросов, но и на многие годы стала одним из важнейших документов в идеологической борьбе сторонников и противников советского строя, коммунистической партии.

По словам начальника информационной части 2-го особотделения Н. Николаева, 28 февраля на общем собрании команд линкоров «у одного из военморов л. к. «Петропавловск» нашлась уже готовая резолюция» (можно предположить, что черновик резолюции был подготовлен на собрании команды «Петропавловска» вечером 27-го. – В. П.). После согласования и обработки ее комиссией от обоих кораблей вечером она была принята матросами линкоров[87]. Также вечером 28 февраля Г. Е. Зиновьев сообщил об этой резолюции в Москву, охарактеризовав ее «эсеровски-черносотенной»[88]

1 марта 1921 г. на Якорной площади города-крепости и главной базы Балтфлота Кронштадта матросы, солдаты и горожане собрались на митинг, созванный 28 февраля по инициативе собрания экипажей линейных кораблей «Петропавловск» и «Севастополь». На общегородском митинге, собравшем до 16 тысяч участников, революционные матросы, которых называли «краса и гордость революции», представили на обсуждение свою «резолюцию корабельных команд 1 и 2 бригад» от 28 февраля с требованиями свободы деятельности левых социалистических партий, упразднения комиссаров, перевыборов советов и свободы торговли[89]. Вся матросская резолюция включала 15 пунктов. В первом же пункте утверждалось, что советы в их современном составе (большевистском – В. П.) не выражают волю рабочих и крестьян. Поэтому резолюция требовала немедленно провести новые свободные выборы тайным голосованием.

На митинг в экстренном порядке приехал председатель ВЦИК, то есть формальный и официальный глава Советской Республики, Михаил Иванович Калинин. Он выступил с речью перед собравшимися и попытался уговорить их прекратить антиправительственные действия, но моряки не дали ему договорить и освистали. М. И. Калинина не стали слушать, но дали ему свободно покинуть крепость. Резолюция же матросов с «Петропавловска» и «Севастополя» была поддержана многотысячным собранием кронштадтцев[90]. Также было подтверждено решение переизбрать Кронсовет (полномочия действующего исполкома истекали через 3 дня – 5 марта)[91]. Для этого на 2 марта было назначено собрание делегатов от всех кораблей, частей и предприятий.

Прибывшие 2 марта утром на выборное собрание в 560‑м стрелковом полку, дислоцированном в Кронштадте, матросы были поддержаны командиром полка, бывшим офицером П. И. Красняковым[92]

В это же время в управлении крепостной артиллерии по инициативе начальника артиллерии Кронштадта бывшего генерала А. Н. Козловского прошло собрание. Протестующему комиссару А. Н. Козловский заявил: «Ваше время прошло, я сделаю сам, что нужно»[93]

Союз бывших офицеров и леворадикальных матросов мог быть явлением только временным, но он дал большевикам повод тут же объявить движение «правым», а в пропаганде использовать фигуру бывшего генерала А. Н. Козловского в качестве руководителя так называемого заговора. Это было явной фальсификацией, так как 2 марта Временным революционным комитетом была подтверждена должность начальника штаба Кронкрепости бывшего офицера Е. Н. Соловьянова. 11 марта он же был назначен начальником обороны Кронкрепости[94]. Идеологические взгляды офицеров – участников выступления матросов сейчас трудно установить. Эта тема требует дополнительных исследований. Но мы точно знаем много примеров того, как бывшие офицеры и генералы царской армии служили в Красной армии. Достаточно вспомнить таких известнейших людей, как Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников и генерал-лейтенант инженерных войск, Герой Советского Союза Д. М. Карбышев. Мне кажется, что большинство противников советской власти к 1921 г. могли уже давно покинуть Балтийский флот, как, к примеру, командир того же линкора «Севастополь» П. В. Вилькен.

2 марта на делегатском собрании, проходившем в инженерном училище, были арестованы комиссар флота Н. Н. Кузьмин и руководитель Кронсовета (Кронштадтского Совета) председатель П. Д. Васильев. Н. Н. Кузьмин и П. Д. Васильев, уже арестованные, получили право выступить на собрании. Но они не смогли изменить настроение делегатов. Их отправили на гауптвахту линкора «Петропавловск». Это было первое применение силы в разворачивавшихся событиях. Часть коммунистов ушли второго и третьего марта в Ораниенбаум. Часть оставшихся членов РКП(б) были в ближайшие дни арестованы. Некоторое количество коммунистов в ходе последующих событий приняли сторону восставших[95]

На том же делегатском собрании кронштадтцы, по примеру 1917 г., образовали Временный революционный комитет (ВРК, или «ревком») во главе со старослужащим (с 1913 г.) матросом линкора «Петропавловск» Степаном Максимовичем Петриченко.

После избрания ВРК, почти сразу, в 13 час. 35 мин., по линии постов было отправлено сообщение члена ВРК телефониста В. П. Яковенко о том, что в Кронштадте партия коммунистов удалена от власти, а также с просьбой беспартийных взять власть в свои руки и зорко следить за коммунистами[96]

Во второй половине дня после делегатского собрания, в течение вечера 2 марта матросы заняли телефон, телеграф, редакцию и типографию «Известий Кронштадтского Совета». 3 марта уже вышел первый номер «Известий ВРК», в котором было опубликовано «Обращение Временного ревкома к населению крепости и г. Кронштадта о взятии власти в свои руки и подготовке условий для перевыборов Советов»[97]

О спонтанности движения говорит и то, сколько прошло собраний перед тем, как матросы начали аресты и захваты ключевых объектов инфраструктуры. У матросов не было и полной ясности, что делать с коммунистами. Об этом свидетельствует, в частности, и случай с М. И. Калининым, который после собрания на Якорной площади 1 марта был задержан, но затем, после переговоров Н. Н. Кузьмина (арестованного на следующий день) с матросами с «Петропавловска», был отпущен[98]. Только из-за отсутствия полной ясности целей движения, отсутствия организации, а главное, из-за полной уверенности в безопасности выступление первоначально и приняло мирные формы. А вот реакция властей на выступление была неожиданно жесткой.

Резолюция собрания команд 1-й и 2-й бригад кораблей от 1 марта 1921 г. – основной программный документ восставших[99]. Будучи документом, принятым вначале экипажами двух крупнейших линкоров, а затем и на митинге на Якорной площади флотскими экипажами, некоторыми воинскими частями, а также населением города, резолюция является, безусловно, не программой одного председателя собрания С. М. Петриченко, а соответствует представлениям 16 тысяч человек о необходимых социальных изменениях. Но и не более того, так как не является продуктом реального анализа текущей экономической и политической ситуации. Резолюция неоднократно публиковалась и у нас в стране, и за рубежом. Тем не менее для удобства дальнейшего обсуждения привожу ее здесь полностью. Перед вами документ, ставший основой для будущей идеологической борьбы.

РЕЗОЛЮЦИЯ ОБЩЕГО СОБРАНИЯ КОМАНД 1-й и 2-й[100] БРИГАД ЛИНЕЙНЫХ КОРАБЛЕЙ, СОСТОЯВШЕГОСЯ 1 МАРТА 1921 г. [101]

Заслушав доклад представителей команд, посылаемых общим собранием команды с кораблей в гор. Петроград для выяснения дел в Петрограде, постановили:

1. Ввиду того, что настоящие Советы не выражают волю рабочих и крестьян, немедленно сделать перевыборы Советов тайным голосованием, причем перед выборами провести свободную предварительную агитацию всех рабочих и крестьян.

2. Свободу слова и печати для рабочих и крестьян, анархистов, левых социалистических партий.

3. Свободу собраний и профессиональных союзов, и крестьянских объединений.

4. Собрать не позднее 10 марта 1921 г. беспартийную конференцию рабочих, красноармейцев и матросов гор. Петрограда, Кронштадта и Петроградской губернии.

5. Освободить всех политических заключенных социалистических партий, а также всех рабочих и крестьян, красноармейцев и матросов, заключенных в связи с рабочими и крестьянскими движениями.

6. Выбрать комиссию для пересмотра дел заключенных в тюрьмах и концентрационных лагерях.

7. Упразднить всякие политотделы, так как ни одна партия не может пользоваться привилегиями для пропаганды своих идей и получить от государства средства для этой цели. Вместо них должны быть учреждены с мест выбранные культурно-просветительные комиссии, для которых средства должны отпускаться государством.

8. Немедленно снять все заградительные отряды.

9. Уравнять паек для всех трудящихся, за исключением вредных цехов.

10. Упразднить коммунистические боевые отряды во всех воинских частях, а также на фабриках и заводах – разные дежурства со стороны коммунистов, а если таковые дежурства или отряды понадобятся, то можно назначить в воинских частях роты, а на фабриках и заводах по усмотрению рабочих.

11. Дать полное право действия крестьянам над своею землею так, как им желательно, а также иметь скот, который содержать должен и управлять своими силами, т. е. не пользуясь наемным трудом.

12. Просим все воинские части, а также товарищей военных курсантов присоединиться к нашей резолюции.

13. Требуем, чтобы все резолюции были широко оглашены печатью.

14. Назначить разъездное бюро для контроля.

15. Разрешить свободное кустарное производство собственным трудом.

Программа изложена всего в 15 пунктах (больше не позволил бы формат собрания, хотя и для редакции этих 15 пунктов пришлось создавать комиссию и потребовалось полдня ее работы[102]

Какие истоки этой резолюции? Незадолго до Кронштадтских событий в городе появились листовки, в которых меньшевики, в том числе и на митингах, предлагали голосовать за антибольшевистскую резолюцию, похожую на будущую резолюцию экипажа «Петропавловска»: «1) перевыборы всех Советов посредством тайного голосования; 2) коалиция всех социалистических партий; 3) восстановление свободы торговли; 4) восстановление частной собственности, вплоть до крупной; 5) свобода труда; 6) свобода передвижения и 7) снятие заградительных отрядов»[103]

Внешнее сходство части пунктов позволило некоторым будущим исследователям обвинить кронштадтцев в связях с меньшевиками. А пункт о владении крестьянами землей (11) – в связях с эсерами. Пункты об уравнении пайков (9) и о снижении роли партий (4, 7) позволили обвинить в анархизме.

Кроме того, не все предложенные пункты вошли в резолюцию. На собрании были отвергнуты пункты о свободной торговле и о выселении всех евреев в Палестину[104]

Обращает на себя внимание еще и нелогичность расположения некоторых пунктов. Список требований (1–11) разбавлен конкретными предложениями по реализации этих требований (4 и 6). Контроль реализации программы, требование ее публикации логично расположены в конце списка (13, 14). Но, похоже, в конце обсуждения неожиданно вспомнили о кустарях – появился пункт 15. Казалось бы логичный призыв поддержать резолюцию (12) расположен не в конце резолюции, а введен отдельным пунктом. Притом что, казалось бы, требования носят общероссийский характер, предложение созвать конференцию (4) касается только Петрограда и Кронштадта. Кстати, о том, что эти требования касаются всей России, а не только района Петрограда или Кронштадта, мы тоже должны только догадываться.

Отдельный вопрос – можно ли считать опиской требование свободы слова только для левых социалистических партий (2), но при этом освободить из тюрем всех социалистов без исключения. Как мы понимаем, в список освобожденных тогда попадали бы и правые эсеры, и меньшевики – совсем не левые социалисты. При желании здесь можно было бы сделать определенные выводы. Или же подумать, что составители сами не увидели тут противоречия, т. е. для них этот вопрос мог быть не принципиален. В любом случае в глаза бросается эклектичность программы, нелогичность, бессистемность.

Требования освобождения политзаключенных из соцпартий, допуска эсеров, меньшевиков и анархистов к выборам в эмигрантской и западной историографии будут трактоваться исключительно как бескорыстное желание вернуться к идеалам революции.

Ни советские, ни большинство зарубежных исследователей как бы не заметят, что идеологи кронштадтского движения ближе к концу движения (15 марта) вообще пришли к формуле «Советы без партий»[105]. А вот лозунг «Советы без коммунистов», который часто приписывается кронштадтцам, мы с вами не найдем в программных их документах. Он будет приписан им в 1930-е гг. Согласитесь, что есть некоторая разница между лозунгами «Советы без партий» и «Советы без коммунистов»?

Базовое утверждение (аксиома) резолюции собрания команд состоит в том, что советы не выражают волю рабочих и крестьян. Как следствие, вторым пунктом предлагалось провести перевыборы в советы с участием всех левых социалистических партий (естественно, нужна свобода слова для рабочих, крестьян, анархистов, левых соцпартий). Обратите внимание: не отстранить от выборов большевиков, а привлечь все левые партии.

Важной чертой «Резолюции собрания команд 1-й и 2-й бригад кораблей от 1 марта 1921 г.»[106] стало требование в отношении свободы слова. Это объясняется тем, что матросы хорошо чувствовали снижение своего веса в политической жизни страны в связи с монополией большевиков на пропаганду. У матросов исчезла возможность поддерживать тех или иных политиков, спекулировать на этом выборе. Кроме того, понимая шаткость своей новой политической позиции в свете сложившегося у населения устойчивого представления о них как о союзниках большевиков, участники выступления имели естественное желание заявить свою позицию возможно громче[107]. Выполним ли был тот пункт? Резонный вопрос, это большевики должны были публиковать в своей прессе эту резолюцию? В СССР только в 1931 г. «Резолюция…» будет опубликована в книге А. С. Пухова[108]

Следует признать, что, не основываясь на конкретных производственно-экономических интересах, оппозиция моряков могла принять любую идеологическую форму. Требования резолюции направлены как бы на защиту экономических интересов всех трудящихся. Но нет требований, касающихся самих матросов и солдат гарнизона крепости. Что, конечно, снижает ценность резолюции как программного документа. А сопоставление требований участников выступления, изложенных в «Резолюции собрания команд 1-й и 2-й бригад кораблей от 1 марта 1921 г.», с их реальными действиями приводит нас к выводу, что эта «Резолюция…»[109], являясь ярко выраженным идеологическим документом, лишь в малой степени отражала реальный круг интересов участников движения. Большинство пунктов так и не начали выполняться.

В другом программном документе – обращении к жителям Кронштадта от 2 марта – председатель ВРК С. М. Петриченко заявляет: «Задача Временного революционного комитета – дружными и общими усилиями организовать в городе и крепости условия для правильных и справедливых выборов в новый Совет»[110]. Но советы не были переизбраны, подготовка к выборам едва началась. Последующие события показали, что появление такого «надсоветского» органа, как Временный революционный комитет, вполне отвечало чаяниям матросов. Для достижения консенсуса с жителями города, с гарнизоном в ВРК ввели представителей гарнизона и предприятий города. В реальности ВРК заменил собой Исполком Кронсовета. Но, в отличие от Исполкома Кронсовета, ВРК теперь занимался еще и вопросами обороны и взаимоотношений с окружающим миром – переговорами с представителями международных организаций. Взяв на себя эти функции, ВРК фактически и снял вопрос о перевыборах в советы. Можно предположить, что это был один из возможных путей развития советской системы, когда один комитет берет на себя все без исключения политические и экономические функции. Похоже, что форма для кронштадтцев не имела значения, важно было содержание: отстранение от власти дискредитировавшего себя руководства флота и местных советов, которые перестали восприниматься ими как «свои».

Отдельного упоминания заслуживает неготовность к выполнению единственного анархически-эгалитарного лозунга: «…9) Уравнять паек для всех трудящихся, за исключением вредных цехов»[111]. По сохранившимся данным о размерах пайков для различных категорий населения можно сделать вывод, что требование уравнения пайков не соблюдалось самими восставшими. По размеру довольствия выделялись матросы. Остальные категории населения получали существенно меньше при тенденции к уменьшению пайков[112]

Также кронштадтцами не соблюдались собственные требования о свободе торговли, о свободе агитации, а вскоре появились и свои «политзаключенные» – коммунисты.

Мы с вами будем еще неоднократно возвращаться к этой резолюции в следующих главах – практически все исследователи будут ссылаться на этот противоречивый документ. Но мы с вами неоднократно убедимся, что фактически резолюция – эклектичный набор зачастую противоречащих друг другу лозунгов, выдернутых из различных социалистических и анархических программ. Главное, что они соответствовали существовавшей политической традиции революционной поры. Больше вызывает сомнения возможность опираться на резолюцию при анализе причин всего движения. Это же касается и остальных программных заявлений.

Резолюция от 1 марта, во многом усвоив форму меньшевистско-эсеровских лозунгов, не соответствует им по содержанию. Но такое формальное сходство с лозунгами разных партий позволило в будущем социалистам и анархистам активно использовать в своих целях эти декларации кронштадтцев.

Сугубо местный характер конфликта подтверждается и тем, что не было организовано никаких действий в отношении Петрограда. Руководители движения только пытались всеми возможными агитационными средствами объяснить свою позицию, повлиять на мнение петроградцев. Печатались листовки с резолюцией, призывами о помощи. Но успешность их распространения вне крепости была минимальна – в Петрограде было военное положение, Кронштадт был окружен. Работала радиостанция, которая по сравнению с печатью давала еще меньше возможностей для информирования широких масс. Что мешало кронштадтцам не ограничиваться пространными призывами в листовках, а, как в 1917 г., отправиться в Петроград на помощь рабочим?

Главным инструментом пропаганды для Кронштадтского ВРК стала газета «Известия Временного революционного комитета». На допросах во время следствия по делу о Кронмятеже член ВРК П. М. Перепелкин так охарактеризовал организационную структуру и процедуру согласования в этом печатном органе: «В состав Редакционной Коллегии входили Орешин (член ВРК. – В. П.), член Ревкома Э. Кильгаст и С. М. Петриченко. С. М. Петриченко просматривал все статьи перед тем, как они направлялись в печать»[113]. И. К. Орешин (зав. трудовой школы) и Э. Кильгаст (штурман дальнего плавания) – люди образованные, неудивительно, что они взяли на себя написание статей для газеты. Всего было 14 выпусков. Первый выпуск датируется 3 марта, последний – 16 марта. Именно в этом издании и опубликованы все важнейшие программные заявления руководителей движения. В газете также печатались статьи А. Ломанова, бывшего коммуниста, одним из первых вышедшего из партии. Несколько статей было написано С. Т. Путилиным, бывшим священником, руководителем литературного кружка в гарнизонном клубе[114]

С помощью этого издания кронштадтцы тоже пытались организовать информационное воздействие на петроградцев. Так, например, в первом же выпуске газеты мы находим обращение «Крестьянам, рабочим и красноармейцам» от 3 марта[115]. Пламенные и неконкретные призывы к петроградцам встречаются на страницах «Известий ВРК» и в других обращениях. Например, в «Известиях ВРК» от 5 марта выходит статья «Злоба бессильных»[116]. Кроме прочего авторы статьи приглашают в Кронштадт беспартийных представителей из Петрограда, чтобы они могли рассеять провокационные слухи о финском хлебе и происках Антанты. Каких представителей? От кого представителей? Вопрос. Но, что важнее, понимали ли они, что эта статья никогда не попадет в руки петроградцев? На кого тогда была рассчитана эта статья? Газета ВРК в больших количествах не могла попасть к военнослужащим и жителям соседних с Кронштадтом районов. Но для внутренней пропаганды ценность «Известий ВРК» трудно переоценить. Это издание дает нам массу подробностей жизни кронштадтцев, во многом проясняет причины их выступления.

Самое радикальное требование обновления советской системы прозвучало 15 марта, почти в самом финале конфликта. Конечно же в «Известиях ВРК» – в статье «Власть Советам, а не партиям»[117]. Основная ее мысль – программы партий выработаны в кабинетах, а следовательно, не имеют отношения к реальным нуждам трудящихся; любая партия не избежит диктаторской роли, следовательно, выборы в советы должны быть беспартийными. С учетом такого подхода совсем по-другому читаются все антикоммунистические заявления. С точки зрения идеологов движения, проблема не в коммунистах, а в партиях в принципе.

В известной степени как документы, содержащие программные заявления, следует рассматривать и две просьбы об интернировании в Финляндию. Одна подписана А. Н. Козловским, другая – С. М. Петриченко. В этих документах участники событий по-разному объясняют свои действия. Оба эти документа подписаны с указанием действующей должности, составлены от имени всех участников выступления, что позволяет считать их официальными.

А. Н. Козловский утверждает, что только 3 марта он с другими офицерами присоединился, как военный специалист, к ВРК, чтобы помочь выступившим матросам «в деле отстаивания прав народа». Далее он описывает только сам ход событий. Причин он касается лишь вскользь, в общих словах: «Вся Россия превратилась в тюрьму с принудительными работами… отсутствием права на собственность… и другие свободы были заменены действиями Чрезвычайной комиссии»[118]

«Доклад» С. М. Петриченко и других лидеров движения от 19 марта также в основном касается обороны и падения Кронштадта. Что касается причин восстания, С. М. Петриченко немногословен – «Ввиду того, что захватившая власть в России партия коммунистов установила такой порядок выборов в представительные учреждения (Советы), что в России установилась кровавая диктатура коммунистов, приведшая страну к полному разорению и нравственному и политическому гнету настолько, что дальше при подобных условиях жизнь стала невозможной. Несмотря на усиленный террор, народное недовольство стало выливаться наружу, помимо провинций, сначала в Петрограде, где было подавлено кровавыми репрессиями, затем в Кронштадте»[119]. В отличие от А. Н. Козловского, С. М. Петриченко подчеркивает, что он боролся за Советскую власть, у А. Н. Козловского же даже не звучит само слово «Советы».

Такое различие в позициях С. М. Петриченко и А. Н. Козловского подтверждает принципиальные различия в их политических взглядах, что такой военно-политический союз между бывшим генералом и старшим писарем был исключительно временным явлением, чреватым в будущем конфликтом между ВРК и военспецами.

Критический взгляд на требования кронштадтцев показывает, что на них нельзя опираться при создании реалистичной концепции Кронштадтских событий 1921 г. Резолюции матросов только лишь фиксируют, но не объясняют переход конфликта в острую фазу.

Тем не менее именно эти, некритически воспринятые, заявления и декларации кронштадтцев положили начало той «легенде о Кронштадте», которая стала идеологической основой историографических концепций антибольшевистского «Кронштадтского восстания» и «Третьей революции» в зарубежной довоенной леворадикальной публицистике и послевоенной консервативной историографии периода холодной войны. Впоследствии эта же «легенда о Кронштадте» заняла доминирующее, а фактически и безальтернативное положение в современной западной исторической науке. И эти же взгляды были, в свою очередь, некритически восприняты и многократно растиражированы в постсоветской историографии стран Восточной Европы и бывших республик СССР, и в том числе в отечественной историографии 1990-х гг.

3. «Кронштадтский мятеж» в советской научной литературе и публицистике 1920-х – 1930-х гг

Не получается сказать, что советское руководство сразу же враждебно отреагировало на движение матросов. С момента начала волнений 27 февраля до официального правительственного заявления 2 марта 1921 г. прошло почти трое суток. В Кронштадте на митинге 1 марта на Якорной площади в эти дни побывал М. И. Калинин – это была попытка успокоить матросов обычными способами. Но сохранились документы, в которых уже в те дни нашла отражение будущая бескомпромиссная официальная точка зрения. Это, прежде всего, телеграмма Г. Е. Зиновьева В. И. Ленину от 28 февраля 1921 г.[120] Еще неофициально резолюцию собрания команды «Петропавловска» Г. Е. Зиновьев назвал, в рамках принятой тогда фразеологии, черносотенной и эсеровской[121]. Такое определение выглядит, безусловно, сомнительным. Но практика политической борьбы подсказывала необходимость (да и возможность) любое оппозиционное большевикам выступление называть монархическим (черносотенным) или эсеровским. Это было эффективнее, чем вдаваться в подробное объяснение того, что любое, в принципе, выступление играет против большевиков, а значит, и против дела революции (по логике политической борьбы по версии, естественно, коммунистов). Мне кажется, что к четвертому году Гражданской войны набор идеологических клише для любого события был уже готов. Эти формулировки оставалось только приспособить к текущей ситуации.

При анализе сообщений и заявлений советских официальных лиц необходимо учитывать, что события разворачивались на фоне подготовки и проведения X съезда партии в атмосфере фактического внутрипартийного раскола[122]

В официальной позиции советского руководства также отражается задача оправдать свои действия в Кронштадте, оправдать жестокое подавление мятежников.

Автором первой официальной советской версии причин Кронштадтского мятежа и оценки его сущности как контрреволюционной стал наркомвоенмор Республики Л. Д. Троцкий.

2 марта 1921 г. в «Петроградской Правде» было опубликовано обращение Совета труда и обороны[123] за подписью Л. Д. Троцкого и В. И. Ленина «Новый белогвардейский заговор. Мятеж бывшего генерала Козловского и корабля «Петропавловск». События в Кронштадте были охарактеризованы как мятеж. Там же была приведена ссылка на статью в парижской газете Le Matin с фальсифицированным (как сейчас принято говорить – «фейковым») сообщением о восстании в Кронштадте от 11 февраля. Ожидаемые за границей изменения в России выразились в виде выдачи желаемого за действительное. Это в данном случае сыграло на руку версии о внешней природе заговора. В частности, в правительственном заявлении прямо было указано, что «через несколько дней после указанного срока (11 февраля в Le Matin. – В. П.) действительно начались события, ожидавшиеся и, несомненно, подготовлявшиеся французской контрразведкой. В Кронштадте и Петрограде появились белогвардейские листки. Во время арестов задержаны заведомые шпионы»[124]. От имени Совета труда и обороны 3 марта 1921 г. в газете «Правда» было опубликовано идентичное по содержанию официальное сообщение советского правительства за подписью Л. Д. Троцкого о начавшемся мятеже в Кронштадте и постановление СТО о введении осадного положения в городе Петрограде и Петроградской губернии от 2 марта[125]. Версия о монархистском заговоре и связях с эмигрантами была развита 3 марта в статьях «Позорная авантюра»[126] «Известий Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов» и «Обращение Петроградского Совета к трудящимся города с призывом дать отпор новым белогвардейским заговорам»[127] в «Петроградской правде».

Версию Л. Д. Троцкого ставит под сомнение тот факт, что достоверные известия о начале выступления матросов появились в зарубежной и эмигрантской прессе сравнительно поздно – не ранее 5–6 марта. Подробнее на сообщении в Le Matin и других известиях в зарубежной печати в феврале и марте 1921 г. я остановлюсь в следующей главе. Могу только заранее сказать, что Л. Д. Троцкий мог спокойно дать ссылку на пару десятков фейковых, как сейчас принято говорить, публикаций в западной прессе. Обилие таких сомнительных по содержанию статей с упоминанием Кронштадта в преддверии начала событий и дало прекрасный повод советскому правительству обвинить матросов в контрреволюционном заговоре.

Кроме обвинений в связях с Антантой авторы сообщают о получении участниками движения продовольствия от финнов, что, по мнению авторов, должно было дискредитировать кронштадтцев в глазах широких масс трудящихся и военных. Пассаж об иностранном заговоре, поддерживаемый непререкаемым авторитетом В. И. Ленина, стал неотъемлемой частью официальной советской историографии. Позднее эта версия была подвергнута весьма обоснованной исторической критике, но тем не менее осталась во многих советских учебниках и справочных изданиях.

Сам В. И. Ленин в своих речах также неоднократно обращался к теме Кронштадта. Однако следует отметить такую особенность его высказываний. Тему Кронштадта он неизменно использует исключительно как иллюстрацию возможных последствий внутрипартийных конфликтов, дискуссии о путях движения революции. Так, например, полемизируя с А. Г. Шляпниковым, одним из лидеров «рабочей оппозиции», на X съезде, он охарактеризовал его заявление как «кронштадтскую фразу анархического духа, на которую отвечают винтовкой»[128]. В своей статье «Новые времена, старые ошибки в новом виде» он характеризует внутрипартийных оппозиционеров как «бессознательных пособников белогвардейщины, повторяющих ошибки несчастных кронштадтцев весны 1921 года»[129]

Центральная идея В. И. Ленина в анализе Кронштадтских событий заключается в том, что любое выступление против большевиков, даже под советскими лозунгами, даже за несущественную коррекцию политического строя, является контрреволюционным, даже белогвардейским[130]. По мнению В. И. Ленина, за «анархистами, порожденными бедствиями войны»[131] однозначно встают контрреволюционные силы. В речи при закрытии X съезда 16 марта 1921 г. В. И. Ленин иллюстрировал, пусть и не прямую, связь эмиграции с кронштадтцами на примере зарубежных публикаций в различных газетах. Он показал, с какой надеждой были восприняты на Западе вести о конфликте в революционном лагере, как готова была западная буржуазия помогать матросам, выступившим, казалось бы, под вполне революционными лозунгами[132]

Дополняет эту мысль В. И. Ленина и статья Л. Д. Троцкого «Кронштадт и биржа»[133], опубликованная 23 марта 1921 г., т. е. по уже итогам событий, в «Правде». Тезис о контрреволюционности мятежа Л. Д. Троцкий иллюстрирует поведением спекулянтов на бельгийской бирже в дни выступления матросов. Отмеченный рост русских ценных бумаг (государственных обязательств и акций частных компаний), по мнению Л. Д. Троцкого, наглядно демонстрирует, куда должно было привести выступление матросов – к возвращению капиталистов, к реставрации. На одном этом основании (не доказав реальную связь выступления с эмигрантскими кругами) Л. Д. Троцкий делает вывод о контрреволюционной природе мятежа, что вполне укладываются в логику идеологической борьбы 1920-х гг. Лично я не очень уверен, что такие аргументы, как реактивное поведение зарубежных бирж, – достаточное основание для выводов о природе и сущности Кронштадтских событий 1921 г.

Очень интересная оценка Кронштадтских событий В. И. Ленина сохранилась в первоначальном проекте резолюции о единстве партии: «Переход политической власти от большевиков к какому-то неопределенному конгломерату или союзу разношерстных элементов, как будто бы даже немножко только правее большевиков, а может быть даже и «левее» большевиков, – настолько неопределенна та сумма политических группировок, которая в Кронштадте попыталась взять власть в свои руки. Несомненно, что в то же время белые генералы – вы все это знаете – играли тут большую роль»[134] и «…белогвардейцы стремятся и умеют перекраситься в коммунистов и даже наиболее левых коммунистов, лишь бы ослабить и свергнуть оплот пролетарской революции в России»[135]. Как видите, и здесь В. И. Ленина волнует больше угроза «справа», а не реальные причины конфликта с теми самыми матросами. Не о кронштадтцах у него болела голова, а о единстве партии. И любые аргументы использовались для запугивания фракционистов последствиями раскола.

В этом же духе было обращение Петросовета от 3 марта в «Петроградской правде», статья «Позорная авантюра»[136] в «Известиях Петроградского совета рабочих и красноармейских депутатов» и многие другие статьи и публикации тех дней. В дальнейшем официальная советская историография активно развивала концепцию «золотопогонной» природы выступления матросов.

В качестве примера достаточно привести выдержку из статьи о Кронштадтских событиях 1921 г. из Большой советской энциклопедии 1969–1978 гг. издания: «Кронштадтский антисоветский мятеж 1921 г., контрреволюционное выступление гарнизона Кронштадта и экипажей некоторых кораблей Балтийского флота в марте 1921 г., организованное эсерами, меньшевиками, анархистами и белогвардейцами при поддержке иностранных империалистов. Явился одной из попыток контрреволюции применить новую тактику «взрыва изнутри» Советской власти»[137]. Почти дословно повторяет этот отрывок и Советская историческая энциклопедия: «контрреволюц. выступление части гарнизона Кронштадта и экипажей кораблей Балт. флота весной 1921 г., организованное эсерами, меньшевиками, анархистами и белогвардейцами при поддержке иностр. империалистов»[138]

Но пропаганда – это одно, а следственные действия – другое. И в сохранившихся отчетах и рапортах мы находим более реалистичные оценки. Правда, тоже не лишенные субъективности и принятой тогда идеологизированной фразеологии. В документе непропагандистского характера, «Рапорте уполномоченного особого отдела ВЧК В. Севея председателю Реввоенсовета Республики», где у автора была возможность и необходимость дать более развернутую характеристику событиям, озвучивается новая мысль: главная причина событий – то, что большое количество военморов было привязано к одной точке прохождения службы и в течение трех с лишним лет, не принимая непосредственного фактического участия в военных делах, искусственно группировалось вокруг въевшегося в их сознание «морского патриотизма». Являя из себя обособленную, кастовую группу, военморы оторвались от пролетариата в целом и под влиянием бездействия выродились в паразитический элемент, причем бессознательно идеологию пролетариата подменили непоколебимой уверенностью в том, что они «краса, гордость и авангард революции»[139]

В этом рапорте прозвучала мысль, что в Кронштадте сложилась база для так называемой «Третьей революции». Автор рапорта также считал будущее расследование событий успешным только при условии выявления следствием связи восставших с Финляндией и Эстонией. В. Севей утверждал, что он уже сигнализировал о сложившейся ситуации, но месяц назад к нему не прислушались. Автор приближается, на наш взгляд, к верной оценке событий, но все же остается в рамках версии о внешнем заговоре. В тексте очень хорошо чувствуется презрительное, неприязненное отношение автора к «военморам».

Итоговую официальную правительственную версию событий можно увидеть в интервью Л. Д. Троцкого «О событиях в Кронштадте», которое вышло накануне второго штурма, 16 марта, в газете «Правда» (интервью с представителями иностранной печати). В статье появляются новые объяснения причин выступления матросов. Первое – абсолютизация роли эсеров и меньшевиков как авангарда мирового империализма в событиях на о. Котлин: «Газетные агенты империализма «предсказывают» то, что другим агентам того же империализма поручено выполнить», «Кронштадт был выбран как пункт наиболее близкий к Европе и Петрограду», и итог: «Историческое назначение эсеров и меньшевиков состоит в том, чтобы пытаться посадить в седло русскую контрреволюцию, в качестве агента мирового империализма». Понимая необходимость объяснить, как балтийские моряки, приведшие Советы к власти в 1917 г., сегодня, в 1921 г., стали врагами большевиков, Л. Д. Троцкий подчеркнул, что Кронштадт «неизбежно оскудел и в смысле личного состава. Огромное число революционных моряков, сыгравших крупную роль в Октябрьской революции 1917 г., было переведено за истекший период в другие области работы. Выбывшие были заменены в значительной мере случайными элементами, среди которых было довольно много латышских, эстонских и финских моряков, относящихся к своей службе как к временному занятию и в большинстве безучастных к революционной борьбе. Это обстоятельство, разумеется, облегчило организаторам заговора их работу. Они использовали частный конфликт, раздвинули его рамки так, что для части моряков уже не было отступления. При пассивности гарнизона и населения, которые не успели даже разобраться в том, что происходит, мятежники завладели могущественной артиллерией крепости и двух кораблей»[140]

Так появилась версия о «хороших» и «плохих» моряках. А население города, простые матросы якобы просто не разобрались в происходящем. Кроме того, Л. Д. Троцкий не расшифровывает, что за «частный конфликт» привел к восстанию.

Идеи Л. Д. Троцкого о внешнем заговоре и о влиянии на ситуацию случайно попавших на флот маргиналов наложили, однако, отпечаток на всю последующую советскую и отчасти даже на постсоветскую отечественную историографию. Эта линия в оценке причин произошедших событий будет доминировать на протяжении всей последующей истории СССР, преобразившись в мелкобуржуазную (крестьянскую) концепцию.

В своем обращении в 1931 г. «К товарищам старым морякам Кронштадта» П. Е. Дыбенко также называет главной движущей силой выступления «хулиганов, которые хотели воспользоваться в своих шкурнических целях славным именем моряка, особенно балтийца»[141]

Такой подход преследуют своей целью доказать, что выступление матросов не могло быть принципиальным, а являлось провокацией небольшой группировки случайных во флоте людей.

Вообще версии обеих сторон конфликта не отражали реальных причин конфронтации, а ограничились общими фразами и заявлениями в духе принятой тогда фразеологии. Требования участников движения являлись эклектичным и противоречивым набором эсеро-меньшевистских и анархистских лозунгов. Несмотря на содержание, эти лозунги только отражают недовольство кронштадтцев старым руководством Кронсовета и не являются истинной программой действий. Как у кронштадтцев, так и у большевиков за идеалистическими лозунгами маскируются подлинные причины конфликта, имевшего сугубо местные социально-экономические корни. Советское правительство заявило о раскрытом антисоветском иностранном заговоре, об участии в заговоре бывших «золотопогонников», эсеров, меньшевиков и даже монархистов. На протяжении противостояния наблюдалось неизбежное последующее ужесточение риторики в характерной логике, свойственной непримиримому противостоянию всех политических сил в годы революции и Гражданской войны в России.

Такое жесткое идеологическое противостояние иллюстрировало принципиальную невозможность конструктивного диалога, отсутствие каких-либо конкретных, обсуждаемых и выполнимых требований друг к другу. А ссылки на генерала Козловского и других «золотопогонников» не таят в себе какой-то конкретики. Я бы предложил рассматривать их как крайне эмоциональное высказывание, иллюстрирующее крайнюю степень враждебности, «объявление войны», если хотите. После таких обвинений уже нельзя повернуть назад. Если читаем «монархисты, золотопогонники», то понимаем, что это ультиматум на понятном всем тогда языке. Но именно эта пропаганда и стала отправной точкой для формирования официальной версии всей последующей советской историографии.

Спустя время после завершения Гражданской войны интерес к Кронштадтским событиям в СССР сохранился, но несколько видоизменился. Характерная черта публикаций этого историографического периода – современность, а порой и сопричастность авторов к описываемым событиям. Много публикаций мемуарного характера, во многом индуцированных логикой недавно закончившейся Гражданской войны. Даже по риторике часто чувствуется, что писателем двигает не чисто академический интерес.

В течение 1920–1940 гг. в отечественной историографии постепенно исчезает проблемность, дискуссионность. Политические дискуссии практически исчезли из средств массовой информации и даже из научной литературы. Проблемы Гражданской войны перестали быть актуальными в связи с полной победой большевиков. Многочисленные публикации о Гражданской войне и, в частности, о событиях в Кронштадте в 1921 г. вызывались скорее не желанием ответить на какие-то исторические вопросы и разобраться в сути произошедших событий, а необходимостью героизировать Красную армию, коммунистическую партию, отдельных участников событий, получить определенный воспитательный эффект.

Как следствие таких агитационно-воспитательных подходов и содержание этих изданий получило определенную направленность. Авторы лишь вскользь затрагивали причины конфликта, и уж конечно нет и намека на попытку пересмотра официальной версии, наоборот, версия о внешней природе выступления полностью подтверждалась, обязательными являлись ссылки на В. И. Ленина.

Одной из первых работ, в которой обозначился данный тренд, стала публикация дневника М. Рафаила[142]. Автора больше интересовали действия партии и армии в Кронштадтских событиях. Причины конфликта затрагивались вскользь и нисколько не противоречили официальной версии.

Много исторических исследований и воспоминаний участников событий было опубликовано в СССР в связи широким празднованием первых юбилейных дат новейшей истории «первого в мире государства рабочих и крестьян»: десятилетия Революции 1917 г., установления Советской власти и окончания Гражданской войны. В качестве примера можно назвать публикацию в 1928 г. С. Урицкого «Красный Кронштадт во власти врагов революции

(1–17 марта 1921 г.)»[143] в многотомной истории Гражданской войны, небольшое исследование А. Слепкова «Кронштадтский мятеж. (К седьмой годовщине)»[144], о котором речь пойдет ниже. Подобные публикации[145] продолжились и в 1930-е гг.

Следует особо отметить некоторые работы 1920–1930 гг. Первой отдельной публицистической работой, посвященной Кронштадтским событиям 1921 г., стала брошюра А. Слепкова «Кронштадтский мятеж», выпущенная к 7-й годовщине Кронштадтских событий 1921 г. Автор склонен считать главной причиной мятежа мелкобуржуазный уклон новобранцев 1920 г. За оценку поведения крестьянства в 1921 г. как враждебного советской власти А. Слепков в статье М. А. Лурье (1931 г.) получит обвинение в правом оппортунизме[146]. А. Слепков в подтверждение тезиса о крестьянской (мелкобуржуазной) природе мятежа опирается на исследование В. П. Автухова «Комплектование Красного флота личным составом в 1918, 1919 и 1920 гг. и его оздоровление». Автор этой статьи, вышедшей в 1922 г., стремясь доказать, что в Кронштадте выступили не «старые» матросы, а новички из деревни, осознанно делает акцент на общей ситуации на флоте и в гарнизоне.

Основной акцент автор делает на призыве во флот в течение сентября – ноября 1921 г. большого количества выходцев из южных сельскохозяйственных районов. Данные В. П. Автухова подтверждаются, например, сохранившимися требованиями Опродкомфлота на поставки продовольствия, в том числе и в Кронштадт. Эти документы охватывают период с января 1920 г. по январь 1921 г.[147] Обобщенные числовые данные представлены в нижеследующей таблице.

Кстати, учитывая, что в графе «Флот» регистрируются и портовые рабочие, а также то, что не все форты поддержали выступление, то встречающееся в литературе число в 18–19 тысяч участников движения со стороны военнослужащих можно считать близким к истине.

На 1920 г. приходится изъятие кораблей и команд из Балтфлота в другие флотилии. Пик этого процесса приходится на август 1920 г. Прибавление численного состава Балтфлота происходит за счет перевода из Петрограда кораблей (в т. ч. линкора «Севастополь»), задержки демобилизации и прибытия большого количества новобранцев.

Прибытие такого количества новобранцев было запланировано еще весной. В протоколе заседания комиссии по выработке положения об особом совещании для согласования объединения потребностей Красной армии и флота от 9 марта 1920 г. сообщается, что в течение года планируется увеличение численности флота (не только Балтийского) на 32000 человек[148]

Однако В. П. Автухов, как и другие советские авторы, обходит стороной особенность ситуации на главных мятежных кораблях – линкорах «Петропавловск» и «Севастополь»[149]. А это принципиальный вопрос – ведь на этих кораблях, как в своей работе докажет С. Н. Семанов, несли службу матросы, призванные в основном до 1917 г. [150]

Возвращаясь к статье А. Слепкова, отмечу, что идея о мелкобуржуазной (крестьянской) природе выступления матросов будет еще много раз появляться на страницах советской историографии. Это влияние дискуссии конца 1920-х – первой половины 1930-х гг. о коллективизации. Марксистская теория предполагала классовый подход в решении исторических вопросов. Исходя из аксиомы о готовности России к переходу к социализму к 1917 г. выводился тезис о сложившихся капиталистических отношениях в городе и на селе. Исходя из этого нужно было поделить население на свойственные для капитализма классы – пролетариат и буржуазию. С беднейшей частью крестьянства – батраками – было все ясно. Их наемный труд соответствовал термину «пролетарий». С кулаками – зажиточными крестьянами – все тоже более-менее ясно. Но что делать с основной массой крестьянства? Середняки редко нанимали батраков, сами работали на своей земле. Да и земля была не их собственностью, а общинной (или, после 1917 г., государственной (национализированной)). Т. е. владельцами средств производства крестьяне были тоже только отчасти. Да и вели ли они свое хозяйство по классической, описанной К. Марксом, формуле «деньги – товар – деньги»? Я не говорю уже о том, что в России далеко не все крестьянские хозяйства перешли к 1917 г. даже на трехполье[151]. К никуда не девшимся после 1917 г. низкой производительности, чересполосице, дроблению хозяйств прибавились исчезновение рынка и продразверстка. Мне кажется, все это еще больше отдаляло середняков от капиталистических отношений. Но в советской литературе 1930-х гг. в рамках концепции созревшего капитализма и готовности деревни к переходу к социалистическим преобразованиям их стали (не без оговорок) именовать «мелкой буржуазией». В следующих главах мы еще будем возвращаться к вопросу о влиянии выходцев из деревни на выступление в Кронштадте. Пока только отметим, что к идее о перерождении Балтийского флота добавился актуальный для начала 1930-х гг. тезис о реакционности сельской мелкой буржуазии.

Данными исследования В. П. Автухова о комплектовании Балтийского флота пользуется и другой исследователь проблем Кронштадтских событий – А. С. Пухов. Из-под пера этого историка вышла небольшая специальная монография «Кронштадтский мятеж в 1921 году»[152] и две весьма обширные статьи, посвященные кронштадтскому выступлению[153] и его предыстории[154], что особенно интересно. В своих работах А. С. Пухов объединяет уже известные по советской литературе взгляды на причины движения. Основная работа А. С. Пухова, посвященная генезису кронштадтского выступления, – статья «Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом 1921 года», опубликованная в 1930 г. в сборнике «Красная летопись». В ней даны следующие причины выступления матросов. Во-первых, отсутствие «пополнения флота классово-выдержанным элементом»[155]. Во-вторых, в силу разгоравшихся в 1930-х гг. политических процессов А. С. Пухов делает акцент на связи лидеров движения с «золотопогонниками», а через них и зарубежными спецслужбами. При этом он отмечает, что эти связи исключительно вуалировались, чтобы не отпугнуть основную массу матросов. А. С. Пухов выходит, видимо, на путь домыслов, т. к. ни ему, ни другим историкам так и не удалось выявить связь С. М. Петриченко или других лидеров Кронштадтского ВРК (да и вообще кого-либо конкретного из Кронштадта) с эмигрантскими кругами до бегства в Финляндию.

Отличительная черта работ А. С. Пухова – наличие большого числа ссылок на архивы. Здесь даются цитаты из официальных документов и присутствуют ссылки на показания подследственных по делу о мятеже. Но если первые оформлены должным образом, то на материалы следствия ссылок нет. При этом А. С. Пухов весьма легко опирается на этот источник, проверить который из-за отсутствия ссылок весьма затруднительно, и притом очевидно, что и сами эти источники, и их подбор, да и их использование страдают явной тенденциозностью.

