Тамара Петкевич

Жизнь – сапожок непарный. Книга вторая. На фоне звёзд и страха

© Т. В. Петкевич (наследники), 2023

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство КоЛибри®

Глава первая

То, что в первой книге условно названо «другой жизнью», берёт начало в раннем июльском утре 1952 года.

Улицу и дом в Москве я отыскала сразу. Чуть опамятовалась только перед дверью квартиры: «Я ли это? Что происходит? По какому праву я собираюсь нажать кнопку звонка чужого дома? Что скажу, оказавшись лицом к лицу с матерью человека, отношения с которым отягощены столькими сложностями?»

Дверь открыла мать Бориса. Заметно удивилась. Провела в комнату. А там, как показалось воспалённому сознанию, было полно людей… Гости? Сквозь пресс глухоты услышала голос Александры Фёдоровны:

– Знакомьтесь. Это мой старший сын Костя. Его жена Лида.

И в следующую же секунду – что-то напоминающее удар:

– Костя! Лида! А это… Это Борюнькина невеста.

«Ничья я не невеста! Я свободный человек! Совершенно свободный!» – хотела я выкрикнуть, поправить… Пребывая в ином измерении, я ещё не осознавала действительности, в которой очутилась. Но то, что на меня, «свободную», накинули лассо, ощутила с пронзительной силой. И всё стало обретать черты трезвой и обескураживающей реальности.

Мать Бориса занимала шестнадцатиметровую комнату в коммунальной квартире. Пианино, письменный и обеденный столы, диван, кушетка, висевшие на стенах книжные полки делали комнату донельзя тесной. «Старшие дети», уволившись из театра в Сибири, приехали к матери за несколько дней до моего вторжения в этот дом. Жена старшего сына, Лида, обладала прекрасным меццо. В Москву их привёл объявленный Большим театром конкурс на вакансию солистки оперной труппы.

Осознав, какой головоломной задачей может обернуться для семьи моё появление, я стала заверять Александру Фёдоровну, что разыщу в Москве кого-нибудь из северных знакомых и ночлег – найду. Ни одного подстраховывающего адреса у меня не было. Уйди я ночевать на любой из вокзалов, вписанный в паспорт административный 39-й пункт гарантировал, что первый же рейд милиционеров отправит меня столыпинским вагоном куда дальше Микуни. При этом я уже отчётливо понимала, что единственно правильное действие – встать и уйти. Куда? Об этом надо было думать раньше.

Как надписанный заключённым сыном багаж, я была адресована Александре Фёдоровне. Она меня – не отпустила. И теперь я послушно впитывала каждое произнесённое ею слово:

– При желании площадь умеет увеличиваться. Разместимся все. У соседки пустует кровать. Я там желанная гостья.

Я знала мать Бориса по её северным приездам на свидания к сыну. В облике статной, высокой женщины было непререкаемое великолепие. Она напоминала статуи греческих богинь. Когда я в Микуни услышала в её исполнении «Песнь про купца Калашникова» Лермонтова, была покорена её талантом чтицы. В письмах из зоны Борис постоянно повторял: «Мы с Ма одинаково думаем… Ради меня Ма сделает всё… Припечёт – она меня и с того света вызволит». Я слушала это, как сагу о единстве матери и сына, и – верила.

Собственные наши с ней отношения не заладились сразу. Знакомя нас, Борис сказал: «Ма! Я люблю Зорьку». Она глянула на меня острым, выверяющим взглядом и отвела в сторону непотеплевшие глаза. «Борина мать прозорлива», – подумала я тогда. Видно, и она запомнила ту минуту, поскольку вскоре сочла нужным пояснить:

– Знаешь, Томочка, я при первой встрече испугалась тебя. Увидела, что мой сын любит тебя, а ты – ты отвлечена чем-то своим.

«Зачем же вы так лихо переименовали меня в „невесту“ сына?» – хотела я её спросить. Это не было попыткой сгладить острый угол моего появления ради старших детей, как подумалось поначалу. Нет. Такова была твёрдость её материнских условий. Я же ни о каком замужестве не помышляла вообще. Два полюса: «Борюнькина невеста» и «При желании площадь умеет увеличиваться» – сделали наши отношения с Александрой Фёдоровной «сложноподчинёнными». С надеждой выправить их скособоченность, я вслушивалась не только в текст, но и в интонацию каждого обращённого ко мне слова, увязая в двусмысленности своего положения. Двусмысленность усугублялась ещё и тем, что она не попросила меня объяснить слова Бориса: «Томке сейчас худо», а сама я плохо представляла, что смогла бы сочинить при строгом наказе Бориса не посвящать её в историю моей вербовки.

По приезде в Москву я сразу написала заявление в Микунь об увольнении и отослала его в письме к наиболее верной сослуживице. Необходимо было вызволить из отдела кадров трудовую книжку и получить положенную мне зарплату, чтобы поскорее куда-то уехать, устроиться на работу, освободить от себя семью Бориса. Пока же Александра Фёдоровна ежедневно давала мне задания: закупить краски, кисти, провизию для Бориса, упаковать всё это, съездить за город отправить письма, посылки (в Москве на лагерные адреса их не принимали). Что-то надо было купить и в дом.

Старший брат Бориса, актёр драматического театра, великолепно разбирался в живописи, литературе, не говоря о театре. Подкупил, высказав однажды догадку:

– По-моему, тебе страсть как хочется пойти в Третьяковку и попросить меня быть твоим гидом.

О Третьяковке я мечтала действительно «страсть как» ещё с долагерных времён. Не задавая неловких вопросов – «Как?.. Впервые в этом храме искусств?.. И этой библейской истории не знаешь?», – Константин погружал меня в сюжеты знаменитых картин, рассказывал о художниках.

Чуть позже Лида доверительно рассказала, что они с Костей встретились в Польше в 1944 году, когда его привезли раненым с фронта в медсанбат, где она работала медсестрой. Благодарность. Увлечение. Любовь. Но Костя сразу её предупредил: «На меня не рассчитывай. У меня семья. Я семью не брошу». После войны, однако, с женой развёлся, оставил ей и дочери московскую квартиру, и они с Лидой уехали на периферию. Проработав в сибирском театре несколько лет, решили вернуться и обосноваться в Москве. Конкурс в Большой театр был ставкой «на жизнь». От его результатов зависело всё: работа по профессии, московская прописка, получение жилплощади.

Слушая, как Лида разучивает арию Любаши из «Царской невесты» («Вот до чего я дожила, Гри-го-о-рий…»), арию Далилы и другие, как концертмейстер после каждого урока восхищённо ободряет её: «Большому кораблю – большое плаванье», – я не сомневалась в её победе. Ожидание конкурса определяло климат дома. Семья жила в нервном, деятельном напряжении.

За обеденный стол в доме Александры Фёдоровны усаживались, когда все были в сборе. Горячо обсуждались имена членов жюри на предстоящем конкурсе, количество конкурсантов, репертуар Большого театра. Дружно смеялись шуткам Константина. И когда объектом подсмеиваний становилась я, то от неловкости положения в семье сама смеялась, помнится, усерднее прочих. Соседка по квартире отложила мне в пергаментную бумагу порцию крема для лица. Соблазн косметики был велик. Я терпеливо дожидалась, когда Константин и Лида уснут, чтобы за своей ширмой с превеликой осторожностью развернуть громко шуршавший в тишине пергамент. И назавтра, при полном семейном сборе, Константин с бесовским огоньком в глазах обратился ко мне:

– Скажи, дорогуша, а как называются конфеты, которые ты жрёшь по ночам?

От постыдного подозрения у меня, как у шестнадцатилетней, перехватило дыхание, но тридцатидвухлетняя во мне вовремя спохватилась («спасение в юморе») и присоединилась к общему веселью.

Во мне насмерть сражались между собой два безоговорочных чувства: чувство абсолютной правоты совершённого побега и чувство стыда за его непродуманность. Не только возраст, но и вся выучка жизни оказались в этой ситуации не в счёт. Я была похожа на человека, который в диком запале перепрыгнул через улицу, перемахнул с одной крыши на другую, но не знает, как спуститься вниз. Я незамедлительно должна была определить, в какую точку Союза ехать устраиваться на работу. К этому главному разговору – о выборе профессии и места работы – к нам с Александрой Фёдоровной подключился старший брат Бориса.

– Может, медсестрой? Статистиком? Лаборанткой? – перечисляли они мои прежние занятия.

– Нет. Нет.

– Может, окончить педагогические курсы в каком-нибудь провинциальном городе?

– Работать в школе, с детьми? Не разрешат.

Члены семьи наблюдали за мной. Как человеку, оказавшемуся на реке во время ледохода, мне надо было сноровисто выгребать к берегу. Не хватало проворства. Недоставало обоюдной доверительности. Покинув Север, я не ориентировалась ни в чём.

Сама я прекрасно знала, кем хочу быть. Заветной мечтой был – ТЕАТР.

Лагерь грубо врубал в сознание, что работать там, куда тебя поставили – землекопом, тральщиком, укладчиком шпал или грузчиком, – неотвратимость. Мы все подчинялись приказу. Но «щучье веленье» начальства, насильственно направившего меня по наряду в лагерный театр, сверсталось с затаённой потребностью юности: «быть полезной человечеству». Мой первый выход к публике состоялся на щербатых подмостках лагерного клуба. Улавливая при свете керосиновых ламп очертания лиц людей, сражённая замиранием «зала», я пропитывалась жаждой собравшихся зэков услышать мелодию, слово, увидеть спектакль. Желание совместно перечувствовать что-то личное, «вольное» преображало и заключённых, и артистов. Возникавшее между нами и зрителями в зонах созвучие доставляло ни с чем не сравнимую отраду. Ощущение нужности, приток сил, нисходивших на нас «не от мира сего», кружили голову и наполняли душу смыслом. В стремлении служить театру было и наследие Александра Осиповича Гавронского, Коли, атмосферы незабываемого ТЭКа (театрально-эстрадного коллектива). Театр, надо сказать, вообще виделся мне способом существования. Только ему, театру, было под силу согласовывать и стягивать в узел такие полярные состояния, как кошмар и счастье, безобразие и красота, ненависть и любовь.

Однако здесь, в этой артистической семье, заводить разговор о профессии актрисы мне не разрешали и обстоятельства, и неуверенность в себе. Стены московской комнаты были увешаны афишами с чтецкими программами Александры Фёдоровны, названиями спектаклей, в которых играл Костя, и опер, где пела Лида. Разве не заносчивостью, не дерзостью было бы здесь заикнуться о театре, когда решался вопрос о куске хлеба и крыше над головой?

В завершение разговора о моих реальных «перспективах» Константин вдруг небрежно бросил:

– Жаль, мы тебя на сцене не видели. Кабы в театр, я бы тебя запросто устроил. Давай попробуем?! А что?

В растерянности я смогла только дипломатично возразить: «Ну что ты», стала ссылаться на свой малый сценический опыт. В итоге, однако, всё свелось к театру. Как выяснилось, попытки поступить в какой-нибудь периферийный театр были возможны только через биржу. Само словечко «биржа» в пятидесятые годы при социалистической системе хозяйствования казалось вытащенным из сундука старой лексики. На мой вопрос: «А что это, собственно, значит – биржа?» – Константин отозвался необычайно живо:

– Биржа? А это, знаешь ли, базар. Такой симпатичный, немноголюдный базарчик. Сначала там посмотрят на твою мордаху, на то, как по земле ступаешь, заглянут, как лошадке, в рот, как, мол, там обстоят дела с зубами, перемолвятся с тобой одним-другим словцом. Ну а потом так, знаешь ли, расшаркаются и скажут: «Сделайте одолжение, осчастливьте наш город. Приглашаем вас…» Устраивает? – с издёвкой над биржевой процедурой пояснил он.

В этом лучшем из вариантов был один убийственный момент. На биржу, по утверждению Константина, режиссёры и актёры съезжались в Москву в конце августа – начале сентября. Заканчивался же только июль. А я и так оставалась в доме Бориса непозволительно долго. Ни документов, ни зарплаты мне из Микуни не присылали. Сослуживцы молчали. Писал один Борис.

Хоть и не сбылось его предсказание насчёт того, что, встретившись в Москве, мы с его Ма «узнаем и полюбим» друг друга, Борис всё равно строчил счастливые письма. С фотографии, которую он прислал, в упор смотрели пугающие своей преданностью мальчишечьи глаза. Он смелел:

Томка!

Начни же наш дерзкий, красивый счёт!

Стань разведчицей счастья нашего!

Мудрено загадать, где стоит наш дом,

У каких плотин, за каким хребтом.

Может, это палатка геолога,

Дом культуры в садах над Волгою.

Может…

В общем, примчу на уральский завод,

В театр Камчатки иль в степи хакасские,

Хоть пешком, хоть бегом в край любой, где живут

Томка, мамка, стихи и краски!..

Поймав себя на раз-два мелькнувшей мысли: «Выйду, пожалуй, за Бориса замуж; семья умная, жизнь будет интересная», – я внутренне заметалась и отчаялась ещё больше. Всё контролировала потребность быть в согласии с собой. А выручало то, что полтора года, остававшиеся до освобождения Бориса, разрешали этому соображению оставаться чисто теоретическим.

При внешнем дружелюбии в доме Александры Фёдоровны существовало непонятное нелюбопытство к тому, что касалось меня. Никто меня не спрашивал ни о лагерных годах, ни как я жила до них. Ни о том хотя бы, что думаю. Я оставалась в роли некой безродной подопечной. Без биографии, без прошлого. Семья выполняла просьбу Бориса – вот и всё. О нём меня, кстати, тоже не спрашивали.

Ничем своим не делилась и Александра Фёдоровна. Только однажды, перебирая семейные фотографии, она предложила: «Хочешь посмотреть?» На одном из снимков она стояла на коленях, собирая какие-то бумаги. Похоже, тот, кто фотографировал, внезапно попросил её глянуть в объектив. Поднятые вверх глаза, взгляд – снизу и врасплох. Казалось, будто она что-то вымаливает у Неба.

– Может, и вымаливала, – бросила она, – только всё равно с пустыми руками осталась. У меня тогда был роман с одним умным и очень близким мне человеком. К сожалению, нам пришлось расстаться. Впрочем, моё призвание – материнство.

– Призвание?

– Да! Призвание! Почему ты переспрашиваешь?

Меня она вскользь как-то спросила:

– У тебя ведь тоже, кажется, есть сын?

– Есть! – встрепенулась я: сейчас случится разговор, который так необходим, чтобы ощущать себя реальным, а не условным человеком. Но следующий вопрос задан не был.

В какой муке я нащупывала брод в абсурде тюрьмы и лагерей! Чтобы как-то вернуться в свободу, расшибалась о то же бездорожье, отыскивая брод и сейчас.

Нестерпимо мучило, что стесняю семью Бориса. Не находила я объяснения и угрюмому молчанию знакомых из Микуни. В самом буквальном смысле этого слова, я нигде не находила себе места.

– Завтра идём с тобой к моей приятельнице, актрисе МХАТа Халютиной. Она мастер высокого класса. Когда-то играла Тильтиля в «Синей птице» Метерлинка, – сказала Александра Фёдоровна. – Надо, чтобы ты посмотрела как можно больше спектаклей этого театра.

Один-единственный раз, ещё до войны, я видела спектакль МХАТа «Анна Каренина», когда театр приезжал на гастроли в Ленинград.

Софья Васильевна Халютина жила в Леонтьевском переулке, в доме, где обитали актёры этого прославленного театра. Угостив нас обедом, она сказала, что как раз сегодня идёт на «Синюю птицу», и, если я хочу увидеть спектакль, она меня приглашает. Мы заспешили. И всё-таки вошли в театр, когда уже отзвенел третий звонок. Увидев запыхавшуюся актрису, билетёрша быстрыми шажками подбежала к ней, указала на боковую дверь партера и заговорщически зашептала: «Сюда, сюда. Я пропущу вас здесь». Но, оскорблённая кощунственной готовностью билетёрши нарушить ради неё священный устав театра – никого после начала спектакля в партер не впускать, – Софья Васильевна возмутилась, гневно отрезала: «Что вы, что вы, как можно?» – и повела меня наверх, в один из ярусов, откуда мы и посмотрели первый акт.

Завораживающее впечатление от спектакля, трепет старой актрисы перед таинством Театра, её верность незыблемым правилам взволновали меня сверх меры. «Значит, мир в своих высоких образцах жив? Уцелел? Неужели?» – бушевало в душе. И прошлые представления о норме готовы были рвануться на свои столь долго пустовавшие места.

* * *

Идея найти у кого-то угол, чтобы дождаться открытия биржи, заставила меня попытаться отыскать через адресный стол родственников северных знакомых. Вопреки иллюзии о сохраняющихся в свободном мире безусловных нормах и ценностях, которая возникла после посещения МХАТа, московские впечатления часто приводили в смятение. Некоторые и вовсе ужасали.

С Валей Л. мы вместе работали в ТЭКе. Получив на руки адрес её матери, я направилась к ней, чтобы разузнать о Вале и её дочери. Валина девочка, однолетка моего сына, родилась, как и он, в Межоге. Когда вышло распоряжение лагерного начальства – детей старше годика вывезти из зон и разместить по детским домам Коми АССР, – я, под клятвенное обещание Филиппа вернуть мне сына после освобождения, отдала ребёнка ему. Валина дочка, занесённая в списки детского этапа, поступила под опеку государства.

Дверь мне неожиданно открыла сама Валя. Поскольку у неё была бытовая статья (не то растрата, не то халатность), запрет жить после освобождения в столице на неё не распространялся. Не догадываясь, какую боль приносят такого рода встречи, мы обрадовались друг другу. Валя рассказала, как на следующий же день после освобождения отправилась разыскивать дочь и как, объехав с десяток разбросанных по республике детских домов, в конце концов нашла её.

«Вопиёт к Небу» – это о её дочке Инне. Девочка была убийственным свидетельством того, как в государственных казённых домах губили жизнь детей. Их там не только не воспитывали, но содержали вообще без присмотра. В речи Валиной девочки присутствовали одни согласные. Она умудрялась сотворять их даже из гласных. И каждый из трёх-четырёх звуков стартовал как первый. Только Валя могла разобраться в том, о чём пыхтела в попытке что-то выговорить её дочка. Слепая доверчивость и доброта сменялись приступами ярости. Инна могла внезапно накинуться на мать, на бабушку, а то и на ребёнка, с которым играла во дворе. Ела руками. Могла вдруг завыть – будто в детдоме детей водили в лес обучать волчьим призывам. Оторопь брала от Валиных рассказов.

Беда, настигшая Валиного ребёнка, миновала моё дитя. Но моего мальчика украли. Прятали его. Прятались сами. И сколько мне понадобится времени, чтобы найти сына, я не ведала. Побывав в доме Вали, не посмела, не посмею и сейчас сравнить один вид Зла с другим. Вид разный, род – един!

Однажды меня пронзила такой силы физическая боль, что, продлись она ещё мгновение, я бы не вынесла её. Ужалив, она отошла, но оставила пожизненное знание о своей смертоносной мощи. Погружение в прошлое при нашей встрече дохнуло на нас с Валей похожей жутью, давая понять, что беда эта растянется во времени, не уймётся, а пойдёт только в рост.

Валя свою девочку от людей не прятала. Верила, что вызволит дочь из тьмы. И что-то ей впоследствии удалось. Девочка, однако, дотянула до тринадцати лет и умерла.

В ещё большую растерянность меня поверг следующий московский визит. В ТЭКе был удивительно приятный актёр, наш с Колюшкой друг – Володя Мурзин. Раньше он к театру отношения не имел. До ареста учился в московской школе разведчиков. Загодя стал просить: «Если, часом, после освобождения окажетесь в Москве, навестите мою мать. Ни на одно моё письмо она не ответила и не отвечает». Сколько надежд возлагалось на тех, кого заключённые назначали послами в свои семьи, поручая рассказать о себе!

Володина мать с порога встретила меня не только насторожённо, но и откровенно враждебно:

– Кто вы? Чего хотите? Что вам надо?

– Я друг вашего сына Володи. Мы с ним вместе работали в лагерном театре. Я давно освободилась, но только сейчас оказалась в Москве. Володя просил, чтобы я зашла к вам и рассказала о нём. У вас очень славный сын…

– Изменник Родины мой сын – вот кто он, – сразила меня с ходу старая крестьянка. – Осрамил меня перед всем миром. Перед соседями осрамил. Перед родственниками. Вон мотоцикл его тут висел в коридоре – попросила вынести в сарай, чтоб глаза мои не мозолил. Не хочу его знать.

Я пыталась сказать, что не всякому клейму стоит верить, что в лагере сидело и сидит много ни в чем не повинных людей.

– А почему это я должна вам верить? Сталину-то я уж всяко верю больше, чем вам. Разве он станет безвинных сажать? – стояла на своём хозяйка дома.

Кто-то, видимо, внушил старой женщине: «Будь осторожна, к тебе специально могут подослать человека, чтобы выведать, как сама про власть думаешь». Она вошла в раж. Продолжала хулить сына и восхвалять вождя. Недобрые, бездарные слёзы лились у неё по щекам…

Не сумев прорваться сквозь поток этой мути, так ничего толком и не рассказав о Володе, я ушла от неё обескураженная, с чувством вины перед своим товарищем, ожидавшим материнской поддержки. Гнёт этой вины снял с души лет через двенадцать уже сам Володя. При встрече посетовал на то, как безнадёжно и навсегда заблудилась в дебрях общественной лжи его не шибко грамотная мать, как до смерти оставалась напуганной, осложняя им с женой жизнь.

Однажды на Центральном телеграфе «Москва-9», стоя за письмами до востребования, я услышала громкий возглас, который ни по смыслу, ни по заряду радости относиться ко мне не мог:

– Ба-а! Председатель колхоза!

Старшему надзирателю с колонны Межог, засадившему меня когда-то в карцер за найденный в бараке топор, сейчас было сподручнее окликнуть меня так, а не по фамилии, как на поверке в зоне. Председательницу колхоза я играла в ТЭКе в пьесе Фёдорова «Пути-дороги».

– Как живёте-можете? – широко улыбаясь, вопрошал недавний страж.

«Что значит эта безудержная радость?» – поразилась я. Не стеречь себе подобного, а открыто, да ещё в Москве, признать бывшую заключённую? И быть в свою очередь признанным ею? Значит, всё зависит от того, как социальная жизнь расставляет людей относительно друг друга? Кроме него, кстати, мало кто изъявлял желание разузнать, как и что у меня сейчас, где живу, где и кем работаю. Парадокс!

Из всех московских семей моих знакомых по Северу самой не повреждённой событиями тех лет оказалась семья сестёр Миры Гальперн (по мужу Линкевич). Нас многое связывало с Мирой в лагере. Память особенно дорожит одним эпизодом. Рассказывая о чём-то, Мира спросила:

– Помнишь «Болеро» Равеля?

– Нет.

– Шутишь?

– Не шучу. Просто не знаю.

И она «рассказала» мне «Болеро».

Года через полтора, объезжая с ТЭКом северную часть лагеря, мы, миновав тайгу, заехали в тундру. Рано утром я вышла на крыльцо барака, в котором нас разместили на ночёвку. Ссыпанная в кучи угольная крошка возле порога. Безлесье. Редкий, низкорослый кустарник. Зона, опутанная проволокой. Свинцовое небо… Всё порождало уныние, ощущение бесприютности бытия. Но из чёрного конуса репродуктора, закреплённого на столбе возле зоны, лилась музыка. И я – дрогнула. Прежде чем назвать её ворожбой, всем своим существом я узнала: это «Болеро» Равеля!

Так я и простояла, не шевелясь, на ветру, пока не «досмотрела», как неспешной, ритуальной поступью двигался по пустыне караван великолепных верблюдов, пока не пропиталась красноватым закатом над сыпучими песками. Расслышала, как незаметно внутри музыки стала зарождаться зыбкая, тревожная параллель главной теме. Цель, к которой направлялся караван, становилась всё более призрачной, где-то раздваивалась. Вовлекая в себя барханы, бескрайность, движения и чувства тех, кто вёл караван, всё это стало перетекать в единый круговорот действительного и вечного… Безудержно лились слёзы. И сколько бы я потом ни слушала «Болеро», оно оставалось – подарком Миры.

После освобождения Мира и её муж Алексей подверглись повторному аресту и получили пожизненную ссылку. В момент, когда я в 1952 году оказалась в Москве, они находились в ссылке в Сибири порознь: она в Новосибирском крае, он в Красноярском.

По рассказам Миры я знала, что её сёстры живут в Москве. По письмам Миры сёстры знали обо мне. Теперь мы познакомились. В пространстве любой из комнат квартиры сестёр можно было затонуть. Старинная мебель, дорогая посуда придавали этой обители добротность и незыблемость. Само знакомство с сёстрами Миры получилось уморительно милым. Муж средней сестры был дантист. На дверях их квартиры красовалась до блеска начищенная медная табличка с его фамилией. Едва мы расположились для беседы, как в комнату вошёл сам врач, только что проводивший посетительницу.

– В чём дело, Рая? Что случилось? – не без возмущения обратился он к жене. – Тебе что, стал изменять такт? Почему ты так нелюбезно обошлась с моей пациенткой?

– Нелюбезно, видите ли… нелюбезно? – передразнила Рая мужа. – А я что, целоваться с ней должна?

На самом деле Раиса Израилевна выглядела смешавшейся и виноватой. Сдаваться, однако, не хотела и сдобрила финал искромётным юмором:

– Нелюбезно! Да она такая молодая, что мне вообще хотелось дать ей по морде!

Юмор и афористичность речи были присущи всей семье. Стоило старшей, Анне, услышать о чём-то неординарном, как она вскидывала вверх руки и восклицала: «Х-ха! Пробило тринадцать!»

– Знаете, у нас в детстве была няня, заодно и кухарка, – посвящала она меня в уютную историю семьи. – К вечеру она уставала до чёртиков. Помолится, бывало, на ночь, идёт к постельке, потирает одну руку о другую, смеётся и шепчет: «В гнёздышко! В гнёздышко своё сейчас заберусь».

Младшая сестра, Мира, говорливая, образованная, напичканная стихами и байками, окончила московский Институт иностранных языков, работала переводчицей. Вышла замуж за немца. Ей было двадцать восемь лет, когда их с мужем арестовали и приговорили к десяти годам лагерей. Муж в заключении погиб. С Алексеем она встретилась уже лет через пять в лагерном театре кукол, организованном Тамарой Цулукидзе. Надо было видеть, как в боязни, что их могут разлучить, они проживали каждый божий день, вцепившись друг в друга. Страх перед насильственной разлукой превратился у обоих в настоящий недуг.

Все десять лет сёстры посылали ей в лагерь посылки. Они любили и жалели младшую сестру.

– Знаешь, – рассказывала мне ещё в зоне Мира, – приехала ко мне сестра Аннушка на свидание и говорит: «Вот взмахну сейчас волшебной палочкой, всё вернётся на свои места, и ты будешь жить, как прежде». Я подумала и ответила: не хо-чу! Так я хоть что-то познала, а то продолжала бы жить с закрытыми глазами.

– А вы, Алёша? – любопытствуя, спросила я присутствовавшего при этом разговоре Алексея.

– И я так же, – не раздумывая ответил он. – Ну, продвигался бы я на воле дальше по партийной линии и стал бы идиотом. Вот и всё.

Члены этой семьи, где в ходу были приправы из острот и лиризма, однако, горько сокрушались по поводу того, что лагерь изменил Миру до неузнаваемости.

– Ну, сами посудите! – с горечью и обидой рассказывала одна из сестёр. – Мира с Алексеем приехали сразу, как их освободили. Представляете, сколько собралось родственников, друзей? Поужинали. Ещё и расходиться было рано, как Мира вдруг во всеуслышанье обращается к Алексею и спрашивает: «Алёша, ты сходил в туалет? Покакал на ночь? Я устала, иду спать». Можете себе такое представить? Мира! Наша интеллигентная Мира! Ну что это за стиль?

Уязвивший сестёр «прокол» Миры можно и нужно было истолковать иначе. Могла же она, отсидев десять лет, тоже захотеть «дать по морде» беспечному, мало в чём изменившемуся за годы её отсутствия образу существования родственников? Слишком разного разлива и содержания жизнь досталась ей и её родным в одно и то же историческое время.

В доме у сестёр Миры, кстати, как и в доме Александры Фёдоровны, ни меня, ни приехавшую на несколько дней в Москву с Украины Хеллу не расспрашивали о нашем лагерном прошлом. Поначалу я такое целомудренное нелюбопытство отнесла к стародавней заповеди: «В доме повешенного не говорят о верёвке». Однако дело было не только в этом. Верёвка, накинутая одним концом на арестованного члена семьи, а другим – на полезного, привеченного властью родственника, при грамотной манипуляции вынуждала проявлять особую осторожность в общении. Для пятидесятых годов актуальнее расспросов и ответов был – молчок.

Однажды старший брат Миры – крупный физик, трижды лауреат Сталинских премий, совершенно очаровательный человек – спросил у нас с Хеллой:

– Неужели там только и было что холод и голод?

– Нет, конечно, – отозвались мы хором, – хватало и острословия, и шуток.

Для убедительности мы рассказали несколько курьёзов, пару анекдотов. Украсили это смехом. И пожалуй, то был единственный случай, когда из общения испарились насторожённость и напряжение. Наш собеседник восхищённо воскликнул:

– Да знаете ли вы, что на вас надо продавать билеты?

Я шепнула своей чешской подруге:

– А что? Кажется, мы легализовались в жанре буффонады. Пора шить колпаки…

Как же недостижимо далеки были наши родные от реального представления о лагерях, деформировавших не только «стиль», но и химический состав души!

Исстрадавшиеся от постоянного «врозь» в зоне, а затем и в ссылке, после освобождения Мира с Алексеем и часа не обходились друг без друга ни в работе, ни на отдыхе. Первым умер Алёша. Затем дочь Дина. Через много лет с приехавшей в Петербург Кирой Ефимовной Теверовской мы навестили Миру в Доме ветеранов сцены, где она нашла свой последний приют. У неё там была просторная, обставленная домашней мебелью комната. Я сидела у окна, выходившего в тенистый сад на Петровском острове, Кира – у постели Миры.

– Мне не нужно утро. Незачем просыпаться без Алёши, – вяло говорила Кире бывшая тараторка Мира. Она вроде бы и не болела. Просто взяла и ушла, раз умер её Алексей.

Жизнь каждого отдельного человека отстраивала своё мировоззрение, свою позицию. Осип Мандельштам оставил убийственно точный рецепт:

Не говори никому,

Всё, что ты видел, забудь —

Птицу, старуху, тюрьму

Или ещё что-нибудь…

Не всем, однако, давалось умение забыть былое.

* * *

Лида по конкурсу в Большой театр не прошла. Я разделяла мнение тех, кто считал это несправедливым. Для старших детей наступили чёрные дни. Уныние и раздражительность коренным образом изменили атмосферу в доме. Старший брат Бориса и до этого не забывал несколько раз в день выпить рюмку водки в ларьке против дома. Теперь приём спиртного участился. Конфузливое «Э-эй, Том, наскреби-ка мелочишки» приобрело форму «дай». Я выгребала гривенники, оставшиеся от тех рублей, которые получал Борис за портреты начальников и присылал, чтобы я продержалась. Но пьяное благодушие Кости продолжалось недолго и сменилось агрессивными наскоками, напоминавшими срывы Бориса. Фамильное сходство всерьёз пугало. Дальше – больше. Я оказалась втянутой в семейный конфликт.

– Ты даёшь ему деньги! – возмущалась Александра Фёдоровна. – Он погибает, пропадает ни за грош. Помоги его вразумить. Я всего-навсего прошу, чтобы он согласился на лечение антабусом.

Моё присутствие при уговорах только подливало масла в огонь. От медицинского вмешательства Костя отбивался, обрушивался на мать с тяжёлыми упрёками:

– Раньше надо было обо мне думать, раньше. Когда я, семилетний, бежал за тобой и твоим ухажёром, кричал: «Мама, ма-ма!» – а ты даже головы не повернула. Я кричал, а ты, как на щенка, не обращала на меня внимания…

– Опомнись! Что ты сочиняешь? – поражённо оправдывалась Александра Фёдоровна. – Такого никогда, слышишь, никогда не могло быть! Ни при каких обстоятельствах я не могла бы игнорировать моего мальчика!

Но какая-то застрявшая обида буксовала и буксовала в глубинах психики старшего сына. Не побеждённая сорокалетним сознанием, она выкидывала вневозрастные коленца. Я металась между возмущением и сочувствием. Жаль было Костю. Ещё больше было жаль Александру Фёдоровну.

Лида при этом сидела молча, с потемневшим лицом. Она с удивлявшей меня терпимостью сносила слабость мужа, хотя в вопросе лечения полностью поддерживала свекровь.

– Вы думаете, я хочу вас мучить?.. Не хочу, не хочу, – сдался вдруг напившийся Костя. – Пусть, к дьяволу, ко всем чертям, вшивают эту проклятую ампулу.

Незамедлительно Александра Фёдоровна что-то продала и оплатила лечение сына.

Жертвенность, с которой она бросалась на помощь близким, была поразительна. Это касалось всех. Даже меня. Едва наметился выбор профессии, как она тут же вознамерилась всерьёз подготовить меня к ней:

– У тебя от природы волшебный голос, но он не поставлен. Я договорилась с педагогом Вороновым, у которого училась сама. Будешь ходить к нему заниматься!

Педагог был превосходный. Два занятия, которые я посетила, окунули меня в неведомый мир секретов и подробностей: «Сомкните губы… Произнесите: м-м-м-м… Вслушайтесь в этот первородный звук… Повторите. Нет, не так… Резонировать должно нёбо, всё…» По сути, это были первые в моей жизни профессиональные уроки актёрского мастерства. Но когда я узнала, сколько Александра Фёдоровна за них платит, категорически заявила: «Поскольку никакой уверенности, что я попаду в театр, не существует, то – нет! Нет и нет!»

Твёрдость отказа вызвала небольшую бурю, послужив одновременно некоторому сближению с Александрой Фёдоровной.

Меня как-то особенно мучил один вопрос. Ещё в 1947 году, в зоне, Борис принялся вдруг писать поэму о Сталине. С колонны Ракпас переслал черновик в наш ТЭК, чтобы мы с Колюшкой ознакомились с ним. Среди прочих откровений была в поэме и такая строфа:

…Если ты ошибся – не упорствуй,

Ни слезы, ни бойких слов не трать.

Вытерпи урок, поправься просто!

Мысль о НЁМ не даст душе солгать…

Колино холодное: «Мысль о НЁМ не даст душе солгать?!» и моё: «Зачем ты так?» – задели Бориса. Он обвинил меня в высокомерии и «отъединении от действительной жизни». Вступившаяся за Бориса Хелла сказала тогда: «Дурацкая поэма – не его идея. Он уступил настоянию матери». Я Александру Фёдоровну тогда ещё не знала, но про себя удивилась: «Просить сына сочинять поэму о вожде, который раскулачивал, сажал, уничтожал?»

И вот сейчас, когда эта самая женщина, не питающая ко мне особой симпатии, объявила меня невестой сына и укрыла в своём доме, а я задержалась там, хотя мне от этого было так скверно, что хоть вешайся, – моя принципиальность, мой максимализм пришли в смущение.

Да, нас определяла и определяет всё та же мера: «Нравственно? Безнравственно?» Слава богу, спрос с Человека остаётся устойчивым на той же неколебимой зарубке. Но когда сама власть обзывает честь – бесчестьем, живую мысль – преступной, а отказ от арестованных родителей – нормой, всё смещается. Не хочется поспешно судить тех, кто в сумеречную пору пытается в одиночку отыскать окольные пути во имя спасения близких. Александре Фёдоровне во что бы то ни стало нужна была свобода сына.

Борис к юбилею вождя поэму завершил. Мать попросилась на приём в Кремль. Её к вождю не допустили, автора поэмы оставили досиживать срок. Призвание Александры Фёдоровны быть Матерью я поняла тогда как драму.

Окончательно протрезвев в посуровевшей обстановке дома, я резко и чётко увидела себя глазами семьи Маевских: бросила работу и жильё в Микуни, незваной появилась у них, – потому, видите ли, что пожелала работать в театре?! Такая предыстория у кого угодно могла отбить охоту к участию. Степень недоумения была, видимо, так велика, что никто вообще не придал значения записке Бориса: «Ей сейчас худо». А то, что он просил меня не называть истинных причин отъезда из Микуни, оставалось известным мне одной.

Микуньские друзья продолжали молчать. Я не находила себе места. Начала списываться с другими знакомыми ссыльными, расспрашивая о возможностях работы и жилья в Сибири.

* * *

Между Лидой и Александрой Фёдоровной и раньше не было особой теплоты. После неудачи с конкурсом, когда старшие дети оказались в критической ситуации, от сдержанности Лиды мало что осталось. В первую очередь это сказалось на отношении ко мне. Невнятность моего положения в доме и раньше не вызывала у неё добрых чувств. А то, что Александра Фёдоровна, навещая первую семью Кости, брала с собой и меня, вызывало ещё большее недовольство и ревность.

– А вам известно, что Борис присылает матери письма своих корреспонденток и черновики своих ответов им? Его письма к вам и ваши к нему тоже хранятся у неё, – объявила она мне вдруг.

Я этого знать не могла. Письма казались мне в ту пору проявлением безоглядного доверия, нестеснённости раздумий, бесстрашия ошибочных мыслей и чувств. Как может то, что предназначалось одному человеку, стать известным кому-то ещё? Однажды так уже было, когда Борис дал прочесть одно из моих писем Александру Осиповичу. Я это очень тяжело пережила. Теперь я приняла сказанное Лидой едва ли не как повторное предательство.

Понадобилось несколько десятилетий для того, чтобы я научилась видеть в письмах документ.

Я пыталась уверить себя в том, что при постоянных лагерных обысках потребность Бориса переправить архив в дом матери была неоспорима и разумна. Но едва я примирила непримиримое, как Лида озадачила меня неожиданным заявлением:

– Я безумно влюблюсь в брата моего мужа, когда он освободится и приедет домой.

Раз, затем второй и третий, с явным желанием досадить мне, она игриво переспрашивала:

– Вы, надеюсь, не станете мне мешать?