Интересно, что, будучи самым осведомленным специалистом в вопросах Кронштадтских событий 1921 г., А. С. Пухов (напоминаю, он имел доступ к архивам) допускает явные, скажем так, неточности при описании судьбы того же С. М. Петриченко, руководителя Кронштадтского ВРК. В его статье перед нами предстает человек сильно отличающийся от реального С. М. Петриченко. По мнению автора, он попал на флот только в 1918 г. А. С. Пухов указывает, что С. М. Петриченко на несколько месяцев дезертировал с флота. Подчеркивается также то, что Степан Петриченко когда-то был эсером. Согласитесь, образ получается вполне подходящий, чтобы отнести его к появившимся на флоте уже после революции маргиналам, которые и «устроили бучу» в 1921 г.[156] Не скажу, что я чрезмерно симпатизирую участникам выступления. Но вынужден вступиться тут за С. М. Петриченко. Родился он в 1892 г. и уже в 21 год оказался на флоте (в 1913 г.). Т. е. даже до войны, не то, что до революции. Принимал активное участие в революционных событиях на острове Нарген (теперь Найссаар, Эстония). Побывал и в Гельсингфорсе (Хельсинки). Потом – Кронштадт. Обычная история для балтийского матроса в те годы. От простого матроса он дослужился до старшего писаря. Вполне приличная карьера для выходца из бедной крестьянской семьи. Как и многие матросы, весной 1918 г. уехал с флота на несколько месяцев устанавливать Советскую власть в регионах. К концу 1918 г. вернулся в Кронштадт на «Петропавловск». Есть свидетельства, что он побывал на родине в 1920 г. Но свидетельств, что он дезертировал, нет. С его членством в партии эсеров интересно. Об этом упоминается у нескольких авторов, но без ссылок на документы. А вот, что известно достоверно: в «партийную неделю» 1919 года он вступил в РКП(б), но выбыл из партии в ходе «перерегистрации» (чистки). Тоже вполне типичная история[157]. Такой образ, похоже, меньше вписывался в концепцию А. С. Пухова.

Искренне жаль, что А. С. Пухов, будучи единственным в мире специалистом, имевшим на тот момент доступ к секретным материалам по данной теме, так вольно создавал образ С. М. Петриченко.

Кроме дискуссии о профсоюзах, по мнению А. С. Пухова, на политическую жизнь Кронштадта повлияла дискуссия о «верхах» и «низах». По словам А. С. Пухова, одной из причин конфликта стало то, «на VIII съезд Советов уехало исключительно руководство Побалта». Так, «на выборах в петроградской базе довольно значительная часть моряков демонстративно ушла с выборного собрания, протестуя открыто против посылки на съезд комфлота, политотдела и других из «верхов», причем эта демонстрация носила определенную политическую окраску и выражала настроения известной прослойки моряков»[158]. Последнее замечание относится не к самому Кронштадту, а очень близкой к нему Петроградской базе флота. Подчеркнем, что речь идет о Балтийском флоте. Поэтому такое настроение части матросов мы можем учитывать при анализе событий в Кронштадте.

В статье «Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом» А. С. Пухов также приводит сообщение комиссара линейного корабля «Гангут» в период Кронштадтских событий: «В то время, когда флот голодал, когда флот в буквальном смысле жил на капустных листах, в это время штаб флота, который прибыл с востока (Раскольников Ф. Ф. на Балтфлот прибыл с Волжской флотилии. – В. П.), питался прекрасно, готовил обед из трех блюд и делал это совершенно открыто на глазах флотских масс, как бы рекламируя полное благосостояние. Это создавало известную базу недовольства… …и те, кто был во флоте, помнят, что одно название «штаб» вызывало злобу не только у низов, но даже у партийных организаций». А. С. Пухов цитирует высказывание одного моряка: «Большевики заморили массу народа голодом. Во всех государствах дают солдатам масло (указывалось на Эстонию), но у нас и этого нет»[159]. Как и во всей России, разница в материальном положении партийного руководства и простых большевиков создавала дополнительный повод для недовольства. Тем более что, как и в случае с дискуссией о профсоюзах, дискуссия о «верхах» и «низах» вышла далеко за рамки внутрипартийного обсуждения, затронула болезненные для большинства беспартийных кронштадтцев вопросы.

Вывод А. С. Пухова звучал следующим образом: «…”верхи” Кронштадта – ответственные партийные, советские и профессиональные работники – пользовались некоторыми привилегиями – получали особые пайки, жили в несколько лучших условиях, чем некоторые партийцы, и т. д. Но сказать, чтобы они как-то особо выделялись из общей массы, нельзя. Материальное неравенство чувствовалось, но не сильно»[160]. А. С. Пухов осознанно сводит дискуссию о «верхах» и «низах» к исключительно внутрипартийным делам, что представляется не совсем верным. Можно ли согласиться с А. С. Пуховым, что неравенство чувствовалось «не сильно»?

Тем более что сохранились довольно резкие свидетельства о недовольстве солдат и матросов разницей в материальном положении с советской элитой. В мемуарах коммуниста Б. Кузнецова описана такая сцена на Якорной площади 1 марта: «Когда на трибуну вышел Михаил Иванович (Калинин. – В. П.), толпа несколько успокоилась. Но ветер относил слова, к тому же огромная площадь не позволяла охватить всю массу, зачинщики же не дремали.

– Брось, Калиныч, тебе тепло, – раздавались голоса то из одного, то из другого угла.

– Ты сколько должностей-то занимаешь и поди везде получаешь! – орал бородатый красноармеец из середины толпы»[161]

Фактически это не требование хлеба, а упрек М. И. Калинину за то, что он получает больше простых людей. Видимо, у собравшихся не вызывает сомнения тот факт, что ответственные работники получают больше остальных, хотя материальная дифференциация в республике еще только начала формироваться[162]. Подобное недовольство и могло стать одной из основных причин движения матросов, стать универсальным объединяющим фактором.

О комиссаре Н. Кузьмине также сохранилось характерное свидетельство. Житель Кронштадта и очевидец событий 1 марта на Якорной площади Ю. А. Шпатель вспоминает: «Первым выступил комиссар Балтфлота Н. Кузьмин. Внешность его никак не соответствовала его должности: он был тучным холеным барином среднего роста, лет за сорок. На нем была зеленого сукна бекеша и каракулевая папаха на голове»[163]. «Холеный барин» – образное и эмоциональное определение. Вполне негативное. Подчеркивает ли оно недовольство от различий в уровне жизни простого горожанина и комиссара Балтфлота? Наверное, да.

Но еще больше ставят под сомнение мнение А. С. Пухова о незначительном недовольстве кронштадтцев высоким, как им казалось, уровнем жизни советских и партийных руководителей то огромное внимание, которое уделяла пропаганда ВРК изъятию запасов продовольствия у семей коммунистов.

Недовольство именно различным уровнем жизни ответственных работников с одной стороны и обычных матросов и горожан с другой нашло свое отражение и в официальной прессе – «Известиях ВРК». В номере от 15 марта мы находим статью «Что дала коммуна». Автор статьи начинает с того, насколько ухудшилось с 1917 г. материальное положение солдат и жителей города. Но главное, что хотел сказать автор, – это то, что ухудшение это связано с деятельностью отдельных лиц. Так, в плохом снабжении детей продукцией молочной фермы виновны управляющие и служащие, которые первыми забирали себе продукцию, а только остатки шли детям. Так же плохо обстояли дела и с одеждой и обувью. «Впрочем, были каналы, по которым текло все, что нужно. Люди близкие к Кепо и власти имели все. Они имели свою столовую, особые пайки, к их услугам был ордерный стол, который раздавал блага по милости комиссаршей». Автор указал и на ухудшение положения с жильем. «Все лучшие дома и квартиры взяты под отделы и под подотделы, где просторно, удобно и тепло устроились их бюрократы. Число жилых квартир сократилось, а рабочие живут там же, где жили прежде, но только скученнее и хуже»[164]. Не складывается ли ощущение, что автора статьи задело не то, что ухудшились бытовые условия с 1917 г., а то, что они, эти бытовые условия, изменились для разных категорий населения не одинаково?

14 марта в тех же «Известиях» вышла заметка «Почему голодало население». В ней перечислялось изъятое у некоторых коммунистов продовольствие. Список действительно внушительный для голодной весны 1921 г. «Так, у жены комиссара Ильина (Широкая ул., 19) отобрано: 1 пуд мяса, 1 пуд сухарей, 30 фунтов соли, 10 ф. рыбы… 12 пар новой обуви… У комиссара особого назначения Дулина отобрано: мяса 1 пуд 9 ф., соли 1 пуд 28 ф., спичек 165 кор.,… сухарей 4 п. 33 ф…» и т. д. Завершается статья такими словами: «Хорошо жилось господам комиссарам»[165]. Такие факты являются симптоматичными, отражая все увеличивающиеся социальные диспропорции.

Несмотря на очевидно трудное положение с продовольствием и промтоварами, одним из первых шагов Кронштадтского ВРК было несколько разовых выдач населению и военным продовольствия и промтоваров. Так, в «Известиях» ВРК от 4 марта (2-й выпуск газеты) объявляется о разовой выдаче подсолнечного масла, соли, кофе, спичек, табака, керосина[166]. Подобная выдача, но в меньших масштабах и только для гарнизона, была проведена 11 марта[167]. Солдаты единовременно получили по 1/2 фунта сахара, 2 ф. капусты, 1 и 1/3 ф. картофеля, папиросы, махорку и спички. Видимо, такой раздачей преследовались чисто политические цели – сохранение и повышение лояльности к ВРК населения и гарнизона. Все эти факты, мне кажется, говорят как раз о том, что для кронштадтцев материальные диспропорции были заметным и раздражающим фактором.

Важно отметить, что А. С. Пухов впервые в историографии выделяет конфликт в партийных организациях Балтфлота как важнейшую причину выступления матросов. В эпоху политических процессов над оппозицией конца 1920-х гг. для автора было очень важно доказать опасность фракционной борьбы в партии.

Основные выводы книги А. С. Пухова заключаются в том, что, пользуясь разрухой, плохим снабжением, конфликтом в партийных организациях, эсеры и меньшевики проникли во флот в большом количестве в 1918–1920 гг.[168]. Как особенность работ А. С. Пухова можно также отметить полное отсутствие внутренней критики такого источника, как «Резолюция собрания команд 1-й и 2‑й бригад кораблей от 1 марта 1921 г.». Да и зачем осуществлять внутреннюю критику источника, если он формально во многом соответствует эсеровской идеологии, а значит, и вписывается в концепцию автора. Документ назван контрреволюционным, и этого достаточно. Однако приводится автором полностью[169]

Помимо А. С. Пухова к проблеме дискуссии о «верхах и низах» обращался и К. И. Жаковщиков в статье «Военно-политические уроки Кронштадтского мятежа», вышедшей в сборнике «Война и Революция» в 1931 г.[170] Но, в отличие от А. С. Пухова, К. И. Жаковщиков лишь отметил наличие подобной проблемы «верхов и низов». В своей статье, в общем повторяющей выводы А. С. Пухова, К. И. Жаковщиков делает еще больший акцент на подрывной деятельности меньшевиков и эсеров. Через 10 лет, в 1941 г., этот же автор выпустил небольшую брошюру с идентичными выводами[171]

Полагаю, тут уместно будет рассмотреть, как отразились в документах эти внутрипартийные дискуссии (о профсоюзах и о «верхах и низах»). Насколько сильное влияние они могли оказать на политические процессы в Кронштадте? Дискуссия о «верхах и низах», начавшаяся летом 1920 г. в ЦК РКП(б), связана с усиливающейся дифференциацией в бытовых условиях ответственных работников и простых коммунистов[172]. Этот вопрос поднимался неоднократно на различных партийных конференциях. Не без усилий ЦК РКП(б) дискуссию удалось замять. Но не в Кронштадте. В своих автобиографических «Заметках о Кронштадтских событиях» Г. Д. Кондаков уделяет дискуссии о «верхах и низах» важнейшее место. Фактически он считает проведение этой дискуссии в Кронштадте главным условием дезорганизации партийного руководства. «Как ни странно, но больной вопрос о «верхах» и «низах» в Кронштадте первоначально был возбужден и растравлен в массах самими «верхами» по отношению друг к другу… …Дискуссия… …послужила не разъяснению вопроса, а лишь способствовала более резкому противопоставлению одной части членов РКП(б) другой». «Конфликтные, жилищные и прочие комиссии выбирались ежемесячно и вели… …учет, сколько у того или иного члена РКП(б) из «верхов» стульев в комнате и платьев у его супруги. Определенное число лиц из членов РКП(б) перенесло дискуссию о «верхах и низах» в более широкие беспартийные массы»[173]

А. С. Пухов и К. И. Жаковщиков в своих оценках влияния внутрипартийных дискуссий на развитие ситуации в Кронштадте основываются сразу на нескольких докладах, написанных по горячим следам. Так, командующий морскими силами республики А. В. Немитц в своем докладе описывает дискуссию о профсоюзах как один из элементов дестабилизации положения на флоте: «Это сильное воздействие на массу моряков явилось в виде дискуссии о профсоюзах в том виде, как она отразилась и проходила в Балтфлоте. На широких собраниях моряков страстно обсуждались вопросы, сами по себе очень тонкие и сложные экономически, но преломившиеся в сознании массы примерно так: «за Троцкого – или за Зиновьева?», «за подтяжку нас – или за поблажки нам?». На широких собраниях моряков была допущена и страстная критика командующего Балтфлотом, которою руководила часть комиссаров, и даже в печати. Это преломилось в сознании массы как «мы выгнали комфлота». В итоге масса оказалась и раздражена, и сбита с толку, она почувствовала возможность не считаться с громадным авторитетом партии, власти и ее лучших и высших представителей и даже как бы вызываемой на какое-то действие…»[174]. По мнению А. В. Немитца, результатом проведения на флоте дискуссии о профсоюзах стала отставка комфлота Ф. Ф. Раскольникова. События развивались следующим образом. Конфликтная ситуация в рамках дискуссии о профсоюзах и о «верхах и низах» заставила командующего Балтфлота написать 14 января 1921 г. письмо в ЦК в надежде найти там поддержку, в первую очередь у Троцкого[175]. Письмо подписано Ф. Ф. Раскольниковым и Э. И. Батисом. Авторы описывают критическую ситуацию во флоте: «…вопрос о профсоюзах переносится на почву борьбы за комитетщину против военной дисциплины. Имя Троцкого определенно связывается с мерами насилия и принуждения, а имя т. Зиновьева – с освобождением низов от верхов и с возрождением комитетщины». Далее авторы ставят неутешительный диагноз всему флоту: «Среди моряков, где с величайшим трудом удалось ослабить и парализовать анархические стремления, происходящая борьба двух направлений… угрожает свести на нет всю до сих пор сделанную организационную работу и разнуздывает до последней степени старые анархические тенденции. Реакция утомления от долголетней службы, реакция против военной дисциплины, в связи с неполной демобилизацией флота и невозможностью широких отпусков, создает среди моряков психологические условия, благоприятные для всякой демагогии для позиции противовоенных методов во флоте… Создается раскол между единодушно выступающими комиссарами и политотделами, с одной стороны, и массой рядовых моряков-коммунистов… Боеспособность флота несомненно падает»[176]. Дальнейшие события показали верность этой оценки.

Довольно резкий тон Ф. Ф. Раскольникова в отношении моряков позволил его оппонентам использовать этот документ против самого комфлота. Г. Е. Евдокимов, член Петроградского комитета, огласил этот доклад на общем собрании коммунистов Балтфлота 21 января. На этом собрании был подготовлен ответ – «Телеграмма президиума общего собрания коммунистов с протестом против телеграммы Ф. Ф. Раскольникова и Э. И. Батиса с обвинениями моряков-коммунистов в стремлении к комитетщине и пособничестве развалу дисциплины во флоте»[177]. Авторы телеграммы полностью отвергают все обвинения Ф. Ф. Раскольникова. Но за скобками остались обстоятельства, заставившие комфлота написать 23 января рапорт с просьбой об отставке. В частности, в рапорте описываются обстоятельства собрания 21 января: «…хотя т. Евдокимовым была сделана смягчающая оговорка, что Раскольников, как комфлот, стоит на высоте и подвергается осуждению лишь как член партии, но естественно, что эту разграничительную линию провести было трудно, и большинство моряков своим отрицательным отношением к телеграмме фактически вотировало мне недоверие как комфлоту. Тов. Зиновьеву и Евдокимову стоило большого труда, чтобы удержать собрание от вынесения открытого порицания» [178]

С тем, что одной из важнейших причин Кронштадтских событий был конфликт между партийными структурами с Ф. Ф. Раскольниковым, согласен и соавтор доклада Ф. Ф. Раскольникова – начполитуправления Балтфлота Э. И. Батис. В своем докладе от 22 марта он доказывал, что причиной мятежа кроме объективной экономической ситуации, исчезновения из флота лучшей части моряков и контрреволюционного заговора были: «антагонизм между Петроградским комитетом партии и командованием флота… соперничество между Побалтом и Петроградским комитетом»[179]. Этот доклад ценен тем, что оценки Э. И. Батиса почти свободны от официальной «черносотенно-эсеровской» трактовки событий, так как не рассчитаны для публикации и использования в агитационной работе. Кроме того, доклад сделан одним из основных участников событий. Документ был написан в недоброжелательной к автору атмосфере, так как политическая работа Э. И. Батиса на флоте признана неудовлетворительной даже его патроном – Л. Д. Троцким, что подтверждается документами[180]. Как мы увидим, негативные оценки деятельности автора отразятся в некоторых его тезисах. О значении этого документа говорит наличие сразу нескольких копий, направленных в разные организации. Этот документ хранится в РГВА (копия в РГА ВМФ). Именно этот экземпляр и использовался для публикации документа в сборнике 1999 г.[181]. На документе, хранящемся в РГВА, стоит резолюция «Тов. Троцкому для сведения», что дает нам некоторое представление о его движении. При работе над книгой был обнаружен еще один экземпляр этого документа в РЦХИДНИ. На этом экземпляре стоит резолюция «В ЦК РКП(б)»[182]. Это дает нам возможность утверждать, что все высшее руководство страны было знакомо с этим докладом.

Э. И. Батис в объяснении внешних причин мятежа повторяет официальную версию о «коалиции кадетов, эсеров и анархистов с черносотенцами», но все же делает основной упор на тяжелое экономическое положение в стране. Докладчик считает, что «переходный на мирное состояние момент создает психологию требовательности к Советской власти, практически к партии». В результате «оторванность от масс, личные злоупотребления» и рождают «антагонизм против партии». Э. И. Батис характеризует такое поведение масс как «деградацию», которой и пользуются «кадетствующие монархические элементы». Но, по его мнению, это не является главной причиной событий. По версии Э. И. Батиса, основной комплекс причин выступления – внутренний. Основная причина мятежа – это ухудшение кадрового состава флота и гарнизона. Автор доклада приводит статистику об увеличении количества выходцев из деревни, недовольных злоупотреблениями власти на местах, среди солдат и матросов. А также о вымывании из рядов военморов надежных проверенных элементов – разъехавшихся по всей стране матросов-большевиков. Именно эти данные и будут впоследствии использовать Л. Д. Троцкий и другие авторы в своих работах, посвященных Кронштадтским событиям 1921 г. Э. И. Батис упоминает и такие причины недовольства матросов, как задерживающаяся демобилизация, отсутствие отпусков.

Другой важной причиной мятежа Э. И. Батис считает «разъединение командования (коммунистическая часть – комфлот, Побалт и большинство высших комиссаров) от масс» вследствие неправильно проводившейся «дискуссии о роли и задачах профсоюзов»[183]. Негативный эффект от внутрипартийных конфликтов усиливался слабым ведением политической работы. По мнению Э. И. Батиса, слабость политической работы и является третьей основной причиной выступления матросов. Возникает резонный вопрос, как слабую политическую работу может объяснить сам временно отстраненный от своих обязанностей руководитель Политуправления Балтфлота. Вполне возможно, что на его месте необходимо было бы посетовать на деструктивную роль городских партийных организаций, которые, как мы указывали выше, и были главными оппонентами Э. И. Батиса и Ф. Ф. Раскольникова в дискуссии о профсоюзах. Увы, в данном докладе у Э. И. Батиса такой возможности не было. Доклад он делал для уездного комитета, а следовательно, для работников тех самых местных партийных организаций. Сложившееся положение заставило Э. И. Батиса найти виноватых среди своих бывших подчиненных (хотя досталось и укому): «Резко подчеркиваю слабость политотдела Кронштадта… Начальник политотдела т. Полозов был смещен мною еще в октябре месяце 1920 г. с одобрения комфлота т. Раскольникова… Но настоящего кандидата найти было нельзя… накануне взрыва мятежа был назначен т. Громов с одобрения кронштадтского Укома. Благодаря этому политотдел Кронштадтской крепости был чрезвычайно слаб, в последнее время не имел авторитета»[184]

Таким образом, мы имеем дело сразу с несколькими свидетельствами чрезвычайно сильного влияния внутрипартийного конфликта на развитие ситуации в Кронштадте накануне выступления матросов. Этими данными и пользовался А. С. Пухов в своих работах. В логике 1930-х гг. эти свидетельства прекрасно помогли автору обвинить в дестабилизации ситуации в Кронштадте «троцкистов» – Ф. Ф. Раскольникова и Э. И. Батиса.

В 1930-е гг. были опубликованы две специальные работы известного советского политического деятеля и историка М. А. Лурье, посвященные историографии Кронштадтских событий 1921 г. Первой была вышедшая в 1931 г. в сборнике «Красная летопись» статья М. А. Лурье «Кронштадтский мятеж 1921 года в советской и белой литературе»[185]. Написанная в атмосфере политических процессов конца 1920-х – начала 1930-х гг., статья во многом нацелена на доказательство связи кронштадтцев с зарубежными спецслужбами.

Обращает на себя внимание и еще одна особенность этой статьи, не имеющая прямого отношения к Кронштадту. Но это яркий пример того, что исследователи пытаются в прошлом найти ответы на актуальные вопросы своего времени. Так, автор уделяет особое внимание критике ошибочных, на его взгляд, мнений о классовой борьбе в деревне в 1921 г. Так в работе о событиях 1921 г. отразилась дискуссия конца 1920-х – начала 1930-х гг. о коллективизации.

Возвращаясь к кронштадтской тематике, можно сказать, что М. А. Лурье в общем верно классифицировал существующую литературу по событиям в Кронштадте 1921 г. По мнению исследователя, источники по кронштадтскому выступлению можно поделить следующим образом: брошюры и статьи научно-исследовательского характера; воспоминания участников подавления выступления; публицистическая литература с элементами воспоминаний; учебная литература; газеты периода самих событий.

Оценивая предложенную М. А. Лурье классификацию, следует отметить, что сохранились и воспоминания участников выступления, а не только его подавления, на что М. А. Лурье по понятным соображениям политического плана не обращает внимания. Необходимо также иметь в виду, что основная масса проанализированных этим автором газетных публикаций является перифразом официальных статей и заявлений советских государственных деятелей. Кроме того, М. А. Лурье вовсе не затрагивает собственно источниковедческие проблемы в области архивных материалов.

Представляет интерес и статья М. А. Лурье[186], посвященная высказываниям В. И. Ленина о Кронштадтских событиях. Опираясь на весьма небольшое количество его высказываний, М. А. Лурье приходит к выводу, что В. И. Ленин считал кронштадтское выступление проявлением «мелкобуржуазной стихии в условиях экономического кризиса», то есть оно являлось результатом недовольства крестьянства продразверсткой[187]. Такой результат анализа работ В. И. Ленина, как мы видели выше, не в полной мере отражал всю гамму его оценок. Но такой довольно тенденциозный вывод автора больше соответствовал задачам автора в дискуссии 1930-х гг.

Кроме вышеупомянутой статьи М. А. Лурье о связи кронштадтцев с эмигрантами можно отметить и статью П. Болдина «Меньшевики в Кронштадтском мятеже»[188], вышедшую в 1931 г. в «Красной летописи». В статье прекрасно показана эволюция идеологии меньшевиков как в России, так и за рубежом в связи с событиями на Котлине в 1921 г. Автор сделал прекрасный обзор этого сегмента эмигрантской периодики. Однако автору так и не удалось убедительно доказать существование прямой связи деятельности меньшевиков с началом выступления. А опираться на внешнюю схожесть лозунгов матросов и меньшевиков, как мне кажется, в этом вопросе не вполне достаточно.

К концу 1930-х гг. созрела необходимость создания окончательной официальной советской трактовки Кронштадтских событий 1921 г. Она была изложена в «Кратком курсе истории ВКП(б)» 1938 г., который был отредактирован И. В. Сталиным. Авторы статьи о Кронштадте (можно утверждать, что они опирались на работы А. С. Пухова) опять приписали кронштадтцам лозунг «За Советы, но без коммунистов». Хотя, повторюсь, такого лозунга у кронштадтцев не было.

Кронштадтские события в «Истории ВКП(б)» были (вслед за Л. Д. Троцким и В. И. Лениным) однозначно квалифицированы как антисоветский контрреволюционный мятеж, инспирированный западными спецслужбами и их пособниками из числа бывших «золотопогонников» (военспецов) и эсеро-меньшевистского подполья. В условиях ослабления парторганизации флота многочисленными мобилизациями этому способствовала «подрывная» позиция троцкистов.

В последующие годы эта версия стала единственно возможной для всей отечественной историографии «Кронштадтского мятежа», можно сказать канонической. Идея об изменении социального состава матросов на кораблях Балтийского флота окончательно трансформировалась в идею о преобладании в Кронштадте «сырой крестьянской массы», а следовательно, выступление в Кронштадте оценивалось как «правое» – мелкобуржуазное. Таким образом, по мнению авторов, мятеж встает в один ряд с «антоновщиной» и «махновщиной». В рамках этой концепции именно крестьяне, попавшие на флот, прежде всего были недовольны политикой продразверстки, а выступление матросов было спровоцировано заговором эсеров и бывшего генерала А. Н. Козловского, который состоялся благодаря деструктивной роли троцкистов в партийном руководстве Кронштадта. Но при всем недовольстве крестьян продразверсткой сами они, конечно, без организующей и направляющей силы меньшевиков и белогвардейцев выступить никак не могли бы[189]. Такое представление о несамостоятельности широких масс вообще свойственно советской историографии. Если же подобная связь с эмигрантами и была, то в какой степени она на самом деле могла повлиять на ход событий? Мы вернемся к этим вопросам в следующих главах.

«Раз и навсегда» определена социально-политическая, классовая, а именно мелкобуржуазная, природа Кронштадтских событий 1921 г. В таком виде концепция Кронштадтского мятежа и начала тиражироваться в пропагандистской литературе[190]

В версии «Краткого курса…» Кронштадтские события 1921 г. окончательно выводятся за рамки Гражданской войны. Периодизация Гражданской войны – одна из заметных исследовательских проблем нашей историографии. Кронштадтские события традиционно рассматриваются как один из важных рубежей в периодизации. В ряде работ общего характера по истории и историографии Советской России и СССР Кронштадтские события 1921 г. рассматриваются в рамках Гражданской войны, а в других относятся к периоду НЭПа.

Еще с 1920-х гг. освобождение Крыма в ноябре 1920 г. принято считать официальной датой окончания «большой» Гражданской войны 1918–1920 гг.[191] Однако отдельные очаги Гражданской войны продолжали тлеть, периодически вспыхивая крестьянскими восстаниями, терактами, бандами басмачей, межнациональными и религиозными конфликтами[192]. События в Кронштадте советские историки не просто так отнесли не к Гражданской войне, а к периоду «перехода к мирному строительству»[193]. За основу такой периодизации Гражданской войны в отечественной литературе было взято противостояние красных с белыми, выводя за скобки конфликты с крестьянами, рабочими и т. д. Зачастую и западные авторы повторяют такой подход к периодизации отечественной истории[194]. За рубежом, однако, чаще можно найти работы, в которых временные рамки Гражданской войны существенно расширяются[195]. У нас в стране в последнее время также стали появляться работы, относящие и Кронштадтские события 1921 г. к Гражданской войне[196]. На мой взгляд, такой подход имеет определенные основания. Но дальнейшие дискуссии по вопросу периодизации истории России XX в. выходят за рамки этой книги.

Трактовка конфликта в «Кратком курсе…» вызвана скорее не научным анализом существовавших источников, а внутриполитическими процессами в СССР в те годы – борьбой с оппозицией, дискуссиями о коллективизации и индустриализации. Сложная и драматичная политическая обстановка, связанная с борьбой за власть в СССР и в мировом коммунистическом и социалистическом движении в межвоенный период, естественно, отразилась на историографии этого периода. Появилась и необходимость в дискредитации политических оппонентов. Так как в событиях в Кронштадте принимал участие Л. Д. Троцкий, а также другие политические деятели, отнесенные позднее к троцкистам, им приписывалась основная вина в дестабилизации ситуации в Кронштадте накануне выступления матросов. Роль же Л. Д. Троцкого в организации подавления мятежа стала замалчиваться.

Воплотившись в Кратком курсе истории ВКП(б)К 1937 г., такая версия Кронштадтских событий 1921 г. стала единственной. Эту версию можно определить как историческую концепцию «Кронштадтского антисоветского мятежа». Чрезвычайно политизированная, она отвечала требованиям текущей внутриполитической конъюнктуры. Мы еще увидим, как будет развиваться такой подход в послевоенный период. Но сейчас интереснее, а как на этот конфликт отреагировали за границей, – слишком уж много там было заинтересованных участников.

4. Зарождение концепции «Кронштадтского восстания» в зарубежной и эмигрантской публицистике 1920-х – 1930-х гг

За рубежом интерес к Кронштадтским событиям существовал в первую очередь в эмигрантских, анархических и социалистических кругах. Эмигранты с надеждой воспринимали вести о любых проблемах большевиков. И если кадеты и монархисты после подавления выступления матросов мгновенно потеряли интерес к событиям в Кронштадте, то анархисты и социалисты, как и их зарубежные единомышленники, избрали тему Кронштадта как еще один повод для критики Советского государства за уход с верного пути социалистического строительства, за подавление инакомыслия. За предательство идеалов революции, наконец. Отсюда и такое количество работ социалистов и анархистов в межвоенный период. Вообще, для западной историографии всего межвоенного периода характерен больший плюрализм мнений. Особый интерес представляют статьи Л. Д. Троцкого, бывшего в 1921 г. руководителем подавления выступления матросов и не по своей воле оказавшегося на Западе в этот период.

В первую очередь на события в Кронштадте отреагировала эмигрантская пресса. Вооруженное столкновение такого масштаба, близость развернувшегося противостояния к Финляндии заставили не только советское правительство мгновенно начать пропагандистскую работу.

Многие эмигранты, что неудивительно, восприняли Кронштадтское восстание с удивлением и определенной надеждой вернуть политическую борьбу в саму Россию. Эти события свидетельствовали о серьезном конфликте большевиков с матросами-балтийцами, считавшимися до этого их верной опорой. Требования немедленной помощи восставшим – то, что объединяло многих эмигрантов из разных политических течений. Чего точно не было, так это желания всерьез понять, что же на самом деле происходит на Котлине. Попытка разобраться в причинах выступления могла только разрушить временно возникший консенсус. Многих заинтересовали требования кронштадтцев о демократизации (перевыборах в советы с участием других социалистических партий). Другие лозунги, весьма анархистского толка, всерьез и не рассматривались.

8 марта в «Последних новостях» (ведущее эмигрантское издание в Париже, с 1 марта 1921 года главный редактор – П. Н. Милюков) писали: «Торгово-промышленные круги считают, что сейчас не время входить в оценку политической стороны происходящих в России событий, и считаются только самым фактом, находя нужным во что бы то ни стало поддержать тех, кто содействовал падению большевиков»[197]

В Советской России вполне уловили особенности такого подхода. Выступая в Москве на съезде транспортных рабочих, В. И. Ленин упоминал позицию лидера кадетов П. Н. Милюкова: «Он заявляет, что, если лозунгом становится Советская власть без большевиков, я – за это». При этом, анализирует В. И. Ленин, П. Н. Милюков понимал, что не имеет существенного значения, будет ли борьба с большевиками вестись «справа» или «слева». Почему же, задавал вопрос В. И. Ленин, главный идеолог российской буржуазии согласен с кронштадтцами, несмотря на то что по сравнению с его собственной позицией это «есть уклон немножко влево»? И отвечал: «Потому что он знает, что уклон может быть либо в сторону пролетарской диктатуры, либо в сторону капиталистов». В этой связи В. И. Ленин сравнивал позицию П. Н. Милюкова и В. М. Чернова, отмечая своеобразный политический реализм первого и прожектерство второго. Он подчеркивал, что В. М. Чернов и его сторонники сразу же выставили свой излюбленный, но крайне скомпрометировавшийся в массах лозунг созыва Учредительного собрания, в то время как П. Н. Милюков призывал не спешить и дать развернуться антибольшевистскому движению под «советским» флагом. По этому поводу В. И. Ленин заметил, что «лидер кадетов, П. Н. Милюков, защищал Советскую власть против социалистов-революционеров»[198]

Такая позиция действительно нашла свое отражение в статье самого П. Н. Милюкова «Наши разногласия»[199]. Главное то, что эмигрантские политические деятели считали первоочередной задачей не разобраться в причинах событий, попытаться выработать общую платформу (что, в общем-то, и не было возможным), а постараться максимально помочь той силе, которая боролась с основным противником – большевиками. Кстати, итоговый лозунг ВРК («Советы без партий»), то есть левый, почти анархический лозунг, мог на данном этапе им понравиться. Со временем они его используют, несколько трансформировав.

Нужно согласиться с В. И. Лениным, что фактически многих эмигрантов заинтересовало только то, что нашлись люди, готовые сражаться с большевиками, а под каким лозунгом – неважно. Каждый увидел в грозных Кронштадтских событиях свое. Б. В. Савинков в своей статье «Первая антибольшевистская революция»[200] в варшавской газете «Свобода» 11 марта писал, что выступление матросов – покаяние за октябрь. И это только предвестье большого настоящего всероссийского антибольшевистского движения. 16 марта он же писал, полемизируя с монархистами о перспективах выступления матросов: «Гул кронштадтских орудий – не колокольный ли это звон в Светлое Христово воскресенье?» Единственная оценка Б. В. Савинкова выступления матросов (если отбросить весь пафос его статей) – движение точно не монархическое, а советское, «победа Кронштадта – победа народовластия»[201]. Такой упрощенный подход вполне устраивает автора. Лишь бы не монархисты и лишь бы против коммунистов. В степени же «социалистичности» движения он предпочитает пока не разбираться. А с 8 марта газета «Свобода» начинает публиковать на первой странице ежедневную сводку новостей, домыслов и слухов «Революционное движение в Советской России»[202], которая, иллюстрируя все надежды Б. В. Савинкова, будет выходить как минимум до 25 марта 1921 г. Пока не станет совсем уже неуместной.

Ненамного более реалистичное понимание процессов в России продемонстрировала и пражская газета «Воля России» В. М. Чернова. Новостная сводка «Революция в России» публиковалась в ней только с 16 по 23 марта[203]. До 16 марта новости в России именовались только «событиями»[204]. До 6 марта события в Кронштадте хоть и отмечались в общей новостной ленте, но очевидно, что для редакторов «Воли России» не был понятен масштаб события. Но уже 6 марта – основная статья «Радио из Кронштадта»[205]. И тут в газете В. М. Чернова выдается желаемое за действительное: «Петроград – всецело в руках революционеров» и «Революционный комитет требует… …созыва Учредительного собрания».

В берлинской газете «Руль» новости о Кронштадтских событиях также вышли на первые полосы[206], но, в отличие от социалистических изданий, это кадетское издание даже не старается дать оценку выступлению, вникнуть в суть происходящего. Есть только общая благожелательная тональность в отношении кронштадтцев.

Также исключительно антибольшевистский аспект движения интересен и редакции парижской газеты «Общее дело». В. Бурцев – издатель «Общего дела» – так подводит итоги Кронштадтским событиям: «Кронштадт не мог не стать знаменосцем всей антибольшевистской России»[207]. Такой подход и подтверждает ленинскую мысль о безразличии эмигрантов к подлинным мотивам кронштадтцев и готовность оказывать помощь кому угодно, лишь бы против большевиков[208]

Публикацию нескольких программных заявлений матросов мы находим и в статье «Восстание в Совдепии»[209] в гельсингфорсской газете «Новая русская жизнь».

До 18 марта, до бегства части кронштадтцев в Финляндию, на Западе имелись только отрывочные сведения о событиях, хотя выходило большое количество новостной литературы. Оценки событий, в том числе и их причин, начались чуть позднее. Например, в The New York Times только 31 марта 1921 года[210] вышла статья, основанная на интервью С. М. Петриченко (руководителя Кронштадтского ВРК). В ней была допущена явная фактическая ошибка: указывалось, что Степану Петриченко 20 лет, хотя ему на этот момент было 29 лет. Скорее всего, это опечатка. По словам С. М. Петриченко, приведенным в интервью газете «Нью-Йорк Таймс», большевики годами скрывали от солдат и матросов правду. Но, когда матросы посещали родные деревни, их спрашивали, почему они поддерживают тиранов. Это заставляло матросов задуматься о правильности курса большевиков. С. М. Петриченко отмечал, что движение было стихийным, что генерал А. Н. Козловский реально не руководил движением. А своей главной ошибкой он считал только то, что не решился убить коммунистических агитаторов.

Характерной чертой зарубежной печати периода Кронштадтских событий можно считать практически полное отсутствие достоверных сведений, безоговорочную поддержку движения матросов, невзирая на реальные причины событий, не обращая внимания на детали. Такое безграничное доверие версии С. М. Петриченко (и газеты «Известия ВРК») до сих пор осталось характерной чертой зарубежной публицистики и историографии.

В рижской газете «Свобода» только 5 марта появились первые реальные подробности о движении матросов (упомянут А. Н. Козловский – реальный участник событий[211]). Упоминание генерала А. Н. Козловского можно считать первым достоверным фактом в потоке новостей в эмигрантской прессе. Генерал А. Н. Козловский упомянут в берлинской газете «Руль»[212] и парижской газете «Последние новости» (редактор П. Н. Милюков)[213] – 5 марта, с 6 марта этот факт появляется и в других изданиях. Косвенно подтверждает отсутствие связи эмигрантов с выступившими матросами и то, что в печати долгое время не появлялось сколько-нибудь достоверных сообщений о требованиях Кронштадтского ВРК. Так, например, 6 марта выборгская газета «Карьяла» сообщала: «требуют… Учредительного собрания»[214]. Также характерны для сообщений в зарубежной прессе 6–8 марта указания на изгнание большевиков из Петрограда, Пскова и других городов[215]

Сложность определения точной даты появления реальных данных о движении матросов заключается в том, что в течение второй половины февраля и первых чисел марта зарубежная печать наполнена сообщениями (реальными и нет) о событиях в Петрограде и Москве (о «волынках» – забастовках). В целях определения даты появления достоверных сведений о Кронштадтских событиях 1921 г. мне пришлось просмотреть всю англосаксонскую прессу за период с января по март 1921 г. включительно.

Первое упоминание о возможном конфликте между правительством и кронштадтцами встречается в The New York Times от 10 января 1921 г.[216]. 9 февраля 1921 г. сразу в 9 американских газетах появилось сообщение со ссылкой на источник в Хельсинки о нападении матросов на Петроград, об их конфликте с большевиками и о введении военного положения (The Kansas City Kansan[217] и др.). 16 (The Scranton Republican[218]) и 17 (The Chatam Record[219]) февраля 1921 г. в двух американских газетах упомянули военное положение в Петрограде в связи с волнениями матросов. С 26 февраля Кронштадт упоминается каждый день. До 7 марта Кронштадт упоминается только в контексте событий в Москве и Петрограде, обычно сообщения из России идут не на первой полосе. Резкое увеличение упоминаний Кронштадта наблюдается с 7 марта. Статьи, посвященные исключительно Кронштадтским событиям, переходят на первую полосу. Это относится и к такому важному изданию, как The New York Times[220]

Нет смысла разбирать все новостные статьи в газетах того периода, но можно прибегнуть к библиографическому количественному анализу. Данные по англоязычной периодике Великобритании, США и Канады хорошо иллюстрируют общемировую тенденцию. Особенно заметно, что динамика публикаций в целом совпадает по обе стороны Атлантики.

Динамика упоминаний Кронштадта в зарубежной периодической печати показана в таблицах № 1 и № 2.

Таблица 1.

Статьи с упоминанием Кронштадта в американской и канадской прессе в феврале и марте 1921 г. [221]

Таблица 2.

Статьи с упоминанием Кронштадта в английской прессе в феврале и марте 1921 г. [222]

В таблице № 1 показана динамика публикаций, посвященных Кронштадтским событиям, в американской и канадской прессе, а в таблице № 2 представлена динамика аналогичных публикаций в английских газетах. Как видно из диаграмм, революционные события в Кронштадте не оставили равнодушной зарубежную печать, которая живо откликнулась на происходящее в далекой Советской России.

В крупных европейских государствах в ведущих изданиях достоверная информация о Кронштадтских событиях появляется 7–8 марта. В Белграде в газете «Политика» первое достоверное упоминание (о Временном революционном комитете) появляется 8 марта в заметке «Кронштатски монари»[223]. В лондонской The Times от 7 марта в заметке The Kronstadt revolt как лидер движения указывается генерал А. Н. Козловский[224]. Это позволяет сделать вывод о том, что The Times, как и другие зарубежные газеты, не имеет других источников информации, кроме официальных советских газет. Заметка Es marins revoltes debarquent a Petrograd от 7 марта в парижской газете Le Matin тоже упоминает генерала Козловского как лидера всего движения[225]. Le Figaro ссылается на радиограмму, полученную 5 марта в Праге от матросов Кронштадта. Но в своей заметке L’insurrection contre les Soviets повторяет версию о руководстве движением генералом Козловским (ошибочно указано его имя Давид), к тому же утверждается, что матросы захватили Васильевский остров в Петрограде[226]. Не слишком много достоверной информации содержится также и в сообщениях от 7 марта 1921 г. в газетах L’Humanite[227] и La Stampa[228]

В течение нескольких дней вся информация приходила из официальных советских источников. Вначале появлялась в эмигрантской прессе (только 4–5 марта). И только через день-два появилась в остальных изданиях. Недостаток информации дополнялся вымыслами об антиправительственных рабочих движениях в Москве и Петрограде в феврале 1921 г., масштаб которых тоже не был вполне понятен за границей. Как мне кажется, позднее появление достоверных сведений в западной прессе свидетельствует об отсутствии налаженной связи кронштадтцев с зарубежными контрреволюционными кругами. Было бы интересно узнать, когда спецслужбы стран Антанты начали получать достоверную информацию из Петрограда. Но это вопрос к западным исследователям. Если судить только по прессе, то можно сказать, что в Европе очень поздно среагировали на описываемый конфликт. Тем не менее, как мы увидим в следующих главах, версия о связях кронштадтцев с Западом окажется очень живучей.

В конце 1921 г. в Праге социалистическим эмигрантским издательством «Воля России» была выпущена книга «Правда о Кронштадте»[229]. Она состоит из двух частей: все номера «Известий» Кронштадтского ВРК и вступительная публицистическая часть, в которой интерпретируются публикации «Известий» и объясняются причины и мирный характер движения матросов. Кроме того, во вступительной части приводятся выдержки из интервью участников ВРК. Эти цитаты, к сожалению, не оформлены должным образом, нет упоминаний того, кто именно цитируется. Только сопоставив эти цитаты с другими интервью[230], можно предположить, что в брошюре «Правда о Кронштадтских событиях» в основном цитируется С. М. Петриченко.

Выход этой книги стал на Западе заметным событием в изучении проблем кронштадтского выступления 1921 г. Для западных исследователей она на долгое время стала единственным доступным сборником документов. Во всех без исключения больших работах по истории Кронштадтских событий есть ссылки на это издание.

Движение, по словам автора вступления, было вызвано сочувствием петроградским рабочим и крестьянам всей России: «Кронштадтские матросы убедились, что большевики, на словах называющие себя крестьянской властью, на деле являются для крестьян самыми злыми врагами. Врагами – для крестьян и рабочих»[231]. Такое внимание к крестьянским требованиям матросов объясняется политическими взглядами авторов статьи – эсеров (редакции газеты «Воля России»). Крестьянский вопрос – специализация эсеров. Возможно, что, если бы С.М. Петриченко попал в оборот не В. М. Чернова, а меньшевиков, то он в своих интервью больше уделял бы внимания не вопросам продразверстки, а трудностям рабочих.

Главной целью движения авторы введения считают перевыборы в Кронштадтский совет: «Если советы будут перевыбраны, – говорил один из руководителей, простой матрос, – на основе конституции (советской), т. е. тайным голосованием, то, думали мы, коммунисты не пройдут и завоевания Октябрьской революции восторжествуют»[232]. А так как их главное требование – перевыборы советов, то и характер движения – демократический, мирный. Также авторы посчитали необходимым снять всякий вопрос о руководящем участии в выступлении генерала А. Н. Козловского, что должно было убрать все сомнения в чисто социалистическом характере выступления. Это подтверждается ссылками на заявления членов Кронштадтского ВРК и на заявление самого генерала А. Н. Козловского[233]. Для усиления эффекта на той же странице сами коммунисты упрекаются в использовании ими т. н. военспецов – бывших царских офицеров и генералов.

В целом движение матросов представляется авторам вступительной статьи как выступление настоящих социалистов против переродившихся большевиков. Авторам статьи из эсеровского издательства импонирует социалистический лозунг из одной из статей «Известий ВРК» о «третьей революции» в Кронштадте.[234] Но совершенно очевидно, что они и не пытались увидеть анархический характер движения, скрытый под социалистическими лозунгами.