Я не могла заподозрить её в легкомыслии. Лида любила мужа. Ей, видимо, было очень худо в те дни.

Любопытство подтолкнуло Лиду самовольно познакомиться с семейным архивом. Мне следовало догадаться обо всём раньше. Окончательно прийти к этой немудрёной догадке помогли слова самой Лиды: у матери Бориса хранились не рисунки, а стихи и черновики писем, в том числе его письма ко мне и мои к нему. Переписка с пылким и умным Борисом и впрямь представляла немалый соблазн. Так выяснилось, что и Александра Фёдоровна, и Лида знали обо мне куда больше и детальнее, чем могли бы узнать из моих ответов на незаданные вопросы, которых я ждала.

Каким бы ни обещало быть наше с Борисом будущее, оно зависело не от отношения его семьи ко мне, а от того, как мы сами с этим разберёмся. Мы никогда не оказывались вместе ни на одной из колонн. Виделись, когда с лагерным театром, обслуживающим зоны, я приезжала на Ракпас, где находились Александр Осипович, Хелла и он. Эпистолярная (и это было необычайно важно) форма наших отношений, хоть и проистекала из реальных жизненных коллизий, была изначально ограничена.

После смерти Коли и кражи сына меня непросто было вызволить из отчаяния, непросто было поддержать письмами. Не признав за письмами Бориса их чрезвычайной важности, я сама не поняла бы наших странных отношений. Читая и перечитывая его письма, я в конце концов расслышала настоятельную интонацию, адресованную потаённой природе человека: «Пойми, ты обязана жить! Это раз. Пойми, ты заядлый, проверенный радостник. Это два». Борис без устали повторял и повторял: «Ты не только мне, ты многим людям нужна, чтобы жить!»

Повязанный по рукам и ногам, заключённый человек заселял листки писем из зоны пересыщенным раствором размышлений и чувств, исповедями и даже провидениями, которые даются умеющим с головой погружаться в жизнь другого человека. Союзником молодого задора Бориса была, несомненно, полученная мною свобода, освобождение. С высоты тридцатилетнего возраста мы спорили о напастях века, толковали о достойном человеческом обществе, об устремлениях самого Человека. Я восставала, когда Борис прибегал к утопиям, но, вовлечённая в них, стала грешить ими сама. И конечно же, свобода играла здесь первую скрипку. «Месяц назад ты писала мне: „Я часто думаю, что мы живём в лаборатории жизни, где создается Человек, которого ждёт Время, от которого столько света“», – цитировал меня Борис и уточнял: «Зоркая, чуткая – да, да! И главное, что мы сами все тут являемся и реактивами, и катализаторами, и лаборантами, и производным продуктом! В лаборатории этой много дыма, душных паров и едких кислот. И Человек в нас рождается под их прожигающим ливнем в клубах гнева и любви, обид и счастья. Сверху такое прекрасное и бесстрастное небо, а внизу, в жарких сложностях, среди грязи и цветов, слёз и песен, побоев и ласки, рождается Человек в вихре красоты, рядом с кучками отбросов и блестящих бумажек. Ты так верно чуешь это вкусное, властное великолепие. И всё в тебе создано, чтобы кружить в нём, озорно кричать „страшным голосом“ от изобилия и, рассекая упругое сопротивление, взмывать вверх и плыть навстречу ветру и солнцу, призывая к тому других…» Преувеличения и пафос диктовались неприкаянной, обобранной, но всё же молодостью. Чем больше проблем у меня было – неизвестность с сыном, отсутствие профессии, преследования ГБ, – тем сильнее была потребность отрываться от реальности и земли, «взмывать вверх и плыть навстречу ветру и солнцу». Должно же было в чём-то выражать себя буйство энергии.

И чего только не было в тех отношениях! На Севере в концертах я читала «Девушку и Смерть» Горького. Борис изготовил горельеф из гипса: голова юноши лежала на коленях у девушки, будто сошедшей с полотен Рубенса. Я не согласилась с такой трактовкой. Приподняв двумя руками своё создание, Борис с силой расшиб его оземь в мелкие куски. Наша переписка после таких сцен обрывалась. Но я судила себя за жёсткость, за причинённую ему боль, снова шла на примирение. Однако поводы к «разночтениям» возникали снова и снова.

В настойчивом чувстве Бориса безусловно была какая-то нешуточная и непостижимая загадка. Мне недоставало ни опыта, ни человеческой зрелости, чтобы разобраться в ней. Мы были ровесниками, жили в одном Времени, но по-разному относились к самой природе вещей и понятий. Не Время – Бориса, а он норовил по-свойски подчинить его своим желаниям. Он сам назначал ему сроки действий. А я признавала во Времени одушевленного и верховного повелителя. Принимая мою подчинённость, оно бесцеремонно и безжалостно говорило мне: «Не жди! Для таких-то и таких твоих надежд я никогда не настану!» Или напротив: «Терпи! Явлюсь!» Я слышала Время, свято верила его языку. И оно не обманывало меня.

В попытке объяснить Борису, почему не откликаюсь на его чувство, я как-то написала что-то вроде новеллы об отношениях со Временем. Сюжет был наивный. Она живёт в лачуге, у моря. В дверь постучался пришелец. Спросил, не найдётся ли у неё весла – заменить сломанное. Они как бы «узнали» друг друга. Он стал звать её с собой к скале в море, у которой любил бывать, слушать, как об неё разбиваются волны, как кричат бакланы и чайки. Но её не оставляла боль утраты любимого человека, и она отказалась с ним плыть.

Я хотела разобраться в сути этой невнятицы. И неожиданно ко мне пришло воспоминание об одной из теософских книг Кржижановской, которую я в юности брала читать из домашней библиотеки любимой подруги Ниночки Изенберг. Там никак не могла разрешиться схожая ситуация: он любит её, а она относится к нему разве что с интересом и любопытством. Не более. Их встреча в следующем воплощении ничего не изменяла. В третьем – также. И только в последующем, четвёртом воплощении в материальной природе обоих, как в некой знаковой системе, что-то смещалось и помехи устранялись сами собой. Выпутавшись из тенёт памяти, этот мистический сюжет предложил себя в расшифровщики тайны.

Но далее меня поразил уже сам Борис. В день моего рождения по дороге на работу он вручил мне какой-то прямоугольный, завёрнутый в ткань предмет, около метра в длину. Раскутав его дома, я поставила на стол написанную им картину. Более половины левой её стороны было отдано вскипающим, лучисто-зелёным морю и небу. В опровержение незатейливого сюжета моей новеллы, справа, вместе, плечом к плечу были обозначены не слишком чёткие поясные портреты мужчины и женщины. Мужчина держал в руках весло. Поразительно было то, что, при некотором сходстве персонажей с ним и со мной, в облик обоих Борисом были внесены чуткие поправки, в корне менявшие моё восприятие и его, и себя. Я неотрывно смотрела и не могла понять: как такое может быть? Борис не был тогда профессиональным художником, не в полной мере владел рисунком и цветом. Картина вообще была не завершена. Какой же непостижимый инстинкт помог ему отыскать в воображении черты, которые один хотел бы видеть в другом? Будто он изобразил себя приемлемым для меня, а мне придал ту внутреннюю пластику и тот овал лица, в которых было выражено что-то сугубо моё. И я ведь не делилась с ним содержанием романа Кржижановской! Его личное художническое чутье на обе лопатки опрокидывало мистику писательницы Кржижановской, и сам Борис представал теперь непознанным явлением.

Ещё до той картины он писал: «Это правда, что люди рождаются уже близкими. В этом нет выдумки. Они могут никогда не встретиться… Я ведь всегда знал, что ты есть. И что отыщу. Найти тебя значило стать собой. Целым. Страх? Он мог быть прежде. Не найти. Пройти мимо. Заплутать по пути к себе-тебе. Уже встретив, не суметь подать знак, не узнать в лицо и остаться неузнанным. Это было бы кошмаром бессмыслицы. Но я слишком хорошо знал, кто мы друг другу. Не в отношениях даже, а по сути…»

«Не в отношениях даже, а по сути»?! Он провидел и этот драматический разлом, двуязычье на развилке «отношений» и «сути». Тайна была и в том, что картина Бориса меня странным образом утешала. При моих тридцати двух годах, прожитых так, как они были прожиты, я если о чем-то ещё и мечтала, так это о единомыслии и единочувствии с другим человеком в некоем условном будущем.

Как бы вынутые из глубин запроволочного мира, эти странные отношения в московском родовом гнезде Бориса представлялись мне несколько иными, чем на Севере. Поубавилась и стала покрываться патиной безусловная вера в то, что Борис любит меня «без памяти». В одном письме, уже из Москвы, я переспросила его: если так сильно любит, как говорит, то – за что? Ответ оказался непредвиденно трезвым, неромантичным: «Спрашиваешь, за что люблю? Какую?.. Ну да, Томушка моя, за силу жизни в тебе, упрямую, яркую, неистребимую. Вот какую люблю. А с остальными Томками, что толкутся в ногах у этой со своими слабостями и неуверенностями или вьются поверх нас с хаосом избытка и раскалённых порывов? С ними кое-как мирюсь, то мучаясь, то смешливо щурясь, знаю, что они побочные, как лишние ветки у дикого дерева, которые пьют соки и хлещут прохожих, пока не усмирит их садовник-разум ножом да лыком. Тогда зацветёт, нальётся, раскинется моя главная Томка и настанет время плодоносить… Хоть и сам я грешил последнее время в сентиментальных излишествах, но если бы спросила, за что не люблю тебя, моя Зорька нежная, сказал бы: „За анархию, чёрт побери! Треба дисциплинки“. Оно хоть и манит пустить сердце враспояску, да роскошь эта не по здешнему житью. Ох! Прости меня, прости… Пробую балагурить, а не получается. Рвётся, рвётся вся душа к тебе: успокоить, всю боль твою выпить, разомкнуть душу твою. От всех и от всего закрыть, чтоб отдохнула птица моя. Если бы я мог быть так же спокоен за тебя сегодня, как спокоен за нас через полтора года…»

Чётко, образно, нелицеприятно «по сути» ответил друг. Да только что же это я, на самом деле, за такое-эдакое, что вызываю и у ГБ, и у любящего человека столь схожие желания «усмирить» меня и остричь?.. Заслышав на Севере лязг ножниц, я, как «лишняя ветка», самочинно отломила себя от ствола. Место отрыва и сейчас ещё нещадно саднило. Выходит, что-то надобно «усмирять» и «стричь» ещё и ещё?

Что и говорить, в письме хватало неканонических, проницательных наблюдений. Про «анархию», про «треба дисциплинки», про «нож да лыко разума». Со многим можно было согласиться. А вот в чём он узрел «силу жизни», если каждый день и час сама я чувствовала себя так неуверенно? И подумалось – тогда ещё вроде бы попутно, – что трезвость Бориса очень в новинку. И – очень неспроста.

* * *

В конце лета Александра Фёдоровна устроилась работать библиотекарем в один из подмосковных пионерских лагерей. Попытки в любом качестве пристроить и меня разбивались, как и прежде, о нелегальное проживание в Москве и паспортную рогатку.

– На несколько дней приедешь ко мне погостить, – отвоевала наше «вдвоём» мать Бориса. – Я сказала: ко мне приедет невестка…

Внутри всё было натянуто. Как я справлюсь со своими «честно-нечестно» при ответе на вопрос о её сыне, который – я это понимала – непременно будет задан, когда мы окажемся с ней вдвоём?

Автобус, в котором я ехала в Одинцово, неожиданно остановили двое милиционеров. Проверка документов грозила высылкой из столицы в двадцать четыре часа, могла поставить под удар Александру Фёдоровну. Я только делала вид, что храбро переношу нелегальщину, а сейчас кто-то из пассажиров даже спросил меня: «Дать валидол?» Милиционеры же всего-навсего указали водителю, как объехать опасный участок пути: взрывали стоявшую у дороги облупленную, грязно-белого цвета церковь семнадцатого века. Не справляясь со стойкостью стен, динамит только оставлял выбоины.

– Темнота, – ворчал водитель, – небось и не ведают, что в прошлые века, когда церковь ставили, в цемент яичный белок подмешивали…

Колокола со звонницы давным-давно были сброшены и переплавлены в промышленное сырьё, а на весёлой поляне вокруг церкви ветер клонил долу живые лиловато-синие колокольчики на тонюсеньких, но крепких ножках.

Пионерлагерь располагался на берегу небольшой речушки. Пригорки. Лесок. Утром звук горна, линейка, россыпь детей… Во время «тихого часа» мы с Александрой Фёдоровной уходили побродить по лугам. Я напряжённо ждала трудного для себя вопроса. Она его задала:

– Скажи, Томочка, ты любишь моего сына?

– …Мы понимаем друг друга, Александра Фёдоровна. С ним интересно. Он умный, верный.

– Я не такого ответа жду от тебя. Сама знаю, что мой сын талантлив и ярок. Я хочу знать, любишь ли ты его.

И я ответила: «Да, люблю». Ответила так потому, что для меня полноправной половиной нежеланного Бориса, имевшего славу донжуана, был растерянный мальчик, которого я губила своим неприятием, а он этого не заслуживал; потому что, услышав, с какой готовностью он выдохнул в Микуни: «Езжай к Ма! Там всё рассудите», – я в первый раз поверила, что он и правда меня любит. И потому ещё, что, ничего не «рассудив», Александра Фёдоровна проявила ко мне доброту в ужасающий по сути момент моей жизни.

Мы сидели на траве у кромки леса. Чем-то я ей всё-таки нравилась. Она провела рукой по моим волосам. Придирчиво оглядела и попросила:

– Попробуй зачеши волосы гладко, назад.

Я причесалась, как ей хотелось.

– Ну, это же совсем другое дело! – обрадованно воскликнула она. – Посмотри, как тебе идёт такая причёска.

«Ничуть она мне не идёт», – думала я. Но как же это всё, однако, странно! Какое удивительное единодушие у нас троих! Каждому хочется что-то подкорректировать, что-то изменить в другом. Когда я ответила Александре Фёдоровне, что люблю её сына, то надеялась, что со временем его любовь перейдёт в дружбу, как-то всё утихнет, сойдёт на нет…

Мою трудовую книжку из Микуни по неуяснённым причинам друзья так и не выручили. Но когда перевели полученную за меня зарплату, я тут же купила билет на поезд до Черновиц. Оттуда – в ответ на моё письмо – пришло настоятельное приглашение от врача Анны Емельяновны Бородиной, с которой мы работали в микуньской поликлинике. Не отягощая дальше своим присутствием семью Бориса, там я могла переждать оставшееся до открытия биржи время.

Глава вторая

Ещё и посадка не закончилась, а на нижней полке купе в поезде Москва—Черновицы (ныне Черновцы), куда мы зашли с Костей и Лидой, уже спал пассажир. Когда только успел заснуть? В сетке над его местом лежала фуражка военного лётчика. На вешалке висел китель.

– Только не опаздывай к началу биржи, – напутствовал Костя. – Там каждый день дорогого стоит. Не более трёх недель! Ясненько?

Биржу я ждала как манну небесную. Опаздывать на её открытие не собиралась, но и о возвращении ранее чем через три недели не помышляла.

Мы уже прощались, когда спавший пассажир открыл глаза, сел, крутанул головой, скидывая с себя наваждение сна, и стал оправдываться, что накануне, перед многочасовым перелётом из Ташкента в Москву, поспать не довелось: потому, мол, его и «скосило».

– Присмотрите тут за нашей родственницей, товарищ полковник, – обратился к нему Костя.

– Не беспокойтесь. Всё будет в порядке, – с готовностью отозвался лётчик.

Вошли и заняли места двое других пассажиров.

Укладываясь спать, как то и положено, я пожелала всем спокойной ночи, на что ташкентский пассажир неожиданно отозвался не слишком понятной двусмысленностью:

– А я вам желаю – беспокойной…

Потуга полковника сострить, достойная «фон солдафона», покоробила. Пожелание же его сбылось в полной мере. Постоянно находясь на людях в доме Бориной Ма, я не давала воли чувствам. А тут все нерешённые проблемы плюс нажитые в Москве долги, с которыми я не видела возможности расплатиться, предстали передо мной во всей неумолимости и схватили за горло. Захлёбываясь слезами, я половину ночи провела в коридоре купейного вагона.

Анна Емельяновна, к которой я сейчас ехала, была человек добрый и замечательный, но за нашими отношениями, как и за отношениями с семьёй Александры Фёдоровны, съеденных вместе пудов соли не значилось. Мы около полутора лет проработали с ней бок о бок в микуньской поликлинике. Когда мне надо было удалить зуб, я попросилась к ней на приём как к зубному врачу. Она ввела мне обезболивающее. Я потеряла сознание. Первое, что я различила, когда очнулась, был её шёпот: «Тамарочка Владиславовна, Тамарочка Владиславовна…» – и белое от страха лицо. Она протирала мне виски нашатырным спиртом. Её искренний испуг за меня и способствовал нашему сближению.

День был уже в разгаре, когда я поднялась после бессонной ночи. В купе – никого. Окно затенено. Постели – аккуратно заправлены. На столике стояли принесённые кем-то со станции цветы. Купе напоминало чистую горницу, по чьей-то прихоти поставленную на колёса и самочинно мчащуюся через пространство. Хотелось, чтобы так всё и длилось до места назначения.

Возвратившийся в купе военный, спросив о чём-то незначащем, стал чинить допрос:

– У вас что-то случилось? Почему такое отчаяние в глазах?

– Ровным счётом ничего. Тем более нет никакого отчаяния.

– Я вас серьёзно спрашиваю… И потом, хотел извиниться за вчерашнюю банальность…

Он представился:

– Меня зовут Василий Иванович. А вас?

Назвалась и я.

– Какое-то несчастье? – упорствовал он.

Его трудно было заподозрить в тонкости, потому на новый заход: «Что всё-таки случилось?» – я ответила, как мне казалось, на уровне его вагонного любопытства:

– Муж бросил.

– Заметное обстоятельство, – согласился он. – Случается, и жёны мужей оставляют. Бывает, потом снова сходятся.

– Возможно.

Жара вынудила открыть окна и двери. Поезд лихо катил. За окном – раздолье. По тропинке, параллельной железнодорожному полотну, с той особой сосредоточенностью, которая обещает честолюбивую натуру, самозабвенно нажимая на педали, мальчик-велосипедист состязался с поездом. Окружающее миролюбие, то, что я никого не обременяю и нахожусь в пути, успокаивало. Хорошо было бы вписаться в эту обыденность, занять в ней собственное место, а я ощущала себя по-прежнему гостьей.

Следующий день был ещё жарче. Ехали уже по Украине. Корпевшие над уборкой зерновых колхозники распрямляли спины, чтобы помахать проходящему поезду. Двое из попутчиков ушли в вагон-ресторан. В открытую дверь заглянул пожилой генерал из соседнего купе. Театрально укорил ташкентского полковника:

– Ишь, оккупант, захватчик! Какие такие байки тут рассказываете? Я небось знаю не меньше. Пригласите?

– Артистка? – спросил он меня, усевшись.

– Нет. Педагог.

– А что преподаёте?

– Литературу.

– О-о! Мой любимый предмет. А украинских поэтов знаете, любите? Побалуйте каким-нибудь отрывочком…

Узнав, что я никогда не видела Киева, генерал предложил домчать до Крещатика на машине, которая будет его встречать. Пообещал: за полчаса стоянки поезда «успеете не только на град глянуть, но и зайтись от восхищения». Василий Иванович с жаром поддержал затею. Киев мне, разумеется, увидеть хотелось; я почти согласилась. Но когда на подъезде к украинской столице один и другой вышли из купе при всех своих регалиях, оповещавших об их принадлежности к верхам военного сословия, я с ощущением фиктивности ситуации сослалась на какое-то «не могу» и от экстравагантной поездки по Киеву – отказалась. Мир этих людей был мне решительно чужд и незнаком.

С перрона киевского вокзала полковник вернулся с ворохом фруктов и снеди. Прибегнув к обходному манёвру, принялся рассказывать о рождении сына, которого ещё не видел, а только сейчас вот едет в Тирасполь к семье. Но спустя какое-то время предпринял очередной раунд атаки:

– Расскажите: что у вас стряслось на самом деле? Честно: что?

Какое-то из «лиц» попутчика не совпадало с расхожим представлением о военном звании.

– Я должна рассказывать вам, что у меня случилось «на самом деле»?

– Разумеется, не должны. Я прошу об этом… Признаться, сам не знаю почему. Но мне как-то надо знать, что с вами приключилось, и всё тут.

Новая обойма его вопросов была уже явным перебором. И в нарушение здравого смысла я с неожиданным вызовом спросила:

– Слышали про пятьдесят восьмую статью? Так вот, я отсидела солидный срок по этой статье. Идёт третий год, как освободилась. Откуда-то и куда-то еду. Работы нет. Дома нет. Вот такая история.

На собеседника я не глядела. Я хорошо знала, что происходит, когда на подобные расспросы следовал прямой, как шомпол, ответ про 58-ю статью. Чаще всего лицо огорошенного собеседника цепенело, будто ему нанесли личное оскорбление, и он тут же устранялся от дальнейших разговоров вообще. Интонация очередного вопроса моего попутчика оказалась ни на что такое не похожа. С неожиданной и неправдоподобной бережностью он произнёс:

– …Как же вы выдюжили такое?.. Как вынесли?.. Прорвались через это – как?

Что это было – сочувствие? Понимание?

– Не знаю, – ответила я обезоруженно.

Он стал расспрашивать: где сидела? С политическими? Или пришлось соприкасаться с уголовниками? На каких работах была? Есть ли семья? И особенно подробно – об отце:

– Отца – в тридцать седьмом? В каком месяце?

– Двадцать третьего ноября.

– А что знаете о его дальнейшей судьбе?

– Было одно письмо в тридцать восьмом году.

– Откуда?

– Из Магадана.

– …А судьба матери? Сестёр? Но вы-то? Вы?..

И тогда спросила я:

– А вы о себе расскажете?

Во время войны он летал на истребителе. Имел на счету не один сбитый самолёт. На третьем году войны немецким «мессершмиттом» был сбит сам. Самолёт рухнул в болото. С переломами, увечьями, он чудом остался жив. Очень хотел отстоять жизнь. Отчаянно боролся за каждый час, за каждый метр, который удавалось проползти. Компаса не было. Выбравшись из трясины, невдалеке услышал немецкую речь. Понял, что находится в окружении немцев, которые периодически прочёсывали лес. Сливался с буреломом, пережидал. От боли и голода терял сознание. Ночами наугад полз и полз к линии фронта.

– Добрались?

– Добрался.

– А затем? Лазарет?

– Нет. Затем – СМЕРШ! Допросы. Проверки… Авиация – это уже потом, изрядное время спустя. Что-то вы со мной неладное творите, Тамара Владиславовна. Я об этом только двум близким людям рассказывал.

– Я тоже мало кому говорю о своём. Никто, правда, вопросами особенно и не донимает.

– А вы не сожалейте об этом. Так-то оно и лучше. Впрочем, как знать, как знать… Может случиться, что мы с вами когда-нибудь подробнее поговорим о наших отцах…

О наших отцах? Я не ослышалась. Уточняющих вопросов задавать не стоило.

– Вернул я ваше доверие? – спросил он.

– Вернули.

Что-то уже заживало, зарубцовывалось в конце 1952 года, после войны, после проведённых в лагере лет, но ещё не стало зачерствевшей хлебной коркой. Клеточная память о грязи, о голоде, о заскорузлых, окровавленных бинтах, о потерянности и тоске, которые человек испытывал один на один с мёрзлой землёй, под холодными небесами, – была ещё жива. И хотя ташкентский попутчик принадлежал к малознакомому типу людей – внешне уверенный в себе, эдакий хрестоматийно мужественный витязь, – но и сам поезд, и «фон солдафон», и все его регалии после разговора стали как-то несущественны. «Чудом остался жив», «выполз из окружения», «терял сознание», «допросы», «СМЕРШ» – этих и других его слов хватило, чтобы ощутить, что мы рекрутированы нравом одной страны, хорошо перемолоты её историческими бедами. Мы говорили на одном языке.

Тон лётчика стал деловым:

– Вас пугают наши с генералом звания? Я не ошибся? Мои значат одно: я сделаю всё возможное для вашего устройства на работу. В Куйбышеве у меня друг – секретарь обкома. Друг в Оше – председатель горисполкома. И тот и другой сделают всё, о чём я попрошу. А просить буду – найти для вас хорошую работу. И чтобы квартиру подобрали «с настроением».

Я поверила Василию Ивановичу. Ни своей влиятельности, ни желания помочь он, по-видимому, не преувеличивал. Только секретари обкомов, председатели горисполкомов были из таких чуждых мне сфер, что одно это перечёркивало его обещания. К тому же о главном в тот момент – о многомесячных преследованиях микуньского ГБ, о своём бегстве с Севера – я попутчику, естественно, не сказала.

Вернулись двое других пассажиров. Похрапывали в подпитии.

Товарищ по одиночным сражениям за Жизнь попросил оставить ему адрес.

– У меня нет адреса, – ответила я.

Этого он не мог взять в толк, настаивал: «Какой-нибудь». На листке, вырванном из блокнота, я написала адрес микуньской приятельницы, врача Риты Дубинкер-Кривчёнок, понимая, что в тех местах вряд ли когда-нибудь окажусь. И, к слову сказать, была немало удивлена, когда много времени спустя получила через Риту безнадёжно устаревшее письмо от полковника. Он сообщал адреса начальственных лиц городов Ош и Куйбышев, заверял, что работа мне гарантирована и что я должна немедленно списаться с ними и оговорить род службы…

Поезд шёл уже по Молдавии, приближался к Тирасполю. Василий Иванович вытаскивал чемоданы и повторял с отсутствующими глазами:

– Я уже весь там. Представляете: впервые увижу сына!

Перед самым Тирасполем он присел напротив:

– Не приходилось, знаете ли, мне встречать таких женщин, как вы. Если честно, не подозревал, что такие существуют.

– А я там встречала похожих на вас. Знаете, как я их называла?

– Как?

– Мужчины-матери.

Через окно я видела, как по тираспольской платформе навстречу этому белозубому человеку мчались трое его детей. Он разом сгрёб их в объятия. Дети болтали ногами, что-то выкрикивали. С грудным ребёнком на руках, в весёлом цветастом платье, певуче двигалась ему навстречу привлекательная женщина. Он указал носильщику на чемоданы, и супруги в обнимку двинулись по перрону к выходу из вокзала.

Совсем уже к ночи поезд остановился в степи. Ждали встречного. Усевшись на корточки у ступенек вагона, курил проводник. Спустились на землю некоторые пассажиры. Соскочила и я в тёплый-претёплый вечер, на незнакомую молдавскую землю.

Всё было залито вязким, рыже-оранжевым светом августовской луны. Пьяняще пахли южные травы. Стрекотали цикады… Подсмотренная, подслушанная благодать опрокидывала сердце. Меня стало заполнять откуда-то взявшееся целостное и глубокое ощущение Жизни. Поверилось, что и у меня всё как-то отстроится и образуется.

* * *

Дорожным разговором с лётчиком я поделилась позже с моей чешской подругой Хеллой Фришер. Внимательно выслушав, она суммировала наш диалог одним словом:

– Интермедия!

Образно! Перемычка между актами пьесы? Что ж!

Ещё однажды, лет уже через семнадцать, я, наверное, не слишком убедительно пересказала этот эпизод мужу. Поделилась тем, что хочу упомянуть о нём в воспоминаниях. Он пожал плечами: «Лишнее. Ни к чему». Но без этих внутренних перемычек не выстраивалась моя «связь времён». Не случись в 1944 году остановиться составу с фронтовиками, следовавшему на передовую, против нашего, арестантского, не услышь мы тогда сорвавшегося на истошный крик командирского голоса, защитившего нас, оголодавших заключённых, – что-то непоправимо было бы оборвано. И если бы в 1952 году в поезде Москва—Черновицы ладный лётчик не намекнул, что сумел скрыть правду о судьбе своего отца, арестованного в тридцать седьмом, разве можно было бы спрессовать в одно пёстрое междурядье нашей жизни? Такие эпизоды не давали переплавлять всё в лживые мифы.

* * *

У Анны Емельяновны было трое детей: две девочки – трёх и шести лет и годовалый мальчик. С Севера она уехала, чтобы вырвать мужа из компании выпивох и спасти семейную жизнь. В то время казалось, что замысел оправдал себя. В Черновицах её муж устроился в бригаду монтажников, с которыми периодически уезжал на сезонные заработки. Квартира из четырёх комнат, в которой жила Анна Емельяновна, принадлежала её старшей сестре, которая тогда тоже находилась в отъезде. Нечаянно мне выпала удача пожить в отдельной комнате.

При побеге с Севера я не успела проститься с могилой Колюшки, поэтому в Черновицах первым делом отправилась на кладбище. В предгорье Карпат оно располагалось на самом высоком из холмов. Чья-то фантазия так использовала ярусное расположение плоскогорий, что построенный на более низком уровне город только мерещился отсюда сквозь испарину жаркого дня. Таким образом, в иерархии обитания живых и ушедших вечное господствовало над бренным. Высота и отвес кладбищенского холма говорили о быстротечности жизни по сравнению со смертью и о смирении первой перед второй. Почти на каждом склепе старинного кладбища был закреплён фонарик для свечей. Даже в полдень в некоторых уже горели свечи. Безвольно свисающие ветви плакучих ив символизировали скорбь, устремлённые ввысь стволы тополей и каштанов – распрямление этой скорби. Над тяжеловесными плитами, над крышами склепов парили ангелы из мрамора и гипса, сообщая последним пристанищам некую неокончательность.

Возле одной из свежих могил я увидела сначала лежащий на земле велосипед, а потом уже прикатившего на нём подростка. Видимо, это была могила его отца или матери. Не желая отрываться от того, кто его покинул, обхватив руками свежий могильный холм, лёжа лицом вниз, он крепко спал…

До посещения черновицкого кладбища я не представляла себе, что усыпальницы могут быть так причудливы и так не похожи друг на друга. Это был настоящий пантеон по сравнению с северными свалочными ямами, над которыми рядами торчали жалкие деревянные колышки с прибитыми к ним фанерными прямоугольниками, где значились номера погибших в лагере. В солнечный, затаивший дыхание день на черновицком кладбище, пока я переходила от одного надгробья к другому, мысль о смерти отступала перед чувством благодарности к тем, кто не допускал святотатства.

Как и в любом новом городе, в Черновицах я устремилась в адресный стол с надеждой выяснить местонахождение сына. Попутно разыскивала друзей по Северу. В Черновицах, как я предполагала, могли находиться братья Розенцвейги, Михаил и Захар, с которыми мы были вместе в ТЭКе. Кто знает? В Румынию их всё равно не выпустили бы.

За ответом в адресный стол надо было прийти через час. Анна Емельяновна повела меня по городу: сувенирного облика университет; выложенный серой и розовой плиткой подход к нему; дома с красно-зелёными черепичными крышами причудливой конфигурации… Мы вышли на берег реки Прут, несущейся к Дунаю. Стоя у этой стремительной, бурливой реки, я живо вспомнила историю братьев Розенцвейгов. Одержимые мечтой попасть в Советский Союз, они соорудили самодельную капсулу и с риском для жизни переправились через Прут из Румынии. Как только они выбрались на берег, пограничники скомандовали им: «Руки вверх!» Вместо желанной свободы в Советском Союзе братья за незаконный переход границы получили по три года, увеличенные затем до семи лет лагерей. Смирнее смирных проявили они себя по отношению к постигшей их участи. Срока им вполне хватило, чтобы поостыть и навсегда распрощаться с «факельными» идеями.

Адрес семейства, в котором подрастал мой сын, в Черновицах не значился. Братья же Розенцвейги проживали на Сталинградской улице.

Их коммунальная квартира находилась в подвале. Я постучала в застеклённую дверь. Со стороны комнаты приподнялась занавеска. Появилось заспанное лицо младшего брата, Захара. «Кого угодно могли ожидать в Черновицах, только не тебя!» – ахая, повторяли братья, не стесняясь слёз.

Комната, в которой они ютились, была вопиюще бедна. Там не было ничего, кроме кроватей, стола и трёх табуреток. На выбеленной добела стене висел внушительных размеров портрет их отца с лентой из чёрного крепа. После побега сыновей на допросах в сигуранце Бухареста отца истязали. Замучили до смерти.

Братья играли в оркестре местной филармонии: Миша был скрипач, Захар – барабанщик. «А помнишь? А не забыла?» – лился наш разговор. Нет. Ни они, ни я ничего из нашего зимовья не позабыли.

– Помнишь, как я не успел вынести из вагона твои вещи? Поезд тронулся, и они уехали. Ты меня даже не попрекнула.

И, конечно, вопрос: «Как сын?» И моя поправка: «Не как, а где».

Надо было видеть, с каким пылом утешал меня младший, Захар: «Ты непременно его найдёшь!» Воодушевление Захара объяснялось его собственным необычайным, но реальным опытом. Освободившись, оба брата решили ехать в Черновицы.

– Попасть в Румынию надежд не было никаких. А из Черновиц невооружённым глазом можно видеть румынскую землю. Вот мы и смотрим каждый день на свою родину отсюда. Когда приехали, я всё ходил и ходил по черновицким улицам, – рассказывал Захар. – Представляешь, перехожу однажды проспект и вижу: идёт впереди женщина, и ноги у неё точь-в-точь как у моей жены Салли. Я иду, глаз не могу отвести от этих ног. Она поворачивает с одной улицы на другую. Я, как загипнотизированный, иду за ней. Потом думаю: «А фигура? Фигура ведь у неё тоже как у моей Салли». Тут она внезапно останавливается. Я, знаешь, забегаю вперёд и вижу, что у неё и лицо моей Салли. Думаю: «Так ведь это и есть моя Салли». Она тоже на меня смотрит. Глядим друг на друга, а поверить тому, что видим, ну до того трудно, что и не решаемся… Видишь, как бывает? Так что не отчаивайся. Точно так и ты найдёшь сына. Вы ещё так будете с ним счастливы…

Увидеться снова с братьями и познакомиться с женой Захара мне, однако, в тот раз не удалось.

Вместе с Анной Емельяновной и её ласковыми детьми мы ходили на рынок, в парк, по городу. Дней через семь после приезда все вместе пошли на почтамт. Александра Фёдоровна обещала телеграфировать, когда получит мою трудовую книжку. Вместо ожидаемой телеграммы мне выдали письмо от неё: «Из Микуни просят передать, что твою трудовую книжку не отдали и не отдадут!.. Отделение микуньского ГБ объявило на тебя ВСЕСОЮЗНЫЙ РОЗЫСК!.. На случай перлюстрации писем Ц. Б. (Циля Борисовна) будет в письмах обращаться к тебе как к мужчине. Называть тебя будет Ростислав…»

Сперва я читала этот текст как бред, абсурд, затем – как гнусную и жуткую правду. Нацеленный, слепящий прожектор сыска шарил по стране, разыскивая меня, как преступника?! Мне столь немыслимым образом мстили за то, что прозевали мой отъезд?

Пять суток я провела взаперти. Знакомое обморочное бессилие. В сердце – ничего. В защиту – никого. Парализован мозг. Куда ещё бежать? Изменить имя, фамилию? Раствориться? Лишь бы как, лишь бы где, но существовать? Однажды в Микуни этот вопрос уже был решён: лучше смерть! После микуньского ночного ареста мною распорядилась стихия. Сейчас ни она, ни разум не напоминали о себе. На этот раз инстинкт изготавливал «путевой лист» к поступку. Надо ехать в Москву – раз! Отправиться в алчущую пасть главка ГБ – два! Напрямую спросить там: «Что вам, в конце концов, от меня нужно? Смерти я не боюсь! Не оставите в покое – покончу счёты с жизнью».

Невысокого полёта идея? Стратегически наивно? Неумно? Пусть! Но по тому, как стала оседать и униматься смута, я поняла: верно! Только так! Поездка в главк МГБ в Москву – моя последняя ставка. Альтернативы нет!

По дороге в Москву уверенность в правоте поддерживали два крайне простых соображения. Первое: злобно преследующий меня гэбист психически нездоров! Второе: если шизофреникам предоставлено право определять жизнь других людей, то желать такой жизни – мерзость!

Чудовищно было думать, что я могу никогда не увидеть сына, не узнаю, как он смеётся, как хмурится, каким растёт; не увижу сестру; никогда не буду счастлива. Это гибельное чувство во всей полноте позже выразил Борис Пастернак:

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу хода нет.

Мысль, что я до сих пор не исполнила данного при освобождении из лагеря Александру Осиповичу обещания встретиться с его женой, Ольгой Петровной Улицкой, пришла внезапно. Настигла меня в пути. Поезд как раз подъезжал к станции Раздельная. До Одессы, где жила Ольга Петровна, было рукой подать. Долг перед Александром Осиповичем в один миг возымел почти физическое свойство толчка, и я, так же как при побеге из Микуни, повиновалась безмолвному приказу: сошла с поезда на Москву и пересела на поезд одесской ветки. Не таясь, не прячась от розыска, руководствовалась только одним: «Да, случиться может всё! Вплоть до самоубийства. Если же обойдётся, бог весть когда я ещё окажусь здесь. Надо выполнить обещанное!» Во всех критических ситуациях такие внутренние подсказки были для меня достовернее и живее всех доводов разума. Внутренний диктат предписывал: «Сойди! Пересядь!» Ослушаться я не могла. И насколько же по-иному протекли бы последующие годы жизни, не подчинись я тогда этому безоговорочному императиву.

На отчаянно дребезжащем трамвае я доехала по жаркой Одессе до улицы Павлова, где в доме 37 проживала жена Александра Осиповича. Всякий раз, как я оказывалась у порога дома родственников северных друзей, душу охватывало сомнение: а нужен ли им посланец оттуда? Их жизнь – другая, она заполнена другими целями и интересами. Ни ты этих людей, ни они тебя не знают. Но Александр Осипович просил, чтобы именно я рассказала о нём жене!

Разыскав в прохладной подворотне обшарпанного дома нужную квартиру, я позвонила. На звонок долго никто не отзывался. Затем откуда-то сверху допотопным, скрежещущим механизмом отворили дверь. Женский голос сверху спросил:

– Кто там?

– Мне нужна Ольга Петровна.

– Ольги Петровны в Одессе нет. Она сейчас в Кишинёве. Снимает там фильм.