На бескорыстный, «советский» характер восстания, его спонтанность С. М. Петриченко указывает и в своей заметке в эсеровском журнале «Знамя борьбы» в 1926 г.[235]

Заметной работой, посвященной в том числе и Кронштадтским событиям 1921 г., явилась книга анархиста Е. З. Ярчука «Кронштадт в русской революции», выпущенная в Нью-Йорке в 1923 г. на деньги одного из американских профсоюзных объединений[236]. Е. З. Ярчук, один из активных участников событий Октября 1917 г., много времени проводивший в Кронштадте, был знаком с положением в крепости и на флоте. Однако в 1921 г. Е. З. Ярчук в Кронштадте не был и, следовательно, свидетелем и очевидцем самих событий не являлся. В своей работе, находящейся на стыке мемуарной литературы, публицистики и научных исследований, Е. З. Ярчук давал следующую оценку причинам выступления матросов: это была попытка кронштадтской коммуны, очень близкой к идеалам анархизма, освободиться от тирании коммунистов, политикой которых были недовольны все русские рабочие и крестьяне[237]. Эта книга Е. З. Ярчука, работа американского анархиста Александра Беркмана «Кронштадтское восстание», выпущенная издательством «Синдикалист» в Берлине в 1922 г.[238], а также «Правда о Кронштадте» использовались в дальнейшем всеми без исключения исследователями проблем кронштадтского выступления в качестве источников. Так как и А. Беркман, и Е. З. Ярчук в 1921 г. в Кронштадте не были, то они пользовались при написании своих трудов теми же открытыми источниками, что и другие писатели. Но при отсутствии опубликованных воспоминай самих кронштадтцев эти книги оказались востребованными. Все-таки А. Беркман слышал канонаду из Петрограда в те мартовские дни, а Е. З. Ярчук принимал участие в штурме Зимнего дворца в 1917 г.

К мнению этих анархистов, а также соратницы Александра Беркмана Эммы Гольдман в мировом анархическом и отчасти коммунистическом движении очень прислушивались. Это были известные и авторитетные лидеры движения. Очень много общего в судьбах этих трех человек. Все они выходцы из Российской империи, по разным причинам оказались в США и активно включились там в рабочее и анархистское движение. Е. Ярчук вернулся в Россию в начале 1917 г., успел принять участие в самых ярких событиях революции – среди кронштадтских матросов участвовал в событиях 4 июля. А в октябре даже стал членом Петроградского Военно-революционного комитета от Союза анархо-синдикалистов – принимал реальное участие в организации штурма Зимнего дворца. А. Беркман и Э. Гольдман к тому времени – известнейшие деятели американского анархического движения, издатели двух популярнейших анархистских изданий в США. В 1919 году были выдворены из США по закону об анархизме и о подстрекательстве к мятежу, а Э. Гольдман также как иностранка, два или более раз привлекавшаяся к уголовной ответственности (А. Беркман и Э. Гольдман в США не только газеты выпускали, но и, кроме прочего, участвовали в подготовках терактов и акций неповиновения). Как и другие анархисты, они ехали в Россию в надежде увидеть общество будущего, общество свободы. Но реальность оказалась, конечно, гораздо сложнее их доктрин. Отношения с большевиками не сложились. И в 1921 г. после нескольких арестов эти трое анархистов (в данном случае нас интересует судьба этих трех авторов) покинули Россию.

Е. З. Ярчук не нашел себя за границей, где издал всего одну книгу, вернулся в 1925 г. на родину, где вскоре и умер. А. Беркман и Э. Гольдман, наоборот, нашли себя в анархическом движении в Европе. Много публиковались. Много писали о Российской революции. В том числе и о Кронштадте. Их работы многократно переиздавались[239]. Отношение этих анархистов к событиям в Кронштадте можно описать словами Эммы Гольдман из ее предисловия к книге «Мое разочарование в России» 1922 г.: «И тогда случился Кронштадт. Это был последний разрыв. Это окончательно привело к ужасному осознанию, что Русской революции больше нет. Я видела перед собой большевистское государство, огромное, сокрушающее любое созидательное революционное усилие, подавляющее, унижающее и разлагающее все и вся»[240]. Поймите правильно, советологи-«ревизионисты» 1960-х гг. будут видеть в этой фразе осуждение большевизма. Но А. Беркман и Э. Гольдман – анархисты. Для них любое государство – зло. Как мне кажется, в большевизме они разочаровались, потому что убедились, что перед ними все то же государство, ничем не отличающееся от других. Отсюда и такое комплиментарное отношение к выступлению матросов.

Совсем другие интонации в отношении Кронштадтских событий мы видим у поэта и публициста Ивана Савина. В 1926 г. он опубликовал в «Новых русских новостях» в Хельсинки статью «Кронштадтское восстание». Активный участник Белого движения, потерявший всю семью на фронтах Гражданской войны, проживавший в Хельсинки после эмиграции, И. Савин имел возможность общаться с непосредственными участниками событий – перебежчиками. По мнению автора, «"мятеж"… зародился стихийно». Главная причина движения заключалась в том, что «"красу и гордость" цепями жестокой дисциплины приковали к кораблям. …советская метла выгнала матросскую молодежь в строй. "Братушки" заволновались. Привольного житья, безделья, пышных оргий в петроградских притонах… …не хотелось лишаться без боя» [241]. Эту, на наш взгляд, вполне реалистичную версию автор, однако, дополняет идеологическими клише об измене большевиков рабочему классу и недовольством продразверсткой.

В 1931 г. в Сан-Франциско в небольшом журнале «Вестник Общества русских ветеранов Великой войны» вышла статья «Кронштадтское восстание 1921 г. (воспоминания)»[242]. В статье этого малотиражного монархического журнала можно найти вполне оригинальную трактовку событий, с которой чуть позже неожиданно будет смыкаться Л. Д. Троцкий. По мнению авторов, «долгое время красная власть пробовала задабривать матросов, баловала их всячески, смотрела сквозь пальцы на такие их выходки, за которые простые смертные платились головой. Но эта тактика привела, как водится, к обратным результатам. Матросы дошли в своей дерзости до того, что стали просто издеваться над властью». Неожиданное снижение пайков спровоцировало кронштадтцев на бунт. И «Москва решила использовать Кронштадтское восстание как способ раз и навсегда покончить с матросским засильем»[243]. Монархисты, большая часть которых была бывшими офицерами и генералами царской армии, не могли с симпатией относиться к выступлению матросов. Они хорошо помнили 1917 год. Зачастую для них и эмигранты-социалисты (эсеры и меньшевики) не сильно отличались от большевиков. Интересно, что это нежелание разбираться в оттенках социализма и делало их оценки наиболее реалистичными. Думается мне, что подавляющее большинство монархистов в эмиграции не без горького злорадства встретило новости о конфликте кронштадтцев с большевиками. И скептически отнеслось к попыткам кадетов, эсеров и меньшевиков помочь матросам.

На Западе в связи с начавшимися в СССР в 1936 г. политическими процессами активизировался интерес к истории Российской революции. Кроме прочих тем активизировалось и обсуждение Кронштадта. В 1937 г. в журнале «Бюллетень оппозиции» (печатный орган, контролировавшийся Л. Д. Троцким) появилось несколько статей Льва Троцкого по проблеме Кронштадтских событий 1921 г. Это была реакция на статьи в западной печати о событиях 1937 г. в СССР.

На Западе в период экономического кризиса и до конца 1930-х годов консервативные политические силы искали пути ослабления влияния коммунистических идей на общество. Безошибочным способом вывести западных социалистов из-под влияния коммунистов было дискредитировать в их глазах существующий в Москве режим, доказав его диктаторскую сущность. Выступление матросов в 1921 г. с их требованиями свободы слова, агитации для социалистических партий и перевыборов в советы, с их заявлениями о защите идеалов революции удачно иллюстрировало отход коммунистов от демократических принципов.

Вооруженное подавление выступления матросов представлялось на Западе как торжество диктаторских тенденций в СССР и не могло не отталкивать от коммунистической партии ее сторонников на Западе. Особенно в условиях раскола коммунистического движения из-за процессов 1930-х гг. Именно поэтому история Кронштадта 1921 г. так пригодилась в идеологической борьбе в западных социалистических кругах 1930-х гг.

Обвинения в адрес коммунистической партии коснулись и «преступлений» большевиков при подавлении выступления кронштадтцев, а тем самым косвенно били и по участнику событий Л. Д. Троцкому. Ответные публикации самого Л. Д. Троцкого[244] посвящены, в числе прочего, и вопросам Кронштадтских событий. Кроме оправдания применения силы в статьях Л. Д. Троцкого в «Бюллетене оппозиции» есть очень интересные пояснения о причинах конфликта.

Версия Л. Д. Троцкого «для печати» серьезно изменилась по сравнению с 1921 г.[245]. Относительно социальных изменений в рядах Балтийского флота Троцкий пишет, что к 1921 г. уровень сознательности матросов резко упал. «Те моряки, которые оставались в «мирном» Кронштадте до начала 1921 г., не найдя себе применения ни на одном из фронтов Гражданской войны, были, по общему правилу, значительно ниже среднего уровня Красной армии и заключали в себе большой процент совершенно деморализованных элементов, носивших пышные панталоны «клеш» и прическу сутенеров»[246]

По свидетельству Л. Троцкого, «наиболее самоотверженные моряки были полностью извлечены из Кронштадта и играли важную роль на фронтах и в местных советах по всей стране. Осталась серая масса с большими претензиями («мы, кронштадтцы!»), но без политического воспитания и без готовности к революционным жертвам. Страна голодала. Кронштадтцы требовали привилегий. Восстание диктовалось стремлением получить привилегированный паек. У матросов были пушки и корабли. За восстание сейчас же ухватились реакционные элементы, как в России, так и за границей. Белая эмиграция требовала посылки помощи восставшим. Победа восстания ничего не могла бы принести, кроме победы контрреволюции, совершенно независимо от того, какие идеи были в головах у матросов. Но и сами эти идеи были глубоко реакционными. Они отражали вражду отсталого крестьянина к рабочему, высокомерие солдата или моряка по отношению к «штатскому» Петрограду, ненависть мелкого буржуа к революционной дисциплине. Движение имело, таким образом, контрреволюционный характер, и так как восставшие овладели оружием крепости, их можно было подавить лишь при помощи оружия»[247]. «Когда голодному Питеру приходилось особенно туго, – писал Л. Троцкий, – в Политбюро не раз обсуждали вопрос, не сделать ли «внутренний заем» у Кронштадта, где оставались еще старые запасы всяких благ. Но делегаты питерских рабочих отвечали: «Добром от них ничего не возьмешь. Они спекулируют сукном, углем, хлебом. В Кронштадте теперь голову подняла всякая сволочь». Такова была реальная обстановка, без слащавых идеализаций задним числом»[248]. И хотя Л. Троцкий был заинтересован в дискредитации участников движения, такое свидетельство нельзя оставить без внимания. Тем более что оно подтверждается другими участниками событий.

Так, в рапорте, направленном Л. Троцкому 7 марта 1921 г. уполномоченным особого отдела ВЧК В. Н. Севеем, указывалось: одна из главных причин Кронштадтских событий состояла в том, что большое количество моряков, не принимавших в течение трех с лишним лет участия в военных действиях, превратились в обособленную кастовую группу, под влиянием бездействия выродившуюся в «паразитический элемент», бессознательно подменивший революционную идеологию «непоколебимой уверенностью в том, что они – «краса, гордость и авангард революции»[249]

Л. Троцкому важно было принизить значение выступления, дискредитировать его участников, объяснить разницу между «правильными» и «неправильными» матросами (ведь уже сложился образ матроса-революционера, балтийские моряки сделались привычным символом Октября, а Кронштадт – образом революционной Балтики, матрос-балтиец с винтовкой в руке и пулеметной лентой через плечо уже тогда стал излюбленным плакатным героем советской графики)[250]

Такой подход Л. Троцкого к проблеме Кронштадта, при всей своей кажущейся циничности, уникален тем, что из всех авторов только Л. Троцкий находит вполне материальные, а не идеалистические причины движения матросов. Только у Л. Троцкого матросы имеют свои собственные социальные и экономические интересы. Пусть и не самые привлекательные. В этом, как мы видели чуть выше, Л. Троцкий близок к монархистам. Здесь идеологические задачи, стоящие перед автором, позволили ему приблизиться к пониманию причин конфликта. Важнейшая идея Л. Д. Троцкого – мысль о маргинализации матросов к 1921 г. Только такой подход позволял ему оправдывать свое сотрудничество с кронштадтцами в 1917 г., но осудить их выступление в 1921 г. Теперь в выступлении виноваты не крестьяне (появившиеся на флоте в 1920 г.), а сами матросы. Этим и отличается позиция Л. Троцкого – эмигранта в 1937 г. от позиции Л. Д. Троцкого – официального лица и одного из лидеров Советского государства в 1921 г.

Особенностью политической и историографической ситуации тех лет было то, что именно троцкисты стали в официальной советской печати виновными в выступлении матросов на острове Котлин в марте 1921 г. Это вынуждало Л. Д. Троцкого если и не оправдываться, то «обороняться» в своих публикациях 1930-х гг., посвященных Кронштадтским событиям. Это же обстоятельство заставляло Троцкого, не отвлекаясь от политики, искать не поверхностные идеологические, а глубинные социально-экономические причины конфликта большевиков и кронштадтцев.

На статьи Л. Троцкого 1937 г. ответил Виктор Серж (Кибальчич) в американском марксистском журнале «Новый Интернационал», вышедшем в июле 1938 г., в статье «Еще раз: Кронштадт»[251]. В. Серж верно улавливает, что дискуссия в западной печати сводится не к определению причин кронштадтского выступления, а к вопросу о коммунистической партии. Сам он ставит вопрос так: «Когда и как большевизм стал вырождаться?» Не желая понимать, что Кронштадт в том виде не мог более устраивать Советское государство, он обвиняет коммунистов в бессмысленной жестокости, в тирании, в отрыве от революционных масс. В. Сержа, в отличие от анархистов, интересуют проблемы кронштадтских матросов в меньшей степени, чем проблемы большевиков. Это больше отдаляет его от анархистов, но и делает ближе к послевоенным ревизионистам. Точнее, именно такие идеи и вдохновят послевоенных ревизионистов.

Виктор Серж в своих мемуарах «От революции к тоталитаризму. Воспоминания революционера»[252], опубликованных в России только в 2001 г., развивает мысль об окончательном перерождении партии в 1921 г. Воспоминания были написаны в начале 1940-х гг., уже в Мексике, куда В. Серж (Кибальчич) перебрался за несколько лет до своей смерти в 1947 г. По мнению автора, «правда была на стороне Кронштадта, Кронштадт начинал новую освободительную революцию, революцию народной демократии. «Третья революция!» – говорили некоторые анархисты, напичканные детскими иллюзиями»[253]. Главной причиной движения кронштадтцев В. Серж считает тоталитаризм («слово, которого тогда не знали») переродившейся партии. Против него и за власть Советов и выступили матросы. Один из свидетелей событий (В. Серж был в Петрограде во время выступления матросов), он остро переживал кризис партии, считал, что «Кронштадт открыл период растерянности и сомнений в партии»[254]. Следует отметить, что самому Кронштадту в работе уделено мало внимания, автора больше интересует судьба партии, идеалов революции и преследования анархистов. Волей-неволей В. Серж точно уловил, в какое уязвимое положение Кронштадтские события поставили партию. Как покажет будущая историография, в эту болевую точку и будут метить многочисленные оппоненты СССР, а Кронштадт на Западе станет важным узлом антикоммунистических идеологических конструкций.

В ответ на статьи Л. Троцкого прозвучала критика и со стороны хорватского политика и публициста, деятеля коммунистического движения Анте (Антона) Цилиги. В статье «Выступление в Кронштадте и судьба русской революции»[255], вышедшей в газете «Пролетарская Революция» во Франции в 1938 г., он критиковал Л. Троцкого за несправедливые упреки в отношении матросов и петроградских рабочих. Анте Цилига считает, что рабочих Петрограда и тем более кронштадтцев заставило выступить не желание получать увеличенные пайки, а желание борьбы с партийной бюрократией, стремление возврата к социалистическим идеалам 1917 г. Сам А. Цилига счастливо избежал репрессий 1936–1938 гг., покинув СССР в 1935 г. после пяти лет заключения по делу левой оппозиции. Но после выезда из СССР все его работы были посвящены критике сложившегося при И. В. Сталине политического режима в Советском Союзе. Не была исключением и статья, посвященная Кронштадту. Статья А. Цилиги, написанная в 1938 г., подводит читателя не к проблемам Кронштадта, а к дискуссии о политических процессах 1936–1938 гг. Кронштадт, по мнению автора, наглядно иллюстрирует окончание революции и окончательный разрыв рабочего класса и партийной бюрократии. Подавление выступления матросов А. Цилига считает первой ласточкой московских процессов. Заслуживает внимание и то, что автор считает выступление матросов в том числе направленным и против частного капитала, т. е. против будущей НЭП. Такой вывод нам кажется несколько надуманным, но лишний раз иллюстрирует стремление А. Цилиги изобразить кронштадтцев гораздо более левыми, чем большевиков в 1921 г.

В рамках идеологической дискуссии о Кронштадтских событиях в 1938 г. в Париже выходит книга Иды Метт «Кронштадтская коммуна». Человек близкий к Нестору Махно в последние его годы жизни в Париже, его соратник, секретарь и биограф, она выпустила работу, в которой излагались взгляды анархистов на события в Кронштадте в 1921 г. Книга не имеет полноценного научного аппарата и является по сути публицистической. Она интересна тем, что написана живым доступным языком, что определило ее популярность и широкое распространение. Книга эта неоднократно переиздавалась. На английском языке эта книга впервые была опубликована в 1967 г.[256]. Она также была переведена на немецкий, шведский, турецкий и другие языки.

В отличие от других исследователей конфликта в Кронштадте, Ида Метт справедливо начала анализ событий в Кронштадте с более раннего периода. Она упоминает события декабря 1920 г., конфликт вокруг Побалта. Однако она неверно дает оценку событиям вокруг Побалта. Это был не конфликт матросов с большевиками, а конфликт между Побалтом и петроградскими партийными организациями, что убедительно показал в своей монографии Ю. П. Петров[257]. В его книге довольно точно дана картина противоречий между разными партийными организациями Кронштадта на фоне дискуссии о профсоюзах. Особенность Кронштадта была в том, что стороны активно вовлекали в дискуссию беспартийных матросов. На собраниях они заметно чаще поддерживали резолюции против Побалта, то есть против, если упрощать, троцкистов.

Идея Иды Метт исследовать не только февральские события 1921 г., но и более ранние, как мне кажется, верна. Но главная особенность исследовательского подхода Иды Метт в том, что она, как и другие анархисты, видит в восстании бескорыстную идейную помощь со стороны матросов рабочим и крестьянам в защите их от тирании коммунистов. В работе этого автора у кронштадтских матросов как будто нет своих собственных интересов. В итоге И. Метт сравнивает кронштадтское движение с движением Нестора Махно, чем и достигает необходимого ей эффекта – получает лишнее свидетельство бескорыстности движения Махно, доказательства борьбы его за свободу против тирании большевиков, за подлинные идеалы революции.

Не только в брошюре Иды Метт, но и в других научных и публицистических работах начиная с 1920-х гг. широко распространено мнение, что поводом для выступления команд линкоров «Петропавловск» и «Севастополь» стали события в Петрограде в конце февраля 1921 г. – так называемая «волынка» (антиправительственные выступления рабочих на некоторых заводах Москвы, Петрограда и некоторых других городов, вызванные недовольством политикой военного коммунизма). Такая связь отчасти подтверждается и документально. Так, например, в докладе начальника 2-го отделения особого отдела охраны финляндской границы Республики А. Ф. Николаева указывается на такую связь: «В связи с событиями в Петрограде настроение команд резко изменилось к худшему; началось брожение, принявшее характер волнения. Вечером 25 февраля на л[инейном] к[орабле] “Севастополь” команда стала собираться в коммунальной палубе, требуя устройства собрания… 27 февраля настроение команды крайне взволнованное. Из Петрограда вернулась часть делегатов, в связи с чем устраивались собрания. На собраниях делегаты обрисовали положение в Петрограде, и команды изъявили готовность поддержать рабочих во всех их требованиях. В тот же день поздно вечером команда л[инейного] к[орабля] “Севастополь” устроила собрание с требованием поставить винтовки в пирамиды, что ими и было исполнено»[258]

Однако последующие события показали, что матросы и солдаты Кронштадта не предприняли никаких реальных действий, чтобы помочь рабочим Питера и крестьянам всей России. Значит, петроградская «волынка» была только поводом для начала движения. Поводом очень эмоциональным, объединяющим. Но причины были скорее местными, приземленными и не такими романтичными. В следующих главах я еще буду возвращаться к этой проблеме.

Для Иды Метт, как и для всех остальных зарубежных исследователей Кронштадтских событий, главным и почти единственным историческим источником стали «Известия ВРК», резолюции самих кронштадтцев. Поэтому многочисленные версии зарубежных исследователей и публицистов (главным образом из эмигрантской и западной леворадикальной среды) имели существенные внутренние противоречия, страдали однобокостью в изложении материала, фрагментарностью из-за отсутствия нужного объема опубликованных документов. А чрезвычайная политизированность полемики и 1920-х гг., и 1930-х гг., с одной стороны, заставляла участников дискуссии высказываться по теме Кронштадтских событий, но, с другой стороны, уводила их в сторону публицистики и даже пропаганды.

Дальнейшее развитие дискуссии прервала Вторая мировая война. Как мы увидели, в довоенный период в западной и эмигрантской печати полемика по следам Кронштадтских событий носила достаточно изолированный характер, почти не выходя за довольно узкие рамки социалистического движения. Проблема Кронштадтских событий 1921 г., их причин и хода конфликта являлась вопросом политической дискуссии, но не научного исследования. К решению задачи по созданию внутренне непротиворечивой научной версии Кронштадтских событий советские и западные историки смогут приступить только в послевоенный период. Некоторые концепции и наработки писателей 1920–1930-х гг. очень пригодятся будущим исследователям.

5. Западная историография «Кронштадтского антикоммунистического восстания». 1950-е – 1980-е гг

Второй период развития историографии Кронштадтских событий 1950–1980-х гг. целиком и полностью определялся идеологическим противостоянием периода холодной войны. В эти годы тема Кронштадтских событий 1921 г. получила свое законченное и идеологически обоснованное толкование в СССР и на Западе. Возникли и в дальнейшем продолжили плодотворно разрабатываться две диаметрально противоположные концепции произошедших весной 1921 г. событий. Это советская концепция «Кронштадтского мятежа» и противопоставленная ей на Западе версия «Кронштадтского восстания». Как мы видели выше, обе эти концепции впервые были выдвинуты ранее, еще в двадцатые и тридцатые годы, но именно после Второй мировой войны, в условиях нарастающего глобального противостояния холодной войны, эти исторические концепции были подробно и обстоятельно, на основе архивных документов, обоснованы профессиональными историками в советской и западной историографии, породив соответствующие зрелые историографические направления. Более того, можно утверждать, что именно дискуссия между сторонниками этих двух антагонистических направлений и привела в итоге к оживлению исследований Кронштадтских событий по обе стороны «железного занавеса», вовлечению в научный оборот большого массива архивного материала и созданию на этой основе действительно обстоятельных исторических работ.

Инициаторами оживления дискуссии, в том числе и по Кронштадтским событиям 1921 г., на этот раз явились антисоветские западные круги. Тема конфликта на острове Котлин стала близка западным «советологам» в связи с коренным изменением направления идеологической борьбы. Не будучи антисоветским, выступление матросов в 1921 г. ранее и не могло их заинтересовать. До войны проблемы Кронштадта, да и другие проблемы конфликтов внутри советской системы, мало интересовали официальные западные круги. Но в 1950-е гг., когда требовалось не только бороться с Советским Союзом, но и сосуществовать с ним, появилась необходимость в новых идеологических подходах. Кроме того, когда стало ясно, что прямолинейное противостояние невозможно, начался поиск возможных конфликтов внутри уже существовавших режимов стран так называемой народной демократии. Этот ревизионизм старых подходов ко всей советской истории стал основным трендом в послевоенной западной историографии, в том числе и Кронштадтских событий 1921 г. К лозунгу «социализма с человеческим лицом» очень хорошо подошла часть программных заявлений Кронштадтского ВРК. В первую очередь – требования свободы слова и свободных выборов в советы с участием всех социалистических партий. В 1921 г. П. Н. Милюков уже почувствовал, что население не воспринимает антисоветские лозунги. Теперь, в 1950‑е гг., это увидели и западные исследователи и публицисты.

Анархическое по сути движение в Кронштадте в 1921 г. в новых условиях идеологической борьбы 1950-х гг. привлекло внимание западных историков и советологов своими просоветскими и в то же время антикоммунистическими лозунгами. Можно сказать, что антисоветские подходы сменились антикоммунистическими. Теперь начали дискредитировать не советскую систему в целом, а только деятельность коммунистов, что должно было в социалистическом лагере оторвать местные политические элиты от компартии, а на Западе вывести любые социалистические объединения из-под влияния Москвы. Можно согласиться с С. Н. Семановым, «перед нами не исторические, а прежде всего пропагандистские сочинения, проникнутые вполне определенной идеологической задачей»[259]. Из самих названий статей и книг видно, что матросам приписывается социал-демократическая идеология, что не соответствует реальным историческим фактам и документам самих восставших.

В послевоенные годы, кроме переиздания вышедших ранее книг и статей[260], публикуются новые работы. В 1951 г. в журнале The American Slavik and East European Review выходит статья молодого советолога Роберта В. Дениелса «Кронштадтское восстание 1921 года: исследование в динамике». Помощь в подготовке статьи ему оказал «Русский исследовательский центр» в Гарварде (Russian Research Center of Harvard University)[261]. Главная идея книги оказалась уже в рамках исследовательской парадигмы послевоенного периода: поражение восстания является одновременно и поражением революции от переродившейся партии коммунистов.

Американский автор указывает, что стихийное выступление матросов было вызвано недовольством всей России властью большевиков (крестьянские восстания, забастовки в Петрограде). Кроме того, в Кронштадте еще сильно было влияние идей анархистов, что объясняет стремление матросов избавиться от тирании большевиков. Ссылаясь на статью Л. Д. Троцкого «Шумиха вокруг Кронштадта», Р. Дениелс считает одной из важнейших причин выступления матросов «изменение социального состава экипажей»[262]. Автор дополняет перечень причин выступления идеей из «Краткого курса истории ВКП(б)» об ослаблении партийной работы в Кронштадте в связи с развернувшейся дискуссией о профсоюзах. Скомпилировав все известные на тот период версии причин Кронштадтских событий 1921 г., автор не заметил их внутренних и принципиальных противоречий. А объединить их в одну непротиворечивую версию автор, как мне показалось, и не стремился.

Идентичные подходы к объяснению Кронштадтских событий 1921 г. мы находим и в работе известного немецкого исследователя Георга фон Рауха «История Советской России: очерк русской истории с 1917 года»[263]. Выпущенная на немецком языке в 1952 г., она была переведена на несколько языков, в том числе в 1962 г. на русский язык, и пережила несколько переизданий.

Оценки Кронштадтских событий мы сможем найти и в работе известного американского специалиста по советской истории Леонарда Шапиро «Происхождение коммунистической автократии: Политическая оппозиция в Советском государстве, первый этап, 1917–1922»[264]. Рассматривая историю политического противостояния в России в 1917–1922 гг., Леонард Шапиро отмечает предшествующую Кронштадтским событиям 1921 г. конфронтацию Троцкого и Зиновьева. Отдавая должное советской версии о слабости партийной работы в Кронштадте накануне выступления (а точнее – о саботаже со стороны троцкистов), Л. Шапиро не развивает ее[265]. Лишь отмечая наличие противоречий в партийных организациях Петрограда и Кронштадта, автор оставляет основной версией идею о подлинной революционности матросов, об их идеалистическом стремлении защитить Советскую власть от диктатуры большевиков.

Брошюра Э. Поллака «Кронштадтское восстание (первое вооруженное выступление против Советов)» вышла в Нью-Йорке в 1959 г. Уже из названия видно, что автор считает движение антисоветским[266]. С самой такой постановкой вопроса мы, учитывая просоветские лозунги матросов, никак не можем согласиться. Скорее можно обоснованно говорить об антисоветском характере Э. Поллака и его идеологизированной брошюры. Хотя именно такие, по своему существу пропагандистские, а не научные, публикации были в начальный период холодной войны наиболее востребованными на Западе. Обратим только внимание, что в западной пропаганде сохранился и такой «доревизионистский» подход.

Напротив, совершенно иной пример подхода к проблеме нам дает очень содержательная статья Георгия Каткова, сотрудника «Русского и Восточно-европейского центра в Оксфордском колледже Святого Антония» (Russian and European Centre in St.Antony’s College), вышедшая в сборнике этого центра Soviet affairs[267] в том же 1959 г., но по другую сторону Атлантики – в Лондоне. Не имея возможности работать с советскими архивами, автор признается, что пролить новый свет на Кронштадтские события 1921 г. можно будет «тогда и только тогда, когда советские архивы будут открыты для честного исторического расследования». С этой трезвой и совершенно корректной постановкой исследовательской проблемы западного автора нельзя не согласиться.

Что особенно важно для обсуждаемой нами темы, Г. Катков впервые в западной историографии сделал попытку дать историографический обзор проблемы Кронштадтских событий 1921 г. К недостаткам работы следует отнести то, что материал статьи не имеет соответствующего оформления ссылками. Это, конечно, снижает ее научную ценность. Г. Катков только отмечает, что есть две основные точки зрения на кронштадтское выступление. Первая: это контрреволюционный мятеж, а вторая: революция как раз и кончилась с подавлением этого выступления, «…это провал эксперимента, инициированного Лениным»[268]. По мысли Каткова, «даже если бы коммунистическое руководство и не верило в белогвардейскую историю, то оно должно было опасаться, что она станет реальностью»[269]

По мнению Г. Каткова, базовая дискуссия разворачивается вокруг вопроса, может ли пролетариат самостоятельно, без партийного руководства, сохранить власть[270]. Верно поняв принципиальный вопрос дискуссии между анархистами и коммунистами о самостоятельной роли пролетариата в революции, автор, однако, не учитывает других аспектов полемики о Кронштадте. Дискуссия о Кронштадтских событиях также идет вокруг вопросов многопартийности, свободы слова, особенностей социально-экономической политики большевиков.

В качестве причины конфликта Г. Катков указывает, что «моряки восстали против главного желания коммунистической партии сохранить лидерство в пролетарском государстве без привлечения к руководству других социалистических партий»[271]. Такой постановкой вопроса Г. Катков, вслед за другими авторами, пытается из уникального частного случая сделать общий вывод для всей России. Определяя уже во введении Кронштадтские события как «конфликт между большевиками и революционными массами»[272], Г. Катков пытается добиться не научной, а публицистической цели дискредитации коммунистической партии как организации, предавшей революцию.

В 1950-е гг. вышло также несколько работ немецких авторов. Оскар Анвейлер в труде «Советское движение в России, 1905–1921», опубликованном в Лейдене в 1958 г., уделяет значительное внимание и кронштадтскому движению 1921 г. Он отмечает, что подавление движения матросов в 1921 г. стало концом по-настоящему демократических Советов[273]

Близок к О. Анвейлеру в оценке Кронштадтских событий и другой немецкий историк Г. Ранк[274]. Оба автора в своих построениях допускают, как мне кажется, одинаковую логическую ошибку. Советы, как и любое другое политическое учреждение, является не причиной, а следствием социально-экономического развития, а следовательно, и выступление может быть не за Советы как таковые или против них, а за какие-то социально-экономические интересы. Да простят мне читатели такой марксистский подход. Немецкие авторы же, взяв на вооружение тезис авторов-анархистов о бескорыстности кронштадтцев, превратили их в идейных борцов за демократию, а главное – совершенно проигнорировали их локальные интересы.

В 1961 г. в Лондоне вышла работа Дэвида Футмана «Гражданская война в России»[275]. Этот автор не относит события в Кронштадте к Гражданской войне, но она вскользь упоминается в заключении. Д. Футман отмечает, что матросы выступили под лозунгами, идентичными с лозунгами Нестора Махно. Не замечая принципиальной разницы между этими движениями, автор все-таки делает вывод об общероссийском антибольшевистском движении в 1921 г., «жестоко подавленном ЧК». А дальнейшее пребывание большевиков у власти автор связывает и с временным компромиссом в рамках НЭПа.

Особого внимания заслуживает работа Пола Эврича «Кронштадт 1921»[276] (у нас она была переиздана в 2007 г. под названием «Восстание в Кронштадте»). Этот западный исследователь пользовался не только открытыми источниками, но и работал в американских архивах с эмигрантскими фондами, что позволило ему ввести в научный оборот такой важный документ, как «Докладная записка руководству Национального центра в Париже об организации вооруженного восстания в Кронштадте и обеспечении его поддержки со стороны правительства Франции»[277]. Публикация этого документа, обнаруженного П. Эвричем в Русском архиве при Колумбийском университете в США, позволила в 1970-е гг. с новой силой разгореться дискуссии об эмигрантском влиянии на события в Кронштадте в 1921 г.

Будучи представителем ревизионистского течения в зарубежной историографии, автор постарался реабилитировать участников восстания в глазах левых. Пол Эврич предпринял усилия, чтобы доказать отсутствие связи кронштадтцев с эмигрантами и западными правительствами. На основании фактов (неорганизованные действия участников движения, запоздалая импровизация эмигрантских кругов на тему помощи матросам, заключение торгового договора с Великобританией еще до подавления выступления, наивность программы кронштадтцев) П. Эврич опровергает версию о влиянии эмигрантских кругов и спецслужб иностранных государств на развитие событий в Кронштадте.

Как я уже отмечал, ставшие в 1960–1980-е гг. доступными документы различных эмигрантских групп позволили некоторым авторам снова поставить вопрос о внешних факторах в развернувшихся событиях.

Больше всего дискуссий вызывала «Докладная записка руководству Национального центра в Париже об организации вооруженного восстания в Кронштадте и обеспечении его поддержкой со стороны правительства Франции»[278]. Позднее этот документ был полностью опубликован в сборнике «Кронштадтская трагедия 1921 года». Документ датируется январем – началом февраля[279]. Авторы сборника «Кронштадтская трагедия 1921 года» связывают такую датировку с несколькими публикациями в иностранных газетах: в уже упоминавшейся публикации в газете «Ле Матэн» от 13 февраля 1921 г. «Москва принимает меры против кронштадтских мятежников», «Л’эхо де Пари» от 14 февраля, «Нью-Йорк Таймс» от 15 февраля. По мнению П. Эврича, источником этих сообщений были публикации в эсеровской газете «Воля России» в Праге от 12 февраля и «Общее дело» от 10 февраля. П. Эврич считает, что такая информация появилась из Гельсингфорса. Далее выяснить источник этих слухов П. Эврич не смог[280]. Но именно такие выводы Пола Эврича дали возможность советскому исследователю С. Н. Семанову посчитать, что «не было дыма без огня»[281]

Основная идея этой «докладной записки» заключается в том, что среди матросов есть «недовольство существующим порядком». А также что «матросы единодушно присоединятся к рядам повстанцев, стоит только маленькой группе лиц быстрым и решительным броском захватить власть в Кронштадте. Среди матросов такая группа уже сформирована, подготовлена и способна предпринять самые энергичные действия». Единственное, что пока останавливает, – лед на Финском заливе. Как только лед сойдет, то появится возможность подвоза продовольствия, которого на острове нехватка. Интересный нюанс: автор считает, что белые части врангелевской армии и матросов из Бизерты должны появиться в первый же момент восстания, «поскольку вся власть в Кронштадте автоматически бы перешла к ним»[282]

По мнению П. Эврича, автором «докладной записки» является представитель РОКК в Финляндии. РОКК (Российское общество Красного Креста), как известно, была организацией не чисто гуманитарной. Тесно связаны с ней были и бывшие военные, в том числе бывшие моряки высокого ранга. В первую очередь нужно упомянуть капитана 1-го ранга Павла Викторовича Вилькена, сыгравшего в Кронштадтских событиях определенную роль. После Февральской революции он был назначен командиром линкора «Севастополь». Командовал он кораблем (в частности, во время Ледового похода) до мая 1918 г. После, в 1919 г., воевал в армии Н. Н. Юденича. Именно этот человек и появился первым из эмигрантов в Кронштадте в 1921 г., где вел переговоры об организации помощи матросам. Сопоставление деятельности П. В. Вилькена и содержания «докладной записки» опять же может навести на мысль о возможной координации действий между эмигрантскими структурами в Финляндии и восставшими.

Еще одним документом, свидетельствующим о возможном наличии организованного подполья в Кронштадте весной 1921 г., является «Доклад резидента Б. В. Савинкова в Прибалтике и Финляндии генерала Г. Е. Эльвенгрена руководству Русского политического комитета в Польше о событиях в Петрограде и Кронштадте в феврале – марте 1921 г.»[283]. В этом документе автор пишет о координации действий организаторов восстаний в Кронштадте, Петрограде и других городах. По словам Г. Е. Эльвенгрена, началось восстание раньше намеченного срока (установление навигации в Финском заливе) и было вызвано ошибочным представлением восставших о начале всеобщего выступления (за таковое приняли «волынку» в Петрограде).

Такие документы, конечно, перекликаются с официальной советской трактовкой событий. Так, например, свидетельство теории заговора в Кронштадте мы находим в описании событий у комиссара Кузьмина: «Я чувствовал, что есть определенная подготовка. Эти нити трудно найти, но они были»[284]. Кроме прочих упоминаний внешней природы выступления в официальных документах, мы находим свидетельство этого и в докладной записке Э. И. Батиса от 22 марта 1921 г.: «Кронштадт – важнейшее звено контрреволюционного плана»[285]. Такое единодушие в уверенности во внешней подготовке выступления комиссара Э. И. Батиса и бывшего белого генерала Г. Е. Эльвенгрена, конечно, приводит к мысли о том, что не могут же они одновременно заблуждаться. Однако все же, как мне кажется, это как раз тот редкий случай, когда интересы красного комиссара и белого генерала совпали. Как уже говорилось в историографическом обзоре, в литературе, как в «белой» (а позднее и западной), так и в «красной», отмечается тенденция лишить матросов самостоятельной роли в этих событиях.

По нашему мнению, можно согласиться с Полом Эвричем, что «докладная записка» слишком туманно описывает подпольную организацию в Кронштадте. По этому документу совершенно невозможно определить, в каких кругах зреет заговор – в матросских или офицерских. А ведь это принципиально важно для дальнейших выводов. Кроме того, после бегства части восставших в Финляндию (в их числе и руководители движения) никто из участников не заявил о своем участии в заговоре. Возможно, что сделать такое признание мешало нежелание показать свое движение как контрреволюционное. Но это касается только простых матросов. Офицеры как раз могли бы открыть свое участие. Правда, даже сам С. М. Петриченко однажды упоминает о своем участии в заговоре. Это произошло на допросе в 1945 г.[286] после передачи его СССР властями Финляндии. Но здесь можно согласиться с другими исследователями, что цена этого признания довольно сомнительна[287]

Достоверность же записки Г. Е. Эльвенгрена под сомнение ставит то, что она составлена только в апреле 1921 г., т. е. уже после исследуемых событий. Мы прекрасно понимаем, что, датируйся она февралем 1921 г., это был бы серьезный аргумент в пользу наличия заговора. А так – это больше похоже на голословное заявление постфактум. Возможно, нужное автору для демонстрации своей значимости в контрреволюционных организациях.

Косвенно свидетельствует об отсутствии связей между С. М. Петриченко и эмигрантскими организациями еще и то, что соглашение о сотрудничестве между ним и тем самым Г. Е. Эльвенгреном было достигнуто только через полгода – 3 октября 1921 г.[288]. И хотя С. М. Петриченко активно сотрудничал с социалистическими организациями (например, с редакцией «Воли России»), с более правыми структурами он вступил в союз существенно позднее.

Степень неготовности эсеров к развернувшимся событиям отражена в статье А. П. Новикова «Эсеровские лидеры и Кронштадтский мятеж 1921 года», вышедшей в журнале «Отечественная история» в 2007 г. Автор цитирует письма В. М. Чернова, полные горечи и разочарования: «В общем и целом было бы с нашей стороны лицемерием или трусостью не признаться самим себе, что в падении Кронштадта, ждавшего и не получившего своевременной помощи, есть доля и нашей вины, и нашей ответственности. Мы были застигнуты врасплох, мы были не подготовлены. Наши силы оказались страшно разбросанными и удаленными от театра действий. Вся организация заграничных сил имела огромный крен на Запад… Мы получили суровый, тяжелый, но заслуженный урок». И еще более суровая оценка: «Ведь это же банкротство наше как деятелей, банкротство полное, смешное и жалкое!»[289] И это высказывания В. М. Чернова – одного из лидеров эсеровского движения в эмиграции, оказавшегося ближе всего к Кронштадту – в Ревеле. А ведь, как вы помните, именно «эсеровский» и был одним из ярлыков, навешенным советской пропагандой на мятеж.

По версии Пола Эврича, главной причиной выступления является «горькое разочарование, постигшее их (матросов – В. П.) как бывших участников революции». П. Эврич старается отвести обвинения членов ВРК в причастности к буржуазии или принадлежности к каким-либо политическим партиям. Он доказывает рабоче-крестьянское социальное происхождение членов ВРК по той причине, что ему надо доказать отсутствие внешнего фактора в произошедших событиях. А моряки остались «красой и гордостью», бескорыстными служителями идеалам революции. По мнению автора, на Балтике существовали традиции бунтарства: «как их предшественники, …были морской вольницей, людьми необузданных страстей, инстинктивно сопротивлявшимися навязываемой извне дисциплине, и жаждали свободы и приключений. Под влиянием слухов или винных паров они… были готовы переступить дозволенные границы и выплеснуть ярость на богатых и облеченных властью людей»[290]

Желая доказать, что именно сочувствие крестьянству и пролетариату заставило матросов в 1921 г. восстать, Пол Эврич пытается найти подобные причины и в бунтах 1905, 1906, 1917 годов: «…крестьянские восстания, терроризм… с 1902 по 1905 год задели чувствительные струны… Первые серьезные волнения произошли в Кронштадте в октябре 1905 года… звучали призывы к свержению самодержавия и провозглашению демократической республики с предоставлением всему народу гражданских свобод»[291]. Можно согласиться с автором, что истоки событий 1921 г. необходимо искать в более ранних событиях. Но, не проанализировав причины выступлений матросов в 1905–1917 гг., автор, как мне кажется, не может выводить из них стремление матросов к «гражданским свободам» для всей России в 1921 г.

Пол Эврич, развивая идеи анархистов, выделяет и местные причины выступления матросов в 1921 г. Он считает матросов сторонниками децентрализации власти, создания повсеместно местных советов, которые они видели «по-настоящему народной демократической моделью управления после древнерусского вече и казачьего круга». Учредительное собрание, по мнению П. Эврича, матросы не поддержали в связи с его общенациональным характером. Именно стремление к обособлению Кронштадта Пол Эврич и считает причиной вначале политического союза с коммунистами (реализация в 1917 г. большевиками лозунга «Вся власть Советам!»)[292], а позднее и конфликта матросов с партией, которой для победы по всей России, как считает автор, необходимо было полное подчинение местных ресурсов, в том числе и человеческих[293]. П. Эврич видит приметы кронштадтского сепаратизма также в большом количестве украинских фамилий в списке Временного революционного комитета. По словам автора, «Петриченко был ярым националистом, за что товарищи прозвали его “Петлюрой”»[294]. Это утверждение, правда, не подкрепляется соответствующей ссылкой. Такой вывод автора выглядит недостаточно аргументированным. Из 15 членов ВРК только у троих однозначно украинские фамилии. Да и может ли наличие украинской фамилии характеризовать человека как сепаратиста? Так мы, например, можем премьер-министра Великобритании Бориса Джонсона за одно имя записать в сторонники объединения с Россией.

В отношении причин восстания Пол Эврич, как и его предшественники, обращается в первую очередь к идеологическим, а не социально-экономическим мотивам выступления матросов. Исследуя только идеологию кронштадтцев, их антикоммунистические заявления, туманную и эклектичную программу ВРК, оставив за скобками реальные мотивы, можно сохранить матросам ореол мученичества в борьбе с большевистской диктатурой, разрушить «миф о России как о рабоче-крестьянском государстве». Американский исследователь уделяет также много внимания «моральному аспекту»[295] при рассмотрении вопросов подавления выступления, что противоречит важнейшему исследовательскому принципу – принципу историзма. Поймите меня правильно, я сейчас даже не про то, что автор пытается осудить большевиков за террор с точки зрения морали и другой эпохи, и другого общества. Конечно, такой подход автора служит тому, чтобы «впоследствии некоторые зарубежные коммунисты пересмотрели свое отношение к правительству, которое смогло так безжалостно расправиться с собственным народом»[296]. Такой подход П. Эврича, конечно, решает публицистические задачи, но уводит автора от научного анализа причин событий 1921 г. История Кронштадтских событий 1921 г. интересна для Пола Эврича как подтверждение деспотичности большевиков, разогнавших «кронштадтскую коммуну», просуществовавшую с 1917 г. и для многих являвшуюся наивысшим достижением революционной демократии. Такой подход типичен для ревизионизма. Но почему П. Эврич не обращает внимания на моральный аспект действий матросов в начале этой самой «кронштадтской коммуны»? На расправы над офицерами в 1917 г.? Согласитесь, это такая же часть истории «кронштадтской коммуны», как и террор большевиков в 1921 г.

В 1975 г. в Канаде вышла книга «Неизвестная революция. 1917–1921»[297]. Ее автором был известный русский анархист Всеволод Волин, участник революций 1905 и 1917 годов, а затем движения Нестора Махно. Книга была опубликована на немецком языке через 30 лет после смерти автора. Часть I третьей книги, посвященная Кронштадтским событиям 1921 г., была также издана на немецком языке отдельной книгой в Мюнстере в 1999 г.[298]. На русском языке книга появилась в 2005 г.[299]. Развивая исследовательский прием Иды Метт, Всеволод Волин начинает анализировать разногласия кронштадтцев с коммунистами даже не с 1920, а с 1918 года[300]

В. Волин считает, что ослабление Кронштадта – осознанная политика большевиков. Не утруждая себя ссылками на источники, он описывает акты террора большевиков в отношении кронштадтских активистов: слежка, доносительство, аресты. Я вполне допускаю, что автор сталкивался с реальными случаями таких действий большевиков или слышал о них. Но почему не описать тогда подробнее, с именами и обстоятельствами? Или западному читателю и без подробностей понятно, что большевики за всеми следят, заставляют всех друг на друга стучать и потом всех арестовывают? Зачастую мифы формируются и на таких «фактах». Что мешает потом любому публицисту, описывая ужасы военного коммунизма, дать ссылку на В. Волина – современника событий – и заложить еще один камешек в здание мифа о деспотизме большевиков?

По мнению В. Волина, кронштадтцы только ждали удобного момента для избавления от «могильщиков революции»[301]. Волин не оригинален в оценке повода для выступления: это забастовки в Петрограде. Реакцией на «волынку» стал лозунг перевыборов в Кронштадтский совет[302]. Как переизбрание Кронсовета может помочь питерским рабочим? Нет ли тут алогизма в построении В. Волина? Эту проблему он пытается решить, как и большинство авторов на Западе, опираясь на имеющую явно пропагандистский характер резолюцию матросов, принятую на общем собрании команд 1-й и 2-й бригад кораблей от 1 марта, требования в которой, как мы помним, были общего характера. Таким образом, автор не уходит от внутренне противоречивой концепции причин выступления матросов, сложившейся в эмигрантской историографии в межвоенный период, но развивает ее, дополняя новыми документами и свидетельствами. Если отвлечься от крайне идеологизированных подходов автора в вопросе Кронштадта, в котором в 1921 г. он не мог быть, хочу отметить, что перед нами крайне интересный взгляд на Российскую революцию. Книга во многом биографична, и она может быть интересна при изучении русской истории начала XX в. В. Волин написал ее до войны. Но, как мы увидели, она прекрасно вписалась в новый ревизионистский характер западной историографии периода холодной войны. Вообще, именно в трудах анархистов межвоенного периода и черпали идеи и вдохновение советологи-ревизионисты.

К этому же течению можно отнести и профессора истории, специалиста по изучению истории России Еврейского иерусалимского университета Израэля Гетцлера. Особого внимания заслуживает его книга, посвященная кронштадтской проблематике. Его работа называлась «Кронштадт 1917–1921. Судьба советской демократии». Она была выпущена издательством Кембриджского университета в 1983 г. На русский язык эта работа пока не переведена. Полное оригинальное название книги Kronstadt 1917–1921. The fate of a soviet democracy[303]. Английское слово fate близко по смыслу к латинскому fatum. Означает бедственный, неблагоприятный исход вследствие неизбежного хода событий. Такое название работы является оценочным. Автор выражает сожаление о конце, как он считает, советской демократии в России в 1921 г., виной которому тирания большевиков. Это подчеркивает откровенно антикоммунистический характер работы.

Эта книга уже тем выделяется в западной историографии, что обладает полноценным научным аппаратом. В первую очередь, есть заметный историографический обзор, т. е. есть ссылки и на советских авторов. Также если сравнивать ее с остальными работами зарубежных специалистов, то в ней использовано наибольшее количество возможных источников. В этой книге автор даже привлекает фактический материал из книги С. Н. Семанова «Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа», вышедшей в Москве десятью годами ранее. Основываясь на исследовании С. Н. Семанова, И. Гетцлер опровергает данные Л. Д. Троцкого о кардинальном изменении личного состава на линкорах «Петропавловск» и «Севастополь», о преобладании в командах в 1921 г. крестьянского элемента[304]. Также И. Гетцлеру очень пригодился сделанный С. Н. Семановым анализ письменных жалоб матросов и красноармейцев[305], посвященных незаконному изъятию хлеба у их родных в деревне. Наряду с воспоминаниями С. М. Петриченко о своем визите в родное село это дало возможность автору сделать вывод о недовольстве всех без исключения кронштадтцев политикой большевиков в деревне.

Как на примету надвигающегося конфликта И. Гетцлер указывает и на сокращение количества коммунистов на флоте и в гарнизоне 1920 г.[306]. И. Гетцлер, правда, упускает из виду, что сокращение проходило в результате общероссийской партийной чистки, последовавшей после сильного роста количества членов партии в 1919 г. И эта чистка проходила не только на флоте, но и по всей стране.

Как и Пол Эврич, Израэль Гетцлер использует богатый опыт исследования вопроса таких анархистов, как Е. З. Ярчук, А. Беркман, И. Метт, В. Волин. В книге проанализированы политические процессы в Кронштадте начиная с первых волнений 1905 г. Автором сделан верный вывод о формировании в Кронштадте в 1917–1921 гг. особого закрытого мира – «кронштадтской коммуны». Но вслед за другими западными авторами И. Гетцлер, не замечая случайность и уникальность сложившейся в Кронштадте социально-политической ситуации, считает эту коммуну примером другого пути развития государства во всей России. Для этого автора характерно тенденциозное отношение к «кронштадтской коммуне», которая названа автором «золотым веком политического плюрализма и радикальной демократии»[307]. Не обходит ли И. Гетцлер стороной все сомнительные стороны такой «радикальной» демократии? Например, неравенство разных групп населения в политической жизни коммуны, отсутствие прозрачной процедуры выборов в органы власти. Возьмем, к примеру, само выступление матросов в 1921 г. Вся инициатива выступления принадлежит матросам линкоров «Петропавловск» и «Севастополь». Лишь по мере необходимости они привлекали солдат гарнизона и жителей города. Отсутствовала свобода слова. Как и при большевиках, в единственной газете публиковались только материалы, прошедшие цензуру председателя ВРК С. М. Петриченко. Широкое распространение получили самочинные аресты и обыски. Куда могла привести такая «демократия» в будущем? И. Гетцлер, как и другие западные авторы, не замечая этих фактов, считал сложившуюся Кронштадте политическую систему вполне демократической. Это вызвано стремлением любой ценой доказать наличие в России в 1921 г. альтернативного, более правильного пути развития, с которого страну столкнули большевики.

Темы Кронштадта в 1950-е – 1980-е гг. касались и авторы обзорных работ по Российской революции[308]. Исследователи в основном повторяют выводы ведущих западных специалистов, их работы также чрезвычайно политизированы и публицистичны. Несколько выделяется Эдуард Халлетт Карр, автор трехтомника «Большевистская революция, 1917–1923». В отличие от своих коллег, автор близок к советской версии, по его мнению, Кронштадт – «выражение недовольства мелкобуржуазных слоев, в основном крестьян»[309]

Всю зарубежную историографию объединяет стремление дать возможно более привлекательную моральную оценку восставшим. Западные авторы, такие как Р. Дениелс, Г. Катков, Э. Поллак, Г. Ранк, О. Анвейлер, И. Гетцлер, используют слова «восстание», «движение», что, в отличие от слова «мятеж», используемого в советской историографии, должно подчеркнуть положительные мотивы кронштадтцев. С этой точки зрения матросы вступились за крестьян и рабочих всей России. Для обоснования этого тезиса все исследователи используют резолюцию экипажей «Севастополя» и «Петропавловска» от 1 марта, с помощью которой они «объединяют интересы» кронштадтской коммуны с интересами рабочих и крестьян всей России.

Недостаток такого подхода заключается в том, что всерьез никто не подвергает анализу эту резолюцию, не сопоставляет ее с реальными действиями кронштадтцев. Вызывает разочарование полное отсутствие внутренней критики такого комплекса источников, как заявления и публикации участников движения. Причина полного и безоговорочного доверия к этим источникам – их почти полная адаптированность для конкретных идеологических задач, стоящих перед западными исследователями. Идеализация действий матросов, присвоение движению общероссийского масштаба – их основные инструменты.

В послевоенные годы главный недостаток предыдущего периода зарубежной историографии – отсутствие доступа к архивам – был частично устранен привлечением документов из собраний эмигрантских организаций. Это позволило по-новому взглянуть на перспективы движения в целом, а самое главное, позволило практически полностью снять вопрос о существовании в Кронштадте какого-либо заговора, скоординированного с зарубежными центрами.

В отличие от советских работ, в зарубежной историографии вопроса 1950–1980-х гг. обозначилось одно принципиальное методологическое преимущество. Исследуя причины конфликта, авторы проводили анализ событий за весь период (1917–1921 гг.). Такой подход почти совершенно не использовался в отечественной историографии того периода. А ведь только так можно было понять, откуда взялись конфликты внутри военных, государственных и партийных организаций, как появился конфликт кронштадтских и петроградских партийных структур, как и почему формировалось недовольство матросов.

Однако сохранились и существенные методологические недостатки. Анализ причин выступления, исследование действий матросов основывается в западной историографии исключительно на пропагандистских заявлениях самих восставших. При этом обращается внимание в первую очередь на идеалистические требования свободы слова и свободных выборов. Более того, эти требования безосновательно трактуются как программа в отношении всей России. Не замечая эгалитарных и анархических требований, западные авторы представляют движение матросов как социал-демократическое. Акцентируется внимание на исключительно мирном характере движения, что противопоставляется непропорциональному, с точки зрения западных историков, применению силы правительственными войсками при подавлении выступления кронштадтцев. Позднее, с началом перестройки в СССР, тема большевистского террора выйдет в историографии на первый план, когда открытые архивы позволят выступить с новыми обвинениями в адрес большевиков и советской системы в целом.

6. Советская историография «Кронштадтского антисоветского мятежа». 1950-е – 1980-е гг

В СССР общественно-политическая жизнь 1950–60‑х гг. не ставила задач переосмысливать взгляды на события 1921 г. в Кронштадте в связи с «десталинизацией» и «оттепелью». В этот период были реабилитированы некоторые участники событий, но никак не со стороны матросов. Но, как только на Западе был накоплен критический объем новых версий и трактовок, в России начались новые исследования. Результатом стало появление в 1970-е гг. нескольких крупных научных работ. Эти труды основывались на привлечении обширного документального материала, недоступного западным оппонентам.

Но вплоть до конца 1960-х годов, в связи с «очевидностью» причин выступления матросов, в отечественной историографии Кронштадтских событий получили освещение в основном только аспекты вооруженной борьбы, и в первую очередь – подавление движения. Кронштадт также упоминался в обзорных работах по истории НЭПа, партии или СССР в целом. Все публикации, посвященные этой теме, не были вызваны к жизни какой-либо дискуссией о сути и причинах тех событий. Многочисленные воспоминания, сборники документов, статьи подчеркивали скорее роль партии и отдельных участников в подавлении выступления[310]. Интересы исследователей также сместились в сторону разработки проблем сталинизма, в область реабилитации жертв сталинских репрессий, в том числе, кстати, и многих участников подавления выступления матросов. Реабилитированы были и Ф. Ф. Раскольников (комфлота), и П. Е. Дыбенко (участник подавления мятежа), и многие другие. Вскользь касаясь причин и оценок событий в Кронштадте в 1921 г., коль уж без них никак не обойтись, авторы использовали уже известные выводы из «краткого курса».

Показательны в этом плане две важные работы по истории НЭПа. В 1955 г. Институтом истории АН СССР была выпущена коллективная монография по истории НЭПа «СССР в период восстановления народного хозяйства (1921–1925 гг.). Исторические очерки»[311]. Эта книга – плод трудов большого коллектива ученых-исследователей, собиравших материал, и авторов под общей редакцией А. П. Кучкина (главный редактор), Ю. А. Полякова и С. И. Якубовской, организация и подготовка текста книги к печати была проведена Л. Н. Растопчиной, а литературная редактура выполнена А. М. Беликовым. Автор параграфа «Внутреннее положение Советской страны в начале 1921 г. Трудности восстановительного периода»[312], в котором идет речь и о Кронштадте, А. В. Митрофанова видит причину всех антисоветских выступлений 1921 г. в активизации внутренних и внешних контрреволюционных сил, воспользовавшихся трудным экономическим положением, вызванным неурожаем 1920 г. и послевоенной разрухой. Объединяя все антиправительственные выступления в единое целое, этот автор увязывает их с деятельностью внутренних контрреволюционных организаций, таких как «савинковский “народный союз защиты родины и свободы”, “союз трудового крестьянства”», а также внешних – парижского «эсеро-меньшевистского “заграничного административного центра”, в который входили Чернов, Керенский, Авксентьев и др. Военные отделы этого центра имелись в Варшаве, Гельсингфорсе, Праге, Константинополе»[313]. По мнению А. В. Митрофановой, Кронштадтские события 1921 г. были подготовлены «американскими, английскими и французскими капиталистами». Не последнюю роль в выступлении матросов сыграли вражеские действия Л. Д. Троцкого, отпустившего из Кронштадта большое количество опытных политработников, а также Зиновьева, который «активно помогал меньшевикам и эсерам проводить в Кронштадте контрреволюционную деятельность»[314]. По мнению А. В. Митрофановой и ее коллег, лозунг «Советы без коммунистов» был призван «обмануть мелкобуржуазные массы», чтобы «…использовать организационную форму советов, влив в них контрреволюционное содержание, …чтобы свергнуть диктатуру пролетариата»[315]. Как видим, А. В. Митрофанова повторяла уже знакомую по предыдущему историографическому периоду концепцию, появлением которой мы обязаны не научному анализу причин событий, а внутрипартийной борьбе 1930-х гг. Стремясь очернить политических оппонентов из предыдущей эпохи, автор порой доходит до откровенных фальсификаций типа: «…в составе Петроградского комитета обороны находились предатели вроде Зиновьева, которые затеяли с мятежниками переговоры»[316]

Несколько другие акценты в оценке Кронштадтских событий мы находим в 1964 г. в работе И. Я. Трифонова «Классы и классовая борьба в СССР в начале НЭПа»[317]. Автор считает ключевой крестьянскую природу движения матросов, связывая его с другими выступлениями в деревне. И. Я. Трифонов также повторяет ленинский тезис о «мелкобуржуазной анархической стихии»[318]. И А. В. Митрофанова, и И. Я. Трифонов, описывая Кронштадтские события 1921 г., берут за основу версию «Краткого курса», делая упор, однако, на разные причины. В любом случае для этих авторов проблемы Кронштадта не являлись ключевыми для их исследования. Поэтому их подходы можно рассматривать только как пример использования уже вполне сложившейся, пусть и несколько эклектичной, официальной версии.

Целиком посвящена Кронштадтским событиям работа 1958 г. И. Ротина[319]. Автор брошюры также повторяет версию «Краткого курса». Эта, фактически публицистическая, работа посвящена по большей части вопросам партийного строительства и касается Кронштадта лишь в контексте героизации подвига коммунистов, подавлявших выступление матросов. В том же 1958 г. была опубликована, как часть обширного сборника, небольшая работа К. И. Жаковщикова «Разгром Кронштадтского контрреволюционного мятежа»[320], по содержанию и трактовкам событий очень похожая на указанную выше брошюру И. Ротина.

В 1961 г. к очередной годовщине Кронштадтских событий в Военно-историческом журнале вышла статья К. Е. Ворошилова, название которой говорит само за себя: «Из истории подавления Кронштадтского мятежа»[321]. С традиционных для советской историографии позиций рассматривались вопросы Кронштадтского мятежа и в обобщающих работах[322]. Подобные работы, посвященные Кронштадтскому мятежу и освещающие в основном действия партийных организаций, ВЧК и Красной армии по подавлению выступления мятежных матросов, выходили и позднее, на протяжении 1960-х гг., но и они не вносили ничего существенно нового в изучение этой темы[323]

В очередную годовщину Кронштадтских событий вышла статья Н. Трифонова и О. Сувенирова[324]. И хотя основной задачей авторов было освещение подвига солдат и командиров РККА, политработников и делегатов X съезда – участников штурма Кронштадта, авторы дали довольно подробное описание самого выступления матросов и его причин. Однако этот анализ полностью совпадает с уже сформировавшейся официальной точкой зрения на события. Похожая статья В. Бобровой и Н. Кадомцевой[325], посвященная военному подавлению мятежа, вышла и в следующую годовщину, в 1981 г.

В качестве своеобразной реакции на западную историографию «Кронштадтского восстания», в первую очередь на книгу Пола Эврича (о которой я писал в предыдущей главе), в СССР была опубликована работа С. Н. Семанова «Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 г.»[326] (1973 г.). В книге С. Н. Семанова собраны в том числе и результаты исследований автора из опубликованных им ранее статей[327]

Уже из названия видно, что одной из задач автора было доказательство именно антисоветского, а не антикоммунистического характера движения. Поскольку книга С. Н. Семанова была ответом на «вызов» Пола Эврича, представляется уместным провести параллельный и перекрестный историографический анализ работ 1970-х гг. этих двух авторов.

Даже по структуре книга С. Н. Семанова похожа на книгу П. Эврича. Добавлена только глава «Заключение. В. И. Ленин об ”уроках Кронштадта”». Как и у П. Эврича, появляются две главы о положении в Петрограде и в Кронштадте. Оба автора уделяют значительное внимание событиям в Петрограде в феврале 1921 г. (двукратное нападение на гауптвахту Петроградской морской базы, прекращение работы на нескольких крупных заводах («волынка»), перестрелка на Васильевском острове). Главный вывод С. Н. Семанова состоит в том, что в резком ухудшении жизни трудящихся зимой 1921 г. виновата не Советская власть как таковая, а общий экономический кризис (как будто тут не может быть связи). Он пишет, что в то время, когда «в тяжелых условиях разрухи партийная организация Петрограда принимала срочные меры, чтобы спасти трудящееся население города от угрозы надвигающегося голода», «нельзя не отметить в этой связи слабость тогдашнего политического руководства города, возглавляемого Г. Е. Зиновьевым. Зиновьев и его единомышленники оторвались от масс, утратили связь с рабочим классом, игнорировали мнение широкой партийной общественности. Зиновьевское руководство отличалось местничеством, саботировало директивы центральных органов Советского государства»[328]. В 1973 г. иной взгляд на деятельность Г. Е. Зиновьева и не мог быть опубликован (Зиновьев был реабилитирован только в 1988 г.).

Многочисленные подтверждения мнения С. Н. Семанова и других исследователей о критическом экономическом положении в крепости мы находим в различных сохранившихся документах. Мы уже затрагивали вопросы снабжения в первых главах.

С. Н. Семанов значительное внимание уделил «волынке». Сравнивая события в Петрограде и Кронштадте, С. Н. Семанов показывает разницу в политической работе в бывшей столице и на острове Котлин. Таким образом С.Н. Семанов подводит читателя к мысли, что, если бы политическая работа на острове проводилась так же решительно, как и в городе (обезоружить команду, задраить люки, мобилизовать коммунистов, правильно вести агитационную работу), конфронтации можно было бы избежать.

Среди виновных С. Н. Семанов первым называет командующего флотом Ф. Ф. Раскольникова (несмотря на его реабилитацию в 1964 г., С. Н. Семанов, видимо, считает возможным в 1973 г. негативно отзываться об этом человеке, правда, делает он это гораздо мягче, чем в книге, вышедшей в 2003 г.). На втором месте – руководители Побалта. «Вместе с Раскольниковым прибыло большое число лиц, ранее работавших с ним, в течение лета 1920 г. почти 2/3 руководящего состава на Балтике сменилось. Новые назначения были не всегда удачны. Так, например, должность начальника Побалта одно время занимал тесть Раскольникова профессор М. А. Рейснер – человек весьма далекий от флота, не имевший большого опыта партийной работы. Вскоре его пришлось отстранить от должности в связи с резким недовольством снизу. На троцкистских позициях стоял также начальник Побалта Э. И. Батис. Руководящий состав Балтфлота оторвался от масс, утратил авторитет среди коммунистов и беспартийных моряков, потерял контроль за происходящими событиями»[329]

По мнению С. Н. Семанова, не то страшно, что это были троцкисты, а то, что в силу активного участия в дискуссии о профсоюзах руководители не занимались вопросами флота в самый критический момент. Наоборот, из-за их поведения дискуссия приняла очень острый характер. Партийная организация фактически была расколота[330]

Но главная причина выступления матросов, по мнению С. Н. Семанова, не в неудовлетворительной политической работе и даже не в ухудшившемся материальном положении. С. Н. Семанов, вслед за авторами «Краткого курса истории ВКП(б)», не только повторяет тезис о социальных изменениях на флоте, он эту мысль развивает. Автор обращается к документам из «бюро жалоб», полученным в период с октября 1920 по февраль 1921 г. включительно: «Если сгруппировать все 211 жалоб по вопросам, которые они затрагивают, то окажется, что основное недовольство семей матросов и красноармейцев вызывает прежде всего продразверстка – об этом в прямой или косвенной форме говорится в 156 документах». Казалось бы, подтверждается версия о мелкобуржуазной (крестьянской) природе выступления кронштадтцев. Но мне кажется, что на основе этой не совсем репрезентативной выборки трудно делать такие выводы. Такие данные говорят скорее о том, что больше всего жалоб на продразверстку было среди тех, кто 1) знал о таком «бюро жалоб» и 2) верил в эффективность этого инструмента взаимодействия с властями. Но настроение среди какого-то круга кронштадтцев эти данные, конечно, иллюстрируют.

Но, что гораздо важнее, С. Н. Семанов доказывает, что на «Петропавловске» и «Севастополе» около 80 % моряков – матросы призыва до 1917 г.[331] А ведь этот важнейший факт позволяет сделать вывод о некрестьянской природе протеста в этих событиях. Ведь именно команды этих линкоров стали главной движущей силой движения. Но С. Н. Семанов лишь вскользь касается этого важнейшего факта. Он лишь делает вывод, что серьезное разлагающее действие на матросов оказывал длительный простой в порту. С этой мыслью, конечно, нельзя не согласиться. Но получается, что автор показал нам только верхушку огромного айсберга. Увы, показывать, что именно матросы 1917 года («краса и гордость») и были главными зачинщиками выступления в 1921 г., было бы откровенной ересью с точки зрения официальной идеологии в 1973 г.

Поразительная особенность гуманитарных наук. Выводы, сделанные в книгах П. Эврича и С. Н. Семанова, основаны на практически одинаковом фактическом материале (Семанов, правда, привлекает дополнительные источники из архивов). Но сами выводы имеют абсолютно противоположную направленность. Пол Эврич видит в моряках прежних – «настоящих» – революционеров, поднявших восстание в поддержку рабочих и крестьян, изнывающих под тяжестью большевистской диктатуры. Непосредственным поводом для восстания была «волынка» в Петрограде. У Семанова видение картины событий другое. Уставшие от тягот и длительности службы матросы, к тому же изрядно разбавленные представителями мелкобуржуазных социальных слоев, испытывая трудности с продовольствием и даже одеждой, поддались на провокации антисоветских элементов, поддержанных офицерами-монархистами. А сам кризис не был определен и остановлен осевшими в руководстве Балтфлота троцкистами, занятыми в это время фракционной борьбой.

Следует отметить, что оба автора, верно определяя неоднородность социального состава Кронштадта, все равно приписывают всем участникам восстания (распространяют на них) мотивы поведения только отдельных социальных групп. Пол Эврич приписывает всем матросам солидарность с крестьянами и рабочими, а С. Н. Семанов всем, кроме, конечно, основной части коммунистов, – поразительную доверчивость и внушаемость.

В целом оба автора со своими задачами успешно справляются. П. Эврич доказывает народно-демократический характер восстания против тирании большевиков: «Может, большая опасность таилась не в белых, которые могли воспользоваться разногласиями в партии, – подчеркивает он, а в железной диктатуре, отделившей власть от народа? …но что, несомненно, так это то, что в 1921 г. революция погибла. Но мученики Кронштадта живы; они остались в памяти народа…»[332]. Семанов же доказывает антисоветский характер выступления, с которым успешно справляются коммунисты, защищая Советскую власть от интервенции: «…империализм, терпя поражения, готов оказать поддержку любой антикоммунистической силе, под каким бы лозунгом она ни выступала, – так было в 1921 г., так происходило и в более поздние времена»[333]. Оба исследователя считают возможным объединить восстание (мятеж) моряков с многочисленными крестьянскими восстаниями против политики военного коммунизма.

Пол Эврич в книге «Восстание в Кронштадте» доказывал, что эмиграция и западные правительства не имели к событиям никакого отношения[334]. В своей монографии с ним соглашается С. Н. Семанов[335], дополняя, что только 6 марта первые достоверные вести о выступлении матросов дошли до западной прессы (т. е. не было прямых каналов связи). На сегодняшний день у большинства исследователей не вызывает сомнения отсутствие влияния с Запада на генезис конфликта в Кронштадте. Правда, сторонники версии о наличии некоего заговора генерала Козловского и участии в заговоре заграничных контрреволюционных центров существуют и сейчас[336]

В научной литературе встречается и такая цифра: «Флотские и другие части кронштадтского гарнизона на 90 % состояли из крестьян»[337]. С. Н. Семанов анализирует документы из бюро жалоб при политотделе Балтийского флота (жалобы сохранились от матросов и солдат частей, приданных флоту): «В преобладающем большинстве жалоб матросов и красноармейцев идет речь о тяжелом положении на родине, прежде всего в деревне. Анализ документов показывает, что основная масса жалоб касается северо-западных губерний – Череповецкой, Псковской, Олонецкой, Вологодской и т. д.»[338]

Однако если говорить о главных мятежных кораблях – «Петропавловске» и «Севастополе», то там картина прямо противоположная. С. Н. Семанов доказал, что на этих кораблях 4/5 экипажа начали службу еще до 1917 г. Имел место более высокий процент моряков пролетарского происхождения, чем в частях гарнизона. Этот важнейший вывод С. Н. Семанова ставит под сомнение всю официальную версию о крестьянской природе выступления кронштадтцев. Но, как я и писал выше, С. Н. Семанов тем не менее возвращается к аргументам официальной версии причин конфликта о проникновении во флот с 1918 г. через «бюро вольного найма» деклассированных элементов – любителей усиленного пайка и гордых носителей классических «клешей» в 70 сантиметров[339]. «Ибо моряки лучше красноармейцев обеспечивались и продовольствием, и обмундированием. Дисциплина среди этого контингента была очень слабой. Появились и крепли иждивенческие настроения»[340]. Сам факт хорошего обеспечения моряков в сравнении с другими категориями населения в историографии не вызывает сомнения. Подтверждением этому может служить и свидетельство Ф. Дана: «они были так лояльны вследствие созданного для них (матросов. – В. П.) после октября 1917 года привилегированного положения»[341]

Такие же данные мы находим и в упоминавшемся выше исследовании А. С. Пухова. Во-первых, «некоторые корабли, в том числе и “Севастополь” и “Петропавловск”, получали боевой паек». К сожалению, автор не дает данных о периоде действия таких пайков для матросов линкоров[342]. Во-вторых, А. С. Пухов показывает январские нормы выдачи продовольствия: «Приказом по крепости (№ 18 от 24 января 1921 года) на февраль 1921 г. была объявлена норма выдачи продовольствия. Согласно этой норме, полагалось в месяц: хлеб – основной паек 45 фунтов и боевой 60 фунтов, мяса 6 и 7½ фунтов, сахару 2½ фунта и т. д.»[343]. Но при хорошем обеспечении матросов питанием (что в общем противоречит дальнейшим построениям) автор отмечает неудовлетворительное положение с обмундированием и условиями проживания[344]

С. Н. Семанов также выделяет ряд сугубо местных причин конфликта. Так, одну из причин недовольства моряков исследователь видит в замедленных темпах демобилизации[345]. И хотя случаев нарушения приказов было немного, но заметны были пассивность и безынициативность матросов. При этом, правда, в документах ВРК (в обращениях, «Известиях ВРК», в поздних заявлениях участников движения) я так и не нашел требований демобилизации.

А вот что действительно могло сильно влиять на дисциплину, так это многочисленные факты проживания матросов на частных квартирах, в том числе и с новыми семьями[346]. Я писал об этом выше.

Как мне кажется, именно эти «Иван-моры», или «клешники», – матросы со своими вполне конкретными материальными интересами с полным нежеланием служить – могли оказать поддержку любому анархическому мероприятию, не будучи, конечно, анархистами по сути. Невозможно оценить в математическом исчислении долю таких матросов, но сам факт их частого упоминания в литературе говорит о том, что явление это было заметным.

Обобщенный образ матроса-«клешника» сохранился в воспоминаниях А. М. Терне: «Носить матроску – большой шик. Матроска дает право свободного входа во все учреждения. Всякий обыватель глядит на матроса с восхищением и не без трепета. Матросы и лица, одетые матросами (а таких очень много), всюду требуют для себя всевозможных удобств и преимуществ в воздаяние их заслуг по утверждению Советской власти в России… Все бывшие матросы при больших деньгах»[347]. Однако, как бы ни было распространено мнение, что «носились с клешниками, вот и доносились»[348], следует отметить, что «клешничество» было явлением более заметным в Петрограде, нежели в самом Кронштадте. Сохранилось свидетельство Ю. В. Готье: «их («клешников». – В. П.) особенно много вокруг крепости и около Английской набережной, где они захватили весь квартал, выселив из него жителей»[349]

События 1917 г. показали, насколько важно для сохранения политической стабильности на флоте обеспечить доверие матросов по отношению к командованию. Такое доверие было максимальным, когда команды получили возможность сами выбирать себе командиров. К 1921 г. право выбирать командиров у команд уже исчезло, но назначения в большинстве случаев шли с оглядкой на авторитетность кандидатов в матросской среде. Проблема была в том, что флот и отдельные корабли с таким командованием перестали справляться с какими-либо военными задачами. Развернувшиеся в преддверии Х съезда партии большевиков дискуссии о профсоюзах и о «верхах и низах» в полной мере раскрыли эту особенность Балтийского флота. Эта тема также получила развитие в советской историографии.

По мнению С. Н. Семанова, к весне 1921 г. отношение матросов к своему комфлота Ф. Ф. Раскольникову существенно изменилось. Он вел с супругой довольно нескромный образ жизни, проживая в шикарном особняке с прислугой[350]. Не в последнюю очередь на окончательное падение авторитета комфлота Ф. Ф. Раскольникова и руководителя Побалта Э. И. Батиса повлияло их активное участие в развернувшейся в январе 1921 г. дискуссии о профсоюзах. Эта дискуссия, особенно активно прошедшая в партийных организациях на флоте, сыграла свою роль в вызревании вооруженного конфликта в Кронштадте весной 1921 г.

Эта версия С. Н. Семанова, основанная на различных докладных записках 1921 г., подтверждается и другими исследователями. Военный историк Ю. П. Петров высказывал мнение о том, что, в отличие от армейских политотделов, возглавлявших партийные ячейки частей, Побалт и его отделения «функциями руководства партийными организациями флота, по сути, не обладали. Руководство ими осуществлял Петроградский комитет партии». Вопрос о партийном руководстве Балтийским флотом после образования Побалта оставался дискуссионным. В сентябре 1920 г. данный вопрос обсуждался на заседании Оргбюро ЦК партии, где было принято следующее решение: «а) Побалт не упразднять; б) общепартийное руководство работой среди моряков Балтийского флота оставить за Петроградской организацией; в) о формах партийной организации моряков Балтфлота поручить договориться ПК и Побалту; г) выдачу партийных билетов членам из Балтфлота производить через соответствующие районы ПК»[351]. Обратите внимание на пункт «в». Какая жизненная ситуация! Руководство не смогло принять решение. Представляете, сколько могли бы договариваться между собой две конфликтующие структуры с примерно равным статусом?

Раскол внутри партии существовал и ранее, но дискуссия о профсоюзах привела к острому кризису в политическом руководстве флота. На многочисленных партийных собраниях, где обсуждался вопрос о профсоюзах, даже на тех, где выступал Л. Д. Троцкий, Ф. Ф. Раскольников и Э. И. Батис неизменно терпели поражение. Их оппонентом выступал комиссар Балтфлота Н. Н. Кузьмин. Такие собрания проходили 10 января (собрание партийного актива Кронштадта), 14 января (общее собрание кронштадтских коммунистов, где за ленинскую платформу выступил секретарь Кронштадтского комитета партии Н. Л. Бергман, подчиненный Г. Е. Зиновьева), 15 января (партийное собрание делегатов частей Укрепленного района южного побережья (УРЮП) Финского залива), 19 января (общее собрание моряков-коммунистов Петрограда, на нем выступал Л. Д. Троцкий), 15 февраля (вторая партийная конференция моряков Балтфлота). На всех этих собраниях была поддержана ленинская платформа. Более того, 18 января в резолюции Петроградского губкома осуждались «действия группы товарищей во главе с Раскольниковым», они призывались «к порядку»[352]

По мнению С. Н. Семанова, такой раскол в руководстве флота, последующая отставка комфлота и позволили сплотиться антисоветским силам и в решающий момент благодаря провокациям захватить власть. По мнению С. Н. Семанова, наибольшая вина за дестабилизацию положения в Кронштадте лежит на Ф. Ф. Раскольникове.

Все без исключения советские авторы связывают избрание ВРК и арест части большевиков на делегатском собрании 2 марта 1921 г. с одной провокацией. Например, С. Н. Семанов так описывает это происшествие: «…в разгар заседания матрос с «Севастополя» подбросил собравшимся явно провокационное сообщение, будто к зданию Инженерного училища движется отряд из 2000 вооруженных коммунистов»[353]. Такое известие заставило участников собрания быстро выбрать штаб обороны. В статье «Как создавался Временный революционный комитет» в «Известиях Временного революционного комитета» от 11 марта 1921 г. указано, что о приближении большевиков собравшимся сообщает сам «т. председатель» собрания, то есть С. М. Петриченко, матрос л. к. «Петропавловск» и будущий председатель ВРК[354]

Но есть ряд свидетельств, позволяющих сделать вывод, что постановка вопроса о провокации в советской историографии не совсем верна.

Сцена создания ВРК в воспоминаниях участников событий выглядит по-разному. Близко к версии «Известий ВРК» звучит вариант участника событий матроса Н. М. Тарасова: «выступил один матрос из членов президиума собрания и заявил, что из Ораниенбаума в Кронштадт… направлен пулеметный полк для усмирения мятежников»[355]. Несколько по-другому эта история выглядит в воспоминаниях комиссара В. Кузнецова: «В этот момент кто-то увидел в окно курсантов партшколы, которые вытянулись цепочкой, шли на форт Риф»[356]

Действительно, примерно в это время могло происходить движение отряда коммунистов, вооруженных пулеметами, в районе города: «Партийная школа была вооружена и имела 200 чел., но она не знала, что делать. 2 марта к ним пришел политработник В. Громов, который взял на себя руководство школой и организованно вывел ее из Кронштадта на ораниенбаумский берег»[357]. Также есть свидетельство самого В. Громова о движении этого отряда на Ораниенбаум[358]. О возможном наличии у них пулеметов свидетельствуют воспоминания командира пулеметного взвода К. Балтгалва, арестованного в своей роте 2 марта 1921 г.: «…я решил все пулеметы передать находившейся по соседству со мной политической школе. Это удалось сделать…»[359]. Таким образом, пулеметы могли попасть в сводный отряд учащихся партийной школы. Если сопоставить эти факты, можно предположить, что матросы на делегатском собрании приняли отступление партшколы за подготовку атаки. Или же назвали его таковым, что спровоцировало панику, в результате которой председатель собрания С. М. Петриченко и его президиум превратились во Временный революционный комитет.

Действительно, из здания инженерного училища, где проходило собрание, можно увидеть происходящее на льду между островом и фортом «Риф». Однако существует доказательство наличия реальной угрозы для делегатов собрания. На допросе 9 июня 1921 г. Н. Н. Кузьмин (во время событий – комиссар Балтфлота) показал: «Когда на собрании из окна увидели потянувшиеся массы отряда особого отдела, то перепугались, говоря: “Вот на нас уже двигают вооруженную силу”, – и тут же объявили Временный ревком и избрали членов ревкома»[360]. Возможно, была предпринята демонстрация силы, но оружие применено не было. Опять же возможно, так как среди участников собрания были и коммунисты, некоторые из которых к этому моменту были уже арестованы. Это позволяет сделать вывод о том, что выборы ВРК были не результатом провокации каких-то групп матросов, а реакцией на реальную угрозу. Что дает возможность охарактеризовать создание ВРК как действие стихийное, заранее не подготовленное. Протокол допроса Н. Н. Кузьмина не имел пропагандистских задач, а следовательно, мы можем доверять ему в большей степени, нежели более поздней официальной версии. Мне видится так, что, скорее всего, мы уже не сможем узнать, кого же точно увидели делегаты собрания в инженерном училище – убегающих учащихся партийной школы или отряд особого отдела.

Но в советской историографии версия о стихийном создании ВРК ставится под сомнение на основании еще одного документа, опубликованного А. С. Пуховым в 1931 г., – «Распоряжения по линии постов товарища председателя Кронштадтского ВРК В. П. Яковенко об удалении от власти коммунистов и избрании представителей от команд»[361]. В этом документе, датированным ночью с 1 на 2 марта (т. е. до делегатского собрания), впервые упоминается Временный революционный комитет. Это дает повод советским авторам считать избрание ВРК 2 марта результатом спланированной какими-то силами акции. Подлинность этой телефонограммы оспаривалась некоторыми западными авторами. Так, Г. Катков считает ее подделкой, так как ее не упоминает ни один автор «из числа восставших»[362]. Согласитесь, очень удобная позиция, если документ противоречит авторской концепции. Не видел, значит – нет. Интересно, а если бы этот документ не противоречил концепции автора, ставил бы его Г. Катков под сомнение?

Публикация телефонограммы в 1999 г. в сборнике документов «Кронштадтская трагедия»[363] снимает вопросы о ее существовании. Тем более что найдено сразу несколько копий, в том числе с указанием времени получения. По нашему мнению, если указания времени на этих документах верны, это действительно указывает на то, что на делегатском собрании в инженерном училище ВРК не был создан, а только легитимизирован. Но это только сдвигает создание ВРК со 2 марта на 1 марта, возможно что-то обсуждалось 27–28 февраля, когда проходили собрания на линкорах «Петропавловск» и «Севастополь». Но это не зафиксировано в резолюциях тех собраний. Рискну предположить, что, на 27–28 февраля идея создания какого-то комитета оставалась у некоторых матросов «Петропавловска» и «Севастополя» пока только идеей. Фактически, если вспомнить эпизод с попыткой задержания М. И. Калинина 1 марта после собрания на Якорной площади матросами «Петропавловска», можно сказать, что власть в Кронштадте на тот момент уже переходила к матросам с этих линкоров. Второго же марта в инженерном училище сторонами была предпринята последняя попытка урегулировать вопрос мирным путем. Появление отряда особого отдела (или учащихся партийной школы) заставило собравшихся делегатов от гарнизона и корабельных команд подтвердить полномочия авторитетных лидеров с «Петропавловска». Идея о создании ВРК стала явью.

Версия о заговоре в Кронштадте в советской историографии 1970-х гг. получила новое развитие в работах Ю. А. Щетинова. В 1975 г. он защитил диссертацию «Кронштадтский мятеж и мелкобуржуазные партии (весна 1921 г.)»[364], а в 1978 г. вышла его книга «Сорванный заговор»[365], в целом повторяющая выводы, представленные в диссертации.

Ю. А. Щетинов считает, что на «Северо-Западе Советской России зрел мощный контрреволюционный заговор»[366] и «возникновение мятежа было бы невозможно без целенаправленной, организующей мелкобуржуазную стихию, деятельности эсеров, меньшевиков и других представителей антисоциалистических сил… внутри Советской России и за ее пределами»[367]

Основываясь на эмигрантских источниках, он находит возможным считать, что в Кронштадте была ячейка Петроградской боевой организации (ПБО), возглавлявшейся В. Н. Таганцевым. А если в ВРК и не было представителей этой организации, то его члены «выражали настроения наиболее политизированной в антибольшевистском духе и склонной к решительным действиям части военнослужащих и гражданского населения». Однако, по мнению Ю. А. Щетинова, мятеж произошел нескоординированно с запланированным на апрель выступлением ПБО из-за горячности подпольщиков, да и простого случая. Версия полностью вписывалась в официальную версию событий, сформулированную еще в «Кратком курсе». Но можем ли мы такую постановку вопроса считать достаточно обоснованной? Не уверен.

Так, в 1921 г. по горячим следам было проведено следствие, итогом которого стал «Доклад Агранова в президиум ВЧК о результатах расследования по делу мятежа в Кронштадте»[368]. В этом докладе однозначно говорится: «…установить подобные связи не удалось»[369]. Можно согласиться с выводом Ю. А. Щетинова, что «вывод Я. С. Агранова вряд ли мог быть иным, ибо еще председатель Петроградской ЧК Н. П. Комаров, начавший это следствие по горячим следам, однозначно заявил в конце марта 1921 г.: чекисты не в состоянии прояснить закулисную историю кронштадтских событий, потому что главные руководители восстания успели скрыться за границей»[370]. Допросы арестованных членов ВРК (В. А. Валька, П. М. Перепелкина, С. С. Вершинина), в свою очередь, также не выявили каких-то внешних влияний на ход событий[371]. Все эти члены ВРК на допросах максимально занижали свою роль в выступлении (что и понятно). Притом что протоколы их допросов являются довольно спорными источниками, можно, однако, на их основе сделать вывод, что перед следствием не стояла задача любой ценой доказать связь участников ВРК с внешними политическими структурами.

Ю. А. Щетинов попытался оспорить мысль С. Н. Семанова о преобладании на линкорах старослужащих матросов. И если в вопросе об общем сокращении доли выходцев из пролетариата в матросской среде с 53 % до 10 %[372] мы можем согласиться с Ю. А. Щетиновым, то его аргументы в отношении состава матросов линкоров (а это важнейший вопрос) нам кажутся недостаточно убедительными. Ю. А. Щетинов попробовал объяснить изменение политического облика матросов «Петропавловска» и «Севастополя» тем, что на эти корабли попало много матросов с Северного и Черноморского флотов, на которых, по мнению автора, служил менее революционный контингент[373]. Однако поздние исследования показывают, что политические процессы шли на всех флотах примерно одинаково[374], что и ставит под сомнение версию Ю. А. Щетинова. А вообще, какая принципиальная разница в том, из пролетариата или из крестьянства вышли матросы самых в этом кризисе активных команд? Помните, мы выше обсуждали концепцию мелкобуржуазной (крестьянской) природы мятежа? Понятно, что в рамках этого официального подхода Ю. А. Щетинов был просто обязан оспорить выводы С. Н. Семанова и доказывать, что матросы «Петропавловска» и «Севастополя» вышли из этой мелкобуржуазной среды. Но можем ли мы оценивать мотивы того или иного человека только по его происхождению? Можем ли мы считать крестьянином матроса, который, как тот же председатель ВРК С. М. Петриченко, уже восемь лет не знали крестьянского труда? А ведь таких на «Севастополе» и «Петропавловске» было большинство. Они уже по много лет не собирали хлеб. Разве что в продотрядах. Как и многие матросы, С. М. Петриченко в 1918 г. оказывается у себя на родине. Что мешает ему остаться там? Никто не заставляет его вернуться на флот. Но он возвращается. Мне кажется, это связано с тем, что изменилась его социальная природа. Когда я учился в университете, один из преподавателей, рассказывая о совсем другой эпохе, предложил такой пример социальной мобильности. Когда Александр Меньшиков стал приближенным Петра I, разве в дальнейшей своей жизни он стал защищать интересы продавцов пирожков? Он их мог понимать, в случае необходимости поддерживать. Но совсем другая социальная группа стала теперь ему родной – дворянство. И все дальнейшие его действия исходили из интересов в первую очередь дворянства.

Одна из дискутируемых сторон теории классовой борьбы: к какому классу отнести чиновничество? А профессиональных военных? Понятно, что это не буржуазия – у них нет средств производства. А если средства производства принадлежат всему государству? Они ж являются частью государственной машины. В советской пропаганде на этот вопрос отвечали введением таких понятий, как «по-настоящему народные» армия и флот, «пролетарское» государство. Я понимаю, что это тема большой отдельной дискуссии. Здесь я только ставлю вопрос: а с какой стороны, если отбросить пропаганду, выступали те же матросы в классовой борьбе? Если они потребители прибавочного продукта, а не его производители?

Конечно, матросская среда не была однородной. Мы уже говорили о т. н. клешниках, которые вполне могли вести какую-то экономическую деятельность (спекуляция, рэкет и т. д.). Это безусловно приближает их к мелкой буржуазии. Но делает ли это их интересы ближе к интересам крестьянства? Даже если они сами выходцы из деревни. Зачем им отмена госмонополии на торговлю хлебом, если у них самих получается спекулировать этим хлебом без конкурентов из деревни? На мой взгляд, говоря о социальном происхождении старослужащих матросов, об их интересах, мы должны учитывать такое явление, как социальная мобильность.