– Простите.

Я повернулась, чтобы уйти. Голос поторопился задержать:

– Вы же не сказали, кто её спрашивает.

– Вы меня не знаете.

– Тем более.

По тяжёлой поступи поняла, что с лестницы спускается пожилая, не очень здоровая женщина.

– Я сестра Ольги Петровны, Елена, – назвала себя женщина с удивительно добрым лицом. – А вы кто?

– Моё имя вам ничего не скажет. Вы вряд ли меня знаете.

– И всё-таки – как вас звать?

– Передайте, что приходила Тамара Петкевич.

– Кто-кто? – всплеснула руками сестра Ольги Петровны. – Да как же так? Саша столько о вас писал! Вы что, могли бы так взять и уйти? Сейчас же поднимайтесь, Тамара Петкевич! Мы вас давно ждём!

В растерянности и неловкости я подчинилась повелительному тону. Поднялась на второй этаж. Елена Петровна продолжала командовать:

– Наденьте эти туфли. Познакомьтесь с нашей мамой. Ей девяносто пять лет. Мы её зовём Зайка. Садитесь на диван. Сейчас пойду налью вам ванну, а пока она будет наполняться, спущусь вниз и дам Олечке телеграмму. Почта в нашем доме. Я быстро. Ешьте ягоды, отдыхайте.

Чувство было одно: нечаянно отворилась не замеченная ранее дверь – и я оказалась у согревающего огня. Как выбившийся из сил путник, я могла передохнуть.

Получив телеграмму, Ольга Петровна уже к вечеру примчалась в Одессу. На пороге появился излучающий свет человек. Это было первое, побеждающее всё остальное впечатление. Мне подумалось, что внешность её нарочно придумана для того, чтобы хоть какой-то видимой строгостью притушить её сияние и теплоту. «Вот она какая – жена моего Учителя! Вот какая!»

Из лагеря особого режима письма от Александра Осиповича не приходили. Получал он её посылки или нет, Ольга Петровна не знала. И вот уж кто принялся расспрашивать о нём и о нас! Я отвечала. Рассказывала. Рядом сидел удивительно трепетный и отзывчивый человек. По профессии кинорежиссёр, Ольга Петровна не отказалась от репрессированного мужа, как от неё того требовали, угрожая увольнением. Её ущемляли, притесняли, не разрешали снимать то, что она хотела. В конце концов она перевелась с Одесской киностудии на студию «Молдова-фильм», где к анкетным данным были не так строги.

Сёстры уговаривали меня погостить в Одессе, погреться на черноморском пляже. Я путано объяснила: тороплюсь в Москву, задерживаться не могу. О собственных обстоятельствах рассказывать не стала.

Закомпостировать мой билет Ольга Петровна вызвалась сама. Когда же мы приехали на вокзал, оказалось, что до Москвы я поеду в международном вагоне.

– Это наш маленький подарок, – пояснила Ольга Петровна. – И поверьте, нам это нужнее, чем вам. Так что не смущайтесь.

– А тебе не кажется, – обратилась Елена Петровна к Ольге, – что она наша младшенькая сестрица?

Двое суток в Одессе были мне сброшены сверху, как верёвочная лестница – Тем, Кто благословлял меня на жизнь. Я отъезжала от Одессы к месту своей последней схватки с властью в мягком купе международного вагона. Отъезжала с чувством обретения родного дома, в новом звании «младшенькой сестрицы» жены и свояченицы Александра Осиповича.

* * *

В Москве, на Кузнецком Мосту, я заняла очередь в приёмной МГБ. Мне обязаны были наконец разъяснить, почему человек не имеет права отказаться от сотрудничества с органами безопасности и что именно причисляет меня к особо опасным преступникам, на которых объявлен всесоюзный розыск. Разрубить все узлы должны были здесь, сейчас и навсегда. К границе Жизнь—Смерть меня придвинуло вплотную.

По приёмной туда-сюда сновали те, кто принимал, и те, кто хотел быть принятым. Проходивший через приёмную военный в большом чине неожиданно остановился возле меня:

– Что у вас? Заходите… Слушаю.

Растерявшаяся от неожиданной внеочерёдности, «втащив» себя в казённый кабинет, я сначала не могла вымолвить ни слова.

– Садитесь. Говорите.

Сжатая, заржавевшая пружина выбила все затворы разом. Как в угаре, я рассказала о больнице, до которой была доведена преследованиями РО МГБ в Микуни, о подписи и о своём отказе, об угрозах гэбистов снова засадить меня в лагерь, заслать на лесопункт; о лицемерном обещании разыскать украденного сына за согласие сотрудничать; об инсценированном ночном аресте, об объявленном на меня всесоюзном розыске; о том, наконец, что я на свете одна и ровным счётом никого не обездолю, бросившись под первый попавшийся транспорт, если меня не оставят в покое…

Он не прерывал меня, налил стакан воды. И когда я унялась, сказал:

– А сейчас идите, ждите в приёмной. Вас вызовут.

Сидеть пришлось долго. Очень! Узнавали. Проверяли. Наконец пригласили в кабинет.

– Езжайте куда хотите, за исключением неположенных, предусмотренных тридцать девятым пунктом городов. Устраивайтесь, работайте. Больше вас никто беспокоить не станет. Если возникнет что-то конфликтное, вот наш адрес, вот моя фамилия. Пишите. Понадобится приехать – приезжайте, поможем, – вразумляющим тоном говорил высокий чин, на лице которого за всё это время не обозначилось ни одно из известных мне чувств. – Есть ещё вопросы? Просьбы?

– Нет!

– Тогда – всё.

Может, в фантастических глубинах души я и надеялась когда-нибудь услышать в каком-то учреждении власти этот неслыханно нормальный текст. Только я слишком хорошо знала, что вербовка – не дурной эпизод, а тотальная тактика властных структур, что её исполнители глухи, полуграмотны и зашорены. Неужели кошмару положен конец? «Мне повезло, – твердила я себе. – Посчастливилось в недрах тьмы встретить умного человека. Повезло! Повезло, и всё тут!» Я поверила этому человеку. Он был внутренне отлажен. Он высвободил душу. Попутно пришло в голову: а что, если это не частный случай? Может, вообще что-то в государстве стронулось с места? Ещё не смея впустить в сознание эту мысль, я медленно брела к дому Александры Фёдоровны и радовалась узаконенной свободе.

Обстоятельства, связанные с побегом из Микуни, теперь можно было не скрывать. Я рассказала Александре Фёдоровне и о побеге, и о визите в главк ГБ. Она задала мне два-три вопроса и больше этой темы не касалась. Напряжение, однако, не спало. Напротив, выросло.

До открытия биржи оставалась неделя. В ожидании трудовой книжки я исправно ходила на телеграф «Москва-9». В окошечке «до востребования» мне выдали телеграмму странного содержания: «Саша приехал всё хорошо перевожу триста телеграфом крепко вас любим целуем Оля». Кто такая Оля? Какой Саша?.. Когда меня озарила безумная догадка, что освобождён Александр Осипович, а Оля – это Ольга Петровна, я без раздумий бросилась на вокзал и тут же купила на присланные деньги билет до Одессы: два дня туда, два обратно, три – там, и я успеваю к открытию биржи.

Увидеть Александра Осиповича на свободе? Это невозможно было вообразить!

Ни Александра Осиповича, ни Ольги Петровны в Одессе я не застала. По словам Елены Петровны, чуть ли не на следующий день после моего отъезда в Москву её сестру вызвали в отделение ГБ и спросили, согласна ли она взять на иждивение мужа, освобождённого по инвалидности, с условием его проживания на сто первом километре от Одессы. Выбрав село на станции Весёлый Кут, Ольга Петровна сняла для Александра Осиповича комнату. Туда я немедля и отправилась.

Скромное станционное помещение, железнодорожное депо, элеватор. Дальше село, огороды, сады. Хата, в которой разместился «на постой» мой Учитель, стояла у просёлочной дороги.

– Пришествие Та-ма-а-а-рочки, – встретил меня не мудрец, отсидевший восемнадцать лет, а растерявшийся в непривычной для него деревенской обстановке – ребёнок.

«Сашу не узнать. Ведь он когда-то был красив как бог. Чувствует себя плохо», – сказала в Одессе не видевшая его два десятилетия Елена Петровна. Он сдал и за те два с лишним года, что не видела его я. Выглядел постаревшим, пересиливающим нездоровье. Воодушевление от свободы выражалось в незнакомой неуверенности, в нерешительности внутреннего свечения. Его теснили планы: писать, опубликовать математические труды, философские записки и вообще «творчески состояться»! Он должен был зарабатывать на жизнь, дать наконец отдых Ольге Петровне, которая столько лет поддерживала его и деньгами, и посылками.

Даже если его природный скептический ум и оспаривал тогда эти радужные заблуждения, он простодушно вверял себя их власти, не принимая в расчёт ни реальный возраст, ни изменявшие ему силы. Это был его Час, данный для того, чтобы насытить себя иллюзорным ощущением возвращённой свободы.

Не было надзирателей, не били отбой в кусок рельса у вахты. За дверью хаты хозяйка ругала за что-то детей; в окна вплывали волны горячего воздуха позднего украинского лета. И, Господи, какое открывается раздолье для мыслей, когда нам чудится, что исторические беды имеют конец!

Александр Осипович рассказывал об Абезьском лагере особого режима, где он подружился с философом Л. П. Карсавиным, с Н. Н. Пуниным и поэтом Ярославом Смеляковым. Много лет спустя я прочла замечательные воспоминания А. А. Ванеева об этой поре – «Последняя кафедра Карсавина». Там упоминается и А. О. Гавронский. И тогда, в Весёлом Куте, при первой встрече на воле, Александр Осипович говорил о таинстве чисел, о Шопенгауэре, философии которого я не знала. Он останавливался, спрашивал: «Понимаешь?» Я с чистой совестью отвечала: «Да», безбоязненно добавляя что-то своё в развитие темы.

На следующий день, нагруженная продуктами и приобретённой для мужа посудой, в Весёлый Кут приехала Ольга Петровна. Когда-то в зоне Княжпогоста Александр Осипович, вынув из тайника портрет жены, сказал мне: «Познакомься. Это моя жена Олюшка. Мой Зулус». В Одессе я впервые с ней встретилась, и теперь в украинской деревенской хате мы сидели втроём.

Поздно вечером, когда в селе уже спали, Ольга Петровна пошла проводить меня до дома, где я пристроилась на ночлег. Мы долго прохаживались по улицам села и никак не могли расстаться. Она вспоминала:

– Никогда не забуду того страшного собрания на Киевской киностудии, когда один за другим поднимались члены партячейки, те, кого мы считали своими товарищами, и уничтожали Сашу. Партком киностудии обвинял его в том, что картины, которые он создаёт, искажают советскую действительность, чужды пролетариату, не нужны зрителю. Никто не встал на защиту. Ни один. В лучшем случае отмалчивались.

Одновременно это был рассказ о начале их совместной жизни. Она, в ту пору молодая ассистентка Александра Осиповича, представив, как ему одиноко и худо после разгромного собрания, однажды постучалась в номер к «патрону», после чего они уже не расставались.

– Жили мы тогда в гостинице, – продолжала Ольга Петровна. – Рядом в номере – Довженко с Юлией Солнцевой. До этого мы каждый вечер проводили вместе. Спорили, сражались, хохотали, а тут – словно мамай прошёлся по этой дружбе. Казалось, коридоры вымерли и все киношники мимо нашей комнаты проходят на цыпочках.

Публичное поношение, однако, было лишь предисловием. За предательством коллег последовала ссылка на Кольский полуостров, на станцию Медвежья Гора. Оля поехала за мужем. Там родился и умер их сын Петя. Там же Александр Осипович был арестован, осуждён на десять лет, отправлен этапом в северные лагеря, где ему к первым десяти годам срока добавили ещё десять. Только-то и всего: до революции он числился в партии эсеров; ставил фильмы, «чуждые пролетариату». Разве этого не достаточно, чтобы лишить свободы и продержать восемнадцать лет в тюрьмах и лагерях?

В том, о чём рассказывала Ольга Петровна, я узнавала знакомые приёмы, склад судеб и моего поколения. Не таким уж отдалённым оказалось их и наше «историческое время», чтобы не стать общим.

Приняв мужа на своё иждивение под именное поручительство, Ольга Петровна откровенно выказывала сейчас осторожность и страх: «Саше придётся каждый месяц ездить отмечаться в районное отделение милиции. Он теперь имеет статус высланного. По-моему, его друзьям не следует часто сюда приезжать. Это может ему повредить». А мы? Я подумала о Хелле, о множестве других людей, которые будут стремиться увидеть Александра Осиповича. И в первую очередь я сама должна была признать неуместность собственного появления здесь. Я понимала, что ограничения придумывает не эта светлая, самоотверженная женщина, столько лет ожидавшая мужа. Она ни в коем случае не могла теперь лишиться работы. Следовательно, должна была соблюдать режим, подразумевающий надзор и за связями, и за мыслями супругов.

В ту лунную украинскую ночь, когда всё вокруг было исполнено неизъяснимой природной благодатью, уже на свободе пришлось отхлебнуть глоток всё того же горького зелья запретов.

– Вы не осуждаете меня? Вы меня понимаете, Тамарочка? – заметив мою подавленность, спрашивала Ольга Петровна.

Как я могла не понять её? Понимала! Складывая из обломков памяти картину порушенной жизни, Ольга Петровна надеялась обрести в моём лице союзника:

– Давайте говорить друг другу «ты», как сёстры. Скажи мне: «Оля! Ты!»

Всем своим опытом чувств я отозвалась на её искренность и растерянность, на её страхи, на все трудности встречи с мужем после стольких лет разлуки!

На следующий день я уезжала. Радуясь перспективе театра для меня, горячо поддержав мою устремлённость к нему, Александр Осипович едва ли не молил:

– Только не уезжай далеко. Изволь устроиться поближе. Ты ведь знаешь, что я, как никто другой, буду тебе полезен.

С каким святым чувством я мчалась сюда и как страшно мне было бы снова потерять Александра Осиповича – или остаться теперь без них обоих!

* * *

– Ну что ж, – сказал брат Бориса, едва я появилась в Москве, – биржа открылась. Завтра пойдём, благословясь. Ты причепурься, и всё такое.

Одно слово «биржа» вызывало во мне дрожь и страх. Подкашивались ноги. Вдруг скажут: «Прочтите что-нибудь». Я испугаюсь, непременно испугаюсь и… не смогу. Одета ужасно. Туфли прохудились. Был бы у меня хоть какой-нибудь лёгкий, длинный шарфик болотного… нет, лучше золотистого цвета…

Не вспомню уже, во что я тогда обрядилась, отправляясь в свой первый поход на московский театральный «базарчик». Считала себя авантюристкой. Желание устроиться на работу в театр ничем не поддерживалось. На трудовую книжку, в которой была запись: «Зачислена в филиал Сыктывкарского драмтеатра в качестве актрисы», я сослаться не могла. Из Микуни её не прислали.

– Значит так, – наставлял Константин. – Подойдут, станут спрашивать, в каком театре работала, отвечай: «В энском». Знаешь, есть такие, закрытые. О них вообще распространяться не принято.

«Господи! Лгать?»

Для проведения биржи Всероссийское театральное общество снимало в аренду сад «Эрмитаж». По не слишком тенистым аллеям расхаживали актёры, режиссёры. Никакого труда не составляло догадаться, кто одни, кто другие. Режиссёров отличало спокойствие, уверенность в себе. Они здесь были покупатели, хозяева. Актёры вели себя по-разному. Те, кого подстёгивала необходимость преподнести себя как можно выгоднее, не ударить лицом в грязь, узнавались по особой напряжённости. Иные держались сверхсамонадеянно. На биржевом плато действительно просматривалось решительно всё: полный ты, худой, высокого роста или небольшого, хорош или непривлекателен, со вкусом одет или без оного; походка, улыбка, реакции… Зрелище – будоражащее, сумбурное и в общем болезненное. Нарочито громкие возгласы то и дело оповещали присутствующих о встречах бывших коллег. Актёры бурно обнимались, слышались комплименты: «Замечательно выглядишь… похорошела… Ещё лучше стала, душенька…» – «Но и ты великолепен. Признавайся, до сих пор хороводишь?» После преувеличенно громких приветствий где-то в уголках сада разговаривали уже значительно тише. Рассказывали, вероятно, о сыгранных ролях, интригах, почему пришлось уйти из театра, уехать из того или другого города. Просили порекомендовать знакомому режиссёру.

Видимая жизнь била ключом, скрытая была наполнена наблюдениями исподволь. Прикидывали: «Подойдёт? Да нет, не совсем то, что надо». По сути, всё сводилось к личным вкусовым оценкам. Счастливчики, у которых всё быстро определялось, подходили к расставленным тут же столам, за которыми подписывались договоры.

– Видишь того человека? – спросил Константин, указывая на мужчину отнюдь не актёрской внешности. – Это король биржи.

– Что значит «король»?

– Со всеми знаком. Знает конъюнктуру рынка. В курсе, кто какому театру нужен, на какое амплуа, на какую зарплату. Идём. Познакомлю.

– Нет-нет! Не надо! Я не хочу знакомиться с «королём», – взмолилась я.

– Идём!

Мне не нравилось решительно всё. Хотелось сбежать и отсюда, и вообще из Москвы. Константин тем временем что-то уже нашёптывал «королю». Тот бросил на меня оценивающий взгляд. Затем оба подошли. «Король» без улыбки, как эдакий добряк-попечитель, прибегнул к нравоучительной интонации:

– Что же вы дичитесь? Смелее надо быть, смелее! Устроим! А как же? Всё будет путём.

– Что ты ему сказал? – спросила я Константина, который нервничал, как я видела, ничуть не меньше меня.

– То, что надо. Не трепыхайся. Смотри, о лагере – ни гугу. Отвечай одно: «В энском театре» – и называй сыгранные роли. Не грех и присочинить там чего. А главное, ликвидируй постную физиономию.

– Я не могу врать, Костенька.

– Проголодаешься, захочешь хлебушка в рот закинуть – всё-о-о смо-о-жешь! – беззлобно и убеждённо заключил мой возможный деверь. – Итак, кислое лицо меняем на сладкое… Я пошёл. Лады? А ты – бывай. Удачи тебе.

Я с тоской смотрела, как, сбросив с себя неподъёмную ношу моего устройства в театр, Костя не оборачиваясь удалялся с территории биржи. Напоминание о «хлебушке» проняло, поставило всё на место. В этом «сможешь» всё, собственно, и заключалось. А мне это было не по плечу. Я – не могла. Ни лёгкости, ни кокетливости, ни деловитости. Пыталась настроить себя: «Ну же, равнение на Удачу!» У последней, как известно, есть развилка: или вознесение, или – шлёп в лужу.

На меня оглядывались. Ко мне подходили:

– Актриса? Где работали?

– В одном из энских театров.

Несколько насторожённый, любопытствующий взгляд. Пауза.

– Что играли?

– Джесси в «Русском вопросе», в чеховских пьесах.

– В каких именно?

– В «Трёх сёстрах».

– Кого?

Александр Осипович всегда говорил: «Ах, какая бы из тебя вышла Маша…» И я лгала:

– Машу.

– Покажите вашу трудовую книжку.