Конечно, как мы видели выше, в Кронштадте было много новобранцев, только несколько месяцев назад приехавших из деревни, знающих не понаслышке, что такое продразверстка. Но не они начали «бучу» 27 февраля 1921 г. Именно с учетом их настроений матросы «Петропавловска» и добавили в свою резолюцию пункты об отмене продразверстки. Но вопрос, в какой степени эти вчерашние крестьяне принимали участие в выступлении. Можно, например, обратиться к воспоминаниям поэта И. А. Ермолаева – участника событий[375]. В 1921 г. в возрасте 22 лет он оказался на Балтийском флоте. Для него как для выходца из села были близки требования об отмене продразверстки. Эта тема, по его воспоминаниям, волновала его. Но обратите внимание: «4 марта стало известно, что на линейных кораблях «Севастополь» в «Петропавловск» создан революционный комитет, который возглавил матрос с «Петропавловска» товарищ Петриченко. Было предложено создать революционные комитеты во всех частях гарнизона и взять власть в свои руки, отстранив от руководства комиссаров. На 10 утра 5 марта было назначено совещание представителей ревкомов на линкоре «Петропавловск». Вечером 4 марта я зашел в Первый флотский экипаж и узнал, что приглашение от ревкома получили и они». Можно, конечно, поставить под сомнение, что только 4 марта (когда уже и за границей появились первые сведения) матрос узнал о создании ВРК. Но к этим числам относится расширение ВРК, привлечение в него представителей других кораблей (кроме «Петропавловска» и «Севастополя»), представителей жителей города и гарнизона. В том числе и это дает возможность, мне кажется, считать, что главной движущей силой выступления все-таки были команды «Петропавловска» и «Севастополя». Если признать социальную мобильность старослужащих матросов, наличие у них общих интересов, то это и поставит под сомнение верность мелкобуржуазной (крестьянской) концепции в советской историографии Кронштадтских событий 1921 г.

Одной из целей исследования Ю. А. Щетинова было доказательство того, что, несмотря на то, были ли руководители мятежа в контакте с контрреволюционными кругами или нет, неизбежно ВРК начал бы искать помощь от любых антибольшевистских сил. Такой вывод, похоже, вполне справедлив.

Итоговое заключение Ю. А. Щетинова, что выступление матросов, спровоцированное заговорщиками, основывалось на недовольстве крестьян продолжавшейся в мирных условиях (Ю. А. Щетинов, как и все советские историки, не считает Кронштадтские события частью Гражданской войны. – В. П.) политикой военного коммунизма и на деструктивной деятельности троцкистов в руководстве флота. Как видим, выводы автора полностью совпадают с версией «Краткого курса…». Но несомненное достоинство диссертационной работы Ю. А. Щетинова заключается в широком привлечении документов Русского заграничного (Пражского) архива, многие из которых автор публиковал впервые. Это документы из фондов эсеровского «Административного центра», савинковского «Народного союза защиты Родины и свободы», личных фондов П. Н. Милюкова, А. Н. Гучкова, П.Б. Труве, А.И. Деникина, Б. В. Савинкова, В. М. Чернова и др. Также в диссертации приведен прекрасный обзор русской эмигрантской печати 1921 г. Следует, однако, отметить, что Ю. А. Щетинову удалось найти документы, только косвенно указывающие на возможную связь эсеров и меньшевиков. Не помогли автору и документы из Русского архива при Колумбийском университете в США, опубликованные Полом Эвричем в 1973 году. Об этих документах я писал в предыдущей главе.

Как и другие исследователи предыдущего историографического периода, Ю. А. Щетинов ищет свидетельства связи кронштадтцев с меньшевиками в их программных документах[376]. По мнению автора, наличие в резолюции от 1 марта элементов программных заявлений меньшевиков иллюстрирует наличие влияния этой мелкобуржуазной партии на выступление матросов. Мне кажется, такой анализ формы, но не внутреннего реального содержания не отражает всей сложности идеологической борьбы в Кронштадте. За устойчивым набором лозунгов, за четыре года бесконечных митингов, почти потерявших реальный смысл, могла скрываться любая мотивация.

Сама постановка вопроса о влиянии внешних политических сил на события марта 1921 г. уводит нас в сторону от решения вопроса о причинах Кронштадтских событий 1921 г. Конечно, матросы и солдаты, жители Кронштадта на протяжении всех лет революции подвергались пропаганде со стороны и эсеров, и меньшевиков. Следы такого идеологического влияния мы находим в программных документах ВРК. Но также мы находим там и требования анархического характера. Анализ историографического материала и сохранившихся документов позволяет сделать вывод, что действия матросов, при ключевом влиянии старослужащих матросов с линкоров «Севастополь» и «Петропавловск», носили скорее леворадикальный характер.

Как мне кажется, исследование Ю. А. Щетинова являлось успешным развитием концепции Кронштадтского мятежа 1921 г., усвоившим, однако, и слабые стороны официальной советской трактовки. Движение по этому же тупиковому историографическому пути мы найдем и в статье Д. Л. Голинкова «Кронштадтский мятеж» в сборнике «Крушение антисоветского подполья в СССР (1917–1925)», выпущенном Политиздатом в 1975 г.[377] огромным тиражом 200 000 экземпляров. Тиражи (охват целевой аудитории) – тоже важная составляющая формирования исторических мифов. Какое же издание окажет большее воздействие на образ исторического события в массовом сознании – пропагандистская агитка, вышедшая тиражом 200 000 экземпляров, или более транспарентная научная работа С. Н. Семанова, опубликованная в количестве 5000 единиц? Мы, конечно, с вами понимаем, что у этих экземпляров разная судьба, разный путь к читателю. Но стартовые условия, согласитесь, очень разные. А если представить, что все обзорные статьи в региональной прессе, теле- и радиопередачи основывались на творении Политиздата, то диспропорция в воздействии на целевую аудиторию будет еще заметнее. Но анализ количественных и качественных показателей при трансформации научного знания в пропаганду не входит в мои задачи в этой книге.

Как мы увидели, вся отечественная историография послевоенного периода является только развитием историографических подходов предыдущего периода. Советские историки осознанно уменьшают масштаб и глубину экономических и политических противоречий в самом Кронштадте, ретушируя концептуальные внутрипартийные проблемы 1921 г., сводя все к антипартийной деятельности троцкистов (в первую очередь – Ф. Ф. Раскольникова). Как и в 1920–1930-е гг., советскими авторами сужаются рамки исследования событий, предшествовавших выступлению матросов. Это позволяет не анализировать временный характер политического консенсуса между большевиками и кронштадтцами, сложившийся в 1917–1921 гг., позволяет уйти от термина, принятого в анархистской литературе, «кронштадтская коммуна». Рассказ о причинах Кронштадтских событий обычно начинается с экономических трудностей зимы 1920–1921 гг. Это деградирует масштаб самого движения, превращает его в мелкобуржуазный (крестьянской) бунт, подкрепленный эсеровскими лозунгами и «золотопогонной» фрондой. Развивается версия о существовании заговора внутри крепости. Несмотря на очевидную слабость такой версии, советским историкам даже удалось привлечь документы о возможной (но не более того) связи заговорщиков с основными эмигрантскими зарубежными центрами.

Вообще следует отметить, что за счет привлечения новых архивных материалов отечественные исследователи смогли качественно поднять на недостижимый для западных коллег уровень исследования Кронштадтских событий 1921 г.

Но отечественная историография не учитывала эклектичный и популистский характер требований кронштадтцев. Не была проведена серьезная внутренняя критика программных документов матросов. Интерес у исследователей вызвало только внешнее сходство «Резолюции…» с листовками социалистов-революционеров, что хорошо укладывалось в концепцию мелкобуржуазной, крестьянской природы выступления. Точно так же и в зарубежной историографии некритический и выборочный подход к программным заявлениям матросов был продиктован желанием создать идеалистический образ кронштадтцев – подлинных революционеров и борцов с тиранией большевиков.

Определенное переосмысление оценок выступления матросов 1921 г. в советской послевоенной историографии мы находим только у С. Н. Семанова, завуалированно поставившего под сомнение тезис официальной историографии об исчезновении к весне 1921 г. из Кронштадта настоящих революционных матросов «образца семнадцатого года».

Важная особенность советской историографии Кронштадтских событий 1921 г. заключается в стремлении доказать пагубность дискуссий внутри партии, фракционной борьбы, децентрализации и смягчения управления партийными структурами. Отмеченная участниками событий связь выступления кронштадтцев с конфликтами в партийных структурах флота и Петрограда становится отдельной темой, которая получает все большее развитие еще с начала 1930-х годов, будучи связана с политическими процессами того периода. Напротив, вопросы консолидации партии, агитационной работы и военных действий выводятся советскими исследователями на первое место. Так в те годы выполнялась социальная функция исторической науки.

Несмотря на активизацию дискуссии по проблеме Кронштадтских событий 1921 г. и введение в оборот новых документов, отечественная историческая наука во многом так и не смогла уйти от сложившихся в 1930-е гг. официальных, довольно однобоких, оценок причин выступления матросов. Но будут ли такие подходы актуальны после начала перестройки?

7. Переосмысление проблемы «Кронштадтского мятежа» в период перестройки в СССР и в российской историографии 1990-х гг

Начало реформ М. С. Горбачева в СССР, провозглашение политики гласности и перестройки привели в дальнейшем не только к распаду Советского Союза, но и к развалу компартии, исчезновению цензурного контроля над исторической наукой.

До этого момента дискуссии по историческим вопросам были уделом узкого круга специалистов. А общество видело только результат – согласованную и прошедшую цензуру позицию по всем значимым вопросам прошлого. А т. н. самиздат и привозная зарубежная литература даже близко не могли конкурировать с публикациями официальных издательств в охвате аудитории.

Новая политическая ситуация, сложившаяся в России во второй половине 1980-х гг., потребовала и новых подходов к нашей истории. Приход к власти в стране местных бюрократических элит, избавившихся от опеки коммунистической партии, свел их с заявившими о себе во время перестройки деятелями либерального толка, с их идеологией. Либеральная идеология нуждались в научном и публицистическом обосновании. Тема преступлений большевиков стала очень популярной.

Возникшее к концу 1980-х годов в обществе недоверие к советской политической системе отразилось и на отечественной исторической науке. Зачастую на веру принимались самые фантастические вымыслы о прошлом. Этот тренд начал формироваться еще в середине 1970-х. Тут уместно вспомнить, например, о книге А. Солженицына «Ахипелаг ГУЛАГ» с ее, скажем так, не всегда подтвержденными сюжетами. Прямым следствием этого в конце 1980-х стало катастрофическое крушение всех бывших незыблемыми на протяжении десятилетий советской истории историософских, методологических, онтологических, аксиологических основ советской исторической науки[378]. Возникший идеологический вакуум привел к бурному росту интереса к наследию малодоступной ранее эмигрантской историографии, к некритическому заимствованию методологических и идеологических установок новейшей зарубежной историографии, в том числе и по проблематике «Кронштадтского восстания». Отечественная историография оказалась перед угрозой замены одних доктрин, марксистских, на другие – либерально-глобалистские. При этом, как писал выдающийся русский ученый-медиевист А. Я. Гуревич, «…картина прошлого подвергается самым неожиданным и произвольным превращениям. Поверхностно и подчас превратно понятая свобода мысли оборачивается безответственным легкомыслием»[379]

Тема «Кронштадтского мятежа» также оказалась втянута в набиравший силу процесс переоценки традиционных установок, развенчания коммунистической революционной героики, ее демонизации и, напротив, героизации бывших «врагов народа и дела революции».

Отечественная историография попала под мощнейшее влияние западной. Оказались востребованными зарубежные издания по советской истории. Так, например, в 1992 г. вышел (а затем неоднократно переиздавался) учебник для вузов французского историка Н. Верта. Из множества подобных изданий можно остановиться на этом учебнике как наиболее типичном, который при этом широко использовался при обучении студентов-историков российских вузов в 1990-е гг. Посмотрим, что автор пишет о причинах конфликта в Кронштадте. Н. Верт начинает с тяжелого положения в Петрограде зимой 1921 г., которое заставило рабочих начать «волынку». И несмотря на то что напряжение в городе было снято ЦК ВКП(б) разрешением рабочим ездить за продовольствием в деревню, моряки решили выступить в защиту рабочих. Дело в том, что раньше они «были сторонниками террора, затем сблизились с анархистами (некоторые из них были родом с Украины, в то время захваченной Махно) и стали критиковать “диктатуру большевистских комиссаров”»[380]. Формат учебника не позволил его автору широко развернуть эту мысль. Заметим здесь, что вся Украина никогда не находилась под контролем Махно, тем более в этот период. Также следует отметить, что Н. Верт, вслед за другими зарубежными историками, настаивает на народно-демократическом характере движения. Только теперь эти идеи были предназначены не для западных социалистов, а для российских студентов. Еще раз подчеркнем, что речь шла о подготовке российских студентов, многие из которых сегодня сами уже преподают в школах и вузах России.

В этот период открывается доступ к архивам, у новых политических структур появляются новые возможности для обвинений в отношении так называемого коммунистического режима. В 1994 г. был опубликован заключительный отчет о Кронштадтских событиях Комиссии при президенте России по реабилитации жертв политических репрессий, подготовленный на основании вновь открытых документов. Эти документы публиковались в журнале «Вопросы истории», а затем вышли отдельным сборником. Выводы о причинах выступления кронштадтцев, сделанные в этом отчете, уже знакомы: «Моряки Кронштадта, являвшиеся, как известно, главной опорой большевиков в октябрьские дни 1917 г., одними из первых поняли, что произошла, по существу, подмена Советской власти властью партийной, а идеалы, за которые они боролись, оказались преданными»[381]. Здесь же ставится вопрос о незаконности последовавшего террора, его чрезмерной жестокости.

Всеми без исключения исследователями, да и самими участниками выступления, отмечалась связь выступления с петроградской «волынкой». Эта связь кронштадтских матросов и питерских рабочих прослеживается еще с 1905 г., с первого кронштадтского выступления. Считается, что здесь налицо сильное влияние так называемых революционных традиций матросов. Авторам, оценивающим «волынку» как причину движения (а не всего лишь повод), это позволяет считать подлинную мотивацию матросов в их «истинной» революционности. Развивая эту мысль, некоторые авторы считают кронштадтское выступление реакцией на отход большевиков от подлинных революционных принципов, а сами события наглядно иллюстрируют тиранические тенденции коммунистического руководства. На такую версию также работают, например, анархические требования уравнивания пайков и беспартийных выборов.

Действительно, и у крестьян, и у матросов-анархистов было много поводов для недовольства политикой большевиков. Однако односторонние оценки движения как мелкобуржуазного (крестьянского) или как «истинно революционного» (матросы-анархисты) вытекают только из идеологических установок авторов. Возможно, такие концепции страдают излишней схематичностью и содержат многочисленные противоречия. Как отечественная, так и зарубежная историография, во многом даже до сегодняшнего дня, страдает двумя главными недостатками: почти безграничное доверие идеологическим и пропагандистским заявлениям руководителей Временного революционного комитета, почти полное отсутствие внутренней критики их программных заявлений, а также стремление присвоить всему движению мотивы только одной из социальных групп участников выступления: или новобранцам-крестьянам, легко поддающимся влиянию меньшевиков и эсеров, или героям 1917 г. – матросам-анархистам, настоящим идеалистам революции, не имеющим своих личных корыстных мотивов. При этом исследователи не замечают того временного, свойственного только Кронштадту, консенсуса, сложившегося между матросами, солдатами и жителями города на основе их общего недовольства сложившейся в их городе обстановкой. Падение материального достатка (тем более относительно некоторых других групп населения) и вовлечение флота в политическую борьбу 1921 г. – вот те причины, которые смогли на определенное время объединить команды нескольких кораблей и гарнизон крепости против вполне конкретных партийных и флотских деятелей, и только отчасти – против всей партии. Существовавшая определенная специфика снабжения и содержания Балтийского флота, Кронштадта, флотских экипажей, командования, советской администрации, экономические процессы в Кронштадте мало исследованы в литературе. В 1990-е гг. стал использоваться новый аргумент в пользу особенной «сердобольности» матросов в отношении всей России – ведь их паек был существенно больше, чем у рабочих Петрограда, за которых они «вступились»[382]. По мнению, например, А. Б. Широкорада, это является подтверждением бескорыстности матросов в стремлении защитить интересы рабочих и крестьян. Возможно, кто-то из участников движения искренне и переживал за жителей остальной России. И даже за дело революции. Но имеем ли мы достаточно оснований, чтобы считать, что для всех кронштадтцев это был главный мотив для выступления? А не только повод?

Новой темой в дискуссии о выступлении матросов в периодических изданиях начала 1990-х гг. становится вопрос о названии выступления матросов 1921 г. в Кронштадте. Отечественные авторы в эти годы в силу общего тренда на осуждение советских подходов приходили к выводу, что вернее все-таки употреблять слово «восстание» при обозначении Кронштадтских событий 1921 г.[383]. Здесь сказывалось влияние западных подходов к оценке событий в Кронштадте. В западной литературе употребляется именно более комплиментарный термин – «восстание». Оба варианта – и «мятеж», и «восстание» – чрезвычайно идеологизированы. Неспециалисты чаще всего сталкиваются с названием любого исторического события, редко заглядывая «внутрь». Название – один из мощнейших инструментов создания массового представления о прошлом. Поэтому название любого исторического события и вызывает такие оживленные споры в научной среде. Все понимают ответственность историков в этом вопросе.

Так как я начинал изучение этой темы с советской литературы, у меня долгое время даже не возникал вопрос о названии этого события. Сам называл его мятежом. Но после изучения различных аспектов этого конфликта у меня сложилось впечатление, что используемые термины требуют корректировки. Так, действия матросов и солдат Кронштадта на фоне активности правительственных сил выглядели весьма пассивно. В первые дни движения кронштадтцы ограничились организацией патрулирования улиц и арестом нескольких коммунистов, участвовавших в делегатском собрании 2 марта. Массовые аресты большевиков, обыски и конфискации в их квартирах начались спустя еще несколько дней. И то только после того, как стало ясно, что официальные власти заняли принципиальную и бескомпромиссную позицию. Разве к таким действиям подходят слова «мятеж» или «восстание»? В отношении действий матросов применимо скорее слово «выступление» (такая оценка также появилась в отечественной историографии, но уже в 2000-е гг.[384]) или даже более пассивные слова «движение», «волнения». А весь комплекс событий следует называть по примеру Э. И. Батиса именно событиями[385]. При этом в отношении действий правительственных сил можно с полным основанием употребить термин «подавление», так как здесь налицо активное использование силы.

Есть еще один аспект использования слов типа «мятеж» или «восстание» – юридический. Мятеж – слово, используемое в законодательных актах. Можно с уверенностью сказать, что юридическая оценка действий того или иного участника событий (был ли он мятежником) связана установлением факта принесения им присяги. Флот был переформирован, как известно, в январе 1918 г.[386], т. е. до введения единого текста присяги в вооруженных силах Республики 22 апреля того же года[387]. Без проведения всестороннего исследования принятия присяги на всех кораблях и в частях Кронштадта в период с 1917 по 1921 гг. невозможно утверждать, кто именно из участников Кронштадтских событий нарушил присягу, т. е. стал тем самым мятежником юридически. Более того, на имеющемся материале невозможно определить, в какой мере данная клятва была сдерживающим фактором для матросов и солдат в 1921 г. Особенно с учетом многочисленных нарушений присяги в марте и октябре 1917 г. В связи с событиями 1917 г. следует признать невозможность дать оценку Кронштадтским событиям 1921 г. с точки зрения нарушения присяги без дополнительного исследования. В этом аспекте, кстати, слово «восставший» вообще неприменимо. Согласитесь, было бы странно называть комплиментарным словом «повстанец» нарушителя уголовного кодекса.

В советской литературе часто встречается еще и такая характеристика мятежа: «контрреволюционный». Можно ли таким образом охарактеризовать выступление матросов? Формально – нет, так как ни о какой реставрации старого режима и о свержении Советской власти речь, конечно, не шла. Многие матросы линкоров – «зачинщики» выступления – начали службу еще на императорском флоте и принимали активное участие в свержении старого режима, расстрелах офицеров, революционном терроре и т. п.

Более того, эгалитаристские и анархистские настроения многих кронштадтцев, сложившиеся в условиях революционной вседозволенности, и делали их первыми врагами т. н. старого режима.

Но в результате их действий весной 1921 г. была создана серьезная угроза революционным учреждениям Кронштадта и Петрограда. Возникла реальная возможность появления войск белогвардейцев или интервентов на военно-морской базе в непосредственной близости Петрограда. Поэтому с определенными оговорками это выступление все-таки можно охарактеризовать как контрреволюционное. Такой подход можно обнаружить не только в советской историографии, но и в современной публицистике[388]

В завершение вопроса о мятеже или восстании. Мне кажется, многое встанет на свои места, если мы станем воспринимать историю России как единый и непрерывный процесс. В частности, если поставим вопрос о неразрывной связи многих социальных процессов царского и советского периодов нашей истории, то получится, что в 1921 г. в Кронштадте действительно был подавлен мятеж матросов Балтфлота. Но начался бунт не той весной, а гораздо раньше – в феврале 1917 г., когда массы матросов открыто и с применением вооруженной силы вышли из повиновения офицерам, командованию флота и всей государственной власти.

Такой подход не лишен смысла. Ведь признала же Российская Федерация долги и царской России, и Советского Союза. Налицо правопреемственность. Но матросы – бунтовщики 1917 г. не осуждены за свои многочисленные преступления. И многие из этих матросов по указу президента РФ «О событиях в г. Кронштадте весной 1921 года» даже пополнили ряды жертв политических репрессий. Согласитесь, если уж мы признаем законность царского правительства, его обязательства, то мы можем поставить вопрос об осуждении тех, кто это правительство свергал. И посчитать законными действия Советского государства по восстановлению законности в Кронштадте. В конце концов, обязательства СССР, а значит, и его легитимность мы тоже признаем. Это вопросы, ответы на которые нам тоже только предстоит найти.

Но вернемся к историографии. В 1996 г. в диссертации В. А. Демидова «Кронштадтское восстание 1921 г.»[389] движение матросов также получило благозвучное название «восстание». Автор использовал возможность работать с открытыми в этот период новыми документами. Буквально через год, в 1997 г., а потом и в 1999 г. большая часть этих документов будет опубликована в двух сборниках.

В. А. Демидов объединяет причины Кронштадтских событий 1921 г. в три блока: «1. Политический режим, существовавший в России весной 1921 г., уже давно не пользовался поддержкой общества. Об этом говорят все крестьянские и рабочие выступления того времени. Диктатура карательных органов, монополия одной партии на власть, крайнее насилие со стороны государства, массовое истребление людей по социальным и политическим признакам – все это сделало жизнь российского общества невыносимой. 2. Экономическая политика большевистского правительства и, прежде всего, такие его мероприятия, как продразверстка, деятельность продотрядов, свертывание товарно-денежных отношений, привели страну к тяжелейшему экономическому кризису. Кризис был усилен войной, которая вот уже семь лет не покидала российскую землю. 3. Особенности российского менталитета, усиленные войной и революцией, как то: исключительная вера во всесилие власти, стремление решить все проблемы силовым путем, постоянное желание построить общество более справедливое, чем данное… Кронштадтский взрыв стал вопросом времени»[390]

В. А. Демидов, таким образом, вслед за западными исследователями не прибегает к комплексному анализу социально-экономических противоречий, накопившихся в Кронштадте к весне 1921 г., а основывается исключительно на идеологических заявлениях руководителей движения. Игнорируя реальные интересы матросов, солдат, жителей города, автор приписывает кронштадтцам бескорыстную заботу о всей России. По мнению В. А. Демидова, «матросы Балтики в октябре 1917 г. помогли большевикам прийти к власти, и поэтому они чувствовали себя ответственными за все мероприятия большевистского правительства»[391]. Но до определенного момента кронштадтцы не выступали против коммунистов. В. А. Демидов видит тому две причины. Первая состоит в том, что «они были так лояльны вследствие созданного для них после октября 1917 г. привилегированного положения». Вторая причина молчания кронштадтцев, по мнению Демидова, заключалась в том, что «…они были запуганы властью, боялись ее»[392]. Но, устав от террора большевиков, матросы решили «вернуться в октябрь 1917 г. и снова начать «строить социализм», но по-другому: без крови и насилия… …это самое обыкновенное восстание. Матросы в первую очередь выступили против продразверстки. Так что Кронштадтское восстание носило еще (и прежде всего) и аграрный характер»[393]

В литературе еще с 1920-х гг. события в Кронштадте часто связывают с переходом к новой экономической политике (НЭП). С точки зрения хронологии это очень близко к истине. Различие подходов у нас и на Западе заключалось лишь в оценке роли кронштадтцев в таком переходе. В. А. Демидов, как и западные предшественники, склонен считать это заслугой «подлинно революционных» матросов, заставивших большевиков отказаться от продразверстки. В советской же историографии принято было считать, что выплеснувшееся в Кронштадте мелкобуржуазное недовольство продразверсткой подтолкнуло руководство партии к экономическим реформам.

Однако при анализе документов мне такого прямого и строгого соответствия обнаружить не удается. Решение о переходе к новой экономической политике, принятое на Х съезде РКП(б), связано с тем, что система продразверстки исчерпала свои возможности. Как уже отмечалось выше, существовавший порядок получения продовольствия перестал обеспечивать городских жителей и государственный аппарат необходимым объемом ресурсов. Понимание того, что от системы продразверстки со временем придется отказаться, приходило и ко многим большевистским деятелям. В качестве примера можно упомянуть работу В. И. Ленина «Очередные задачи Советской власти»[394] и тезисы по вопросу о продовольствии и земельной политике, внесенные Л. Д. Троцким в ЦК РКП(б) 20 февраля 1920 г.[395]. Но до какого-то момента решение об отмене продразверстки не принимались на государственном уровне. Существующая экономическая модель удовлетворяла на том этапе нужды государства. С политической точки зрения проще было сохранять ее, нежели менять. Но события весны 1921 г. («волынки» в Москве и Петрограде, Кронштадтские события, продолжавшаяся «антоновщина») показали, что существующие методы изъятия из села прибавочного продукта уже не в состоянии обеспечивать не только социальную опору власти – пролетариат, но даже важнейшие составные элементы аппарата насилия самого государства – армию и флот.

В конце февраля 1921 г. в Петрограде начался процесс отхода от принципов военного коммунизма. Это было реакцией на выступление питерских рабочих – так называемую волынку, начавшуюся 24 февраля 1921 г. на трубочном заводе и захватившую многие предприятия города за несколько дней.

27 февраля в опубликованном в «Петроградской правде» обращении Петроградского совета говорилось: «В то же время Советская власть для облегчения положения всех крестьян России намечает переход от хлебной разверстки к натуральному хлебному налогу, с тем чтобы лишь определенный процент хлеба шел государству, а остальное – в полное распоряжение крестьянина»[396]. Было принято решение Петроградского совета обороны «Об огородах», где рабочим предоставлялись разного рода льготы в предстоящем наделении огородами на пригородных территориях[397]. 28 февраля Петроградский совет профсоюзов принял решение о демобилизации всех привлеченных по трудовой повинности. 1 марта в «Петроградской правде» было опубликовано решение Петроградского совета труда и обороны о снятии заградотрядов по всей территории губернии[398]

Как видим, в Петрограде начался локальный переход от военного коммунизма к НЭПу на несколько дней раньше, чем началось выступление матросов. Однако необходимо отметить, что это была импровизация, не согласованная с центральными органами власти. Более того, судя по тому, какие разные организации принимали эти решения, и в самом Петрограде у руководства не было выработанной единой политической позиции. Эти решения принимались во время «волынки», то есть еще до начала выступления матросов и в самом его начале. Не сохранилось документов, подтверждающих то, что кронштадтцы в момент начала движения знали о происходящих в Петрограде изменениях. И хотя С. М. Петриченко и делал заявления о том, что если бы морякам сразу объявили о НЭПе, то никакого восстания не было бы[399], это было уже после его бегства в Финляндию, после решений Х съезда партии о переходе к НЭПу.

Убедительно работает на версию о прокрестьянском характере выступления часть резолюции собрания команд 1‑й и 2-й бригад кораблей от 1 марта 1921 г. Здесь есть требование немедленно снять заградительные отряды (однако это требование необходимо рассматривать скорее как требование разрешить рабочим и самим морякам выменивать у крестьян продукты питания на промтовары). Гораздо серьезнее выглядит требование «дать полное право действия крестьянам над своею землей так, как им желательно, а также иметь скот…»[400]. Этот пункт всегда читался в русле решений Х съезда партии о переходе к НЭПу, трактуется многими исследователями как требование введения свободной торговли и отмены продразверстки. Однако, строго говоря, в резолюции нет слов о свободной торговле и продразверстке. При желании можно вообще прочитать этот пункт как требование об упразднении крестьянских общин, которые и пользовались (а не отдельный крестьянин) большей частью сельскохозяйственных земель России после т. Н. черного передела 1917 г. и национализации по «Декрету о земле». Это сюжет как раз о том, как вольно можно трактовать подобные документы. Напоминаю, резолюция принималась на многолюдных собраниях. Там по определению не могло быть подробного описания программы и механизмов ее реализации. Это фактически только краткая декларация. Что и позволяет потомкам додумывать ее смысл, транслировать свои интерпретации в общественное историческое сознание.

Мне кажется, что многое можно понять по конкретным действиям матросов по реализации этого программного документа. Насколько сильно было их желание помочь крестьянству? Какие предлагались или реализовывались меры помощи селу? Даже в единственном предложении о конкретных мероприятиях на губернском уровне – о проведении беспартийной конференции города Петрограда и Петроградской губернии – крестьяне даже не упоминаются. Возможно, мы вправе предположить, что какие-либо упоминания крестьян в программах и заявлениях восставших связаны не с желанием защитить их интересы, а скорее с желанием оправдать свои действия в их глазах. И привлечь на свою сторону новобранцев – выходцев из села.

Можно с уверенностью сказать, что, не имея систематизированной информации по всей России, кронштадтцы и не могли выдвинуть по-настоящему продуманную и реалистичную программу изменений в экономической политике в стране. Но их выступление стало для советского правительства последним важным сигналом для внесения корректив в свою политику. Не думаю, что можно утверждать, что именно желание начать новую экономическую политику заставило моряков взяться за оружие. Матросы, солдаты и жители Кронштадта выступили в первую очередь против большевиков, руководивших Кронсоветом. Это вполне локальная проблема. Но вот их выступление ярко проиллюстрировало неспособность существовавшей системы продразверстки обеспечить все части государственного организма должным количеством и качеством продовольствия.

Возвращаясь к диссертации В. А. Демидова, можно уверенно сказать, что она стала новым явлением в отечественной историографии. При этом, однако, она является лишь развитием концепций, созданных на Западе. Новыми для отечественной историографии в этой работе становятся обвинения в адрес большевиков в незаконном, по мнению автора, терроре, развернувшемся после подавления движения. На наш взгляд, автор при оценке развернувшегося террора несколько отошел от принципа историзма. Без всякого сомнения, действия большевиков в 1921 г. не могут не показаться нам преступными и чрезвычайно жестокими. Но мы обязаны помнить, в каких условиях шла политическая борьба в 1917–1921 гг., какие были методы этой борьбы. Также не следует забывать, что именно матросы были одними из главных носителей идеи о революционном терроре. Именно матросы, в том числе и из Кронштадта, «краса и гордость революции», на какое-то время стали главными проводниками стихийного террора в начале революции.

Примером того, как корректируются взгляды и подходы представителей бывшей советской историографической традиции, можно считать статью Ю. А. Щетинова «За кулисами Кронштадтского восстания»[401]. Я уже писал о статье этого автора 1970-х гг., в которой он на довольно зыбкой основе косвенных свидетельств постарался доказать наличие сговора матросов с эмигрантскими кругами. Теперь Ю. А. Щетинов показывает открытые в 1990-е гг. документы следствия о выступлении матросов. Руководитель этого следствия Я. С. Агранов в апреле 1921 г. утверждал, что кронштадтское движение возникло стихийным путем, а установить связи с эмигрантскими кругами следствию не удалось. А руководитель Петроградской ЧК Н.П. Комаров, начавший расследование по горячим следам, однозначно заявил в конце марта 1921 г.: «…чекисты не в состоянии прояснить закулисную историю Кронштадтских событий». Однако Ю. А. Щетинов делает заключение, что мятежники неизбежно должны были вступить в политический союз с эмигрантскими кругами. А для победы восстания матросам необходимо было действовать энергично, отдав руководство военным специалистам. Вместе с тем, по мнению Ю. А. Щетинова, матросы поступить так не могли по политическим соображениям. Таким образом, эволюция взглядов автора выглядит следующим образом: все-таки не было изначального сговора с эсерами, но он мог появиться в ходе событий. Не кажутся ли такие выводы автора немного излишне гипотетическими? И конечно, хочется отметить замену слова «мятеж» в названии статьи на более комплиментарный для матросов термин «восстание». Такое вот веяние времени.

События в Кронштадте в 1921 г. затрагивались и в научной, и публицистической литературе 1990-х гг., посвященной военному коммунизму и новой экономической политике. Как иллюстрацию новых историографических тенденций можно рассмотреть работу С. А. Павлюченкова «Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа»[402]

Сергей Павлюченков, исследуя комплекс социально-экономических противоречий эпохи военного коммунизма, приведших к НЭПу, не мог не затронуть и проблемы Кронштадтских событий 1921 г. В духе новых тенденций в отечественной историографии 1990-х гг. автор книги уходит от традиционных советских оценок. Он верно отмечает, что развязка кризиса политики продразверстки совпадает с его кульминацией – Кронштадтскими событиями 1921 г. Приняв идею зарубежной историографии о связи событий 1917 г. и 1921 г., С.А. Павлюченков повторяет и ключевую мысль западных исследователей: «Нет особых оснований далеко разводить кронштадтского матроса 1921 года от кронштадтца 1917–1918 годов»[403], критикуя тем самым базовое утверждение советской историографии о принципиальном изменении состава флота, исчезновении из него подлинно революционного элемента. По мнению С. А. Павлюченкова, с которым вполне можно согласиться, выступления не носило антисоветский характер. Также он верно отмечает разрушительное воздействие на дисциплину такого явления, как конфликт Зиновьева и троцкистов в руководстве флота[404]. Однако и этот автор все равно связывает в единое целое Кронштадт, крестьянские движения и петроградскую «волынку», не отмечая принципиальной разницы в социально-экономических интересах кронштадтцев, рабочих и крестьян. Такой подход сближает С.А. Павлюченкова с ведущими зарубежными исследователями – специалистами по Кронштадтским событиям 1921 г., чьи работы были рассмотрены в предыдущей главе.

Большим научным событием стал выход в 1990-е гг. сразу двух сборников документов о Кронштадтских событиях 1921 г. Возможность публикации таких больших массивов документов появилась после снятия в 1990-е гг. секретности со следственных материалов. Сборники существенно отличаются между собой по принципу подбора документов для публикации. На этом характерном примере мы можем рассмотреть именно историографическое значение таких публикаций для характеристики отечественной историографии прозападного толка в 1990‑е гг.

Не удивляет ли то, что сборники документов, относящихся к одному не самому масштабному историческому событию, выпущены сразу в двух редакциях? Когда я начал заниматься темой Кронштадта, для меня вначале это было большой загадкой. А если серьезно, это и есть признак яростной идеологической дискуссии в научном мире. Казалось бы, какая идеология в публикации документов? Архивы открыты, известны. Бери и публикуй. Я осознанно здесь опускаю вопрос подготовки документов – работы, требующей высочайшей квалификации. Это и их систематизация, и расшифровка плохо сохранившихся документов, и проверка их на подлинность, и много еще, что неспециалисту может быть не очевидно. Разве идеология начинается не с интерпретации документов? А какая интерпретация в простом сборнике? Но хронологически близкая публикация сразу двух сборников по одной теме и показала, насколько много идеологии даже тут.

Сборник о событиях в Кронштадте весной 1921 г., подготовленный международным фондом «Демократия»[405], получил критику со стороны ряда специалистов за специфический подход к подбору материала[406]. В 1997 г. во введении к этому сборнику документов по Кронштадтскому восстанию 1921 г. под редакцией академика А. Н. Яковлева перед текстом указа президента РФ «О событиях в г. Кронштадте весной 1921 года», в котором реабилитируются участники выступления, следует обращение самого академика А. Н. Яковлева к читателю. От констатации того, что трудно дается переход от насильственной формы власти к свободе, автор приходит к выводу, что «мы, россияне, пленники, рабы и жертвы Судьбы, а не хозяева ее»[407]. Но он выражает надежду на то, что начавшаяся «в 1985 году Реформация России приведет страну от диктатуры к закону».

Уже из вводной статьи становится понятно, что главной целью данной публикации являлось доказательство народно-демократичного характера движения матросов в 1921 г. Коммунисты не смогли предотвратить восстание, даже используя методы террористического характера (разветвленная осведомительная служба). Также большевики не применили силу сразу (по признанию начальника особого отдела А. И. Грибова, только потому что было недостаточно наличных сил, а не из-за желания разобраться, как-то убедить людей не выступать). Тезис о террористическом характере режима, против которого и выступили восставшие, обосновывается тем, что властями проводились репрессии в отношении семей участников выступления и сразу же начались угрозы расправы над участниками движения. Только под угрозой расправы ВРК и обратился за помощью к «военспецам».

Интересен и такой факт: автор введения считает, что большевики не вели с восставшими переговоров на основе их экономических требований (которые были в духе решений, принятых на Х съезде партии), так как хотели подавить силой выступление тех, кто «осмелился открыто от имени народа выдвинуть назревшие требования»[408]

Таким образом, введение к сборнику продолжает и развивает либеральные подходы в исследовании события. Необходимость же публикации новых документов в 1997 г. очевидна. В условиях роста популярности КПРФ в середине 1990-х гг. либеральным историкам требовался новый фактический материал для раскрытия антидемократической и террористической деятельности большевиков во время Гражданской войны.

Публикация по разным причинам была неоднозначно воспринята научной общественностью. Так, например, И. И. Кудрявцев охарактеризовал сборник следующим образом: «…к сожалению, все недостатки, ошибки и недочеты невозможно отразить в журнальной рецензии, так как буквально по каждому опубликованному в сборнике документу имеются замечания. Подобные публикации с тенденциозно подобранными документами, ошибочными комментариями, крупными недостатками в передаче текста источников и археографическом оформлении, на наш взгляд, только засоряют информационную среду вместо того, чтобы очищать ее от недостатков предшествующих изданий»[409]. Более сдержанная рецензия была подготовлена К.В. Гусевым в журнале «Вопросы истории»[410]. Автор рецензии считает, что некоторые документы, опубликованные в сборнике, не имеют отношения к Кронштадтским событиям. Кроме того, К.В. Гусев выражает сожаление, что недостаточное освещение получила реакция на события в Кронштадте за рубежом, и в первую очередь в эмигрантской среде.

На мой взгляд, следующие факторы снижают ценность этого сборника: во-первых, документы относятся к узкому промежутку времени, не затрагивая период с 1917 по конец 1920 года, а ведь именно в этот период и вызревали причины будущего конфликта; во-вторых, авторов больше интересовала тема преступлений большевиков, и как следствие – подавляющее число документов относится к репрессиям и военным действиям, даны лишь главные, всем уже давно известные документы, выработанные восставшими. Только около 15 % документов, представленных в сборнике, – документы «с той» стороны, идеалистические заявления матросов, призванные оттенить еще больше негативную сторону деятельности коммунистов. Такая избирательность в подборе документов не дает возможности объективной оценки событий. Этот пример лишний раз демонстрирует доминирование идеологических и политических установок в такой, казалось бы, объективной форме, как публикация документов.

Другой сборник, опубликованный два года спустя, в 1999 г., – «Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах»[411] – дает нам пример иного рода, а именно научно обоснованной и добросовестной публикации документов. Он на сегодняшний день является наиболее полным собранием документов по Кронштадтским событиям 1921 г. В выпущенный издательством РОССПЭН двухтомник вошло 834 документа, кроме того, четыре документа опубликованы полностью в примечаниях. Представительность этого издания можно оценить, сравнив его с предыдущим сборником 1997 г., который включил только 278 документов[412]. В этом издании были использованы материалы, отложившиеся в следующих архивохранилищах: Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), Российский государственный военный архив (РГВА), Российский государственный архив Военно-морского флота (РГА ВМФ), Архив президента РФ, Центральный архив ФСБ (ЦА ФСБ), Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ), Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб.), Архив внешней политики Министерства иностранных дел России (АВП РФ). Несомненным достоинством сборника 1999 г. для отечественной историографии является обширное привлечение зарубежных источников.

Каким образом мы смогли бы охарактеризовать процессы в отечественной историографии середины 1980‑х – 1990-х гг.? Отечественная историография попыталась совместить лучшие черты советской и зарубежной историографии, однако не смогла синтезировать нового осмысления проблем Кронштадта 1921 г. До 2000‑х гг. использовались фактически подходы времен холодной войны, страдавшие однобоким взглядом на проблемы конфликта и находящиеся в устаревшей парадигме противостояния западного либерализма и принципов государственного строительства в СССР.

Отечественные историки в большинстве своем, плывя на волне пересмотра устоявшихся догм и огульного отрицания советского историографического наследия, лишь повторяли западные и эмигрантские идеи и оценки.

В период перестройки важной темой для исследователей стала проблема террора большевиков, причем авторы зачастую отходили от принципа историзма при оценке карательной деятельности советского правительства. Переосмысление многих исторических событий в 1980–1990-е гг. коснулось и событий в Кронштадте. Разлад в партии как основная причина дестабилизации ситуации на Балтфлоте почти полностью исчез со страниц литературы о Кронштадтских событиях 1921 г. к концу 1980-х гг. Это произошло по очевидной политически-конъюнктурной причине: отпала необходимость «бороться за единство партии». В 1990-е годы в отечественной исторической науке наблюдался бурный рост интереса к наследию малодоступной ранее эмигрантской историографии, а также проявилась тенденция к некритическому заимствованию методологических и идеологических установок новейшей зарубежной историографии «Кронштадтского восстания». Под этим влиянием в отечественной историографии изменилась оценка Кронштадтских событий. Авторы начали отказываться от традиционного для советской историографии термина «Кронштадтский мятеж» и широко использовать не менее политизированное слово «восстание». В новых отечественных публикациях матросы Кронштадта стали представать в образе бескорыстных борцов с тиранией большевиков. Вслед за западными исследователями отмечался принципиально мирный характер выступления.

Вместе с тем следует отметить достижение отечественной исторической науки – опубликование двух сборников документов, связанных с событиями весны 1921 г. Не лишенные определенных недостатков, эти сборники помогут исследователям в разработке проблем Кронштадтских событий и Российской революции в целом. Публикация двух этих настолько разных идеологически, если можно так сказать, сборников документов хорошо иллюстрирует как позитивные, так и негативные тенденции в развитии отечественной историографии переходного периода 1990-х гг. При этом в последнем случае обширного и обстоятельного издания 1999 г. мы можем видеть не только чисто научный прогресс в деле публикации документов, но и определенный источниковедческий пролог к появлению в 2000-е гг. работ на новой методологической основе, совмещающих лучшие достижения советской и зарубежной исследовательских традиций в разработке проблем Кронштадтских событий 1921 г. и обозначивших выход за рамки традиционной историографической парадигмы времен холодной войны.

8. Кризис зарубежной историографии второй половины 1980-х – 2000-х гг

На рубеже 1980–1990-х гг. западная историография «Кронштадтского антикоммунистического восстания» торжествовала абсолютную победу, а ее многолетний сильный, умелый и упорный «враг», соперник и оппонент – советская историография, в т. ч. и «Кронштадтского антисоветского мятежа», – оказался в тяжелейшем кризисе переосмысления всех своих подходов к оценке прошлого. Как тогда казалось, она навсегда, окончательно и бесповоротно уступила под давлением геополитических обстоятельств свое место под солнцем даже у себя на родине, причем не только в общественном мнении и в глазах политического класса, но и в стенах школ и университетов, на страницах периодики, учебников по истории СССР, и даже в научных монографиях.

Самим же западным исследователям – историкам, политологам и советологам – тема Кронштадта и вовсе представилась практически закрытой в логике «конца истории»[413] американского философа и политолога Фрэнсиса Фукуямы: «Этот триумф Запада, триумф западной идеи, проявляется прежде всего в полном истощении некогда жизнеспособных альтернатив западному либерализму»[414]. Этот «окончательный триумф западной либеральной демократии» Ф. Фукуяма прямо называет «ничем не омраченной победой экономического и политического либерализма». Или, говоря проще, все дискуссии закончены за отсутствием оппонентов. Заметим, что сама статья Ф. Фукуямы носила провокационный характер и, естественно, вызвала целую научную дискуссию. Однако основная идея западной историографии советского периода была изложена Ф. Фукуямой прямо и весьма откровенно – и в этом главное для нас достоинство данной работы. Заметим и то, что в последовавшей за этой публикацией дискуссии главный посыл об окончательном и бесповоротном банкротстве советской историографии не подвергался сомнению ни на Западе, ни даже в России. Разумеется, речь идет об историографическом мейнстриме, но в том-то и дело, что любые альтернативные историографические взгляды в 1990-е гг. оказались даже не на периферии, а на обочине исторической науки, или, говоря словами Л. Д. Троцкого, «в мусорной корзине истории».

Успешное завершение холодной войны привело к быстрому падению научного и общественного интереса к исследованию советской истории. А самое главное – к резкому сокращению финансирования всех направлений россиеведческих и советологических исследований и, соответственно, к сокращению числа исследователей и их научных публикаций по данной тематике. Эта застойная тенденция в полной мере коснулась и проблематики «Кронштадтского восстания», которая сразу оказалась на периферии научных интересов западных историков.

Тем не менее определенный интерес к тематике Кронштадта сохранился, на что указывают переиздания в 1990–2000-е гг. ключевых работ, посвященных движению матросов 1921 г. В 1991 г. была переиздана книга П. Эврича (она же вышла в 2004 г. на испанском языке), в 1996 г. вновь опубликована брошюра Е. Ярчука, в 2002 г. была переиздана работа И. Гетцлера.