– У меня её с собой нет.

– Фотографии в ролях?

– Фотографии? Фотографий не взяла.

– Репертуарный лист?

– Репертуарного листа тоже нет.

– Кто-то из знакомых актёров может порекомендовать?

– Да нет, наверно…

На том диалог и обрывался. Пожимали плечами. Отходили. Потом ещё украдкой оглядывались. И опять наплывало: «Я авантюристка».

– Больше туда не пойду, – объявила я семье Бориса после двух дней пережитого на бирже позора.

– Дело хозяйское, – ответили мне.

«Хозяйское», поистине.

В том, как Костя выговаривал мне позже, было и сочувствие:

– Чего ж ты, матушка, хочешь? Чтоб тебе наливное яблочко на блюдечке поднесли, да ещё и немедленно? Не с первого раза люди устраиваются. Ждать-пождать надо. Терпения набраться надобно.

От меня справедливо требовали подтвердить сведения о себе документами. Не имея на руках ни трудовой книжки, ни рекомендаций, я была беспомощна. Приняла решение: «Схожу ещё пять раз. Затем на театре ставлю крест. Нанимаюсь на любую стройку и сразу уезжаю».

До чего же я обрадовалась, когда, разговаривая на бирже с подошедшим ко мне актёром, узнала, что он находится здесь с точно такими же «векселями».

– Андрей Николаевич Рыбаков, – представился он.

– И сколько вы отсидели?

– Десять. А вы?

– Семь.

Я осторожно пыталась выяснить: «А у вас есть фотографии в ролях?.. А репертуарный лист у вас есть?..» У него были и кое-какие снимки, и трудовая книжка.

– Ну а в разговоре с режиссёрами вы говорите, что сидели? – выспрашивала я, помня, что мне советовали ссылаться на «энский театр».

– Что сидел – не говорю. Расскажу потом, когда им уже некуда будет деться. Вам тоже советую обходить эту тему. А что касается идеи энского театра, так она, знаете ли, совсем неплоха. Если вы не против, я ею тоже воспользуюсь. Все знают, что эти театры – в военных, засекреченных городах. В таких случаях и правда не очень расспрашивают, что там да как.

Андрей Николаевич был элегантен, артистичен, с прекрасно поставленным голосом. Его то и дело приглашали на переговоры.

– У меня одно преимущество по сравнению с вами, Тамара Владиславовна, – подбадривал он меня. – Просто на нашего брата спрос значительно больше, чем на женщин. Но нам ли с вами унывать?

Уныние всё-таки одолевало. Ко мне вновь и вновь подходили, следовали те же вопросы, те же ответы, отбивавшие охоту продолжать со мной разговор.

Иногда я встречалась глазами с наблюдавшим за мной «королём». По неучастию и сосредоточенности, с какими он на меня посматривал, я поняла, что этот ушлый человек разгадывает загадку: «Что-то с ней не так. Но что?» У таких, как он, чутьё на идеологическое «не то» было развито отменно. А перед идеологическим неблагополучием всесильные «короли» пасовали так же, как и их «подданные».

Биржа так угнетала меня, что каждый из пяти дней я скидывала с облегчением. И трудно сказать, почему внезапно успокоилась, когда увидела направлявшегося ко мне человека с яркими чёрными глазами и умной улыбкой.

– Пологонкин, Рувим Соломонович. Директор Шадринского театра, – отрекомендовался он. – Не знаете, где Шадринск? Это на Урале. Расскажите о себе. Вы мне интересны. Где работали раньше?

Глаза у него были не только яркие, но и зоркие. Не только зоркие, но и добрые. А я устала бездарно выкручиваться.

– Знаете, я сидела в лагере по пятьдесят восьмой статье. Там меня взяли в театр, в лагерный театр. Никаких фотографий в ролях или репертуарного листа у меня нет. Знакомых, которые могли бы меня порекомендовать, тоже. Как видите, дела мои плохи.

Любопытный «купец» не ахнул, но после короткой паузы сказал:

– Хорошо. Покажите вашу трудовую книжку. Работали же вы где-то эти два с половиной года после освобождения?

– Работала, конечно. Работала в филиале Сыктывкарского драмтеатра как актриса. Только трудовой книжки у меня, увы, тоже нет.

Отошёл и этот доброжелательный человек.

– Нет, ни с кем не договорилась! – подавленная неудачами, сконфуженно отвечала я актёрам, с которыми успела познакомиться на бирже и которые интересовались моими успехами.

– Давайте держаться вместе, – предложил мне Андрей Николаевич. – Тут ведь и швали всякой в достатке. Маклеры, между прочим, здесь тоже имеются.

– Маклеры – это те, которые за устройство берут деньги?

– Они самые.

«Всё! Точка! Для чего я сюда прихожу? На что надеюсь?»

Андрей Николаевич догнал меня уже у выхода:

– Поздравьте меня. Я устроился. Подписал договор. Город не ах, театр не ахти, третьего пояса, но – решился. В более крупном городе всё равно не пропишут.

– Что за город?

– Кызыл.

Я искренне обрадовалась за него. Поздравила. Сказала, что тоже больше сюда не приду. Уеду. Буду искать другую работу.

– Протестую! Категорически. Я убеждён, поверьте мне, я чувствую: вы очень, очень хорошая актриса. Вы должны быть и будете в театре. Не сдавайтесь! Давайте договоримся следующим образом: ещё три попытки, ещё три дня!

– Ладно. Ещё раз завтра. Будет тот самый пятый раз.

Когда в середине следующего дня я решительно покидала биржу, мне пресёк дорогу юркий, энергичный человек:

– Договорились с кем-то?

– Нет.

– Всё устроим. Дайте поглядеть ваши документы.

Перечень моих «нет» его ничуть, казалось, не смутил:

– Не беда. Уладим. Решительно всё уладим. От вас требуется только одно – произнести: «Хочу, чтобы вы меня устроили».

Поняв, что это маклер, я в замешательстве сказала:

– Нет-нет! Не надо. Не беспокойтесь. У меня нет не только нужных документов, но и денег.

– Ну-у, – откинувшись всем корпусом назад и изобразив на лице укор, не то прошипел, не то прошептал он. – Такая женщина и… деньги?

Кратко. Нагло. Так, что в одно мгновение всё меркнет от мерзости мира. Смятая унижением последних дней, этого я вынести уже не смогла.

В туалете, где подкрашивались и поправляли причёску усталые актрисы, многие – кто с ободряющей, а кто с участливо-кривой улыбкой – похлопывали меня по плечу, уговаривали: «Ну-ну! Что бы ни было, надо держаться!» Ополоснув распухшее от слёз лицо, я должна была пройти через довольно людное место, чтобы выйти из сада «Эрмитаж». И тут меня остановил директор Шадринского театра.

– Что вам сказал этот негодяй? – напористо спросил он. – Что?

Ни в чьём заступничестве я уже не нуждалась. Торопилась уйти отсюда. Прошла мимо него…

– Подождите. Да подождите же! Я беру вас в театр. Идёмте, подпишем договор… Я говорю: подпишем договор, если вы не против.

Я не верила тому, что слышала.

– Но у меня же нет нужных документов…

– Нет – значит нет. Есть чистые глаза. Дайте мне ваш паспорт. Паспорт-то есть?

– Паспорт есть.

– Зарплата на первых порах будет небольшая. Потом повысим. Жилья тоже не обещаю. Пока поживёте в гостинице. Освободится место в общежитии – поселим. Согласны?

– Согласна.

– Открытие сезона первого октября. Быть в Шадринске надо соответственно. Подписывайте здесь… И здесь. Тут распишитесь за подъёмные… Пересчитайте! И всё-таки – что вам сказал тот подонок?

– Ничего.

– Я этого так не оставлю. Вы завтра придёте?

– Ни за что.

Мы попрощались. В сад «Эрмитаж» входил Рыбаков:

– Ну, я же говорил! Я же знал! Какая же вы молодчага! Пойдёмте, отпразднуем победу мороженым!

В память о днях на бирже остались его строчки:

Всё ярче мне день этот помнится!

На бирже, на конском базаре,

Вы зябли, великая скромница,

Ни с кем там не будучи в паре.

Вот так на чужбине встречаются!

А вечером, словно в тумане,

Москва перед нами качается,

Мы бродим одни, марсиане.

На глупую долю не сетуя,

Бездомны на целой планете,

Как вольно мы дышим, беседуя

О самом заветном на свете…

– Кто оказался прав? Видишь, что значит вооружиться терпением? – сказали «старшие дети». – Молодец! Поздравляем.

Александра Фёдоровна – потише, потеплее:

– Вот ты и устроилась на работу, Томочка!

Я крепко её обняла:

– Спасибо вам, Александра Фёдоровна. Как я смогу отблагодарить вас за всё?

Иногда казалось, что Судьба двурушничает: законспирированно, тайно дает мне частные уроки азбуки, благодаря которой я могу считывать с её матриц какие-то предвестья. Для достижения желаемого, однако, мне был как бы определён единственный способ: выстрадать это безмерной тратой сердца и уймой физических сил. Финальный день биржи подтверждал, что условия – незыблемы и неотменимы. Ведь моей собственной инициативы или заслуг в устройстве на работу не просматривалось.

И всё-таки невероятно! Исполнилось заветное! Работать не где-нибудь – в театре! Александр Осипович сказал: «Изволь устроиться поближе». Урал? Ничего себе «поближе»! Оттуда труднее будет разыскивать сына. Но работа – есть. Получу какое-то жильё. Обрету право подавать документы в суд, чтобы мне вернули сына. Сомнений в том, что отыщу его, не было.

В моей судьбе существовала ещё одна странная закономерность: любая удача, любое достижение влекли за собой «девятый вал», ударная сила которого норовила свести на нет даже самые скромные победы. И на сей раз вал выкатил из прошлого.

Тот же Центральный телеграф «Москва-9», окошко «до востребования». Выданная на этот раз телеграмма извещала: «Выезжаю Москву прошу встретить Дмитрий» (число, номер поезда и вагона).

«…Почему вдруг? Почему вообще?.. Тем более – сейчас? От взрывов ваших чувств мне больно, Дима. Вы же сказали в Микуни, что больше никогда не придёте. И – не приходили…» Словно пойманная сачком, я не в силах была подняться с места. Продолжала сидеть, разрисовывая полученную телеграмму дурацкими рожицами. Во мне разгоралось почти забытое волнение. История была давняя и не очень понятная.

Зимним днём 1944 года по распоряжению политотдела Севжелдорлага с разных концов лагеря нас, несколько человек заключённых, свезли на Центральную колонну – в лагерный театр. Среди этих нескольких человек был пианист, окончивший Бакинскую консерваторию у профессора Шароева, – Дмитрий Фемистоклевич Караяниди. Знавшие его раньше земляки говорили: «Он не просто пианист, он пианист от Бога». В 1937 году ему досталось то самое беспощадное и непосильное, что выпадало на долю первопроходцев, которых завозили в девственную, нетронутую тайгу Коми АССР. Им приходилось самим прорубать просеки, самим отстраивать для себя зоны и бараки. Дмитрий выжил чудом. И не меньшим чудом надо считать то, что руки пианиста на общих работах остались необмороженными. Всего за три года до его освобождения на него выписали наряд в ТЭК. Первым моим впечатлением было: «Досталось человеку. Старше меня, а растерян не меньше. И как же обаятелен, как красив».

На большинстве колонн, которые мы обслуживали, о пианино и не слыхивали. Дмитрию Фемистоклевичу вручили аккордеон. Он переучился и стал на нём аккомпанировать солистам ТЭКа. Один из послевоенных этапов пополнил коллектив новичками, среди которых была прелестная певица Инна Курулянц и артист студии Ю. А. Завадского Николай Теслик. Вчетвером мы организовали так называемый «колхоз». Распределили, что кому носить на дальних переходах. Складывая в один котёл наши сухие пайки, мы в очередь с Инной готовили. Пережили вместе известие о смерти Диминой дочери Стеллы. Пережили ночь, когда в барак вошёл нарядчик, зачитал фамилию Инны в списке на этап в Мариинские лагеря, – и Димину возлюбленную увезли. Дима был рядом, когда заболел мой любимый, Колюшка. Он пришёл на кладбище ночью, когда я Колюшку хоронила.

Не припомню особенно глубоких дружеских излияний между нами. Нет, этот человек с сиянием в глазах был скрытен, замкнут и мало кого подпускал к себе на близкое расстояние.

После освобождения Дима заторопился уехать домой. В Баку узнал, что у его бывшей жены новая семья. Вернулся на Север. Устроился работать в тот же ТЭК, только уже по вольному найму. Прожив бок о бок несколько лет, деля всё, что включал в себя лагерный быт ТЭКа, – разъезды в товарных вагонах, грязь, холод, репетиции и наши выступления, – кем мы с ним в конце концов стали друг другу? Друзьями? Скорее родными людьми. Даже притом, что продолжали быть на «вы».

Когда освободилась я, мы жили в ста километрах друг от друга. Периодически виделись. Дима уволился из ТЭКа, но остался жить и работать в Княжпогосте. Я постоянно приезжала в Княжпогост на могилу к Колюшке. Пока Александр Осипович и Борис находились ещё на колонне Ракпас, Димина комната в общежитии стала «почтовым ящиком» для передачи писем от них ко мне и к ним от меня. И всё между нами оставалось таким же надёжным и таким же спокойным.

Откуда после многолетней, ничем не замутнённой дружбы нахлынуло смущение, охватившее в один прекрасный день нас обоих, не уследили ни он, ни я. Такая постоянная была между ним и мною дистанция – куда она вдруг делась? Неузнаваемо глухим голосом он предложил мне выпить чашку чая. Давнего друга подменил привлекательный мужчина. Но сковывала память о прошлых годах. Мы, два одиноких человека, одновременно пришли в замешательство и «сбежали» друг от друга. Месяца два мы не виделись вообще. Потом он приехал в Микунь устраиваться на работу по совместительству. Случайно встречаясь, мы могли иногда пройтись по дороге, разговаривая о чем-то стороннем. Туманило голову, когда он вскользь бросал: «Вы мне снитесь», «Вам идёт этот цвет платья»… На открытии микуньского Дома культуры я читала поэму «Говорит мать». Дима поджидал меня на сцене у кулис. Так же глухо, как у себя в тот вечер, процедил: «Сколько же в вас огня!» И всё стало ещё опаснее и непоправимее.

Когда меня в Микуни пытались вербовать в ГБ, Дима поддержал меня такими нужными словами: «Не бойтесь, стойте твёрдо на своём! Даже если станут угрожать наганом». И незваным пришёл в тот вечер, когда я одержала над собой верх и преодолела бесчестье. Пришёл в тот миг, когда зуб на зуб не попадал от зяби одиночества, и я взывала: «Эй, жизнь, откликнись, подай знак, помоги!» Жарче всех желаний было безотлагательное желание услышать именно от него не единожды, а многократно повторённое: «Люблю! Люблю!» От произнесённого вслух: «Больше я к вам не приду. Никогда» – смёрзлось что-то едва пробудившееся.

Это сказал не ровесник. Это сказал человек на двенадцать лет старше и умудрённее меня.

После ночи, проведённой за решёткой в ГБ, приняв помощь Бориса, простившись с ним одним, я уехала с Севера навсегда.

* * *

Дмитрий так торопился выйти, что при взгляде с платформы в окно вагона казалось: стремительность опережает его самого.

Неловкость. Сдержанность. Наскок вопросов и переход на непривычное «ты»:

– У кого ты живёшь?

– У матери Бориса – у Александры Фёдоровны…

– Мы сможем видеться?

– Посмотрим. Командировка? – спросила я.

– Нет. Отпуск. В театр сможем пойти?

– Пожалуй…

– Куда взять билеты?

– …Во МХАТ.

– На что?

– На что удастся…

Он взял билеты на три спектакля кряду. Театр любил. Толк в нём – знал.

Комнату Дима снимал где-то далеко на окраине. Мы встречались перед спектаклями в сквере, между гостиницами «Москва» и «Метрополь». Объяснений – никаких. В театре, среди приглушённого говора рассаживающейся публики, взаимная натянутость спадала. Овладевало то волнение. Всё происходящее на сцене так или иначе касалось нас. В финале первого акта «Дяди Вани» Войницкий просил Елену Андреевну не гнать его прочь, позволить говорить о любви. Она отвечала, что это для неё мучительно… Дядя Ваня неторопливо уходил в дом. Елена Андреевна, которую играла Алла Тарасова, раскачиваясь на качелях, погружалась в стихию неуяснённых чувств, и только тогда начинали сдвигаться две половины занавеса. Не хотелось делать усилий, чтобы стряхнуть чары театра и того, что мы вместе – и смотрим спектакль в Москве, во МХАТе.

В «Школе злословия» я наконец увидела Андровскую, на которую, по утверждению желавших сделать мне комплимент, была якобы очень похожа. В сцене с арфой она и Яншин заразительно, изобретательно пикировались. Следя за их словесной дуэлью, я невольно спрашивала себя: «А я сумею так?» Неуверенность уступала место надежде: «Может, и да. Если рядом будет такой режиссёр, как Александр Осипович».

– Ты опять в театр? – спрашивала меня Александра Фёдоровна.

– Да.

– С кем?

– С северным другом. Он на несколько дней приехал в Москву.

Глаза этого прежнего друга смотрели на меня с такой нескрываемой жадностью, что я всё позабыла, всё отодвинула и не хотела подпускать к себе никаких покаянных рассуждений.

И вдруг два неожиданных, чётких вопроса Димы:

– Сколько у тебя свободных дней до отъезда на Урал?

– Двенадцать.

– Поедем на юг?

«Так запросто? Так незаконно?» – подала во мне голос старорежимность.

– Едем!

– Куда бы ты хотела?

– В Одессу! – Я прекрасней места не знала.

Держать ответ перед Александрой Фёдоровной было трудней, чем перед Борисом. Только на днях я спрашивала: «Как я смогу отблагодарить вас за всё?» Неужели переступлю через это? Неужели Дима – это так серьёзно? Для меня? Вообще?

Серьёзно. Переступила.

Поезд вёз нас в какую-то бездну. Стояли тёплые дни сентября. Бесчинствующий ветер трепал занавески на окнах купе. Нас просвещали: «Одесса? Там полно жуликов! Жильё выбирайте не спеша. Если придётся иметь дело с маклером, торгуйтесь. Хозяевам дайте сначала только аванс…»

Знакомое светло-серое здание одесского вокзала, гул южного многоголосья, скандал в очереди на такси. В машине – внезапная тишина. Дима бросает водителю: «На Ланжерон». И вот уже позади вездесущий маклер, содравший с нас солидную сумму за комнату в доме на горе; многоопытная хозяйка, потребовавшая отдать ей паспорта, в которых 39-й пункт и отсутствие штампа о браке сразу уличали нас во всех смертных грехах; взятка милиционеру, ходившему в друзьях у хозяйки…

Море! Мы спустились к обрыву над ним, когда было совсем темно. Оно рокотало. Тяжеленное, разлёгшееся на неспокойном дне. Родившись в Греции, на берегах Средиземноморья, и прожив много лет в Баку, у Каспийского моря, Дима наверняка воспринимал всё по-иному. А мне от юга, от близости моря, от того, что я, оказывается, совсем ещё не знала себя, грезилось, что ни за какой далью не могли существовать никакие материки. И этот берег был на тот момент берегом всех морей и океанов.