В той или иной мере проблемы Кронштадта затрагиваются и в изданиях, посвященных Российской революции и Гражданской войне. Так, Шейла Фитцпатрик, профессор Чикагского университета, специалист по истории СССР, в своей работе «Русская революция»[415], посвященной Российской революции в целом, уделила внимание и Кронштадтским событиям 1921 г. Как и исследователи предыдущего историографического периода, Шейла Фитцпатрик связывает в единую цепь тамбовское восстание и Кронштадтское восстание 1921 г. Она связывает эти движения с недовольством практикой продразверстки. Как и предыдущие западные исследователи, Шейла Фитцпатрик увязывает выступление матросов с «волынкой» петроградских рабочих в феврале 1921 г. Как и советологи-ревизионисты 1960–1970-х гг., Фитцпатрик повторяет тезис о разделении путей рабочего класса и большевиков в 1921 г. Главным маркером такого разворота Шейла Фитцпатрик считает события в Кронштадте, когда «советский режим впервые повернул оружие против революционного пролетариата»[416]. Выступление матросов она называет «призывом к настоящей советской республике рабочих и крестьян» [417]. Такая постановка вопроса перекликается с концепцией «третьей революции» анархистов 1920-х гг. и советологов-ревизионистов 1960–1970-х гг., однако, на наш взгляд, уводит в сторону от поиска местных социально-экономических причин конфликта и не позволяет приблизиться к решению проблем исследования выступления матросов.

По тому же методологическому пути пошел и профессор Университета Северного Иллинойса, специалист по истории Российской империи и СССР Брюс Линкольн в своей общей работе «Красная победа: история русской Гражданской войны»[418]. Обращаясь к событиям в Кронштадте (отнесенным им к Гражданской войне), этот американский автор, как и Шейла Фитцпатрик, считает их символом окончательного перехода к большевистской диктатуре, точно так же связывает их с недовольством крестьян политикой продразверстки и солидарностью с петроградскими рабочими. Основной акцент Брюс Линкольн делает на антикоммунистические заявления ВРК, не замечая лозунгов о беспартийном принципе избрания в советы. Но в мейнстриме западной историографии вообще приписывание кронштадтцам антикоммунистической идеологии (вместо анархической) – общее место. Откровенными антикоммунистами лидеры кронштадтского выступления стали только в Финляндии, когда начали сотрудничать с эсерами и меньшевиками. Так же, как и анархисты 1920-х гг., Линкольн считает ключевой мотивацией С. М. Петриченко и его товарищей из ВРК идеалистическую «мессианскую доктрину Третьей революции»[419]

Кристофер Рид, профессор Уорикского университета, специалист по истории Европы XX века, в своей книге «Война и Революция в России, 1914–1922»[420] также дал оценку выступлению матросов. Этот автор тоже отнес Кронштадтские события к Гражданской войне[421]. Но версию выдвинул прежнюю – ревизионистскую. То есть, по мнению Кристофера Рида, Кронштадт – это завершение революции, окончательный отрыв большевиков от идей революции, приход к тирании.

Обширный труд Орландо Файджеса «Людская трагедия: Русская Революция 1891–1924»[422], посвященный Революции и Гражданской войне, также затрагивает события в Кронштадте. Эта книга неоднократно переиздавалась и была переведена на 20 языков. Иллюстрируя тенденции перехода большевиков к авторитаризму и диктатуре, Орландо Файджес делает акцент на расколе в партийной организации Кронштадта, отмечая главной причиной движения подавление партией выступления рабочих в Петрограде. В петроградской «волынке» О. Файджес видит не голодный бунт, а борьбу за свободу: «…они хотели контролировать свою собственную судьбу». Такие же идеалистические причины этот автор видит и в беспощадно подавленном большевиками выступлении кронштадтцев. О. Файджес в целом повторяет уже известные концепции Кронштадтских событий, в которых основной причиной выступления кронштадтцев является не комплекс местных социально-экономических противоречий, а идеалистическое стремление очистить от авторитарных тенденций Советскую власть во всей России. Не обошел О. Файджес своим вниманием и вопрос о недовольстве матросов политикой продразверстки. Так же, как и другие западные исследователи, Файджес приписывает кронштадтцам исторически некорректный лозунг «Советы без коммунистов!». Особенностью трактовки Орландо Файджеса является особое внимание, уделенное этим автором изменению материального положения коммунистической элиты. Неоднократно отметил дискредитирующее партию материальное положение «советских боссов». Как пример такого перерождения партийной элиты О. Файджес снова, как и многие другие, отмечает комфлота Ф. Ф. Раскольникова (и вновь речь дет о нескромном поведении его супруги, снова упомянуты приемы в особняке). О. Файджес, правда, не обращает внимания на то, что, строго говоря, Ф. Ф. Раскольников не был «партийным боссом», а был командующим флотом. Стремясь в духе либеральных подходов дезавуировать поведение коммунистической элиты, О. Файджес, как нам кажется, не совсем верно и не в полной мере уловил суть и стимулирующее влияние дискуссий о «верхах и низах» и дискуссии о профсоюзах на политические процессы в Кронштадте в 1921 г.

Отсутствие новых концепций в западной публицистике и историографии в 1990–2000-е гг. иллюстрируют и статьи в революционной марксистской прессе. Показательна реакция на реабилитацию Б. Н. Ельциным («этим агентом Уолл-Стрит в современной России») участников Кронштадтских событий 1921 г. в газете «Рабочий авангард». В статье «Кронштадт и контрреволюция. Тогда и сейчас (Ельцин поет на старые антикоммунистические мотивы)»[423] авторы опираются в оценке Кронштадтских событий на позднюю версию Л. Д. Троцкого. Кронштадтцы были обвинены в контрреволюционном мятеже, а сами события трактовались так: «Кронштадт – историческая точка сближения анархизма и буржуазного реакционного антикоммунизма». Изложенная авторами точка зрения не являлась прямой репликой тезисов Л. Д. Троцкого, но только дополняла их новыми свидетельствами. Версия о контрреволюционном мятеже дополнилась, в частности, известными нам документами, опубликованными Полом Эвричем, в которых пусть и очень туманно, но описывалась какая-то подпольная организация в Кронштадте накануне выступления. Жестокость Троцкого при подавлении выступления матросов (как и в статье самого Троцкого 1938 г.) объяснялась необходимостью защитить «пролетарскую Революцию». Авторы статьи, если отбросить чрезмерную эмоциональность суждений, на наш взгляд, дали совершенно верную оценку и факту реабилитации кронштадтцев, и роли дискуссии о Кронштадте в историографии и публицистике: «Сегодня духовные последователи белогвардейцев, ведомые Борисом Ельциным, снова пытаются использовать Кронштадтский мятеж, чтобы легитимизовать контрреволюционное разрушение Советского Союза» [424]

Говоря о западной социалистической революционной прессе, необходимо отметить и вышедшую в 2006 г. в журнале «Спартаковец» довольно обширную статью, посвященную Кронштадту и его историческому контексту, «Большевизм против контрреволюции (российские архивы опровергают ложь анархистов, снова)»[425]. Авторы статьи, полемизируя с анархистами, верно отмечают самое слабое место анархистских концепций – представление о кронштадтцах как «единой массе недифференцированных тружеников, самоотверженно сражающихся за идеалы ”свободных советов”». Верно оценив ошибку публицистов-анархистов, авторы статьи сами повторили ошибку Л. Д. Троцкого, считавшего, что матросская масса к 1921 г. сильно изменилась, в ней стали преобладать маргинальные и крестьянские элементы, а подлинно революционные матросы разъехались по всем фронтам Гражданской войны. Игнорируя исследование С. Н. Семанова, убедительно доказавшего, что главной движущей силой движения были старослужащие матросы «Петропавловска» и «Севастополя»[426], и наоборот, опираясь на выборочную подборку опубликованных в 1990-е гг. документов, авторы статьи не отходят от версии Л. Троцкого. Авторами верно отмечается серьезное влияние на конфликт внутрипартийных разногласий, которые и спровоцировали движение матросов. Правильно оценив влияние внутрипартийного кризиса, авторы, однако, не иллюстрировали механизм разрушения военных и партийных структур в Кронштадте, а также не анализировали деятельность Кронсовета. Основной же упор в статье сделан на контрреволюционном характере выступления. Опираясь на исследования Ю. А. Щетинова и используя документы, опубликованные П. Эвричем, авторы статьи, по сути, повторили уже известную версию о заговоре, о связи мировых «империалистов, царских офицеров и ВРК». Статья очень интересна полемикой с анархистами, но в целом повторяет такую же дискуссию 1930-х гг., которую вел Л. Д. Троцкий на страницах «Бюллетеня оппозиции». Новые же, открытые только в 1990-е гг., документы и здесь использовались выборочно и только для подтверждения уже существующих концепций.

Аналогичную дискуссию мы находим и в немецкоязычной прессе. В 2011 г. в ответ на статью К. Гитенгера «Кронштадтская коммуна»[427], опубликованную на австрийском анархистском сайте www.anarchismus.at и являющуюся фактической проработкой концепции А. Беркмана и И. Метт, выходит небольшая брошюра (также в электронном виде) С. Кюна «Мифы Кронштадта – или выдуманная революция (о Кронштадтском восстании 1921 г.)»[428]. Как и авторы статьи в «Спартаковце», С. Кюне считает, что выступление матросов было контрреволюционно, инспирировано извне, а матросская масса изменилась до неузнаваемости к 1921 г. Фактически эта публицистическая работа также повторила ключевые тезисы Л. Д. Троцкого.

Еще одним свидетельством интереса европейских социалистов к событиям в Кронштадте в 1921 г., их идеализации «Кронштадтской коммуны» стала публикация издательством «Либертарианская альтернатива» небольшого сборника документов «1921, восстание красного Кронштадта»[429] во Франции в 2002 г. (переиздан в 2011 г.). Авторы введения считают, что в Кронштадте столкнулись концепции социализма «сверху» и подлинного народного социализма. А поражение матросов – это поражение всего рабочего движения. Такой подход в очередной раз продемонстрировал существование в мировом социалистическом движении многочисленных течений, так по-разному видящих прошлое и будущее социализма. Следует отметить, что авторами привлечены были не только программные документы самого ВРК, а были опубликованы переводы на французский язык уже вышеупомянутых статей Л. Д. Троцкого, В. Сержа и А. Цилиги 1930-х гг.

В 1990–2000-е гг. в западной историографии так же, как и в России, хотя и в гораздо меньшей степени, исследователи привлекали рассекреченные после 1994 г. документы. В первую очередь, по понятным причинам, авторы опираются на материалы, опубликованные в сборниках. Но нужно признать, что зарубежные специалисты начинают пользоваться этими комплексами документов лишь в ограниченных масштабах, выборочно и в основном только для подтверждения уже существующих версий и концепций. Так, например, опираясь на вновь опубликованные документы, Израэль Гетцлер в своей статье «Роль коммунистических лидеров в кронштадтской трагедии 1921 года в свете недавно опубликованных архивных документов»[430], вышедшей в сборнике «Революционная Россия» в 2002 г., лишь подтвердил свои концепции 1982 г. Фактически опираясь на «доклад Агранова…», автор подтвердил стихийность выступления матросов, а также подробно рассказал о роли коммунистических лидеров в подавлении выступления и последующих репрессиях. Именно этот сюжет при работе с новыми документами в первую очередь и интересовал И. Гетцлера, а не исследование социально-экономических процессов в 1917–1921 гг., связи мятежа 1917 г. и выступления 1921 г., влияния внутрипартийных конфликтов. Большое внимание, уделенное И. Гетцлером этим аспектам в 1982 г., и делало тогда его книгу чрезвычайно интересной, несмотря даже на слабость источниковой базы. С открытием, к примеру, фонда Кронштадтского совета в архиве ВМФ для исследователя могли открыться дополнительные возможности в разработке его концепции. К сожалению, даже постановка проблемы в новом исследовании И. Гетцлера возвращает его в предыдущую историографическую парадигму.

Также в рамках предыдущей историографической парадигмы осталась и книга «Кронштадт»[431] Жан-Жака Мари, одного из ведущих французских специалистов по СССР. В 2005 г. Ж.-Ж. Мари выпустил во Франции свое исследование, посвященное Кронштадтским событиям 1921 г. Этот французский автор активно привлекал документы из сборника «Кронштадтская трагедия» (хотя сам Ж.-Ж. Мари чрезвычайно эмоционально критиковал этот сборник). Но итоговые оценки выступления матросов, к сожалению, также далеко не ушли от традиционных для западной историографии версий и трактовок. По мнению Мари, конфликт в Кронштадте – это симптом противостояния бедных классов и коммунистического авторитаризма, а поражение кронштадтцев – поражение «социалистических идеалов свободы».

Увы, в отличие от отечественных исследователей зарубежные специалисты не внесли в 1990-е – 2000-е гг. в разработку «кронштадтской» проблематики существенного вклада. Во вторую половину 1980-х – 2000-е гг. новых специальных работ, посвященных кронштадтской проблематике, почти не было. Переизданные работы и новые исследования базируются на прежней методологии, оценки событий в точности повторяют выводы, уже известные нам по работам 1950–1980-х гг. Даже появление огромного массива рассекреченных архивов и исчезновение политического противостояния с коммунизмом не позволило западным исследователям уйти от устаревших представлений о кронштадтском конфликте как об элементе общероссийского антибольшевистского крестьянского движения, как о третьей подлинно социал-демократической революции. Не смогли западные исследователи отказаться от идеализации мотивации матросов, они по-прежнему всецело и полностью доверялись программным документам кронштадтцев. По-прежнему несколько особняком стоят работы приверженцев версии Л. Д. Троцкого. Но и в работах этих авторов не преодолены противоречия, свойственные трактовке самого Троцкого, – искусственное разделение кронштадтцев на «хороших» (1917 г.) и «плохих» (1921 г.), стремление даже в самых сомнительных фактах увидеть заговор кронштадтцев с эмигрантскими контрреволюционными кругами.

Приходится констатировать, что новейшая западная историография «Кронштадтского антикоммунистического восстания» отличается застойным характером и переживает кризис из-за отсутствия новых исследовательских подходов. Пока западные авторы не смогут критически взглянуть на программные документы матросов, пока не увидят сугубо местные причины конфликта, они так и останутся в плену идеологем холодной войны, не приблизившись к пониманию всей нашей Революции – да и сегодняшней России.

9. Новые подходы в исследовании проблемы Кронштадтских событий 1921 г. в российской историографии 2000–2010-х гг

Читатель, наверное, обратил внимание, что я отклонился от принятого в книге хронологически-географического принципа работы с материалом. В предыдущих главах, рассказывая об отдельных исторических периодах, я по одной главе отдавал отечественной и зарубежной историографии. И вдруг тут я посвятил целых две главы отечественной постперестроечной историографии. Это просто объяснить. В отечественной историографии в 2000-е гг. произошли очень заметные изменения по сравнению с историографией 1990‑х гг. Эти изменения я и предлагаю обсудить в отдельной главе.

Вместе с эволюцией социально-экономических условий, общественных настроений и политической обстановки в России в 2000-е гг. появилась и необходимость отхода от предыдущих односторонних оценок событий далекого 1921 г. Сегодня уже можно констатировать, что в 2000-е гг. начался выход отечественной историографии из системного кризиса 1990-х гг.

Историческая наука ищет в прошлом ответы на актуальные вопросы сегодняшнего дня. И если в период перестройки и в начале 1990-х гг. был широкий общественный запрос на разрушение мифов о советской власти, были востребованы сюжеты о «красном» терроре, о нарушениях закона со стороны советской власти, то в 2000‑е гг. акценты существенно сместились. Появилась актуальная потребность в уходе от однобоких доктринерских подходов предыдущих периодов. Появилась возможность и даже необходимость в более трезвой оценке роли государства в жизни общества, появились представления о необходимости рассматривать дореволюционную и послереволюционную историю как одно целое, единый непрерывный процесс.

Кронштадтские события в последние годы продолжают привлекать общественно-политический интерес, особенно проявившийся в публицистике, посвященной их 90-летнему юбилею. Результатом такого общественного запроса стал ряд новых научных работ по истории выступления матросов Кронштадта в 1921 г., написанных на новом методологическом уровне с широким использованием всего комплекса имеющихся источников и рассматривающих различные версии событий, выходящих за узкие рамки как советских, так и западных подходов времен холодной войны. Такие подходы демонстрируют появление определенного консенсуса в обществе, маргинализацию радикальных идей, основанных на оценке прошлого с точки зрения противостояния красных и белых.

Но очевидно формирующийся новый тренд, свободный от советских и западных идеологических клише времен холодной войны, сосуществует со старыми подходами. Так, например, в девяностолетнюю годовщину подавления кронштадтского движения 18 марта 2011 г. на телеканале «ТВ-Центр» вышло интервью с журналистом Маратом Кузнецовым[432], автором книги «За что был расстрелян Кронштадт?»[433]. Несколько ранее, 27 февраля, на телеканале «Россия-1» вышел репортаж «Восстание в Кронштадте: засекреченный бунт»[434]. Общая тональность этих репортажей еще близка по духу к опубликованному в 1994 г. «Заключительному отчету о Кронштадтских событиях Комиссии при президенте России по реабилитации жертв политических репрессий» и указу президента Российской Федерации «О событиях в г. Кронштадте весной 1921 года». В этих репортажах отмечалось, что «моряки Кронштадта, являвшиеся, как известно, главной опорой большевиков в октябрьские дни 1917 г., одними из первых поняли, что произошла, по существу, подмена советской власти властью партийной, а идеалы, за которые они боролись, оказались преданными»[435]. Это фактически сборник документов с несколькими вводными статьями. Из 206 страниц книги приложения занимают 153 страницы, а вводные статьи на две трети состоят из обширных цитат. При этом наблюдается явная тенденциозность при формировании списка документов. По форме данная работа повторяет брошюру пропагандистского характера «Правда о Кронштадте», выпущенную в Праге в 1921 г., в которой опубликованы все номера «Известий ВРК», а также яркое публицистическое введение. У М. Кузнецова документам также предшествует публицистическая вставка, идентичная введению к «Правде о Кронштадте» 1921 г.

В 2011 г. в журнале «Коммерсантъ Власть» вышла статья С. Кузнецовой «ЧК было получено предписание организовать Кронштадтский мятеж». Уже по названию можно судить, что автором предлагается новая версия событий весны 1921 г. С точки зрения автора, ЧК спровоцировала мятеж по плану В. Р. Менжинского и по приказу Г. Е. Зиновьева, стараясь привлечь максимальное количество офицеров. Мотивом этой акции ЧК было желание «укрепить советскую власть»[436]. С. Кузнецова, чтобы подтвердить эту версию, ссылается на агентурное сообщение из финского представительства РСФСР, в котором сообщалось о беседе коменданта представительства с сотрудником финской полиции. В этой беседе комендант сообщил полицейскому, что «Всерос. чрезвыч. комиссией получено от Зиновьева предписание организовать Кронштадтский мятеж, дабы, подавив его, можно было упрочить положение Советского правительства. Восстание было спланировано до подробностей, и о планах сообщили С. М. Петриченко, который являлся тайным агентом Чрезвычайной Комиссии»[437]. В этой версии событий в первую очередь вызывает сомнение утверждение, что административный персонал представительства РСФСР за границей имел доступ к информации столь первостепенной важности. Скорее всего, если такая беседа и имела место, то собеседники могли обсуждать какой-то из слухов, распространенных в Финляндии после массового прибытия туда участников выступления. Вывод о существовании плана по провоцированию выступления матросов в Кронштадте сделан автором на основании слов В. Р. Менжинского о том, что «состояние республики требует самых спешных и решительных мер по укреплению партии и приведению ее в боевой и революционный порядок»[438]. Уверен, что для доказательства версии о провокации со стороны В. Р. Менжинского, Г. Е. Зиновьева и ВЧК нужны более веские доказательства. Однако обращает на себя внимание то, с какой легкостью можно на основе крайне сомнительного свидетельства сформулировать целую версию причин выступления кронштадтцев.

Важным этапом в развитии новейшей отечественной историографии Кронштадтских событий 1921 г. стала книга С. Н. Семанова «Кронштадтский мятеж», которая вышла в 2003 г. Как вы помните, у этого автора в 1973 г. уже выходила книга об этом конфликте. Но в своей последней книге С. Н. Семанов по-новому взглянул на ключевые вопросы истории Кронштадтских событий 1921 г. Надо отметить, что ранее, в 1992 г., С. Н. Семанов опубликовал статью в двух частях, где уже предложил новый взгляд на события в Кронштадте в 1921 г. Многое изменилось в его оценках события и его последствий. Изменились взгляды этого авторитетного специалиста и на причины мятежа. Главной причиной движения он определяет экономическую политику советского правительства. Как эмоционально пишет С. Н. Семанов, «военный коммунизм, возможно, и помог большевикам удержаться у власти на определенном этапе революции, но окончательно доконал страну и народ»[439]

По мнению С. Н. Семанова, Л. Д. Троцкий хотел расширить практику военного коммунизма: «Зверские жестокости Троцкого и троцкистов, не вызванные никакой социальной необходимостью, проявились уже в ходе Гражданской войны. Теперь Л. Троцкий собирался надеть на русский рабочий класс ярмо казарменного рабства… …У них было все ясно: профсоюзы надо «подтянуть», «завинтить гайки». По сути, речь шла о превращении всех трудящихся, включая и государственных служащих, в крепостных». Воплощать в жизнь эти идеи должны были сторонники Троцкого. «Все они были, кстати, столь же злобными, как и их вождь, и сплошь подбирались из разного рода «интернационалистов», природные русские выглядели там сиротами»[440]

Секрет такого рода политики, по мнению С. Н. Семанова, заключается в следующем: «презирая русский трудовой народ, Троцкий внушал своим присным, что Россия не способна к самостоятельному развитию, что никакой культуры русский народ не создал, что российский пролетариат безнадежно отсталый и поэтому не способен к созданию социалистического общества. Отсюда логически вытекала и политика троцкизма: использование масс русских рабочих и крестьян в качестве «пушечного мяса» для грядущей «перманентной революции»[441]

Как одно из следствий такой антирусской политики троцкистов С. Н. Семанов выделяет и социальное расслоение: ответственные работники получают гораздо больший паек, чем рабочие даже на вредных и ударных предприятиях. А в Кронштадте сказалось еще и «нескромное» поведение командующего флотом Ф. Ф. Раскольникова и его супруги (жизнь в особняке, прислуга, приемы)[442]. И вывод: «Кронштадтские моряки, солдаты гарнизона, тамошние рабочие, все граждане несчастного города-крепости совершили совокупный подвиг для страны. Именно их выступление положило конец военному коммунизму…». «И они четко осознали, что Л. Троцкий, Зиновьев и еврейское ВЧК являются истинными врагами народа»[443]

Итак, С. Н. Семанов пришел к выводу, что матросы выступили в защиту всего русского народа, но не от всех большевиков, а против только части из них – троцкистов, пытавшихся расширить военный коммунизм для решения своих космополитических задач силами «еврейского ВЧК». Версия не отличается ни новизной, ни оригинальностью. Но, что действительно ново для кронштадтской историографии, С. Н. Семанов винит в конфликте только некоторую часть государства. Другими словами, только определенная часть этого государства виновна в бедах начала 1920-х гг. Это очень интересный вывод, позволяющий по-новому взглянуть и на внутриполитические конфликты конца 1920‑х и начала 1930-х гг., на борьбу с троцкизмом и на политические процессы 1930-х гг.

Среди новых крупных работ стоит отметить монографию подполковника запаса Виктора Алексеевича Красноярова «Кронштадтский бумеранг 1921/1937 год», опубликованную на сайте www.kronstadt.org[444]. Представляет интерес привлечение обширного материала по истории взаимоотношений Советской России с ее северо-западными соседями – Финляндией, Швецией, странами Прибалтики. Это помогает определить место Кронштадтских событий 1921 г. в международной обстановке того периода. Но в первую очередь книга посвящена вопросам подавления выступления матросов и судьбам участников событий. Заслуга автора в том, что он выделяет дополнительно некоторые факторы в генезисе конфликта. Одним из факторов В. А. Краснояров считает массовое употребление наркотических средств в матросской среде[445]. Главным достоинством этой работы, на мой взгляд, является анализ 15 пунктов резолюции собрания команд 1-й и 2-й бригад кораблей от 1 марта 1921 г. с точки зрения реализации этой программы. Такой анализ проводится впервые в научной литературе. В предыдущих главах мы уже обращались к этой резолюции и увидели ее противоречивый и эклектичный характер. Вывод, к которому пришел Краснояров, звучит так: невозможно в полной мере опираться на эту резолюцию при попытке понять суть происходившего в марте 1921 г.[446]. Абсолютно согласен с автором в этом вопросе.

Другая важная работа 2000-х гг. – диссертация Михаила Александровича Елизарова «Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 г. и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.)»[447]. Во многом, а в частности в методологическом подходе, эта работа перекликается с работой И. Гетцлера 1980-х гг. Но, в отличие от зарубежного автора, работа М. А. Елизарова базируется на гораздо более широкой источниковой базе и аккуратном использовании исследовательской методологии, что, без сомнения, делает ее весьма ценной. И хотя главной целью исследования Елизарова было такое явление, как левый экстремизм, он немало внимания уделил политической истории Кронштадта, проанализировал историю Кронштадта не только с точки зрения противоборства красных, белых или анархистов, но и с точки зрения развития самоуправления на флоте в послереволюционный период.

М. А. Елизаров доказывает, что движение моряков в 1921 г. было не «правым», как рисуют его в советской историографии, а «левым». Этот автор считает идеологию восставших более «левой», чем большевистская[448]. Вместе с тем выводы М. А. Елизарова об эволюции идеологии матросов от «левой» к «демократической» к весне 1921 г. требуют дополнительной аргументации. Это связано с тем, что при оценке причин действий моряков мы не вполне можем опираться исключительно на их резолюции и лозунги. М. А. Елизаров, допуская сближение кронштадтцев с меньшевиками и эсерами[449], однако не характеризует такое сближение ни как стратегическое, ни как тактическое, что помогло бы определить степень «демократизации» кронштадтцев [450]

Впервые в отечественной историографии М. А. Елизаров при анализе кронштадтского выступления матросов в 1921 г. обращается к анализу событий начиная с 1917 г. В задачи автора не входило исследовать все аспекты социально-экономической жизни Кронштадта, но он исследовал конфликты между матросами Балтфлота и большевистским правительством. По его мнению, можно отметить несколько конфликтов матросских формирований с центральными и местными органами советской власти. Так, М. А. Елизаров считает, ссылаясь на воспоминания Н. В. Крыленко и Л. Д. Троцкого, что отряд матросов Д. И. Попова был главной вооруженной силой мятежа левых эсеров 6–7 июля 1918 г., а также имел отношение к убийству германского посла Мирбаха. Недовольство черноморских матросов в Москве было вызвано сдачей и затоплением Черноморского флота, что неминуемо толкнуло их от большевиков к союзу с эсерами[451]

К таким конфликтам М. А. Елизаров относит и мятеж на форте Красная горка. Елизаров прямо утверждает, что «в целом Красная Горка явилась неотъемлемой частью Кронштадта 1921 г.», разумеется, имея в виду политическую, а не хронологическую близость этих выступлений. В советской литературе событиям на Красной Горке уделялось довольно много внимания. Оценка их однозначна: белогвардейский мятеж во главе с «золотопогонником» Н. Неклюдовым[452]. Провокационные действия Н. Неклюдова поставили команду перед выбором – сражаться против приближающихся белых или под лозунгами «прекращения братоубийственной войны» арестовать всех коммунистов. И хотя у Н. Неклюдова и было желание перейти на сторону белых, желание гарнизона перейти на какую-либо сторону, очевидно, было низким. Это подтверждается характером боевых действий: форт первым открыл огонь, однако огонь этот велся крайне неточно и неактивно[453]. Действия матросов и солдат форта можно охарактеризовать как анархические, но никак не белогвардейские.

Мне кажется, в отличие от Кронштадтских событий 1921 г., где выступление стало следствием острого внутреннего социального конфликта, в событиях 1919 г. очевидно влияние текущей военной обстановки, близости фронта, что и вызвало рецидив нейтралистских настроений 1917 г. В свое время такие нейтралистские настроения в большинстве воинских частей и позволили большевикам прийти к власти. Заговорщики же на «Красной Горке» очень скоро поняли, что никакой пользы извлечь из таких «левых» настроений матросов и солдат у них не получится. О нестабильности и ситуативной случайности объединения офицеров и матросов говорит судьба выступления на форте «Обручев» в те же дни, где командование арестовало коммунистов, но не нашло поддержки среди гарнизона.

События в Москве в 1918 г. и на форте «Красная Горка» в 1919 г. наглядно иллюстрируют возможность временных тактических союзов матросов с любыми политическими силами. Но не всегда матросам требовался политический союзник для своих выступлений. Иногда матросы выступали и как вполне самостоятельная сила, что приводило к конфликтам с советскими органами власти, с большевиками. Следы таких столкновений наблюдаются на протяжении всего периода с 1917 г. по 1921 г. Свидетельство таких конфликтов можно найти в изданной в советское время книге П. Е. Дыбенко. К примеру, описывая события октября 1917 г., П. Е. Дыбенко пишет: «Откладывать немыслимо. Если все откажутся, флот выступит один. Так он решил бесповоротно на своем съезде»[454]. Судьба самого П. Е. Дыбенко, его личные взаимоотношения с большевиками складывались также не очень гладко. Характерен инцидент с его участием, произошедший в Самаре в 1918 г., когда он был даже арестован, но, правда, почти сразу же выпущен после угрозы самарским властям со стороны матросов[455]

Самочинные аресты офицеров, издевательства над ними, а самое главное, почти полное неповиновение центральным и местным органам власти мы находим и на страницах рассказа участника революционных событий В. Д. Бонч-Бруевича «Страшное в революции: по личным воспоминаниям»[456]

Эти факты подтверждают версию М. А. Елизарова о «левой» идеологии кронштадтцев. Более того, этот автор впервые в отечественной историографии ставит вопрос о наличии у матросов своих собственных политических интересов, их самостоятельности в действиях. Для подтверждения этой, на мой взгляд, справедливой мысли М. А. Елизаров опять обращается к событиям 1917–1918 гг. Так, угроза уничтожения Балтийского флота в 1918 г. вызвала конфликт между матросами и большевиками на берегах Невы. Конфликт был спровоцирован взрывом форта Ино 14 мая. Этот форт должен был по договоренности с Германией перейти финнам[457]. 10 мая, когда возможность сдачи еще только обсуждалась (как и весь мирный договор с Германией), на собрании представителей основной части Минной дивизии 10 мая была принята имевшая большие последствия следующая резолюция: «1. Петроградскую коммуну ввиду ее полной неспособности и несостоятельности предпринять что-либо для спасения Родины и Петрограда распустить. 2. Всю власть по обороне и управлению Петроградским округом вручить Морской диктатуре Балтийского флота. 3. Немедленно войти в тесную связь со всеми рабочими Петрограда и демобилизованными солдатами и офицерами армии на предмет взаимной поддержки и организации реальной силы для обороны Петрограда»[458]. В 1918 г. принятие такой резолюции никаких последствий для матросов Минной дивизии не имела. Больше месяца, до 20 июня, Минная дивизия, расположенная на Неве рядом с Обуховским заводом, никому не подчинялась, пока после убийства на этом заводе В. Володарского матросы не были вполне мирно разоружены сводным отрядом кронштадтских матросов.

По мнению М. А. Елизарова, лозунг «морской диктатуры» был очень распространен в 1918 г. Подобное событие произошло и на Каспийском море, где Центрокаспий на несколько месяцев стал единственной властью в Баку[459]. Характерно выступление с антибольшевистскими лозунгами около двух тысяч матросов в Петрограде 13 октября 1918 г. Акция прошла с захватом заложников в Мариинском театре. В первую очередь матросы требовали разрыва мира с Германией и освобождения Украины. Также имели место заметные выступления в связи с требованиями о расторжении Брестского мира в мае и октябре 1918 г. (моряки опасались, что будет выполнено условие мирного договора с Германией о ликвидации Балтийского флота)[460]

Опыт борьбы с такими стихийными массовыми выступлениями показал, что достаточно небольшого количества дисциплинированных войск для борьбы с ними[461]. Неприятная новость для большевиков (как и для Временного правительства до них) была в том, что у них не было нужного количества таких войск. До марта 1921 г.

Говоря о публицистике 2010-х гг., невозможно не упомянуть видеолекцию П. В. Рябова о событиях в Кронштадте[462], размещенную в сети Интернет в 2011 г., и фильм «Кронштадт 1921 г.» студии StarMedia[463]. Петр Вадимович Рябов читал моему курсу в университете лекции по философии. Это великолепный специалист по истории философии, особенно анархистской. В своей видеолекции он и дает прекрасный анализ событий в Кронштадте с точки зрения анархистских подходов. П. В. Рябов, как и другие анархистские авторы, видит в этих событиях поражение революции от государственников – большевиков, поражение идей свободы и самоуправления. С точки зрения анархистов, Кронштадтские события 1921 г. – фактическое окончание Революции в России. Как я и писал в предыдущих главах, я с определенным скепсисом отношусь к мысли о том, что матросы с флота, созданного государством, существующего за государственный счет, не выпускающего никакой продукции, могли создать устойчивую и жизнеспособную самоуправляющуюся систему. Но с уверенностью могу сказать, что зритель найдет в видео П. В. Рябова просто и ясно изложенный взгляд анархистов на Кронштадтские события 1921 г. как на Третью революцию – попытку возврата к подлинно народным революционным принципам. Небольшое количество просмотров (около 4000 с 2011 г.) говорит о небольшом влиянии этого видео на массовое представление о Кронштадтских событиях. Другая ситуация с фильмом студии StarMedia, вышедшим в 2015 г., у которого только на Youtube на сегодняшний день в общей сложности почти 1 700 000 просмотров. Это без учета статистики на других площадках, где размещено это видео. И не говоря об аудитории федеральных каналов, на которых был показан фильм. Это документальный фильм с постановочными сценами с участием актеров и прекрасной анимированной инфографикой. Фильм снят при финансовой поддержке Министерства культуры РФ и поддержке Российского военно-исторического общества. Очень ценно, что и таким способом популяризуют историю России. В фильме рассказана история Кронштадтских событий 1921 г. от лица С. М. Петриченко и генерала А. Н. Козловского. Мотивы другой стороны не раскрыты. Большевики предстают в негативном свете. К сожалению, авторы фильма пошли по пути, предложенному западной историографией в период холодной войны: полностью доверились программным заявлениям кронштадтцев, идеализировали их мотивы, не дав высказаться и другой стороне. Фильм фактически возвращает нас к однобоким конфронтационным черно-белым подходам холодной войны и перестройки. К сожалению, авторы фильма не учли достижения отечественной историографии 2000-х гг. Но сегодня именно эта работа (как и пропагандистские издания Политиздата в 1970-е гг.) влияет на формирование общественного представления о Кронштадтских событиях 1921 г. в гораздо большей степени, чем работы В. А. Красноярова и М. А. Елизарова. Такие фильмы и формируют в общественном сознании стереотип о социально-политических причинах Кронштадтских событий 1921 г. Главным мотивом участников восстания – матросов, носителей революционной традиции 1917 г. – считается недовольство проводимой большевиками в деревне политикой военного коммунизма. Отчасти такое пропагандистское влияние нивелируется, скажем так, не самыми выдающимися художественными качествами этой картины.

Заключение

Наличие в историографии разных точек зрения как раз и отражает идущую в обществе дискуссию между, условно, либералами и государственниками. Можно уже однозначно констатировать, что в новейшей историографии некоторые исследователи начали выходить за рамки прежней исторической парадигмы. Они более не склонны рассматривать российскую историю как противоборство правых и виноватых. В этом отношении показательна оценка В. А. Краснояровым действий участников конфликта, что это «не их вина, что они оказались по разную сторону баррикад, это их беда, трагедия всего народа»[464]

В отечественной историографии наконец справедливо поставлен вопрос о связи событий 1921 г. с событиями 1917–1920-х гг. на флоте. Но такая концепция остается пока до конца не проработанной. Для объяснения всех противоречий, вылившихся в конфликт весной 1921 г., еще предстоит провести комплексное исследование всех социально-экономических процессов в Кронштадте («Кронштадтской республике») на протяжении всего послереволюционного периода. И в первую очередь – основываясь на анализе документов из архива Кронсовета, хранящихся в Военно-морском архиве в Санкт-Петербурге. Чрезвычайный интерес также представляет и внутрипартийный конфликт в Кронштадте, механизмы его влияния на генезис выступления матросов.

Немаловажной чертой последних исследований по Кронштадтским событиям 1921 г. является начало полноценной научной работы с программными заявлениями матросов, начало внутренней критики этих документов. Выявление внутренне противоречивого, эклектичного характера программных заявлений кронштадтцев позволяет увидеть локальные причины конфликта, уйти от шаблонов времен холодной войны о борьбе матросов за отмену продразверстки.

Можно ли сказать, что появление работ, свободных от однобоких оценочных суждений, приближает нас к объективному и свободному от идеологического влияния исследованию Кронштадтских событий? Возможно ли вообще объективное исследование прошлого? Сомневаюсь. В любом случае, берясь за ручку, исследователь вступает в заочную дискуссию, стремится обосновать свою точку зрения на те или иные события. И в этом случае даже уход от идеологических клише прошлого, от конфронтационной риторики – тоже идеология. Это идеология общественного примирения в спорных вопросах прошлого. В этом смысле историки и публицисты тоже отвечают на вызовы сегодняшнего дня. И тема событий в Кронштадте 1921 г. – одна из многочисленных дискуссионных тем нашей истории – не стала исключением.

К примеру, и М. А. Елизаров, и В. А. Краснояров не склонны осуждать действия государства по разгону «Кронштадтской республики». Как мне кажется, это тоже отражение современной общественной дискуссии о роли государства в общественной жизни, о соотношении личных свобод и общественных интересов. Если большинство авторов 1990-х гг. скорее сочувствовали кронштадтцам в их борьбе за некие идеалы свободы, то в исследованиях 2000‑х гг. государство оправдывается как защитник общественных интересов, а матросы осуждаются за переход той границы, за которой начинается анархия и развал государства со всеми сопутствующими бедствиями. Повторюсь, по сути это составная часть актуальной дискуссии в нашем сегодняшнем обществе. Дискуссия, в которой на крайних позициях находятся либертарианцы и государственники разного толка. Логично, что исследователи ищут ответы на актуальные вопросы в примерах прошлого.

Как именно в массовом сознании будет формироваться миф о Кронштадте у новых поколений? Какие формулировки будут использоваться в средствах массовой информации, учебниках, художественной литературе? Каким образом проявится взаимное влияние дискуссий завтрашнего дня и наших представлений о прошлом? Это зависит не только от работы будущих исследователей, но и от общественного запроса. Во многом это будет отражением наших представлений о роли государства в жизни общества, дискуссии, которая развернется вокруг этого вопроса.

Если возникнет кризис доверия к государственным органам власти, мне кажется, мы увидим повышение интереса к либеральной версии Кронштадтских событий 1921 г. – версии антибольшевистского восстания. На сегодняшний день эта версия прекрасно проработана, и я, откровенно говоря, пока не вижу новых путей в ее развитии. Все, что можно было использовать в рамках этой концепции, уже было опубликовано и использовано в идеологической борьбе в 1990-е гг., в период моды на разоблачения преступлений коммунизма.

Сейчас, как мне кажется, появляется общественный запрос на другие концепции нашего прошлого. Сторонникам идеи о неразрывной связи социальных процессов царского и советского периода только предстоит обосновать корректность государственной политики в отношении Кронштадта в 1921 г. Историческая наука только начала нащупывать новые методологические подходы в этом направлении. Ученых ждет интереснейшая работа по исследованию всей истории «Кронштадтской республики» начиная с февраля 1917 г. Выявление всех внутренних противоречий в этом уникальном анклаве, анализ экономических интересов различных групп кронштадтцев (и матросов, и жителей самого города) – вот основа будущих концепций. Как мне кажется, в этом вопросе многое может подсказать и современная социология, психология. Конфликтология тоже смогла бы помочь в поиске ответов на многие вопросы. Не надо сбрасывать со счетов и теорию классовой борьбы. Притом что, конечно, верное описание классовых интересов разных групп кронштадтцев сопряжено с решением ряда серьезных теоретических задач. Но если получится преодолеть формальный подход советской историографии с ее мелкобуржуазной концепцией, то это даст ключ к переосмыслению огромного количества проблемных вопросов истории Российской революции.

Читатель может не согласиться с многими моими выводами. Я мог недостаточно полно что-то обосновать, какие-то мои мысли могли показаться читателю спорными. Но я надеюсь, что мне удалось главное – создать полную картину формирования наших представлений об одном отдельном историческом событии. Показать, как трансформировались идеи, как они превращались в идеологию. Что из этого было использовано в пропаганде. Из чего складывалось общественное представление о Кронштадтских событиях 1921 г. у нас в стране и за рубежом.

И еще я точно уверен, что у читателя, который смог добраться до этих строк, сложился новый, более полный образ конфликта в Кронштадте весной 1921 г. – одного из самых ярких событий Российской революции.

Список источников и литературы

Историографические источники

Историографическая и источниковедческая литература

1. Гусев К. В. Кронштадт. 1921. М. Международный фонд «Демократия». 1997. 430 с. // Вопросы истории. 1998. № 10. С. 158–159.

2. Ипполитов Г. М. Объективность исторических исследований. Достижима ли она? Дискуссионные заметки // Изв. Самарского науч. центра Рос. акад. наук. 2006. Т. 8. № 3 (июль – сент.). С. 676–688.

3. Кенез П. Западная историография Гражданской войны в России // Россия в ХIХ – ХХ вв. Взгляд зарубежных историков. М., 1996. С. 181–196.

4. Kудрявцев И. И. Kронштадт 1921. Документы о событиях в Kронштадте весной 1921 г. // Отечественные архивы. 1997. № 5. С. 107–109.

5. Лурье М. А. Кронштадтский мятеж в советской и белой литературе // Красная летопись. 1931. № 2. С. 225–240.

6. Лурье М. А. Оценка Кронштадтского мятежа в произведениях В. И. Ленина // Красная летопись. 1931. № 3. С. 167–175.

7. Семанов С. Н. Ленинский анализ внутренней политики Советского государства в связи с Кронштадтским мятежом / В сб.: В. И. Ленин в дни Октября и в первые годы Советской власти. Л., 1970.

8. Шишкина И. М. Буржуазная историография Кронштадтского мятежа 2 марта 1921 г. // Военно-исторический журнал. 1974. № 3. С.85–97.

9. Шишкина И. М. Правда истории и домыслы советологов. Л. 1977. 192 с.

Специальные исторические исследования

10. Боброва В., Кадомцева Н. Боевые действия войск Северной группы 17–18 марта 1921 г. // Военно-исторический журнал. 1981. № 3. С. 49–52.

11. Болдин П. Меньшевики в Кронштадтском мятеже // Красная летопись. 1931. № 3. С. 5–31.

12. Васецкий Н. Кронштадтский мятеж: взгляд сквозь годы // Морской сборник. 1991. № 3. С. 79–94.

13. Воинов В. Кронштадт: мятеж или восстание // Наука и жизнь. 1991. № 6. С. 38–42.

14. Голинков Д. Л. Кронштадтский мятеж // Крушение антисоветского подполья в СССР (1917–1925 гг.). – М.: Политиздат, 1975. 703 с.

15. Демидов В. А. Кронштадтское восстание 1921 года: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1996. 185 с.

16. Деркаченко В. К. Трагический март Кронштадта: (85 лет кровавым событиям 1921 года) // Молодая гвардия. 2006. № 7/8. С. 221–226.

17. Доронин И. Судьба мятежника // Лит. Россия. 1991. 15 марта (№ 11). С. 20–21.

18. Дрибин Л. Кронштадт: мятеж или восстание // Горизонт (Рига). 1991. № 3. С. 35–37.

19. Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. 577 с.

20. Елизаров М. А. Еще раз о причинах Кронштадтского восстания в марте 1921 года // Отечественная история. 2004. № 1. С. 165–174.

21. Жаковщиков К. Военно-политические уроки Кронштадтского мятежа // Война и революция. 1931. № 5. С. 34–55.

22. Жаковщиков К. И. Разгром Кронштадтского контрреволюционного мятежа в 1921 г. // Из истории ВЧК. 1917–1921 годы. М.: Политическая литература, 1958. С. 431–436.

23. Жаковщиков К. И. Разгром Кронштадтского контрреволюционного мятежа в 1921 г. Л.: Лениздат, 1941. 74 с.

24. Краснояров В. А. Кронштадтский бумеранг 1921/1937 год. С. 175–178 // URL: http://www.kronshtadt.org/tabl/kronshtadtskiy_bumerang.doc (дата обращения 28.04.2013).

25. Кузнецов М. Н. За что был расстрелян Кронштадт. СПб.: Международный фонд «300 лет Кронштадту – возрождение святынь», 2001. 206 с.

26. Кузнецова С. «ЧК было получено предписание организовать Кронштадтский мятеж» // Коммерсантъ Власть. 2011. № 5. С. 56–61.

27. Леонидов О. Ликвидация Кронштадтского мятежа: (Март 1921 г.). М.: Воениздат, 1939. 64 с.

28. Наумов В. П. Летопись героической борьбы: советская историография Гражданской войны и империалистической интервенции в СССР. М.: Мысль, 1972. 472 с.

29. Новиков А. П. Эсеровские лидеры и Кронштадтский мятеж 1921 года // Отечественная история: журнал. 2007. № 4. С. 57–64.

30. Овчинникова Л. Кронштадтский мятеж // Комсомольская правда. 1993. 28 февраля.

31. Прохоров Д. Трагедия кронштадтского «мятежника» // Совершенно секретно – версия в Питере. № 8, 03.03.2003.

32. Пухов А. С. Кронштадт во власти врагов революции // Красная летопись. 1931. № 1. С. 5–80.

33. Пухов А. С. Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом 1921 г. // Красная летопись. 1930. № 6. С. 149–212.

34. Пухов А. С. Кронштадтский мятеж в 1921 году. М., 1931. 126 с.

35. Рабинович С. Е. Делегаты 10-го съезда РКП(б) под Кронштадтом // Красная летопись. 1931. № 2 (41). С. 22–55.

36. Сафонов В. Н. Кто спровоцировал Кронштадтский мятеж // Военно-исторический журнал. 1991. № 7. С. 53–64.

37. Семанов С. Н. Кронштадтский мятеж. М.: Эксмо, 2003. 256 с.

38. Семанов С. Н. Кронштадтский мятеж и русская эмиграция // Прометей (альманах). 1972. № 9.

39. Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года // Вопросы истории. 1971. № 3.

40. Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. 232 с.

41. Семанов С. Н. Начало конца. Кронштадт 1921: мятеж или восстание? // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 3. С. 30–32; № 4. С. 25–27.

42. Слепков А. Кронштадтский мятеж. (К седьмой годовщине). М.—Л.: Московский рабочий, 1928. 48 с.

43. Трифонов Н., Сувениров О. Разгром контрреволюционного Кронштадтского мятежа // Военно-исторический журнал. № 3. 1971. С. 88–94.

44. Широкорад А.Б. Кронштадтская мифология // Независимая газета от 4 июля 2007 // URL: http://nvo.ng.ru/history/2006-04-07/5_myth.html (дата обращения 12.07.2013.).

45. Шпатель Ю. А. Кронштадтская голгофа март 1917 – март 1921 // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2005. Выпуск 33. С.43–62.

46. Щетинов Ю. А. Введение // Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 1. С. 5–28.

47. Щетинов Ю. А. За кулисами Кронштадтского восстания // Вестник Московского университета. Серия «История». 1995. № 2. С. 3–15; № 3. С. 22–44.

48. Щетинов Ю. А. Кронштадтский мятеж и мелкобуржуазные партии (весна 1921 г.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1975. 248 с.

49. Щетинов Ю. А. Сорванный заговор. М.: Политиздат, 1978. 119 с.

50. Христофоров В. Кронштадт, 1921 год // Звезда: журнал. 2011. № 5. С. 57–64.

51. Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л.А. Игоревского. М.: ЗАО Центполиграф, 2007. 239 с.

52. Яров С. В. Кронштадтский мятеж в восприятии петроградских рабочих (по неопубликованным документам) // Звенья. Исторический альманах. Вып. 2. М.; СПб., 1992. С. 539–554.

53. Avrich P. Kronstadt 1921. Studies of the Russian Institute, Columbia University. Princeton: Princeton University Press, 1970. 271 p.

54. Daniels R.V. The Kronstadt Revolt of 1921: A Study in the Dynamics of Revolution // American Slavic and East European Review, Vol. 10, No. 4 (Dec., 1951). pp. 241–254.

55. Getzler I. The Communist leaders' role in the kronstadt tragedy of 1921 in the light of recently published archival documents // Revolutionary Russia, Vol. 15:1. London: Routledge, 2002. pp. 24–44.

56. Getzler I. Kronstadt 1917–1921. The fate of a soviet democracy. Cambridge: Cambridge University Pres, 1983. 300 p.

57. Gietinger K. Die Kommune von Kronstadt. 2011. URL: https://www.anarchismus.at/buecher-und-broschueren/broschueren-und-reader/file/32-gietinger-die-kommune-von-kronstadt (дата последнего обращения 15.01.2016).

58. Goldman E. My Disillusionment in Russia. 1923. New York: Thomas Y. Crowell Company, 1970. 263 p.

59. Katkov G. The Kronstadt Rising // Soviet Affeirs, London, 1959. pp. 10–67.

60. Kühne S. Mythos Kronstadt – oder die erfundene Revolution (Über die Kronstädter Rebellion 1921). 2011. URL: http://www.amazon.de/Mythos-Kronstadt-oder-erfundene-Revolution-ebook/dp/B008N8IJ3G (дата последнего обращения 15.01.2016).

61. Pollak E. The Kronstadt Rebellion (The first armed revolt against the Soviets). New York: Philosophical Library, 1959. 98 p.

62. Marie J.-J. Cronstadt. Paris: Fayard, 2005. 486 p.

Политическая и историческая публицистика

63. Бурцев В. Кронштадт пал // Общее дело. 1921. 19 марта.

64. Власть Советам, а не партиям! // Известия Петроградского совета рабочих и красноармейских депутатов. 1921. 15 марта.

65. Волин В. Неизвестная революция. М.: НПЦ «Праксис», 2005. 162 с.

66. Ворошилов К. Е. Из истории подавления Кронштадтского мятежа // Военно-исторический журнал. 1961. № 3. С. 15–35.

67. Восстание в Совдепии // Новая русская жизнь. 1921. 9 марта.

68. Восстание продолжается // Руль. 1921. 3–9 марта.

69. Бурцев В. Все на помощь Кронштадту // Общее дело. 1921. 10 марта.

70. Готье Ю. В. Мои заметки // Вопросы истории. 1993. № 1. С. 72–87.

71. Денисов А. Восстание в Кронштадте: засекреченный бунт // Телеканал «Россия-1», 27.02.2011. URL: http://www.vesti.vgtrk.com/only_video.html?vid=321797 (дата обращения 05.04.2011).

72. Кронштадт // Руль. 1921. 10 марта.

73. Кронштадт 1921 г. «Стар Медиа Дистрибьюшн», Россия, 2015 [фильм] // Youtube. 30 августа 2016. URL: https://www.youtube.com/watch?v=4jQlGuNv28o (дата последнего обращения: 14.04.2020).

74. Кронштадтское восстание 1921 г. (воспоминания) // Вестник Общества русских ветеранов Великой войны в Сан-Франциско, 1931. N 54−55. С. 13−24.

75. Кузьмин М. Кронштадтский мятеж. Популярный очерк. Л.: ОГИЗ, Прибой, 1931. 103 с.

76. Ленин В. И. Доклад Всероссийского центрального исполнительного комитета и Совета народных комиссаров о внешней и внутренней политике 22 декабря 1920 года. ПСС. Т. 42 С. 128–161.

77. Ленин В. И. Доклад о политической деятельности ЦК на X съезде РКП(б). ПСС. Т. 43. С. 7–34 («Правда» № 53 и «Известия ВЦИК» № 53, 10 марта 1921 г.).

78. Ленин В. И. Заключительное слово по отчету ЦК РКП(б) 9 марта 1921 года (на X съезде). ПСС. Т. 43. С. 34–51 (Правда № 54 от 11 марта 1921 г.).

79. Ленин В. И. Новые времена, старые ошибки в новом виде. ПСС. Т. 44. С. 101–108 («Правда» № 190, 28 августа 1921 г.).

80. Ленин В. И. Очередные задачи Советской власти. ПСС. Т. 36. С. 165–208.

81. Ленин В. И. Первоначальный проект резолюции о единстве партии. ПСС. Т. 43. С. 89–93.

82. Ленин В. И. Речь на Всероссийском съезде транспортных рабочих 27 марта 1921 года. ПСС. Т. 43. С. 130–144. (Правда №№ 67 и 68, от 29 и 30 марта 1921 г.).

83. Ленин В. И. Речь при закрытии съезда 16 марта 1921 г. ПСС. Т. 43. С. 119–127. («Правда» № 60 и «Известия ВЦИК» № 60, 20 марта 1921 г.).

84. Майсурян А. Кронштадт-1921 победил в Октябре-1993 // livejournal // maysuryan 2014-01-31 [блог]. URL: http://maysuryan.livejournal.com/36993.html (дата обращения: 10.02.2016).

85. Майсурян А. Кронштадт – это термидор // livejournal // maysuryan 2018-12-21 [блог]. // URL: https://maysuryan.livejournal.com/754980.html (дата обращения 13.04.2020).

86. Милюков П. Н. Наши разногласия // Последние новости. 1921 г. 8 марта.

87. Наши генералы // Известия Петроградского совета рабочих и красноармейских депутатов. 1921. 12 марта.

88. Обращение Петроградского совета к трудящимся города с призывом дать отпор новым белогвардейским заговорам // Петроградская правда. 1921. № 47. 3 марта.

89. Петриченко С. М. О причинах Кронштадтского восстания // Знамя борьбы. Декабрь 1925 – январь 1926.

90. Позорная авантюра // Известия Петроградского совета рабочих и красноармейских депутатов. 1921. 3 марта.

91. Путна В. К. Разгром Кронштадтского мятежа // Очерки истории Ленинградской партийной организации КПСС. Л.: ЛЕНИЗДАТ, 1968. С. 163–170.

92. Путна В. К. На штурм Кронштадта // Очерки истории Ленинградской организации ВЛКСМ. Л.: ЛЕНИЗДАТ, 1969. С. 93–97.

93. Радио из Кронштадта // Воля России. 1921. 6 марта.

94. Рафаил М. Кронштадтский мятеж (из дневника политработника). Харьков: УкрГИЗ, 1921. 92 с.

95. Революция в России // Воля России. 1921. 16–23 марта.

96. Революционное движение в Советской России // Свобода. 1921. 8–25 марта.

97. Рябов П. В. Восстание в Кронштадте (лекция). [видеозапись] // Vimeo. URL: https://vimeo.com/21217525 (последнее обращение 14.04.2020).

98. Савинков Б. Кронштадт и монархисты // Свобода. 1921. 16 марта.

99. Савинков Б. Первая антибольшевистская революция // Свобода. 1921. 11 марта.

100. Серж В. От революции к тоталитаризму. Воспоминания революционера. М.: Праксис, 2001. 696 с.

101. События дня // Руль. 1921 г. 16 марта.

102. Состав и распределение обязанностей членов Временного революционного комитета // Известия Петроградского совета рабочих и красноармейских депутатов. 1921. 6 марта.

103. События в России // Воля России. 1921 г. 4–15 марта.

104. Столпянский П. Н. 1917–1922 год в Кронштадте. Кронштадт: Кронштадтская центральная комиссия по устройству торжеств в 5-ю годовщину Октября. 1922. 82 с.

105. Терне А. М. В царстве Ленина: (Очерки современной жизни в РСФСР). М.: Скифы, 1991. 346 с.

106. Троцкий Л. О событиях в Кронштадте (Интервью с представителями иностранной печати) // Правда. 1921 г. 16 марта.

107. Троцкий Л. Ответы на вопросы Венделина Томаса // Бюллетень оппозиции. 1937. № 56–57.

108. Троцкий Л. Шумиха вокруг Кронштадта // Бюллетень оппозиции. 1938. № 66–67.

109. Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М.: Политиздат, 1990. – 447 с.

110. Троцкий Л. Д. Кронштадт и Биржа // Правда. 1921 г. 23 марта.

111. Ход борьбы // Руль. 1921 г. 11–15 марта.

112. Чернов В. М. Беседа с кронштадтцами // Воля России. 1921. 26–28 апреля, 5–6 мая.

113. Чиженок А., Тюнев М. В России отмечается 90-летие Кронштадтского восстания // Кронштадт, Северо-Западное бюро «ТВ-Центра», 18.11.2011. URL: http://beta.tvc.ru/ShowNews.aspx?id=29f0e058-07c3-40b6-9184-93440476bb39 (дата обращения 05.04.2011).

114. Урицкий С. Красный Кронштадт во власти врагов революции (1–17 марта 1921 г.) // Гражданская война. 1918–1921. Т. 1. М.: Изд. Военный вестник, 1928. С. 358–374.

115. Ярчук Е. Кронштадт в русской революции. Нью-Йорк, 1923. 36 с.

116. Berkman A. Der Aufstand von Kronstadt. Berlin, 1951. 12 p.

117. Berkman A. The Kronstadt rebellion. Berlin: Der Syndikalist, 1922. 42 p.

118. Ciliga A. L’insurrection de Cronstadt et la destinée de la Révolution russe // La Révolution Prolétarienne. 1938. September 10.

119. Es marins revoltes debarquent a Petrograd // Le Matin. 1921. Mars 7.

120. Kronstadt 1921: Bolshevism vs. Counterrevolution (Russian archives refute anarchist lies, again) // Spartacist. 2006. № 59.

121. Kronstadt and Counterrevolution Then and Now (Yeltsin Sings an Old Anti-Communist Tune) // Worker Vanguard, № 595, 4 march, 1994.

122. Kronstadt rebels train their guns on Petrograd // The New York Times. 1921. March 7.

123. L’insurrection contre les Soviets // Le Figaro. 1921 Mars 7.

124. Mett I. The Kronstadt Commune. London: Solidarity Press, 1967. 56 p.

125. Petrichenko. Tells how L’enin is losing control // The New York Times. 1921. march 31.

126. Serge V. Once more – Kronstadt // New International, Vol. 4, No. 7, July 1938.

127. The Kronstadt revolt // The Times. 1921. March 8.

128. V. Volin. The Unknown revolution. 1917–1921, Montreal: Black Rose Books. 1973. 717 p.

129. Volin V. Der aufstand von Kronstsdt. Munster: Unrast, 1999. 159 p.

130. Yartchuk E. Kronstadt in the Russian Revolution. Kate Sharpley Library, 1996. 36 p.

131. Кронштатски монари // Политика. 1921. Март 8.

Исторические источники

Неопубликованные

132. ГАРФ. Фонд 9145. Коллекция отдельных документов различных эмигрантских организаций. Оп. 1. Д. № 492.

133. РГА ВМФ. Фонд р-93. Походный штаб командующего Балтийским флотом. Оп. 1. Д. № 9.

134. РГА ВМФ. Фонд р-661. Кронштадтский совет рабочих и солдатских депутатов. Оп. 1. ДД. №№ 272, 298, 303.

135. РГВА. Фонд 46. Управление снабжений РККА (бывш. Центральное управление по снабжению армии (ЦУС), Управление главного начальника снабжений (главначснаб), начальник снабжения РККА, начальник снабжений РККА и РККФ). Оп. 17. ДД. №№ 4, 5.

136. РГВА. Фонд 50. Главное управление по снабжению Красной армии и флота продовольствием и предметами первой необходимости (ГЛАВСНАБПРОДАРМ). Оп. 1. Д. № 192.; Оп. 2. ДД. №№ 48, 80, 344.

137. РГВА. Фонд 33987. Секретариат председателя РВС СССР. Оп. 2. ДД. №№ 118, 316, 331.

138. РЦХИДНИ. Фонд 17. Центральный комитет КПСС. Оп. 13. Д. № 761.; Оп. 112. Д. № 112.; Оп. 86. Д. № 150.

Сборники документов

139. Балтийские моряки в борьбе за власть Советов (ноябрь 1917 – декабрь 1918 гг.). Документы и материалы. Л.: Наука, 1968. 366 с.

140. В кольце фронтов. Молодежь в годы Гражданской войны. Сборник документов / Сост.: Батаева Т. В.; Вдовин В. А.; Мальская Ф. И. и др. М.: Молодая гвардия, 1963. 416 с.

141. Документы по истории Гражданской войны в СССР. Том I. Первый этап Гражданской войны / Под ред. И. Минца, Е. Городецкого. М.: Политиздат, 1941.

142. Из истории Гражданской войны в СССР: Сб. док. Т. 3. М.: Советская Россия, 1961. 422 с.

143. Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. 432 с.

144. Кронштадтская трагедия 1921 г. // Вопросы истории. 1994. № 4. С. 3–21. № 5. С. 3–23. № 6. С. 24–44.

145. Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 1. 688 с. Кн. 2. 672 с.

146. Кронштадтский мятеж: Сборник статей, воспоминаний и документов / Под ред. Н. Корнатовского. Л., 1931. 234 с.

147. Протоколы X съезда РКП(б). М.: Партиздат, 1933. 954 с.

148. Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. 183 с.

149. 1921, L'insurrection de Cronstadt la rouge. Paris: Éd. d'Alternative libertaire, 2002. 76 p.

Мемуары и воспоминания

150. Бонч-Бруевич В. Д. Страшное в революции: По лич. воспоминаниям / В. Д. Бонч-Бруевич. М.: Огонек, 1926. 47 с. (Библиотека «Огонек»; № 149).

151. Дан Ф. Два года скитаний (1919–1921). Берлин: б. и., 1922. 269 с.

152. Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М.: Воениздат, 1958. 184 с.

153. Ермолаев И. Власть Советам!..: О событиях в Кронштадте 1–18 марта 1921 г. // Дружба народов. 1990. № 3. С. 182–189.

154. Кузнецов В. Из воспоминаний политработника. М.—Л.: Госиздат, 1930. 86 с.

155. Раскольников Ф. Ф. На боевых постах. М.: Воениздат, 1964. 352 с.

Периодические издания

156. Воля России. 1921. 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20 марта, 26, 27, 28 апреля, 5, 6 мая.

157. Известия ВЦИК. 1918 г. 26 апреля.

158. Известия Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, 1921 г. 3 марта.

159. Новая русская жизнь. 1921 г. 9 марта.

160. Общее дело. 1921 г. 10, 19 марта.

161. Петроградская правда, 1921 г. 27 февраля, 1, 3 марта.

162. Последние новости. 1921. 5, 8 марта.

163. Правда, 1921. 3, 23 марта.

164. Политика. 1921. 8 Март.

165. Руль. 1921. 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15 марта.

166. Свобода. 1921 г. 5, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25 марта.

167. Труд, 1994. 15 января.

168. La Révolution Prolétarienne. 1938. September 10.

169. La Stampa. 1921. Marzo 7.

170. Le Matin. 1921. Mars 7.

171. Le Figaro. 1921 Mars 7.

172. L’Humanite. 1921. Mars 7.

173. The Chatam Record. 1921. February 17.

174. The Kansas City Kansan. 1921. February 9.

175. The New York Times. 1921. January 10, March 7, 31.

176. The Scranton Republican. 1921. February 16.

177. The Times. 1921. March 8.

Литература:

178. Авторханов А. Х съезд и осадное положение // Новый Мир. 1990. № 3.

179. Автухов В. П. Комплектование Красного флота личным составом в 1918, 1919, и 1920 гг. и его оздоровление // Красный флот. 1922. № 9. 160 с.

180. Азовцев Н. Н. Гражданская война в СССР. М.: Воениздат, Т. 1, 1980. 382 с., Т. 2, 1986. 447 с.

181. Анишев А. Очерки истории Гражданской войны 1917–1920 гг. / Военно-полит. акад. им. т. Толмачева РККА и РККФ. Л.: Гос. изд-во, 1925. С.288, 4 л. схем.

182. Большая советская энциклопедия: в 30 т. / гл. ред. А. М. Прохоров. 3-е изд. М.: Советская энциклопедия, 1971. 18960 с.

183. Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М.: РОССПЭН, Фонд первого президента России Б. Н. Ельцина, 2010. 969 с.

184. Верт Н. История советского государства: 1900–1991 / Пер. с фр.; 2-е изд. М.: Прогресс-Академия, 1995. 544. с.

185. Гимпельсон Е. Г. Советы в годы интервенции и Гражданской войны. М.: Наука, 1968. 512 с.

186. Гимпельсон Е. Г. НЭП и советская политическая система, 20-е годы / Рос. акад. наук, Ин-т рос. истории. М.: ИРИ, 2000. 437 с.

187. Гоголевский А. В. Петроградский cовет в годы Гражданской войны. Л.: Наука, 1982. 198 с.

188. Гордеев П. Н. Кронштадтский совет рабочих и солдатских депутатов в марте – октябре 1917 года: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. 577 с.

189. Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия / под ред. С. С. Хромова. М.: Советская Энциклопедия, 1983. 704 с.

190. Гражданская война в России (1918–1921 гг.). Хрестоматия / Сост. Пионтковский С. А. М.: Издание Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова, 1925. 708 с.

191. Гуревич А. Я. Двоякая ответственность историка // Общественные науки и современность. 2007 № 3. С.74–79

192. Дважды краснознаменный Балтийский флот / Н. М. Гречанюк, В. И. Дмитриев, А. И. Корниенко и др. 3-е изд., испр. и доп. М.: Воениздат, 1990. 342 с.

193. Здоров А. А. Гражданская война: потери населения. Опыт сравнительного анализа // Свободная мысль. 1999. № 10. С. 115–122.

194. История Гражданской войны в СССР. В 5 т. Т. 1–5. М.: ОГИЗ; Гос. Издат. «История Гражданской войны», 1935–1960.

195. История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс / Под ред. комиссии ЦК ВКП(б). М.: Госполитиздат, 1938. 352 с.

196. Кара-Мурза С. Гражданская война (1918–1921) – урок для XXI века. М.: Алгоритм, 2003. 256 с.

197. Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.: Наука, 1991. 487 с.

198. Кораблев Ю. И. Революционные восстания на Балтике в 1905–1906 гг. Л.: Лениздат, 1956. 128 с.

199. Корнатовский Н. А. Борьба за Красный Петроград. Серия: Военно-историческая библиотека. М.: АСТ. 2004. 602 с.

200. Красный террор в годы Гражданской войны / Под ред. Ю. Фельштинского. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2004. 512 с.

201. Геббс Я. Левые коммунисты в России. М.: НПЦ «Праксис», 2008. 331 с.

202. Мервин М. Становление системы привилегий в Советском государстве // Вопросы истории. 1992. № 2–3. С. 45–61.

203. Павлюченков С. А. Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа. М.: Русское книгоиздательское товарищество, 1996. 299 с.

204. Петров Ю. П. Строительство политорганов, партийных и комсомольских организаций армии и флота (1918–1968). М.: Воениздат, 1968. 544 с.

205. Пичурин, Л. Ф. Александр Ружек. Забытый адмирал. Томск, 2011. 77 с.

206. Пухов А. С. Балтийский флот в обороне Петрограда. 1919 год. М.—Л.: Военмориздат НКВМФ СССР, 1939. 140 с.

207. Раздолгин А. А., Скориков Ю. А. Кронштадтская крепость. Л.: Стройиздат, 1988. 419 с.

208. Раух Г. фон История Советской России: очерк русской истории с 1917 года / Г. К. Раух; пер. с англ. Ю. Большухина. Нью-Йорк: Фредерик Прегер, 1962. 486 с.

209. Ротин И. Страница истории партии. М: Политиздат, 1958. 72 с. Сер.: Популярные брошюры по истории КПСС.

210. Савин И. «Всех убиенных помяни, Россия…»: Стихи и проза. М.: Грифон, 2007. 434 с.

211. Санду Т. А. «Рабочая оппозиция» в РКП(б) (1919–1923 гг.): Дис. … канд. ист. наук. 07.00.02. Тюмень, 2006. 253 с.

212. СССР в период восстановления народного хозяйства (1921–1925 гг.): Исторические очерки / Под ред. А. П. Кучкина (гл. ред.), Ю. А. Полякова и С. И. Якубовской; Академия наук СССР. Институт истории. М.: ГИПЛ, 1955. 598 с.

213. Советская историческая энциклопедия. В 16 т. / Под ред. Е. М. Жукова. М.: Советская энциклопедия. 1973–1982. 8279 с.

214. Стариков С. В. П. Дыбенко в Самаре. Весна 1918 года // Вопросы истории. 1998. № 4. С. 149–151.

215. Степанов М. Г. Основные тенденции развития постсоветской исторической науки (1990-е – начало 2000-х гг. //Вестник ТГУ. 2009. выпуск 3(71). С. 243–249.

216. Трифонов И. Я. Классы и классовая борьба в СССР в начале НЭПа. (1921–1923 гг.). Часть I. Борьба с вооруженной кулацкой контрреволюцией. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1964. 314 с.

217. Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. 1990. № 3. С. 84–118.

218. Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек / Пер. с англ. М.Б. Левина. М.: АСТ, 2004. 588 с.

219. Церешко В. А. Взрыв форта Ино // В огне революционных боев. М., 1971. С. 161–176.

220. Чистиков А. Н. Партийно-государственная бюрократия Северо-Запада Советской России: 1917–1920‑х гг.: Дис. … доктора ист. наук. 07.00.02. СПб., 2007. 437 с.

221. Юрченко И. Ю. Первая мировая война, Великая русская революция 1917 года и Гражданская война // Наше Отечество. Страницы истории. Сборник научных трудов. Выпуск 5 / Под общ. ред. проф. В.С. Порохни. М.: МАИ, 2009. С. 101–159.

222. Юрченко И. Ю. Северокавказское казачество в этноконфессиональных конфликтах региона XVIII–XX веков. М.: МАИ-ПРИНТ, 2009. 240 с.

223. Юрченко И.Ю. Северокавказское казачество в рядах Красной армии в годы Гражданской войны (некоторые историографические аспекты) // Военная интервенция и Гражданская война в России (1918–1920 годы). Материалы научно-практической конференции РУСО «Иностранная военная интервенция и Гражданская война в России 1918–20 гг.». М., 2009. С. 191–204.

224. Anweiler O. Die ratebewegung in Russland. 1905–1921. Leiden.: E.J. Brill, 1958. 344 p.

225. Carr E.H. The Bolshevik revolution, 1917–1923, Vol. II, New York, 1952. 271 p.

226. Elisson H. History of Russia. New York: Holt, Rinehart, and Winston, 1964.

227. Figes O. A people's tragedy: the Russian Revolution, 1891–1924. London: Pimlico, 1997. 934 p.

228. Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989. 181 p.

229. Footman D. Civil War in Russia. London: Faber & Faber, 1961. 328 p.

230. Geoffrey S. Russia’s Civil War. 2000. 192 p.

231. Lawrence J. A history of Russia. London: George Allen and Unwin, 1969.

232. Lincoln W.B. Red Victory: A History of the Russian Civil War. New York: Simon & Schuster, 1989. 637 p.

233. Mawdsley E. The Russian Civil War. Boston: Allen & Unwin, 1987. 351 p.

234. Mawdsley E. The Russian Revolution and the Baltic Fleet. War and Politics, February 1917 – April 1918. London: Macmillan, 1978. 213 p.

235. Ranch G. Geschichte des bolschewistischen Russland. Wisbaden: Rheinische Verlagsanstalt, 1956. 644 p.

236. Read Ch. War and Revolution in Russia, 1914–22: The Collapse of Tsarism and the Establishment of Soviet Power. Basingstoke: Macmillan Education, 2012. 264 p.

237. Schapiro L. The Origin of the Communist Autocracy: Political Opposition in the Soviet State, First Phase, 1917–1922. London: London School of Economics and Political Science, University of London, 1955. 397 p.

Примечания

1

См., например: Ипполитов Г.М. Объективность исторических исследований. Достижима ли она? Дискуссионные заметки // Изв. Самарского науч. центра Рос. акад. наук. 2006. Т.8. № 3 (июль – сент.). С. 676–688.

2

Труд. 1994. 15 января.

3

РГА ВМФ. Ф. р-661. Оп. 1. ДД. №№ 272, 298, 303, 304, 344.

4

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. № 761.

5

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 13. ДД. №№ 753–754.

6

Доклад Батиса Э. И. Кронштадтские события // РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. № 761. ЛЛ. 25–26.

7

РГВА. Ф. 46. Оп.17. Д. 5.

8

РГВА. Ф. 50. Оп.1. ДД. 136, 192. Оп. 2. ДД. 48, 80, 344.

9

Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. 183 с.

10

Кронштадтский мятеж: Сборник статей, воспоминаний и документов / Под ред. Н. Корнатовского. Л., 1931. 234 с.

11

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. 232 с.

12

Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. 432 с.

13

См.: Кудрявцев И. И. Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. // Отечественные архивы. 1997. № 5. С. 107–109; Гусев К. В. Кронштадт. 1921. М.: Международный фонд «Демократия». 1997. 430 с. // Вопросы истории. 1998. № 10. С. 158–159.

14

Кронштадтская трагедия 1921 года: документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 1. 688 с. Кн. 2. 672 с.

15

Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. 432 с.

16

Кронштадтская трагедия 1921 года: документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. колл.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 1. 688 с. Кн. 2. 672 с.

17

Письмо бывшего председателя Кронштадтского ВРК С. М. Петриченко брату по вопросу о возвращении на родину, о политической оценке восстания в Кронштадте и экономическом положении рабочих в Финляндии // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: Кн. 2. М.: РОССПЭН, 1999. С. 339–341.

18

Воспоминания быв. командира тяжелой артиллерии ф. Риф Ю. Ф. Маркова о событиях на форту во время Кронштадтского восстания // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: Кн. 2. М.: РОССПЭН, 1999. С. 339–341; Рукопись бывшего члена Кронштадтского ВРК И. Е. Орешина «Кронштадтское восстание и его значение» // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: Кн. 2. М.: РОССПЭН, 1999. С. 330–334.

19

Информация газеты «Эхо Парижа» о «тяжелых беспорядках, происшедших в Кронштадте» // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 85.

20

Из докладной записки руководству Национального центра в Париже об организации вооруженного восстания в Кронштадте и обеспечении его поддержки со стороны правительства Франции // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 60–62.

21

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. 232 с.

22

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. 577 с.

23

Лурье М. А. Кронштадтский мятеж в советской и белой литературе // Красная летопись. 1931. № 2. С. 225–240; Лурье М. А. Оценка кронштадтского мятежа в произведениях В. И. Ленина // Красная летопись. 1931. № 3. С. 167–175; Шишкина И. М. Буржуазная историография кронштадтского мятежа 20 марта 1921 г. // Военно-исторический журнал. 1974. № 3. С.85–97.

24

Лурье М. А. Кронштадтский мятеж в советской и белой литературе // Красная летопись. 1931. № 2. С. 225–240.

25

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 232.

26

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 15

27

Шишкина И.М. Буржуазная историография кронштадтского мятежа 2 марта 1921 г. // Военно-исторический журнал. 1974. № 3. С. 85–97.

28

Шишкина И.М. Правда истории и домыслы советологов. Л. 1977. 192 с.

29

Шишкина И. М. Правда истории и домыслы советологов. Л. 1977. С. 73.

30

Шишкина И. М. Правда истории и домыслы советологов. Л. 1977. С. 74–75.

31

Шишкина И. М. Правда истории и домыслы советологов. Л. 1977. С. 75.

32

Шишкина И. М. Правда истории и домыслы советологов. Л. 1977. С. 88–91.

33

Шишкина И. М. Правда истории и домыслы советологов. Л. 1977. С. 73.

34

Шишкина И. М. Правда истории и домыслы советологов. Л. 1977. С. 74.

35

Демидов В. А. Кронштадтское восстание 1921 года: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1996. С. 185.

36

Демидов В. А. Кронштадтское восстание 1921 года: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1996. С. 4.

37

Демидов В. А. Кронштадтское восстание 1921 года: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1996. С. 8.

38

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. 577 с.

39

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. С. 33.

40

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. С. 33.

41

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. С. 34.

42

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. С. 35.

43

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. С. 37

44

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. С англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 9.

45

Katkov G. The Kronstadt Rising // Soviet Affeirs, London, 1959. P. 53.

46

Katkov G. The Kronstadt Rising // Soviet Affeirs, London, 1959. P. 52.

47

См.: Раздолгин А. А., Скориков Ю. А. Кронштадтская крепость. Л.: Стройиздат, 1988. С. 419.

48

См.: Дважды Краснознаменный Балтийский флот / Н. М. Гречанюк, В. И. Дмитриев, А. И. Корниенко и др. 3 е изд., испр. и доп. М.: Воениздат, 1990. С. 342.

49

См.: Дважды Краснознаменный Балтийский флот / Н. М. Гречанюк, В. И. Дмитриев, А. И. Корниенко и др. 3‑е изд., испр. и доп. М.: Воениздат, 1990. С. 115–125.

50

См.: Гордеев П. Н. Кронштадтский Совет рабочих и солдатских депутатов в марте – октябре 1917 года: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. 577 с.

51

Кораблев Ю. И. Революционные восстания на Балтике в 1905–1906 гг. Л.: Лениздат, 1956. 128 с.

52

Пичурин Л. Ф. Александр Ружек. Забытый адмирал. Томск, 2011. 77 с.

53

Дважды Краснознаменный Балтийский флот / Н. М. Гречанюк, В. И. Дмитриев, А. И. Корниенко и др. 3‑е изд., испр. и доп. М.: Воениздат, 1990. С. 127.

54

Дважды Краснознаменный Балтийский флот / Н. М. Гречанюк, В. И. Дмитриев, А. И. Корниенко и др. 3‑е изд., испр. и доп. М.: Воениздат, 1990. С. 127.

55

Дважды Краснознаменный Балтийский флот / Н. М. Гречанюк, В. И. Дмитриев, А. И. Корниенко и др. 3‑е изд., испр. и доп. М.: Воениздат, 1990. С. 127.

56

Раскольников Ф. Ф. На боевых постах. М.: Воениздат, 1964. С. 287–324.

57

Раздолгин А. А., Скориков Ю. А. Кронштадтская крепость. Л.: Стройиздат, 1988. С. 393.

58

Раздолгин А. А., Скориков Ю. А. Кронштадтская крепость. Л.: Стройиздат, 1988. С. 394.

59

Приказ № 113 по СНХ от 2.07.1920 // РГА ВМФ. Ф. р-661. Оп. 1. Д. № 298. Л. 68.

60

Протокол № 4 заседания пленума Кронштадтского бюро профессиональных союзов совместно с представителями комитетов Союзов и райкомов от 23.04.1920 // РГА ВМФ. Ф. р-661. Оп. 1. Д. № 298. Л. 25.

61

См. подробнее: Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. 577 с.

62

Подробнее о получения государством сельхозпродукции см.: Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.: Наука, 1991. С. 195–220.

63

РГВА. Ф. 50. Оп. 2. Д. 48. Л. 107.

64

Ленин В. И. Доклад Всероссийского центрального исполнительного комитета и Совета народных комиссаров о внешней и внутренней политике 22 декабря 1920 года. ПСС. Т. 42. С. 146.

65

См.: Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 60.

66

РГВА. Ф. 50. Оп. 1. Д. 192. Л. 23.

67

РГВА. Ф. 50. Оп. 2. Д. 344.

68

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 34.

69

РГА ВМФ. Ф. р-661. Оп. 1. Д. 272.

70

РГА ВМФ. Ф. р-661. Оп. 1. Д. 303. ЛЛ. 64–70.

71

РГВА. Ф. 50. Оп. 2. Д. 80. Л. 444.

72

Чистиков А. Н. Партийно-государственная бюрократия Северо-Запада Советской России: 1917–1920-х гг.: Дис. … доктора. ист. наук. 07.00.02. Санкт-Петербург, 2007. 437 с. ил.; см. также: Мервин М. Становление системы привилегий в Советском государстве // Вопросы истории. 1992. № 2–3. С. 45–61.

73

Роговин В. З. Была ли альтернатива? «Троцкизм»: взгляд через годы. М.: Изд. центр «Терра», 1992. С. 32–45.

74

Подробнее о казаках см.: Юрченко И. Ю. Северокавказское казачество в этноконфессиональных конфликтах региона XVIII–XX веков. М.: Изд-во МАИ-ПРИНТ, 2009. 240 с.; Юрченко И. Ю. Северокавказское казачество в рядах Красной Армии в годы Гражданской войны (некоторые историографические аспекты) // Военная интервенция и Гражданская война в России (1918–1920 годы). Материалы научно-практической конференции РУСО «Иностранная военная интервенция и Гражданская война в России 1918–20 гг.». М., 2009. С. 191–204.

75

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия / под ред. С. С. Хромова. М.: Советская энциклопедия, 1983. С. 39–40.

76

Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Под общ. ред. А. Н. Яковлева. Сост. В. П. Наумов, А. А. Косаковский. М., 1997. С. 8.

77

См.: Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М.: РОССПЭН, Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2010. С. 244.; Здоров А. А. Гражданская война: потери населения. Опыт сравнительного анализа // Свободная мысль. 1999. № 1 °C.119.

78

Рапорт начальника политотдела Кронкрепости И. Ф. Шуваева начальнику Пубалта Э. И. Батису об избрании на ночных собраниях команд линкоров «Севастополь» и «Петропавловск» делегаций для выяснения обстановки в Петрограде в связи со слухами о расстреле рабочих. 26 февраля 1921 г. 3 ночи. // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 97.

79

Доклад начальника 2-го отделения особого отдела охраны финляндской границы Республики // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 52.

80

4 марта в Гарнизонном клубе прошло заседание делегатов воинских частей гарнизона и профсоюзов. Задача была в связи с загруженностью членов ВРК довыбрать представителей в Ревком. Состав ВРК вырос с 5 до 15 человек. См.: Победить или умереть (Заседание делегатов) // Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 1921. 4 марта; Состав и распределение обязанностей членов Временного революционного комитета // Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 1921. 6 марта; Наши генералы // Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 1921. 12 марта; Воззвание к рабочим, красноармейцам и матросам // Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 1. С. 404.

81

Кронштадтский антисоветский мятеж 1921 // Советская историческая энциклопедия. В 16 т. / Под ред. Е. М. Жукова. М.: Советская энциклопедия. 1973–1982. – Т. 8. С. 179.

82

См., например: Путна В. К. Разгром Кронштадтского мятежа // Очерки истории Ленинградской партийной организации КПСС. Л.: ЛЕНИЗДАТ. 1968. С. 163–170.

83

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия / под ред. С. С. Хромова. М.: Советская Энциклопедия, 1983. С. 306.

84

Протокол допроса В. А. Валька, члена Кронштадтского ревкома, 21 марта 1921 г. // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 299.

85

Соглашение между резидентом Б. В. Савинкова в Прибалтике генералом Г. Е. Эльвенгреном и бывшим председателем Кронштадтского ВРК С. М. Петриченко об образовании Комитета северных боевых организаций для борьбы с «коммунистической властью» // Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 2. С. 200–201.

86

РГА ВМФ, Ф. р-93, Оп. 1, Д. 9, Л. 2 (еще копия в ГАРФ. Ф. 9145, Оп. 1, Д. 492, Л.3.)

87

Доклад начальника информационной части 2-го особотделения Н. Николаева начальнику 2-го особотделения ОО Охфингран Республики А. И. Грибову «О положении на лк «Севастополь» и «Петропавловск». 1 марта // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 113–114.

88

Шифротелеграмма Г. Е. Зиновьева В. И. Ленину о принятии командами линкоров «Севастополь» и «Петропавловск» «эсеровско-черносотенных резолюций» и о неустойчивом положении среди петроградских рабочих. 28 февраля. 18 час. 40 мин. // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 590–595.

89

Показания председателя Кронштадтского исполкома и Совета П. Д. Васильева, комиссара 1-й бригады линкоров и члена ВЦИК А. Г. Зосимова и комиссара штаба крепости Кронштадт Е. К. Коршкнова о событиях в Кронштадте 24 февраля – 2 марта. 17 марта // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 146.

90

РГА ВМФ, Ф. р-93, Оп. 1, Д. 9, Л. 2

91

Показания председателя Кронштадтского исполкома и Совета П. Д. Васильева, комиссара 1-й бригады линкоров и члена ВЦИК А. Г. Зосимова и комиссара штаба крепости Кронштадт Е. К. Коршкнова о событиях в Кронштадте 24 февраля – 2 марта. 17 марта // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 146.

92

Семанов С. Н. Кронштадтский мятеж. М.: Эксмо, 2003. С. 117.

93

Столпянский П. Н. 1917–1922 год в Кронштадте. Кронштадт: Кронштадтская центральная комиссия по устройству торжеств в 5-ю годовщину Октября, 1922. С. 48.

94

Приказ по обороне морской крепости Кронштадт и крепостного района о подчинении воинских частей и учреждений города начальнику обороны крепости Е. Н. Соловьянову. 11 марта // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 372.

95

См. в т. ч.: Воззвание временного бюро Кронштадтской организации РКП(б) к коммунистам с призывом продолжать работу и не чинить препятствий мероприятиям Временного ревкома. 3 марта // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 178; Резолюция коммунистов линкора «Севастополь» о поддержке Кронштадтского ВРК. [Ранее 9 марта] // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 325.

96

Распоряжение по линии постов товарища председателя Кронштадтского ВРК В. П. Яковенко об удалении от власти коммунистов и избрании представителей от команд. 2 марта. 1 час. 35 мин. // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 122.

97

Обращение Временного ревкома к населению крепости и г. Кронштадта о взятии власти в свои руки и подготовке условий для перевыборов Советов. 2 марта // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 135.

98

Показания председателя Кронштадтского исполкома и Совета П. Д. Васильева, комиссара 1-й бригады линкоров и члена ВЦИК А. Г. Зосимова и комиссара штаба крепости Кронштадт Е. К. Коршкнова о событиях в Кронштадте 24 февраля – 2 марта. 17 марта // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 145.

99

РГА ВМФ, Ф. р-93, Оп. 1, Д. 9, Л. 2

100

На неточность в названии резолюции указал А. В. Краснояров. Дело в том, что 2-я бригада (линкоры «Полтава» и «Гангут») находились в Петрограде и их команды принять участие в обсуждении резолюции не могли. Сторону кронштадтцев в конфликте они не приняли. См.: Краснояров В. А. Кронштадтский бумеранг 1921/1937 год. 211 с. URL: http://www.kronshtadt.org/tabl/kronshtadtskiy_bumerang.doc (дата последнего обращения 28.04.2013).

101

ГАРФ. Ф. 9145, Оп. 1, Д. 492, Л.3. (еще копия в РГА ВМФ, Ф. р-93, Оп. 1, Д. 9, Л. 2.)

102

См.: Доклад начальника 2-го отделения особого отдела охраны финляндской границы Республики // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 52.

103

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 42.

104

Показания председателя Кронштадтского исполкома и Совета П. Д. Васильева, комиссара 1-й бригады линкоров и члена ВЦИК А. Г. Зосимова и комиссара штаба крепости Кронштадт Е. К. Коршкнова о событиях в Кронштадте 24 февраля – 2 марта. 17 марта // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 146.

105

Власть Советам, а не партиям! // Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 1921. 15 марта.

106

РГА ВМФ, Ф. р-93, Оп. 1, Д. 9, Л. 2.

107

Доклад начальника 2-го отделения особого отдела охраны финляндской границы Республики // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 51–52.

108

Пухов А. С. Кронштадтский мятеж в 1921 году. М., 1931. 126 с.

109

См. также анализ «Резолюции…» А. В. Красноярова: Краснояров В. А. Кронштадтский бумеранг 1921/1937 год. 211 с. URL: http://www.kronshtadt.org/tabl/kronshtadtskiy_bumerang.doc (дата последнего обращения 28.04.2013).

110

Обращение населения крепости и Кронштадта // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 54–55.

111

Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 28.

112

Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. С. 169–170.

113

Из протокола допроса члена Кронштадтского ревкома Перепелкина от 24 марта 1921 г. // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 303.

114

Семанов С. Н. Кронштадтский мятеж. М.: Изд-во Эксмо, 2003. С. 180.

115

См.: Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. 183 с.

116

Статья «Злоба бессильных» // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 126–127.

117

Власть Советам, а не партиям! // Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 1921. 15 марта.

118

Обращение кронштадтцев к коменданту Карельского военного сектора с просьбой ходатайствовать перед правительством Финляндии о предоставлении им статуса интернированных лиц // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 145–149.

119

Доклад Господину Коменданту Карельского военного сектора // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 149–151.

120

Шифротелеграмма Г. Е. Зиновьева В. И. Ленину о принятии командами линкоров «Севастополь» и «Петропавловск» «эсеровско-черносотенных резолюций» и о неустойчивом положении среди петроградских рабочих. 28 февраля. 18 час. 40 мин. // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 590–595.

121

Шифротелеграмма Г. Е. Зиновьева В. И. Ленину о принятии командами линкоров «Севастополь» и «Петропавловск» «эсеровско-черносотенных резолюций» и о неустойчивом положении среди петроградских рабочих. 28 февраля. 18 час. 40 мин. // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 590–595.

122

Подробнее о влиянии Кронштадтских событий на внутрипартийную борьбу см: Авторханов А. Х съезд и осадное положение // Новый Мир. 1990. № 3.; Геббс Я. Левые коммунисты в России. М.: НПЦ «Праксис», 2008. 331 с.; 54.; Протоколы X съезда РКП(б). М.: Партиздат, 1933. 954 с.; Санду Т. А. «Рабочая оппозиция» в РКП(б) (1919–1923 гг.): Дис. … канд. ист. наук. 07.00.02. Тюмень, 2006. 253 с.; Серж. В. От революции к тоталитаризму. Воспоминания революционера. М.: Праксис, 2001. 696 с.

123

Обращение Совета труда и обороны. 2 марта // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 59–60.

124

Новый белогвардейский заговор. Мятеж бывш. генерала Козловского и корабля «Петропавловск» // Правда. 3 марта 1921 г. // Троцкий Л. Сочинения. Т. 17. Ч. 2. М.—Л.: Гос. изд-во, 1926.

125

Мятеж бывш. генерала Козловского и корабля «Петропавловск» (Правительственное сообщение) // Правда. 3 марта 1921 г.

126

Позорная авантюра // Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 1921. 3 марта.

127

Обращение Петроградского Совета к трудящимся города с призывом дать отпор новым белогвардейским заговорам // Петроградская правда. 1921. № 47. 3 марта.

128

Ленин В. И. Заключительное слово по отчету ЦК РКП(б) 9 марта 1921 года (на X съезде) ПСС. Т. 43. С. 49.

129

Ленин В. И. Новые времена, старые ошибки в новом виде. ПСС. Т. 44. С. 101–108 («Правда» № 190, 28 августа 1921 г.)

130

Ленин В. И. Заключительное слово по отчету ЦК РКП(б) 9 марта 1921 года (на X съезде) ПСС. Т. 43. С. 49.

131

Ленин В. И. Речь на всероссийском съезде транспортных рабочих 27 марта 1921 г. ПСС. Т. 43. С. 130–144. (Правда» № № 67 и 68, 29 и 30 марта 1921 г.)

132

См.: Ленин В. И. Речь при закрытии съезда 16 марта 1921 г. ПСС. Т. 43. С. 119–127. («Правда» № 60 и «Известия ВЦИК» № 60, 20 марта 1921 г.)

133

Троцкий Л. Д. Кронштадт и Биржа // Правда. 1921 г. 23 марта.