Окна нашей комнаты выходили во внутренний дворик, отгороженный с трёх сторон стенами из самана, сплошь увитыми виноградной лозой. В землю был врыт стол, к нему приставлены два плетёных кресла. Над головой в солнечных лучах неспешно поспевал виноград.

В этой заповедной тишине из фантазий романов Эберса и Олдингтона хозяйка, взявшая нас на полный пансион, ставила по утрам на стол тарелки с жареной скумбрией, мясистыми степными помидорами, баклажанами и сваренным кофе. О-о! Одно дело – стать свободными, другое – пробовать эту свободу и юг на вкус. Едва доверяя тому, что это быль, мы, как к диковинкам, притрагивались к экзотическому завтраку. Обходились без слов.

Поднимались рано. Спускались по каменистому склону Ланжерона к шумному сине-зелёному морю. Уплывали вместе. Но когда Дима, распластавшись на берегу, отдыхал, я снова и снова кидалась в волны. С берега кричали: «Уймитесь! Смотрите, что она вытворяет!» Но Дима усмехался. Ничуть за меня не страшился. Только цедил напоённые хмелем слова: «У тебя волосы как червонное золото…» «Сегодня у тебя зелёные глаза…» И мне нравилось быть немудрёной и не женой: представлялось, что словам «Мы ведь теперь навсегда вместе?» всё равно уже никуда не деться.

Дни грешных каникул быстро истаивали.

Ольги в Одессе не было. Она снимала фильм в Молдавии. Мы с Димой навестили Елену Петровну и девяностопятилетнюю Зайку. Дима очаровал обеих, что было ожидаемо и прекрасно. На пару часов я решилась съездить к Александру Осиповичу. Одна. На вокзале, купив конверт и бумагу, в ожидании поезда написала Борису, что нахожусь в Одессе и обстоятельно напишу обо всём чуть позже.

Под окнами хаты Александра Осиповича деревенские мальчишки с гиканьем играли в футбол. Он сидел возле стола и что-то писал. Глаза у него были потухшие. Одиночество снедало Учителя. Ни библиотеки, ни блестящих собеседников, какие были в зоне особого режима в Абези. Чтобы иметь партнёра, он учил играть в шахматы сына соседей, Витю Врублевского.

Если нам в разговорах с Александром Осиповичем случалось касаться чего-то личного, это никогда не делалось в ущерб деликатности. В этот раз я ехала к нему сказать, что «личное» в моей жизни – определилось.

Как-то, наплававшись в море, Дима на пляже уснул. Пересыпая песок из одной ладони в другую, я сидела возле него. Волна лениво облизывала кромку берега. Всю меня с головы до ног стало заполнять чувство какого-то великого покоя. Такого, какого я вообще не могла припомнить. Этот покой был значительнее и важнее неожиданно налетевшей страсти. Всё, казалось, сошлось: проверенный испытаниями неволи человек, наше прошлое и сегодняшний день.

– Выходишь за Диму замуж? – спросил Александр Осипович.

– Да, – подтвердила я, без тени сомнения в том, что отвечаю от имени нас обоих.

– Что ж! В Диме нет ничего небезупречного, – раздумчиво заметил Александр Осипович.

Ни одобрения, ни оживления в голосе не появилось. Разве что примирение. Значит, ехала и за тем.

– На Урал?! Как же ты можешь так далеко от меня уезжать? – укорил Александр Осипович на прощанье.

Поезд по-сумасшедшему быстро мчал нас с Димой к Москве. По обе стороны железнодорожной колеи высвеченная ярким солнцем чащоба листвы буквально захлёбывалась в предсмертных золотисто-багряных вскриках. Ни до, ни после я никогда не видела такого бурного кипения красок осени. Чередование света и тени при бешеной скорости поезда било по глазам даже тогда, когда я прикрывала веки.

Я удивлялась тому, что во мне, такой напряжённой и неестественной в последние два с половиной года, после всего случившегося с сыном, после смерти Коли, вдруг дала о себе знать жизнь сердца. Приняла это за сущее чудо. И действительно не сомневалась: не в Одессе, так в поезде, не в поезде, так в Москве Дима скажет: «Уедем всё равно куда, только бы быть вместе». Уверенность в неминуемости такого признания проистекала не из желания выйти замуж. Тысячу и тысячу раз – нет! Я безоговорочно и свято верила в то, что природа и снизошедшее на берегу чувство покоя обмануть не могут.

Ни слова, ни полслова о будущем Дима не проронил и в Москве.

Мы скомканно простились. Он в тот же вечер уехал на Север. Мой поезд в Шадринск отходил на следующий день.

У Кости и Лиды в час моего отъезда была назначена встреча в одном из московских театров. Они не могли меня проводить. Лида, прощаясь, говорила что-то странное: что, мол, уже завтра ей будет лень добираться до искренней приязни ко мне, что мысль обо мне будет уже не гореть, а тлеть, но сейчас она хочет сказать, что «чувством женской солидарности целиком на моей стороне».

Не вполне понимая, что она имеет в виду (догадалась о чём-то?), я пожелала ей устроиться в хороший театр. Сердечно благодарила Костю. Ни в чём не повинившись перед Александрой Фёдоровной, при прощании с ней была сама не своя; сказала только, что написала Боре письмо.

– А мне, Томочка, будешь писать? – спросила она. – Ты ещё не знаешь, тебе даже невдомёк, что театр – не рай. Тебе трудно придётся. Совсем одна – и так далеко.

И дожгла меня словами:

– Я не всегда была к тебе справедлива. Прости меня.

Глава третья

От подъёмных, выданных директором Шадринского театра, остались гроши: хватило только на плацкартное место на средней полке комбинированного вагона. Нижние отводились «сидячим» пассажирам, которым требовалось проехать несколько перегонов пути. Таких было много. Одни беспрерывно сменяли других. И если кто-то из обладателей плацкарты слезал с полки вниз выпить чаю, шансов где-то притулиться практически не было.

По дороге в Шадринск меня, как пустопорожнюю посудину, механически заполняли кадры вагонной жизни. Такое бывало и в лагере на пересылках. Замершая душа запоминала чьи-то суждения, гнев, перебранки… Что-то сразу достигало сознания, что-то всплывало в памяти позже.

На боковой полке лежала миловидная украинка. Возле её изголовья стоял высокий усатый детина (усы были почти вызовом – их в те годы не носили). Он не спеша снимал обёртки с «Раковых шеек», засовывал бумажки в карман и, любовно приговаривая: «Али я тебя не холю, али ешь овса не вволю», вкладывал красной девице в рот конфету за конфетой.

Подсевшая в вагон полоумная бабка была беззубая. Толстым, рыхлым языком беспрерывно облизывала губы, крестилась, снимала платок, показывала наголо остриженную голову и громко кликушествовала: «Никто из вас не гарантировован от этого, никто не гарантировован… Я двоих детей в блокаду похоронила, один сын на Ладожском погиб. Всего шестерых имела. Съедутся, бывало, все, а у меня корова двенадцать литров молока давала, я всё им выпаивала. А теперь никто из деток меня принимать не хочет… Хворобой, вишь, стала. Поехала вот щас к сыночку, а он мне – от ворот поворот». И опять высовывала язык и крестилась. Разговор с ней никто не поддерживал. Тоску её выслушивали вполуха.

Узлы. Чемоданы. Махра. Обрывки разговоров: «А у нас что? Сом да налим ещё не перевелись. Щурят много. Поверишь, сандалию мне одна каналья прокусила…» «Зайдёшь в сельпо – на полках одни тазы да кастрюли. Жратвы никакой. Хана!»

К ночи на одной из станций в купе подсел «дядько». Определив себе в собеседники соседа, тоже завел разговор о рыбалке, а потом, притушив бас, стал его вразумлять:

– Ты что ж, не слыхал про эти подземные заводы? Да их тьма под коркой, которую мы с тобой топчем. Там такие, брат, ракеты собирают, что, если их запустить, они и звезды посшибают… Мозгов-то в стране хватает. Они и дают рецепты, как тонны железа переплавить в эти снаряды… Такая вот, брат, под нами начинка имеется… А знаешь, сколько эти секретные заводы кадров глотают?.. То-то и есть…

При слабом накале лампочек вечерами в вагоне всё становилось едва различимым. Лёжа на своей полке, я не могла, да и не пыталась разглядеть говорившего. Только слышала, как плотно в его голосе перевиты экзальтированная гордость за государство и страх перед ним.

Я не читала газет с поры тридцать седьмого года, когда страницы пестрели разоблачениями «врагов народа» и требованиями граждан страны уничтожать этих «нелюдей». Однако умонастроение многолюдья, в гущу которого я попадала в лагерные и послелагерные годы, насыщало более истинным знанием того, что происходило с человеком и государством. Сейчас, в поезде на Урал, охота поговорить – пусть приглушённым голосом – на запретную тему вооружений показалась в новинку. Делиться такого рода сведениями по-прежнему было рискованно, поэтому лучше вот так, не поинтересовавшись именем соседа и своего не выдав, перекинуться словцом, а через пару часов сойти с поезда с надеждой никогда более не встретиться с собеседником: так и пронесёт Господь…

Днём, глядя в окно, я дивилась лесным массивам, сплошняком покрывавшим уральские предгорья. Услышанное про «начинку» земли подрывало миролюбие картины и небылицей не казалось.

Ехала я бог весть в какую даль. Хотела верить, что самоотдачей сумею восполнить свой непрофессионализм. Может, как-то что-то и получится?

История с Димой… Предположения набегали, занижая образ друга, которого я знала так много лет. Если наша поездка на юг не более чем мимолётный роман, тогда я ни про жизнь, ни про человека ничего не понимаю. Может, его испугало, что у меня есть сын? Но и это не всё объясняло.

Одни сутки сменялись другими, серыми, скупыми. Дождь назойливо барабанил о железную крышу вагона. Всё было так, как есть. Без красок. Без иллюзий. Без лжи и фальши. Но ведь и без былых кошмаров. Маячило обещание пусть безрадостного, но – выздоровления.

Из пассажиров купе дальше меня ехали двое – отец с четырнадцатилетним сыном. Узнав, что я еду в Шадринск на работу, они стали просвещать меня: до революции там разводили и откармливали гусей для царского стола, потому до сих пор тамошних гусей называют «знаменитые шадринские». Отец служил лесничим. Жили они вдвоём в лесу. Дружно управлялись с хозяйством. Мальчик в школу не ходил: далеко было. Чему-то его обучал отец. Наслушавшись подробностей об их лесной жизни, о зверушках и птицах, я вообразила, что оба отрешены и от всего городского, и от людей. И вдруг на третий день пути, поутру, едва я проснулась, мальчик, глядя на меня чистейшими, невинными глазами, объявил:

– А знаете, блондинка, я вас сегодня во сне видел.

Опешив от «блондинки», я поинтересовалась:

– Что же ты видел?

– Видел, что вас не отпускал от себя какой-то седой мужчина. И называл вас – Тамарой.

Ну сущая ведь мистика, право. Дрёму с меня как рукой сняло.

– А как вас на самом деле зовут? – спросил провидец.

– Прибавь к тому, что во сне увидел, отчество: Владиславовна.

Одна ошибка затесалась в мальчишеское сновидение: седой мужчина меня – «отпустил». И всё-таки: что это? Никому я в вагоне не представлялась. В разговоры ни с кем, кроме них, не вступала.

– Не нравится мне, – заметил тем временем подросток, – что настроение у вас какое-то нестоящее, не наше.

– Хорошее у меня настроение, наше. Дорогую цену имеет такое настроение, юноша, поверь.

– Ну, меня-то вы не проведёте, – покровительственно усмехнулся подросток.

Раздобыв лист бумаги и карандаш и забравшись на третью полку, четырнадцатилетний лесничий принялся что-то усердно писать. Закончив, гордо протянул мне своё сочинение:

Бояться места нового не стоит.

Напрасно жизнь Вас новая страшит.

Напрасно Вас поездка беспокоит.

И сердце Вам неправду говорит.

Сибирь! Суровая природа.

И все четыре время года

Вы будете довольны ей.

И в тишине её ночей,

В морозном воздухе и звёздах

Найдёте столько чистоты,

И совершенств, и красоты,

Доселе будто невозможных,

Что Вы всем сердцем, всей душой

Не захотите в край иной.

Уж сколько раз бывало так: никого-то и ничего-ничегошеньки нет округ, хоть шаром покати. Обрывки, смута, тьма – и вдруг что-то блеснёт, или вовсе выкатит краешек солнца. Мальчик, явно читавший Пушкина, то и дело чем-то удивлял и скрасил мне дорогу в кромешную неизвестность.

Отец и сын взяли меня под свою опеку. Себе приносили по стакану чая – и мне. Себе на станциях покупали варёную картошку – и мне прихватывали. В Шадринск поезд прибывал ночью. Лесничий обещал, что они с сыном проводят меня до входа в здание вокзала. Спросил:

– А если не встретят?

– Как это не встретят? Телеграмма послана. Встретят непременно.

Платформу освещала пара тусклых фонарей. Встречающих у вагона не было. Отец с сыном донесли чемодан до станционного здания. Я не стала заходить внутрь, пока не различила напоследок через запотевшее окно хвостового комбинированного вагона лица двух славных людей, встретившихся мне на пути.

Я ещё надеялась, что кто-то меня окликнет. Тщетно. Меня не встретили! Захотелось незамедлительно сесть в обратный поезд, вернуться домой… Но никакого «дома» не было, само это понятие стало истинно пустым звуком. Замашки гордости – отменялись. В кармане гремело несколько пятаков. Хватило бы только на автобус до театра.

До города, сказали, километров пять. Транспорт ночью не ходил. В зале ожидания всё было заплёвано, грязно. Отыскав у стены местечко, я села на свой чемодан. Прислонившись к стене, перебыла в зале ожидания ещё одну в своей жизни окаянную ночь.

Часов в восемь утра вышла на привокзальную площадь. Листья на кустах в сквере были уже побиты морозцем, припорошены снегом. Ехать к театру? Рано. Люди из администрации появятся там часам к десяти. Самое трудное было – наскрести сил, чтобы как ни в чём не бывало явиться в театр и сказать: «Здравствуйте. Прибыла».

Остановка так и называлась: «Театр». Сойдя с автобуса, я увидела симпатичное деревянное здание театра и подходившего к его дверям директора Рувима Соломоновича Пологонкина. Он всплеснул руками: «Как так? Почему не дали телеграмму?» Легче было поверить, что телеграмма и вправду не дошла, чем выяснять как и что. Не заходя в театр, директор повёл меня в гостиницу. Одноместные и двухместные номера были заняты. Поместили в многоместный, на шесть коек, но пустой. Пообещали: «Сколько будет возможно, никого не подселим».

– Простите, что так неловко получилось… Завтра в десять утра – сбор труппы, – расшаркался директор.

Я закрыла дверь на ключ.

На столе красовался графин с водой и шесть стаканов вокруг. Чтобы согреться, я стащила с трёх кроватей одеяла клюквенного цвета, забралась под них. Ни на обед, ни на чай не было и рубля. В одно сбежались все, что только были на свете, обиды. Вместо того чтобы отогреться и поспать, я несколько часов кряду прорыдала.

День короткий. Быстро стемнело. Электричества я не зажигала. Сколько времени до завтрашнего дня, знать было ни к чему… В дверь номера постучали. Надо было встать, впустить постояльцев. А ведь обещали не подселять. Повернула ключ, открыла и… мало что поняла. Перед дверью в коридоре стояло человек восемь: впереди – женщины, чуть в стороне – приосанившиеся мужчины. Заходить в номер вроде бы никто не собирался.

– Вам кого?

– Мы актёры здешнего театра. Хотим видеть Тамару Владиславовну Петкевич.

Голодная, опухшая от слёз, я вынуждена была признаться:

– Это я. Простите за вид.

– Не беда. Пришли пригласить вас в кино. А хотите, завалимся куда-нибудь чайку попить.

Я отказывалась. Ссылалась на головную боль, на усталость после дороги.

– Отговорки не принимаются. Сами всё это проходили. Знаем, что такое оказаться одной в незнакомом городе. Одевайтесь. Мы вас ждём.

Так из зябкой бесприютности я прямёхонько попала в плен дружелюбия актёрской братии Шадринского театра. И сколько бы затем ни случалось недоразумений в этой труппе, ни одно из них не сумело побить память о том визите. Многие из сослуживцев остались в друзьях на очень и очень долгие годы.

Непосредственно моя театральная служба началась с непредвиденной сложности. К постановке в том сезоне были приняты две пьесы – «Хитроумная влюблённая» Лопе де Вега и драма болгарина Василёва «Земной рай». С замиранием сердца я подошла к группе актёров, столпившихся у доски, где был вывешен лист с распределением ролей. Моя фамилия значилась против роли Райны в пьесе «Земной рай». В какой-нибудь другой роли меня могла выручить молодость, живость, внешность. Роль старой матери требовала актёрского мастерства. Стоявшие рядом актёры пожимали плечами: «Может, описка, ошибка? Спросите». Но для объяснений директор вызвал меня сам:

– Не обессудьте. Пробовали и так и эдак. Иначе пьесы в параллель не расходятся. Обещаю: следующая роль – молодая героиня. Даю слово.

«Хитроумную влюблённую» должен был ставить главный режиссёр Николай Васильевич Зорин. Говорили, с ним работать интересно. Приезда второго режиссёра в театре ждали только к середине сезона, потому пьесу «Земной рай» поручили ставить актёру, правда имевшему звание заслуженного, – Александру Васильевичу Струженцову. Струженцов замечаний не делал, ничего не подсказывал. Надежда на режиссёрскую подмогу, на возникновение таинственного «языка», как это было с Александром Осиповичем, отменялась напрочь. На репетициях я видела, как у моих партнёров роли обретали очертания. А я, вникая в логику и смысл, не продвигалась ни на шаг.

Оплачивать одноместный гостиничный номер, в который меня в конце концов переселили, театру было не по карману. В актёрском общежитии мест не было. Директор снова вызвал меня и предложил переехать в театр, в одну из грим-уборных. На третьем этаже жил главный режиссёр с семьёй. Мне отвели комнату в тупике коридора на втором этаже, где располагался зрительный зал. Среди старых декораций отыскали что-то вроде тахты, притащили пару стульев, тумбочку. Прибитую к стене во всю длину комнаты полку я превратила в стол-шкаф-кладовую. Как ни переставляла я хлипкую мебель, никакими ухищрениями придать каморке уют не удавалось.

Заканчивались вечерние репетиции. Актёры покидали театр. Совершая обход, пожарник гасил свет. Здание театра погружалось в темноту и неправдоподобную, безжизненную тишь, которую нарушали неизвестного происхождения звуки: «дзень», «бух», «скрип». Каждому из них я пыталась отыскать объяснение, к каждому из них – привыкнуть. В лагере пугало многолюдье бараков, здесь – тьма опустевшего театрального здания. Дверь я закрывала на два поворота ключа.

За окном не просматривалось ни одного жилого дома. Повизгивая плохо привинченными гайками, мотался на ветру жестяной колпак уличного фонаря. Казалось, я, не умеющая освоить ни свободы, ни роли, нахожусь одна на заброшенном острове, и если не потеряла разум в лагере, то непременно утрачу его в этой островной затерянности.