134

Ленин В. И. Доклад о политической деятельности ЦК на X съезде РКП(б). ПСС. Т. 43. С. 7–34 («Правда» № 53 и «Известия ВЦИК» № 53, 10 марта 1921 г.)

135

Ленин В. И. Первоначальный проект резолюции о единстве партии. ПСС. Т. 43. С. 90

136

Статья «Позорная авантюра» // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 62–63.

137

Кронштадтский антисоветский мятеж 1921 // Большая советская энциклопедия: в 30 т. / гл. ред. А. М. Прохоров. 3-е изд. М.: Советская энциклопедия, 1971. Т. 12. С. 380.

138

Кронштадтский антисоветский мятеж 1921 // Советская историческая энциклопедия: в 16 т. / Под ред. Е. М. Жукова. М.: Советская энциклопедия. 1973–1982. Т. 8. С. 178–180.

139

Рапорт уполномоченного особого отдела ВЧК председателю Реввоенсовета Республики. 7 марта // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 86–88.

140

Троцкий Л. Сочинения. Т. 17. Ч. 2. М – Л.: Гос. изд-во, 1926. С. 147.

141

Дыбенко П. К товарищам старым морякам Кронштадта // Кронштадтский мятеж: Сборник статей, воспоминаний и документов / Под ред. Н. Корнатовского. Л., 1931. С. 226–227

142

Рафаил М. Кронштадтский мятеж (из дневника политработника). Харьков: УкрГИЗ, 1921. 92 с.

143

Урицкий С. Красный Кронштадт во власти врагов революции (1–17 марта 1921 г.) // Гражданская война. 1918–1921. Т. 1. М.: Военный вестник, 1928. С. 358–374.

144

Слепков А. Кронштадтский мятеж. (К седьмой годовщине). М.—Л.: Московский рабочий, 1928. 48 с.

145

Кузнецов В. Из воспоминаний политработника. М.—Л.: Госиздат, 1930. 86 с.; Кузьмин М. Кронштадтский мятеж. Популярный очерк. Л.: ОГИЗ, Прибой, 1931. 103 с.; Рабинович С. Е. Делегаты 10-го съезда РКП(б) под Кронштадтом // Красная летопись. 1931. № 2 (41). С. 22–55.

146

Лурье М. А. Кронштадтский мятеж в советской и белой литературе // Красная летопись. 1931. № 2. С. 234.

147

РГВА. ф. 50. Оп. 2. Д. 48.

148

РГВА. ф. 46. Оп.17. Д. 4. Л. 13.

149

См.: Автухов В. П. Комплектование Красного флота личным составом в 1918, 1919, и 1920 гг. и его оздоровление // Красный флот. 1922. № 9. С. 16.

150

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 61–62.

151

Островский А. В. Российская деревня на историческом перепутье. Конец XIX. – начало XX в. М.: Товарищество научных изданий КМК. 2016. 431 с.

152

Пухов А. С. Кронштадтский мятеж в 1921 году. М., 1931. 126 с.

153

Пухов А. С. Кронштадт во власти врагов революции // Красная летопись. 1931. № 1. С. 5–80.

154

Пухов А. С. Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом 1921 г. // Красная летопись. 1930. № 6. С. 149–212.

155

Пухов А. С. Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом 1921 г. // Красная летопись. 1930. № 6. С. 154.

156

См.: Пухов А. С. Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом 1921 г. // Красная летопись. 1930. № 6. С. 154–156.

157

Прохоров Д. Трагедия кронштадтского «мятежника» // Совершенно секретно – версия в Питере. № 8, 03.03.2003

158

Пухов А. С. Кронштадтский мятеж в 1921 году. М. 1931. С. 48.

159

Пухов А. С. Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом 1921 г. // Красная летопись. 1930. № 6. С. 167.

160

Пухов А. С. Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом 1921 г. // Красная летопись. 1930. № 6. С. 203.

161

Кузнецов В. Из воспоминаний политработника. М.—Л., 1930. С. 67–68.

162

Мервин М. Становление системы привилегий в Советском государстве // Вопросы истории. 1992. № 2–3. С. 45–61.

163

Шпатель Ю. А. Кронштадтская голгофа март 1917 – март 1921 // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2005. Выпуск 33. С. 58–59.

164

Что дала коммуна // Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. С. 163–165

165

Почему голодало население // Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. С. 156

166

Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. С. 52–53.

167

Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. С. 122.

168

См.: Пухов А. С. Кронштадтский мятеж в 1921 году. М. 1931. С. 38–54.

169

Пухов А. С. Кронштадтский мятеж в 1921 году. М. 1931. С. 59.

170

Жаковщиков К. И. Военно-политические уроки Кронштадтского мятежа // Война и революция. 1931. № 5. С. 38.

171

Жаковщиков К. И. Разгром кронштадтского контрреволюционного мятежа в 1921 г. Л.: Лениздат, 1941. 74 с.

172

См.: Чистиков А. Н. Партийно-государственная бюрократия Северо-Запада Советской России: 1917–1920 гг.: Дис. … доктора. ист. наук. 07.00.02. Санкт-Петербург, 2007. 437 с. ил.

173

Кондаков Г.Д. Записки о Кронштадтских событиях // Кронштадтский мятеж: Сборник статей, воспоминаний и документов / Под ред. Н. Корнатовского. Л., 1931. С.53–57.

174

Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Сост., введ. и примеч. В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 83. (РГВА. Ф. 33987. Оп.2. Д. 316. Л. 21–22.)

175

РГВА. Ф. 33987. Оп.2. Д. 118. Л. 314. (Также копия хранится в: РЦХИДНИ, Ф. 17, оп. 86, д. 150, л. 8.)

176

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. № 112. Л. 63.

177

Телеграмма президиума общего собрания коммунистов с протестом против телеграммы Ф. Ф. Раскольникова и Э. И. Батиса с обвинениями моряков-коммунистов в стремлении к комитетщине и пособничестве развалу дисциплины во флоте. 21января. // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 54.

178

Рапорт командующего Балтийским флотом Ф. Ф. Раскольникова председателю РВСР Л. Д. Троцкому с просьбой об отставке в связи с выраженным ему недоверием со стороны моряков-коммунистов. 23.01.1921 // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 55–56. (РГВА. Ф. 33987. Оп.2. Д. 118. Л. 314.; РЦХИДНИ, Ф. 17, оп. 86, д. 150, л. 8.)

179

РЦХИДНИ. Ф 17. Оп. 13. Д. № 761. ЛЛ. 25–26.

180

Почтотелефонограмма Л. Д. Троцкого в ПУР о замене политического руководства Балтфлота // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 563–564; Распоряжение по прямому проводу председателя РВСР Л. Д. Троцкого [командующему Балтфлотом] И. К. Кожанову не вступать в исполнение своих обязанностей прежнему политическому руководству // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 564.

181

Доклад Э. И. Батиса в [Политотдел Балтфлота] о причинах и уроках Кронштадтских событий // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 590–595.

182

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. № 761. Л. 25.

183

На мой взгляд, дается намек на действия комиссара Балтфлота Кузьмина Н.Н. – В.П.

184

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. № 761. Л. 25.

185

Лурье М. А. Кронштадтский мятеж в советской и белой литературе // Красная летопись. 1931. № 2. С. 225–240.

186

Лурье М. А. Оценка Кронштадтского мятежа в произведениях В. И. Ленина // Красная летопись. 1931. № 3. С. 167–175.

187

Лурье М. А. Оценка кронштадтского мятежа в произведениях В. И. Ленина // Красная летопись. 1931. № 3. С. 172.

188

Болдин П. Меньшевики в Кронштадтском мятеже // Красная летопись. 1931. № 3. С. 5–31.

189

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс / Под ред. Комиссии ЦК ВКП(б). М.: Госполитиздат, 1938. С. 238–239.

190

См., например: Леонидов О. Ликвидация Кронштадтского мятежа (Март 1921 г.). М.: Воениздат, 1939. 64 с.

191

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия / под ред. С. С. Хромова. М.: Советская Энциклопедия, 1983. С. 687.

192

Юрченко И. Ю. Первая мировая война, Великая русская революция 1917 года и Гражданская война // Наше Отечество. Страницы истории. Сборник научных трудов. Выпуск 5 / Под общ. ред. профессора В. С. Порохни. М.: МАИ, 2009. С. 158.

193

См., например: Азовцев Н. Н. Гражданская война в СССР. М.: Воениздат, Т.1, 1980. С. 382., ил., Т.2, 1986. 447 с.; Анишев А. Очерки истории Гражданской войны 1917–1920 гг. / Военно-полит. акад. им. т. Толмачева РККА и РККФ. Л.: Гос. изд-во, 1925. 288 с.; Гимпельсон Е. Г. НЭП и советская политическая система, 20-е годы / Рос. акад. наук, Ин-т рос. истории. М.: ИРИ, 2000. 437 с.; Гимпельсон Е. Г. Советы в годы интервенции и Гражданской войны. М.: Наука, 1968. 512 с.; Гоголевский А. В. Петроградский Совет в годы Гражданской войны. Л.: Наука, 1982. 198 с.; Гражданская война в России (1918–1921 гг.). Хрестоматия / Сост. Пионтковский С. А. М.: Издание Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова, 1925. 708 с.; Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия / под ред. С. С. Хромова. М.: Советская Энциклопедия, 1983. 704 с.; Документы по истории Гражданской войны в СССР. Том I. Первый этап Гражданской войны / Под ред. И. Минца, Е. Городецкого. М.: Политиздат, 1941.; История Гражданской войны в СССР. В 5 т. Т. 1–5. М.: ОГИЗ; Гос. издат. «История Гражданской войны», 1935–1960; Наумов В. П. Летопись героической борьбы: советская историография Гражданской войны и империалистической интервенции в СССР. М.: Мысль, 1972. 472 с.

194

См., например: Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989. 181 p.; Footman D. Civil War in Russia. London: Faber & Faber, 1961. 328 p.; Mawdsley E. The Russian Civil War. Boston: Allen & Unwin, 1987. 351 p.

195

См., например: Read Ch. War and Revolution in Russia, 1914-22: The Collapse of Tsarism and the Establishment of Soviet Power. Basingstoke: Macmillan Education, 2012. 264 p. (Переиздана в 2013); Lincoln W.B. Red Victory: A History of the Russian Civil War. New York: Simon & Schuster, 1989. 637 p.; Geoffrey S. Russia’s Civil War. 2000. 192 p.

196

См., например: Кара-Мурза С. Гражданская война (1918–1921) – урок для XXI века. М.: Алгоритм, 2003. 256 с.; Красный террор в годы Гражданской войны / Под ред. Ю. Фельштинского. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2004. 512 с.

197

Помощь восставшим // Последние новости. 1921. 8 марта.

198

Ленин В. И. Речь на Всероссийском съезде транспортных рабочих 27 марта 1921 года. ПСС. Т. 43. С. 139–140 («Правда», №№ 67 и 68, 29 и 30 марта 1921 г.).

199

Милюков П. Н. Наши разногласия // Последние новости. 1921. 8 марта.

200

Савинков Б. Первая антибольшевистская революция // Свобода. 1921. 11 марта.

201

Савинков Б. Кронштадт и монархисты // Свобода. 1921. 16 марта.

202

Революционное движение в Советской России // Свобода. 1921. 8–25 марта.

203

Революция в России // Воля России. 1921. 16–23 марта.

204

События в России // Воля России. 1921. 4–15 марта.

205

Радио из Кронштадта // Воля России. 1921. 6 марта.

206

Кронштадт // Руль. 1921. 10 марта.; Восстание продолжается // Руль. 1921. 3–9 марта.; События дня // Руль. 1921. 16 марта.; Ход борьбы // Руль. 1921. 11–15 марта.

207

Бурцев В. Кронштадт пал // Общее дело. 1921. 19 марта.

208

Бурцев В. Все на помощь Кронштадту // Общее дело. 1921. 10 марта.

209

Восстание в Совдепии // Новая русская жизнь. 1921. 9 марта.

210

Petrichenko Tells how L’enin is losing control // The New York Times. 1921. March 31.

211

Свобода. 1921. 05 марта.

212

Руль. 1921. 5 марта.

213

Последние новости. 1921. 5 марта.

214

Финская печать о событиях в России // Кронштадтский мятеж: Сборник статей, воспоминаний и документов / Под ред. Н. Корнатовского. Л., 1931. С. 226–227.

215

См.: Кронштадтский мятеж: Сборник статей, воспоминаний и документов / Под ред. Н. Корнатовского. Л., 1931. С. 226–227.

216

Lenin may go to Finland // The New York Times. 1921. January 10.

217

The Kansas City Kansan. 1921. February 9.

218

The Scranton Republican. 1921. February 16.

219

The Chatam Record. 1921. February 17.

220

Kronstadt rebels train their guns on Petrograd // The New York Times. 1921. March 31.

221

Статистика дана на основе данных http://www.newspapers.com, обработка, расчет и построение – Попов В. В.

222

Статистика дана на основе данных http://www.britishnewspaperarchive.co.uk, обработка, расчет и построение – Попов В. В.

223

Кронштатски монари // Политика. 1921. Март 8.

224

The Kronstadt revolt // The Times. 1921. March 8.

225

Es marins revoltes debarquent a Petrograd // Le Matin. 1921. Mars 7.

226

L’insurrection contre les Soviets // Le Figaro. 1921 Mars 7.

227

L’Humanite. 1921. Mars 7.

228

La Stampa. 1921. Marzo 7.

229

Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. 183 с.

230

Чернов В.М. Беседа с кронштадтцами // Воля России. 1921. 26–28 апреля, 5–6 мая.

231

Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. С. 7.

232

Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. С. 8.

233

См.: Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. С. 14.

234

Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. С. 22.

235

Петриченко С. М. О причинах Кронштадтского восстания // Знамя борьбы. Декабрь 1925 – январь 1926. С. 6–7.

236

Ярчук Е. Кронштадт в русской революции. Нью-Йорк, 1923 (Yartchuk E. Kronstadt in the Russian Revolution. Kate Sharpley Library, 1996. 36 p.).

237

См.: Ярчук Е. Кронштадт в русской революции. Нью-Йорк, 1923. С. 52–63.

238

Berkman A. The Kronstadt rebellion. Berlin: Der Syndikalist, 1922. 42 p.

239

См., например: Berkman A. Der Aufstand von Kronstadt. Berlin, 1951. 12 p.

240

Goldman E. My Disillusionment in Russia. 1923. New York: Thomas Y. Crowell Company, 1970. p. 6.

241

Цит. по: Савин И. «Всех убиенных помяни, Россия…»: Стихи и проза. М.: Грифон, 2007. 434 с.

242

Кронштадтское восстание 1921 г. (воспоминания) // Вестник Общества русских ветеранов Великой войны в Сан-Франциско, 1931. № 54−55. С. 13−24.

243

Кронштадтское восстание 1921 г. (воспоминания) // Вестник Общества русских ветеранов Великой войны в Сан-Франциско, 1931. № 54−55. С. 24.

244

Троцкий Л. Ответы на вопросы Венделина Томаса // Бюллетень оппозиции. 1937. № 56–57; Троцкий Л. Шумиха вокруг Кронштадта // Бюллетень оппозиции. 1938. № 66–67.

245

Первоначальную версию Л. Троцкого можно увидеть в его интервью «О событиях в Кронштадте», которое вышло накануне второго штурма, 16 марта, в газете «Правда» (Интервью с представителями иностранной печати). См.: Троцкий Л. О событиях в Кронштадте (Интервью с представителями иностранной печати) // Правда. 1921 г. 16 марта.

246

Троцкий Л. Шумиха вокруг Кронштадта // Бюллетень оппозиции. 1938. № 66–67. С. 22.

247

Троцкий Л. Ответы на вопросы Венделина Томаса // Бюллетень оппозиции. 1937. № 56–57. С. 13–14.

248

Троцкий Л. Шумиха вокруг Кронштадта // Бюллетень оппозиции. 1938. № 66–67. С. 22.

249

Кронштадтская трагедия 1921 г. // Вопросы истории. 1994. № 5. С. 9–10.

250

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 232.

251

Serge V. Once more – Kronstadt // New International, Vol. 4. No. 7. July. 1938, pp. 211–212.

252

Серж В. От революции к тоталитаризму. Воспоминания революционера. М.: Праксис, 2001. 696 с.

253

Серж В. От революции к тоталитаризму. Воспоминания революционера. М.: Праксис, 2001. С. 154.

254

Серж В. От революции к тоталитаризму. Воспоминания революционера. М.: Праксис, 2001. С. 161.

255

Ciliga A. L’insurrection de Cronstadt et la destinée de la Révolution russe // La Révolution Prolétarienne. 1938. September 10.

256

Mett I. The Kronstadt Commune. London: Solidarity Press, 1967. 56 p.

257

См.: Петров Ю. П. Строительство политорганов, партийных и комсомольских организаций армии и флота (1918–1968). М.: Воениздат, 1968. 544 с.

258

Доклад начальника 2-го отделения особого отдела охраны финляндской границы Республики // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 52.

259

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 18–19.

260

См., например: I. Mett. La Commune de Cronstadt. Paris, 1949; Berkman A. Der Aufstand von Kronstadt. Berlin, 1951. 12 p.

261

Daniels R.V. The Kronstadt Revolt of 1921: A Study in the Dynamics of Revolution // American Slavic and East European Review, Vol. 10, No. 4 (Dec., 1951), pp. 241–254.

262

Daniels R.V. The Kronstadt Revolt of 1921: A Study in the Dynamics of Revolution // American Slavic and East European Review, Vol. 10, No. 4 (Dec., 1951), p. 242.

263

Раух Г. фон. История Советской России: очерк русской истории с 1917 года / Г. К. Раух; пер. с англ. Ю. Большухина. Нью-Йорк: Фредерик Прегер, 1962. 486 с.

264

Schapiro L. The Origin of the Communist Autocracy: Political Opposition in the Soviet State, First Phase, 1917–1922. London: London School of Economics and Political Science, University of London, 1955, 397 p. (переиздана в 1977 г.)

265

Schapiro L. The Origin of the Communist Autocracy: Political Opposition in the Soviet State, First Phase, 1917–1922. London: London School of Economics and Political Science, University of London, 1955, pp. 296–314

266

См.: Pollak E. The Kronstadt Rebellion (The first armed revolt against the Soviets). New York: Philosophical Library, 1959. 98 p.

267

Katkov G. The Kronstadt Rising // Soviet Affeirs, London, 1959. pp. 10–67.

268

Katkov G. The Kronstadt Rising // Soviet Affeirs, London, 1959. p. 52.

269

Katkov G. The Kronstadt Rising // Soviet Affeirs, London, 1959. p. 56.

270

Katkov G. The Kronstadt Rising // Soviet Affeirs, London, 1959. p. 53.

271

Katkov G. The Kronstadt Rising // Soviet Affeirs, London, 1959. p. 11.

272

Katkov G. The Kronstadt Rising // Soviet Affeirs, London, 1959. p. 12.

273

См.: Anweiler O. Die ratebewegung in Russland. 1905–1921. Leiden.: E.J. Brill, 1958. pp. 303–325.

274

Ranch G. Geschichte des bolschewistischen Russland. Wisbaden: Rheinische Verlagsanstalt, 1956. 644 p.

275

Footman D. Civil War in Russia. London: Faber & Faber, 1961. 328 p.

276

Avrich P. Kronstadt 1921. Studies of the Russian Institute, Columbia University. Princeton: Princeton University Press, 1970. 271 p.

277

Avrich P. Kronstadt 1921. Studies of the Russian Institute, Columbia University. Princeton: Princeton University Press, 1970. pp. 235–240.

278

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 107–110.

279

Из Докладной записки [представителя РОКК в Финляндии и Скандинавских странах кадета Г. Ф. Цейдлера] руководству Национального центра в Париже об организации вооруженного восстания в Кронштадте и обеспечении его поддержкой со стороны правительства Франции // Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН,1999. Кн. 1. С. 60.

280

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 98–100.

281

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 129.

282

Из Докладной записки [представителя РОКК в Финляндии и Скандинавских странах кадета Г.Ф. Цейдлера] руководству Национального центра в Париже об организации вооруженного восстания в Кронштадте и обеспечении его поддержкой со стороны правительства Франции // Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 1. С. 60–61.

283

Доклад резидента Б.В. Савинкова в Прибалтике и Финляндии генерала Г. Е. Эльвенгрена руководству РЭК (РПК) в Польше о событиях в Петрограде и Кронштадте в феврале – марте 1921 года // Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН,1999. Кн. 2. С. 61–67.

284

Из стенографического отчета заседания пленума Петросовета – доклад председателя ПГЧК П. Н. Комарова о причинах и уроках Кронштадтских событий (прения по докладу). 25.03.1921. Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 1. С. 622–640.

285

Доклад Батиса Э. И. Кронштадтские события // РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 13. Д. № 761. ЛЛ. 25–26.

286

Протоколы допросов бывшего председателя Кронштадтского ВРК С. М. Петриченко о деятельности ревкома и связях с заграницей в дни восстания (27 февраля – 18 марта). 3, 5, 12 мая 1945 г. // Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 1. С. 519–523.

287

Щетинов Ю. А. Введение // Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 1. С. 10.

288

Соглашение между резидентом Б. В. Савинкова в Прибалтике генералом Г. Е. Эльвенгреном и бывшим председателем Кронштадтского ВРК С. М. Петриченко об образовании Комитета северных боевых организаций для борьбы с «коммунистической властью» // Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 2. С. 200–201.

289

Новиков А. П. Эсеровские лидеры и Кронштадтский мятеж 1921 года // Отечественная история: журнал. 2007. № 4. С. 57–64.

290

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 58.

291

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 58.

292

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 61.

293

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 68–69.

294

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 90–95.

295

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 7–8.

296

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 7.

297

См.: V. Volin. The Unknown revolution. 1917–1921, Montreal: Black Rose Books. 1973. 717 p.

298

V. Volin. Der aufstand von Kronstadt. Munster: Unrast, 1999, 159 p.

299

Волин В. Неизвестная революция. М.: НПЦ «Праксис», 2005. С. 162.

300

Волин В. Неизвестная революция. М.: НПЦ «Праксис», 2005. С. 268–272.

301

Волин В. Неизвестная революция. М.: НПЦ «Праксис», 2005. С. 272–273.

302

Волин В. Неизвестная революция. М.: НПЦ «Праксис», 2005. С. 274–281.

303

Getzler I. Kronstadt 1917–1921. The fate of a soviet democracy. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. 300 p.

304

Getzler I. Kronstadt 1917–1921. The fate of a soviet democracy. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. pp. 207–208.

305

Getzler I. Kronstadt 1917–1921. The fate of a soviet democracy. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. p. 209.

306

Getzler I. Kronstadt 1917–1921. The fate of a soviet democracy. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. pp. 209–212.

307

Getzler I. Kronstadt 1917–1921. The fate of a soviet democracy. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. p.VIII.

308

См., например: Lawrence J. A history of Russia. London: George Allen and Unwin, 1969.; Elisson H. History of Russia. New York: Holt, Rinehart, and Winston, 1964.; Carr E. H. The Bolshevik revolution, 1917–1923, Vol. II, New York, 1952. 271 p.

309

Carr E. H. The Bolshevik revolution, 1917–1923, Vol. II, New York, 1952. 271 p.

310

См., например: Ворошилов К. Е. Из истории подавления Кронштадтского мятежа // Военно-исторический журнал. 1961. № 3. С. 15–35.

311

СССР в период восстановления народного хозяйства (1921–1925 гг.): Исторические очерки / Под ред. А. П. Кучкина (гл. ред.), Ю. А. Полякова и С. И. Якубовской; Академия наук СССР. Институт истории. М.: ГИПЛ, 1955. 598 с.

312

СССР в период восстановления народного хозяйства (1921–1925 гг.): Исторические очерки / Под ред. А.П. Кучкина (гл. ред.), Ю. А. Полякова и С. И. Якубовской; Академия наук СССР. Институт истории. М.: ГИПЛ, 1955. С. 24–51.

313

СССР в период восстановления народного хозяйства (1921–1925 гг.): Исторические очерки / Под ред. А.П. Кучкина (гл. ред.), Ю. А. Полякова и С. И. Якубовской; Академия наук СССР. Институт истории. М.: ГИПЛ, 1955. С. 43.

314

СССР в период восстановления народного хозяйства (1921–1925 гг.): Исторические очерки / Под ред. А.П. Кучкина (гл. ред.), Ю. А. Полякова и С. И. Якубовской; Академия наук СССР. Институт истории. М.: ГИПЛ, 1955. С. 47.

315

СССР в период восстановления народного хозяйства (1921–1925 гг.): Исторические очерки / Под ред. А.П. Кучкина (гл. ред.), Ю. А. Полякова и С. И. Якубовской; Академия наук СССР. Институт истории. М.: ГИПЛ, 1955. С. 48.

316

СССР в период восстановления народного хозяйства (1921–1925 гг.): Исторические очерки / Под ред. А.П. Кучкина (гл. ред.), Ю. А. Полякова и С. И. Якубовской; Академия наук СССР. Институт истории. М.: ГИПЛ, 1955. С. 48.

317

Трифонов И. Я. Классы и классовая борьба в СССР в начале НЭПа. (1921–1923 гг.). Часть I. Борьба с вооруженной кулацкой контрреволюцией. Л.: Издательство Ленинградского Университета, 1964. 314 с.

318

Трифонов И. Я. Классы и классовая борьба в СССР в начале НЭПа. (1921–1923 гг.). Часть I. Борьба с вооруженной кулацкой контрреволюцией. Л.: Издательство Ленинградского Университета, 1964. С. 31.

319

Ротин И. Страница истории партии. Сер.: Популярные брошюры по истории КПСС. М.: Политиздат, 1958. 72 с.

320

Жаковщиков К. И. Разгром Кронштадтского контрреволюционного мятежа в 1921 г. // Из истории ВЧК. 1917–1921 годы. М.: Политическая литература, 1958. С. 431–436.

321

Ворошилов К. Е. Из истории подавления Кронштадтского мятежа // Военно-исторический журнал, 1961. № 3. С. 15–35.

322

См., например: Из истории Гражданской войны в СССР. Т. 3. М.: Советская Россия, 1961. 422 с.

323

См., например: В кольце фронтов. Молодежь в годы Гражданской войны. Сборник документов / Сост.: Батаева Т.В.; Вдовин В. А.; Мальская Ф.И. и др. М.: Молодая гвардия, 1963. 416 с.; Путна В. К. Разгром Кронштадтского мятежа // Очерки истории Ленинградской партийной организации КПСС. Л.: ЛЕНИЗДАТ. 1968. С. 163–170; Путна В. К. На штурм Кронштадта // Очерки истории Ленинградской организации ВЛКСМ. Л.: Лениздат. 1969. С. 93–97;

324

Трифонов Н., Сувениров О. Разгром контрреволюционного Кронштадтского мятежа // Военно-исторический журнал. № 3, 1971. С. 88–94.

325

Боброва В., Кадомцева Н. Боевые действия войск Северной группы 17–18 марта 1921 г. // Военно-исторический журнал. 1981. № 3. С. 49–52.

326

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. 232 с.

327

Семанов С. Н. Ленинский анализ внутренней политики Советского государства в связи с Кронштадтским мятежом / В сб.: В. И. Ленин в дни Октября и в первые годы Советской власти. Л., 1970; Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года // Вопросы истории. 1971. № 3; Семанов С. Н. Кронштадтский мятеж и русская эмиграция // Прометей (альманах). 1972. № 9.

328

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 40.

329

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 69.

330

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. С.74.

331

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 61–62.

332

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 223–224.

333

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 192.

334

См.: Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 90–132.

335

См.: Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 130.

336

См., например: Щетинов Ю. А. Введение // Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 1. С. 5–28.

337

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 62–63.

338

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. 62–63.

339

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 69

340

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 57.

341

Дан Ф. Два года скитаний (1919–1921). Берлин: Б. и., 1922. С. 123.

342

Пухов А. С. Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом 1921 г. // Красная летопись. 1930. № 6. С. 150.

343

Пухов А. С. Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом 1921 г. // Красная летопись. 1930. № 6. С. 155.

344

Пухов А. С. Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом 1921 г. // Красная летопись. 1930. № 6. С. 154.

345

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 57.

346

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 58.

347

Терне А. М. В царстве Ленина: (Очерки современной жизни в РСФСР) / А.М. Терне. – Москва: Скифы, 1991. С. 80.

348

Яров С.В. Кронштадтский мятеж в восприятии петроградских рабочих (по неопубликованным документам) // Звенья. Исторический альманах. Вып. 2. М.; СПб., 1992. С. 539–554.

349

Готье Ю.В. Мои заметки // Вопросы истории. 1993. № 1. С. 76–77.

350

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 67–70.

351

Петров Ю. П. Строительство политорганов, партийных и комсомольских организаций армии и флота (1918–1968). М.: Воениздат, 1968. С. 49.

352

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 75–76.

353

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 86.

354

Как создавался Временный революционный комитет // Правда о Кронштадте. Прага: изд. газеты «Воля России», 1921. С. 117.

355

Тарасов Н. М. В плену у мятежников // Кронштадтский мятеж: Сборник статей, воспоминаний и документов / Под ред. Н. Корнатовского. Л., 1931. С. 73.

356

Кузнецов В. Из воспоминаний политработника. М.—Л., 1930. С. 70.

357

Кузьмин М. В. Гнездо мелкобуржуазной революции // Кронштадтский мятеж: Сборник статей, воспоминаний и документов / Под ред. Н. Корнатовского. Л., 1931. С. 31.

358

Громов В. Первое наступление на Кронштадт // Кронштадтский мятеж: Сборник статей, воспоминаний и документов / Под ред. Н. Корнатовского. Л., 1931. С. 66.

359

Балтгалв Н. Под арестом // Кронштадтский мятеж: Сборник статей, воспоминаний и документов / Под ред. Н. Корнатовского. Л., 1931. С. 80.

360

Протокол допроса Кузьмина Н. 9 июня 1921 г. // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 338.

361

Пухов А. С. Кронштадт во власти врагов революции // Красная летопись. 1931. № 1. С. 16–17, 32.

362

Katkov G. The Kronstadt Rising // Soviet Affeirs, London, 1959. pp. 28–29.

363

Распоряжение по линии постов товарища председателя Кронштадтского ВРК В. П. Яковенко об удалении от власти коммунистов и избрании представителей от команд // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: Кн. 2. М.: РОССПЭН, 1999. С. 122–123.

364

Щетинов Ю. А. Кронштадтский мятеж и мелкобуржуазные партии (весна 1921 г.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1975. 248 с.

365

Щетинов Ю. А. Сорванный заговор. М.: Политиздат, 1978. 119 с.

366

Щетинов Ю. А. Кронштадтский мятеж и мелкобуржуазные партии (весна 1921 г.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1975. С. 53

367

Щетинов Ю. А. Кронштадтский мятеж и мелкобуржуазные партии (весна 1921 г.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1975. С. 2

368

Доклад Агранова в президиум ВЧК о результатах расследования по делу мятежа в Кронштадте // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 230–242.; РГВА. Ф. 33987. Оп.2. Д. 331. Л. 314.

369

Доклад Агранова в президиум ВЧК о результатах расследования по делу мятежа в Кронштадте // Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 242.

370

Щетинов Ю. А. За кулисами Кронштадтского восстания // Вестник Московского университета. Серия «История». 1995. № 2. С. 5.

371

Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 296–306.

372

Щетинов Ю. А. Кронштадтский мятеж и мелкобуржуазные партии (весна 1921 г.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1975. С. 73.

373

Щетинов Ю. А. Кронштадтский мятеж и мелкобуржуазные партии (весна 1921 г.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1975. С. 64.

374

См.: Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. 577 с.

375

Ермолаев И. Власть Советам!..: О событиях в Кронштадте 1–18 марта 1921 г. // Дружба народов: журнал. 1990. № 3. С. 182–189.

376

Щетинов Ю. А. Кронштадтский мятеж и мелкобуржуазные партии (весна 1921 г.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1975. С. 100.

377

Голинков Д. Л. Кронштадтский мятеж // Крушение антисоветского подполья в СССР (1917–1925 гг.). – М.: Политиздат, 1975. 703 с.

378

Степанов М.Г. Основные тенденции развития постсоветской исторической науки (1990-х – начало 2000-х гг. //Вестник ТГУ. 2009. выпуск 3(71). С. 243–249.

379

Гуревич, А.Я. Двоякая ответственность историка // Общественные науки и современность. 2007 № 3. С.79

380

Верт Н. История советского государства: 1900–1991 / Пер. с фр. 2-е изд. М.: Прогресс-Академия, 1995. С. 544.

381

Труд. 1994. 15 января.

382

Широкорад А. Б. Кронштадтская мифология // газета «Независимая газета», 4 июля 2007. URL: http://nvo.ng.ru/history/2006-04-07/5_myth.html (дата обращения 12.07.2013.).

383

См., например: Васецкий Н. Кронштадтский мятеж: взгляд сквозь годы // Морской сборник. 1991. № 3. С. 79–94; Воинов В. Кронштадт: мятеж или восстание // Наука и жизнь. 1991. № 6. С. 38–42; Деркаченко В. К. Трагический март Кронштадта (85 лет кровавым событиям 1921 года) // Молодая гвардия. 2006. № 7/8. С. 221–226; Доронин И. Судьба мятежника // Лит. Россия. 1991. 15 марта (№ 11). С. 20–21; Дрибин Л. Кронштадт: мятеж или восстание // Горизонт (Рига). 1991. № 3. С. 35–37; Ермолаев И. Власть Советам!..: О событиях в Кронштадте 1–18 марта 1921 г. // Дружба народов. 1990. № 3. С. 182–189; Овчинникова Л. Кронштадтский мятеж // Комсомольская правда. 1993. 28 февраля; Сафонов В. Н. Кто спровоцировал Кронштадтский мятеж // Военно-исторический журнал. 1991. № 7. С. 53–64; Семанов С. Н. Начало конца. Кронштадт 1921: мятеж или восстание? // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 3. С. 30–32; № 4. С. 25–27.

384

Христофоров В. Кронштадт, 1921 год // Звезда: журнал. 2011. № 5. С. 57–64.

385

Доклад Э. И. Батиса [в Политотдел Балтфлота] о причинах и уроках Кронштадтских событий // Кронштадтская трагедия 1921 года: Док.: в 2-х кн. / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 590–595.

386

Пухов А. С. Балтийский флот в обороне Петрограда. 1919 год. М.—Л.: Военмориздат НКВМФ СССР, 1939. С. 45–48.

387

См.: Известия ВЦИК. 1918. 26 апреля.

388

Майсурян А. Кронштадт – это термидор. // livejournal // maysuryan 2018-12-21 [блог]. // URL: https://maysuryan.livejournal.com/754980.html (дата обращения 13.04.2020); Майсурян А. Кронштадт-1921 победил в Октябре-1993 // livejournal // maysuryan 2014-01-31 [блог]. URL: http://maysuryan.livejournal.com/36993.html (дата обращения 10.02.2016).

389

Демидов В. А. Кронштадтское восстание 1921 года: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1996. 185 с.

390

Демидов В. А. Кронштадтское восстание 1921 года: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1996. С. 32.

391

Демидов В. А. Кронштадтское восстание 1921 года: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1996. С. 25.

392

Демидов В. А. Кронштадтское восстание 1921 года: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1996. С. 25.

393

Демидов В. А. Кронштадтское восстание 1921 года: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 1996. С. 119.

394

Ленин В. И. Очередные задачи Советской власти. ПСС. Т. 36. С. 165–208.

395

Троцкий Л. Д. Основные вопросы продовольственной и земельной политики // Троцкий Л. Д. К истории русской революции. – М.: Политиздат, 1990. С. 197

396

Петроградская правда, 27 февраля 1921 г.

397

Семанов С. Н. Кронштадтский мятеж. М.: Эксмо, 2003. С. 63–65.

398

Петроградская правда, 1 марта 1921 г.

399

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 207–209.

400

РГА ВМФ, Ф. р-93, Оп. 1, Д. 9, Л. 2

401

Щетинов Ю. А. За кулисами Кронштадтского восстания // Вестник Московского государственного университета. Серия «История». 1995 № 2. С. 3–15; № 3. С. 22–44.

402

Павлюченков С.А. Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа. М.: Русское книгоиздательское товарищество, 1996. 299с.

403

Павлюченков С.А. Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа. М.: Русское книгоиздательское товарищество, 1996. С. 267.

404

Павлюченков С.А. Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа. М.: Русское книгоиздательское товарищество, 1996. С. 265–266.

405

Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. 432 с.

406

См.: Kудрявцев И. И. Kронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. // Отечественные архивы. 1997. № 5. С. 107–109; Гусев К.В. Кронштадт. 1921. М.: Международный фонд «Демократия». 1997. 430 с. // Вопросы истории. 1998. № 10. С. 158–159.

407

Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 3.

408

Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. С. 12.

409

Kудрявцев И. И. Kронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. // Отечественные архивы. 1997. № 5. С. 107–109.

410

Гусев К. В. Кронштадт. 1921. М.: Международный фонд «Демократия». 1997. 430 с. // Вопросы истории. 1998. № 10. С. 158–159.

411

Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах / Сост.: М. А. Антифеева и др.; Ред. кол.: В. П. Козлов (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 1999. Кн. 1. 688 с. Кн. 2. 672 с.

412

Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / Составление, введение и примечания В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: МФД, 1997. 432 с.

413

Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. 1990. № 3. С. 84–118. Наиболее развернуто свои идеи Фукуяма изложил позднее в монографии The End of History and the Last Man, 1992 г. Русское издание см.: Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек / Пер. с англ. М.Б. Левина. М.: АСТ, 2004. 588 с.

414

Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. 1990. № 3. С. 85.

415

Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989. 181 p. (На английском языке переиздавалась в 2001 и 2008 гг.)

416

Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989. p. 86.

417

Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989. p. 87.

418

Lincoln W.B. Red Victory: A History of the Russian Civil War. New York: Simon & Schuster, 1989. 637 p.

419

Lincoln W.B. Red Victory: A History of the Russian Civil War. New York: Simon & Schuster, 1989. p. 499.

420

Read Ch. War and Revolution in Russia, 1914–22: The Collapse of Tsarism and the Establishment of Soviet Power. Basingstoke: Macmillan Education, 2012. 264 p. (Переиздана в 2013)

421

Read Ch. War and Revolution in Russia, 1914–22: The Collapse of Tsarism and the Establishment of Soviet Power. Basingstoke: Macmillan Education, 2012. p. 212.

422

Figes O. A people's tragedy: the Russian Revolution, 1891–1924. London: Pimlico, 1997. 934 p.

423

Kronstadt and Counterrevolution Then and Now (Yeltsin Sings an Old Anti-Communist Tune) // Worker Vanguard. № 595. 4 march, 1994.

424

Kronstadt and Counterrevolution Then and Now (Yeltsin Sings an Old Anti-Communist Tune) // Worker Vanguard. № 595. 4 march, 1994.

425

Kronstadt 1921: Bolshevism vs. Counterrevolution (Russian archives refute anarchist lies, again) // Spartacist, № 59, 2006

426

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 61–62.

427

Gietinger K. Die Kommune von Kronstadt. 2011. URL: https://www.anarchismus.at/buecher-und-broschueren/broschueren-und-reader/file/32-gietinger-die-kommune-von-kronstadt (дата последнего обращения 15.01.2016).

428

Kühne S. Mythos Kronstadt – oder die erfundene Revolution (Über die Kronstädter Rebellion 1921). 2011. URL: http://www.amazon.de/Mythos-Kronstadt-oder-erfundene-Revolution-ebook/dp/B008N8IJ3G (дата последнего обращения 15.01.2016).

429

1921, L'insurrection de Cronstadt la rouge. Paris: Éd. d'Alternative libertaire, 2002. 76 p.

430

Getzler I. The Communist leaders' role in the kronstadt tragedy of 1921 in the light of recently published archival documents // Revolutionary Russia, Vol. 15:1. London: Routledge, 2002. pp. 24–44.

431

Marie J.-J. Cronstadt. Paris: Fayard, 2005. 486 p.

432

Александр Чиженок, Марк Тюнев. В России отмечается 90-летие Кронштадтского восстания // Кронштадт, Северо-Западное бюро «ТВ-Центра», 18.11.2011. URL: http://beta.tvc.ru/ShowNews.aspx?id=29f0e058-07c3-40b6-9184-93440476bb39 (дата обращения 05.04.2011).

433

Кузнецов М. Н. За что был расстрелян Кронштадт. СПб.: Международный фонд «300 лет Кронштадту – возрождение святынь», 2001. 206 с.

434

Алексей Денисов. Восстание в Кронштадте: засекреченный бунт // Телеканал «Россия-1». 27.02.2011. URL: http://www.vesti.vgtrk.com/only_video.html?vid=321797 (дата обращения 05.04.2011).

435

Труд. 1994. 15 января.

436

Кузнецова С. ЧК было получено предписание организовать Кронштадтский мятеж / С. Кузнецова // Коммерсантъ Власть. 2011. № 5. С. 56–61.

437

Кузнецова С. ЧК было получено предписание организовать Кронштадтский мятеж / С. Кузнецова // Коммерсантъ Власть. 2011. № 5. С. 61.

438

Кузнецова С. ЧК было получено предписание организовать Кронштадтский мятеж / С. Кузнецова // Коммерсантъ Власть. 2011. № 5. С. 58.

439

Семанов С. Н. Начало конца. Кронштадт 1921: мятеж или восстание? // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 3. С. 30–32; № 4. С. 25–27.

440

Семанов С. Н. Кронштадтский мятеж. М.: Эксмо, 2003. С. 85.

441

Семанов С. Н. Кронштадтский мятеж. М.: Эксмо, 2003. С. 24.

442

Семанов С. Н. Кронштадтский мятеж. М.: Эксмо, 2003. С. 89.

443

Семанов С. Н. Кронштадтский мятеж. М.: Эксмо, 2003. С. 253–254.

444

Краснояров В. А. Кронштадтский бумеранг 1921/1937 год. 211с. URL: http://www.kronshtadt.org/tabl/kronshtadtskiy_bumerang.doc (дата последнего обращения 28.04.2013).

445

Краснояров В. А. Кронштадтский бумеранг 1921/1937 год. 211с. URL: http://www.kronshtadt.org/tabl/kronshtadtskiy_bumerang.doc (дата последнего обращения 28.04.2013).

446

Краснояров В. А. Кронштадтский бумеранг 1921/1937 год. 211с. URL: http://www.kronshtadt.org/tabl/kronshtadtskiy_bumerang.doc (дата последнего обращения 28.04.2013).

447

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб. 2007. 577 с.

448

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб. 2007. С. 34–35.

449

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб. 2007. С. 4.

450

См. также: Елизаров М. А. Еще раз о причинах Кронштадтского восстания в марте 1921 года // Отечественная история. 2004. № 1. С. 165–174.

451

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. С. 305–317.

452

См. напр.: Пухов А. Балтийский флот в обороне Петрограда. 1919 год. М.—Л.: Военмориздат НКВМФ СССР, 1939. 140 с.; Корнатовский Н. А. Борьба за Красный Петроград. Серия: Военно-историческая библиотека. М.: АСТ, 2004. 602 с. (впервые эта книга вышла в 1919 году).

453

Пухов А. Балтийский флот в обороне Петрограда. 1919 год. М.—Л.: Военмориздат НКВМФ СССР, 1939. С. 45–48.

454

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М.: Воениздат, 1958. С. 132.

455

Стариков С. В. П. Дыбенко в Самаре. Весна 1918 года // Вопросы истории. 1998. № 4. С. 149–151.

456

См.: Бонч-Бруевич В. Д. Страшное в революции: По лич. воспоминаниям / В.Д. Бонч-Бруевич. М.: Огонек, 1926. 47 с. (Библиотека "Огонек"; № 149).

457

См., например: Церешко В. А. Взрыв форта Ино // В огне революционных боев. М., 1971. С. 161–176.

458

Балтийские моряки в борьбе за власть Советов (ноябрь 1917 – декабрь 1918 гг.). Документы и материалы. Л.: Наука, 1968. С. 163.

459

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. С. 285.

460

Эврич П. Восстание в Кронштадте / Пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 67.

461

Елизаров М. А. Левый экстремизм на флоте в период Революции 1917 года и Гражданской войны (февраль 1917 – март 1921 гг.): Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. СПб., 2007. С. 351–357.

462

Рябов П. В. Восстание в Кронштадте (лекция) [видеозапись] // Vimeo. 18 марта 2011. URL: https://vimeo.com/21217525 (последнее обращение 14.04.2020).

463

Кронштадт 1921 г. «Стар Медиа Дистрибьюшн», Россия, 2015 [фильм] // Youtube. 30 августа 2016. URL: https://www.youtube.com/watch?v=4jQlGuNv28o (дата последнего обращения: 14.04.2020).

464

Краснояров В. А. Кронштадтский бумеранг 1921/1937 год. С. 182. URL: http://www.kronshtadt.org/tabl/kronshtadtskiy_bumerang.doc (дата последнего обращения 28.04.2013).

Content

Виктор Попов
Как пишется история: Кронштадтские события 1921 года

Введение

1. Исторические и историографические источники

2. «Власть Советам, а не партиям!»

3. «Кронштадтский мятеж» в советской научной литературе и публицистике 1920-х – 1930-х гг

4. Зарождение концепции «Кронштадтского восстания» в зарубежной и эмигрантской публицистике 1920-х – 1930-х гг

5. Западная историография «Кронштадтского антикоммунистического восстания». 1950-е – 1980-е гг

6. Советская историография «Кронштадтского антисоветского мятежа». 1950-е – 1980-е гг

7. Переосмысление проблемы «Кронштадтского мятежа» в период перестройки в СССР и в российской историографии 1990-х гг

8. Кризис зарубежной историографии второй половины 1980-х – 2000-х гг

9. Новые подходы в исследовании проблемы Кронштадтских событий 1921 г. в российской историографии 2000–2010-х гг

Заключение

Список источников и литературы

Примечания