Уже в октябре зима серьёзно заявила о себе. Мое жилище оказалось крайне холодным. Кажется, со второй по счёту зарплаты я купила электрическую плитку. Накаляясь докрасна, уложенная в незамысловатый керамический рельеф металлическая спираль начинала высвечивать в темноте убогую обстановку и только к утру немного согревала комнату.

Расхаживая по комнате ночами, я «боролась» с ролью старой матери, сын которой в конце Второй мировой войны переметнулся к фашистам. Узнав об этом, мать его проклинала. Как-то нечаянно я набрела на сходство собственного ощущения психологического тупика и безысходности со страданиями Райны. В одну из ночей, уже после двенадцати, решила дойти до сцены, чтобы проговорить роль там. Отворила дверь и… отпрянула. Враждебная тьма безлюдного театра, как живая, кинулась на меня и оттеснила назад. Неужели я после детства не научилась справляться с ней? Страшно. Холодно. Одиноко.

Сколько раз в подневольные годы нас перегоняли через черту не могу, вынуждая ликвидировать не, оставлять могу и надо. Только после этой насильственной ломки что-то могло сдвинуться. Подпольный, скрытый от глаз опыт и сейчас оказался единственным шансом избавиться от стыда перед самой собой и труппой. Через одушевлённые клубы и валы тьмы я всё-таки пробралась по коридору к сцене. Там горела контрольная лампочка ватт в шестьдесят. Налезая отовсюду, недобрая темнота ни на вершок не уступала себя. В ней будто доигрывались злодейские страсти поставленных здесь спектаклей.

Как на распевке: «до-ре-ми…» – я вызволила пропавший куда-то голос. Шёпотом стала задабривать враждебное пространство, начав не с роли, а до боли близкого «Мцыри»:

Старик! Я слышал много раз,

Что ты меня от смерти спас —

Зачем?.. Угрюм и одинок,

Грозой оторванный листок…

. . . . . . . . . . . . .

Я никому не мог сказать

Священных слов: отец и мать.

. . . . . . . . . . . . .

Тогда, пустых не тратя слёз,

В душе я клятву произнёс:

Хотя на миг, когда-нибудь

Мою пылающую грудь

Прижать с тоской к груди другой,

Хоть незнакомой, но родной.

В следующие несколько ночей я опять доходила до сцены. Вела диалоги с воображаемыми партнёрами и, повторяя проклятия Райны, вершила суд над собственным прошлым, ввергавшим меня в тупик профессиональной непригодности.

Казалось, ночные «экспедиции» возымели действие. Какие-то створки я всё-таки проломила. Пространство и тьма стали меня принимать. Но никакому единоличному усердию не дано было восполнить школу и опыт. Я впадала в отчаяние, но упорствовала, пока в одну из ночей мои вылазки не прекратил внятный скрип деревянного кресла на балконе зрительного зала. Звук, как спичкой, чиркнул в бездне тьмы, и вновь всё погрузилось в безмолвие… Больше я не отваживалась выходить по ночам на сцену.

Забегая в свободное время на репетиции «Хитроумной влюблённой», я видела, как жадно заглатывали актёры подсказки главрежа Зорина. В жизни он был крайне немногословен и даже желчен, казался старым и больным. На репетициях же являл полную себе противоположность: подкидывал исполнителям гривуазные ассоциации, смешно и точно проигрывал какие-то куски роли сам. На главную роль была назначена красивая жена директора театра. Приёмка спектакля «Хитроумная влюблённая» прошла на ура.

Когда же подоспела пора сдачи нашего спектакля, я уже прекрасно понимала, что меня ждёт провал. Какие-то эпизоды давались, но воедино роль так и не сложилась. Не помню ни как я шла на сдачу, ни как отыграла спектакль.

Приехавший из Кургана начальник Управления культуры, оглядывая актёров, присутствовавших на обсуждении, наклонился к одному из членов художественного совета и попросил вполголоса:

– Покажите мне актрису, которая играла Райну.

Тот поворотом головы указал на меня.

– A-а! Ну тогда понятно, – был ответ.

Кто-то из выступавших говорил, что мне «необходимо куда-то деть возмутительную молодость голоса и глаз». В переводе это также означало провал.

– Пока спектакль просто-напросто скучный, – сказал в своём выступлении директор. – Уж если говорить правду, только одно место и впечатлило. Это сцена, когда Райна проклинает своего сына.

Что это? Попытка выручить меня?

Заключал обсуждение главреж. Он говорил, что спектакль нуждается в доработке, но в результате будет принят публикой, похвалил основную героиню, ещё кого-то. И вдруг я услышала нечто такое, чему невозможно было поверить:

– Самое внимательное место нашей работы – это исполнение роли Райны молодой актрисой Петкевич. Здесь мы безусловно имеем дело с трагедийным талантом…

У меня пресеклось дыхание. Господи! Что это? Так не бывает! Такого не может быть!

Почему он сказал – «самое внимательное место нашей работы»? Разве так говорят? И в тот же момент нашлась разгадка его неожиданной оценки: мне не пригрезился тогда в ночи скрип деревянного кресла в зрительном зале! Это главный режиссёр, обдумывая в часы бессонницы какую-то мизансцену, сидел на балконе, поскольку жил в театре этажом выше. Произнесённые им только что слова похвалы – не что иное, как дань уважения актрисе, которая у него на глазах пыталась вытащить себя из бездны за волосы, подобно барону Мюнхгаузену. Но при этом в душе скреблась надежда: а вдруг в его словах содержится и толика правды? Заряжена же я каким-то колдовским током, до муки и до радости томящим меня? Не случайно же я с такой страстью рвалась к театру?..

Директор своё слово сдержал. При следующем распределении в пьесе Островского «Невольницы» я получила роль молодой героини – Евлалии. Помощь мне была необходима в той же степени, в какой безногому нужен костыль. Я мечтала о труде и ученичестве. Как никогда нуждалась в Учителе.

Закрывая за собой дверь своего жилища, я бросалась на колени и со всей силой страсти молила Небо: «Господи, помоги найти сына! И оставь мне творчество! Избавь меня, Господи, от жажды счастья, если оно зависит от другого человека. Только сын и служение творчеству!»

Я сознавала: то, что поддерживало меня прежде, всеми силами надо стремиться сохранить. Изыми судьба из моей жизни переписку с друзьями, погружение в массив её словесной энергии, я бы не устояла на ногах ни раньше, ни сейчас. Всё главное я продолжала поверять в письмах Александру Осиповичу. И он откликался на всё, откликался на том единственном языке, который держал меня столько лет.

«Ты никак не можешь примириться с тем, что у тебя отняли сына, – писал он. – Мечтаешь об отречении от жизни, от груза её, но ведь и от творческого в этом случае также. Попытка сделать это, даже попытка, неминуемо привела бы к аскетическому обеднению… Я говорю о творческом, органически неизбежном для тебя волнении в восприятии внешнего мира, о восприятии действенном, через всё твоё целомудрие, всю твою морально-творческую чистоту и способность к откровению… Помнишь, ты так же писала в связи с Колюшкой о себе, о том, что с его гибелью осталось только творческое и гражданское, а личное кончилось. Это я тогда почувствовал очень глубоко и понял. Разве могу я не понять того, что идёт от тебя? Но сама проблема личного и творческого всегда решается в сложном, своеобразно возникающем единстве…»

Александр Осипович не скупился на аргументы поддержки: «…много лет назад был у меня большой друг, изумительный режиссёр Аркадий Зонов. Познакомился я с ним в 1921 году, а в 1923 году он умер… Однажды он рассказал мне о Вере Фёдоровне Комиссаржевской (Верочке). И вот сегодня, когда я читал твоё письмо (на конверте дата стёрлась, а ты, чудовище, никак не научишься дат ставить), я вспомнил то, что он говорил об этой поразительной Актрисе и не менее поразительном Человеке. Он говорил, как она всегда мучилась от раздвоенности, от желания целиком отдаться чистому, ты бы сказала – „абсолютному“, творчеству и невозможности уйти от жизни, от её поверхностности, от её греховности. Этот термин – её, в самом широком, но и не только в широком смысле. При встрече подробно расскажу тебе об этой нашей беседе. Вспомнилось мне всё это, когда читал о твоей мечте, о „чистых законах человеческого разума и сердца“, об ответственности перед самой собой, своим творческим „я“».

На иной лад он рассматривал тему творчества и профессионализма в последующих письмах:

«Когда пишешь о проблемах в себе, об отсутствии образования, знаний, я… ощетиниваюсь. А подумала ли ты о том, какое минимальное значение имеет тут количественная сторона, что при твоей поражающей, в буквальном смысле гениальной восприимчивости ты впитываешь в себя всё встречающееся на твоём пути в жизни, в искусстве так, как только ты умеешь это… И неужели для того, чтобы создать Кручинину, Гедду Габлер (твой Ибсен, в котором ты слышишь „мысли сердца“), тебе нужны исторические или философские знания? При твоей-то фантастической интуиции! Помню я, что со мною было, когда ты в нескольких словах открыла мне всю Офелию. Не подумай, что я вообще против знаний и всякой „образованности“».

Как и прежде, мы касались вечных тем: «Через твоё великое одиночество, которое невозможно ни ненавидеть, ни жить без него…» Это было о нас обоих, и об Александре Осиповиче, и обо мне. Но я сильно испугалась, когда одиночество он назвал однажды – одинокостью. Одиночество, казалось мне, – поправимо; одинокость – предназначение Рока, не имеющее обратного хода.

Испугалась – значит ещё хотела верить в счастье. Очень. К тому же едва я приехала в Шадринск, как, одно перегоняя другое, от Димы стали приходить письма, прилетать телеграммы; «Люблю тебя… Люблю безумно… Жизнь без тебя не имеет смысла…» «Прости!!! Прости!!!»

* * *

Театры СССР, исключая правительственные, иначе говоря – государственные, делились в те годы на пояса. Театры столичных и областных городов с населением свыше миллиона имели статус театров первого пояса. Театры небольших областных городов, население которых составляло от двухсот пятидесяти до пятисот тысяч, относились ко второму поясу, а районные – к третьему. На покрытие разрыва между доходами и расходами театров всех поясов, в соответствии с их значением, бюджет каждой республики предусматривал определённую дотационную сумму. Неудачные гастроли, хозяйственные просчёты театров иногда оплачивались из статьи так называемой аварийной дотации. Со всей мерой строгости с театров спрашивалось выполнение финансового плана. Систематическая недотяжка до предусмотренных норм грозила закрытием, то есть существование театров напрямую зависело от окупаемости.

Руководству Шадринского театра, который имел статус третьего пояса, приходилось прибегать к разного рода ухищрениям, чтобы сводить концы с концами. Практиковались не только параллельные спектакли, но и так называемые «триллели»: в один и тот же день спектакли должны были идти «на стационаре», в каком-то из клубов Шадринска и в другом городе – «на выезде». Во время спектаклей заведующая труппой то и дело выбегала смотреть, есть ли в зале зрители, не слишком ли их мало. Были сборы – были суточные и зарплата. Оказывался зал полупустым – предстояло перебиваться без зарплаты, на суточных.

Для выездных спектаклей театр имел один грузовик. В лагере на каркас кузова натягивали брезентовую покрышку; в Шадринском театре на платформе грузовика закреплялся фанерный ящик размером с кузов с брезентовым пологом вместо четвёртой стены. Забравшись в машину, актёры утеплялись чем попало, отыскивали точку поустойчивее и, едва машина отправлялась в путь, замолкали, погружаясь каждый в своё. Шестьдесят-семьдесят километров при пятидесяти градусах мороза вытряхивали и вымораживали душу. Такой режим жизни театра третьего пояса определял непродуктивность репетиций, невысокий творческий уровень спектаклей, быт и жизненное самоощущение актёров.

Труппа, в основном набранная на бирже по принципу амплуа, была неплохая, хотя окончивших театральные институты или училища было не так уж и много. По большей части это были актёры-практики, люди отнюдь не бездарные, с трудными судьбами.

В самом начале сезона директор театра пригласил меня на беседу. Свелась она к полусовету-полупросьбе:

– Хотел предупредить вас: не стоит рассказывать актёрам о том, что вы сидели по пятьдесят восьмой статье. Лучше никого не посвящать в обстоятельства вашего прошлого.

При освобождении из лагеря с нас брали подписку в том, что мы обязуемся «не разглашать» ни того, что мы сидели, ни сведений о лагере. Я игнорировала этот запрет на корню. Считала сверхкощунством обрекать людей на жизнь вне общества и, прикрываясь витриной «социального благополучия», заставлять их молчать о рабовладельческом подспуде «светлого коммунистического будущего».

Когда Борис просил не рассказывать матери о микуньской вербовке, это можно было понять как желание оградить её от лишних огорчений. На актёрской бирже мне тоже советовали не упоминать о лагерном прошлом. И вот теперь о том же просил человек, на свой страх и риск пригласивший меня в шадринскую труппу. Молчать о государственной кривде – ради того, чтобы сохранить в театре «тишь и благодать». Как я могла ослушаться?..

К счастью, молчание давалось мне без труда и никак не сказывалось на отношениях с товарищами. В труппе было три или четыре супружеских пары, остальные – одиночки, каждый со своей историей. Потребность поделиться, рассказать о себе у последних была так велика, что полезнее было уметь не говорить, а слушать. Какие-то актёры оставили свои семьи. Где-то без них подрастали дети. Кто-то оправдывал себя, кто-то винился. Одна из самых экстравагантных актрис, по амплуа – «основная героиня», с явным желанием эпатировать сидевших в грим-уборной рассказала однажды, как её отверг человек, в которого она отчаянно влюбилась.

– И что вы думаете я сделала? Досконально изучила, когда он уходит, когда приходит с работы, забралась через окно в его квартиру, улеглась в постель и стала ждать. Можете себе представить выражение его лица, когда он открыл ключом дверь? И не пытайтесь. Не представите. Зато роман у нас был потом – с ума сойти!

Я про себя поёжилась: «Как чуждо! Как незнакомо!» В обиходе Галя была внимательным и общительным человеком. Но «чуждость» заставляла меня сторониться её – до поры, пока нас на гастролях не поселили в один гостиничный номер. Я узнала, что она осталась без матери в пять лет. Отец быстро женился. Мачеха её била, девочка сопротивлялась. Отец не вмешивался. В одной из яростных схваток женщина столкнула падчерицу с подоконника третьего этажа. С сотрясением мозга, с многочисленными переломами Галя пролежала в гипсе больше трёх лет. Так выяснилось, откуда у неё шрамы на спине, на руках и ногах.

Стоило только чуть потянуть за кончик нити, как за странностями характеров и поведения коллег обнаруживалось что-то первобытное, часто – дикое и всегда – драматичное.

– Ты в прошлый раз купила себе юбку, теперь моя очередь себе что-то купить. Вчера в магазин привезли мужские рубашки…

Ссорилась одна из молодых актёрских пар. Муж без оглядки на приличия обвинял супругу не только в том, что она нарушает очерёдность покупок, но и в том, что исподтишка опустошает их общий кошелёк. Очень неплохой актёр, он по горячности характера многих обижал, но тут же спохватывался и просил прощенья. Всегда заступался за тех, кого обижал кто-то другой. Вызывался донести до машины тяжести, выхватывал чемоданы из рук женщин. Был в общем добрым малым. Когда он рассказал, что они с женой воспитывались в детском доме, вспомнил, как там с ними обращались, объяснения их ссорам и срывам искать было уже бессмысленно.

А симпатичная мне актриса Ася Б. была замужем за актёром Малого театра. Могла безбедно жить в Москве возле него. Он любил жену и звал её в уют московской квартиры. Ася обещала: «Я приеду. Я вернусь, но дай поработать ещё один сезон. Пусть мой театр захудалый по сравнению с твоим великолепным Малым, но тут я – кто-то, а там мне места нет. Мне бы только по вечерам выходить на сцену. Это нужно мне как воздух. А где – не важно». И муж, видимо, понимал её. Готовая помочь всем и во всём, Ася была самым тёплым человеком в труппе. Изобретала для меня имена:

– Томичек, Тамасик, дай я загримирую тебя по-другому… Как бы я теперь жила, если бы ты не открыла мне своего Роллана, если бы с Киплингом не познакомила…

В шадринских окрестностях ничто не напоминало о строительстве ГЭС, о высоковольтных линиях, волновавших воображение Бориса, когда он писал о бурлящей жизни «за Уральским хребтом».

На гастролях в старинных городах Урала нас селили в сохранившихся с прежних времён гостиницах. На второй этаж вели деревянные лестницы, с плешинами сошедшего лака на широких бортах перил. Похоже, ещё с прошлого века на дверях и окнах остались висеть бордовые плюшевые портьеры с кистями. В ресторанном зале сохранилась старинная мебель, в повадках официантов – расторопность, едва ли не угодливость.

В нашем репертуаре были пьесы Островского. Воспроизводимые на сцене драмы из купеческой жизни подчас казались сколком с никуда не канувших провинциальных нравов. Кто-то из зрителей после спектакля угрюмо и всерьёз отстаивал убеждение, что жену-изменницу надо «поучить» кулаками, не грех и убить. В этих же негромких городах встречались несуетно интеллигентные, с просветлёнными лицами люди. Они были здесь на виду. Их чтили. И я была убеждена: именно они обеспечивают прочность нашего бытия.

В пятидесятые годы все книжные магазины больших городов были заполнены собраниями сочинений марксистско-ленинского толка и политическими брошюрами. Купить что-то из классической и переводной литературы было малореальным делом. Но в небольших сельпо попадалось то, что в столицах днём с огнём не сыщешь. Продавцы охотно пускали к полкам: «Идите, смотрите сами». И предвкушение порыться в книжных развалах неизменно доставляло удовольствие при переезде из одного городка в другой. Книги стоили дёшево. Я накупала их для себя, для Александра Осиповича, для ссыльных друзей. Отправляла бандеролями на Север, в Сибирь и на Украину. «Сумасшедшая, беспутная, – откликался Учитель, – ведь я недаром испугался сообщению о бандероли. По самому оптимистичному расчету ты истратила 120 рублей. А почтовые расходы?.. И не успокаивай, не пиши, что ты всё это наворовала. Ну у кого может быть Гегель, Шопенгауэр, „Вопросы философии“? Что мне с тобой делать?» И приписывал: «Если представится случай, найди в третьей части „Былого и дум“ статью „Роберт Оуэн“. Это я подсовываю тебе трамплин, а прыгать будем вместе». От ссыльных друзей из Красноярского края, из Новосибирского, из Печоры поступали письма-крики и телеграммы-благодарности: «Зачем шлёте книги, когда нужны Вы сами?» «Особенно удружила Уилсоном „Брат мой, враг мой“, вот спасибо» и т. д.

Жизнь продолжала делиться на две ипостаси: условно творческую, с неприкаянным бытом, напряжёнными выездами, и внутреннюю, отделённую от реальности, которая существовала в переписке. Я упрямо рассылала запросы о местонахождении сына в адресные бюро разных городов, но получала всё те же однотипные ответы: «не проживает», «не значится». И мысль о сыне была загнана глубоко вовнутрь.

Тяготило и не давало покоя чувство вины перед Борисом и Александрой Фёдоровной. Аргумент в пользу прав на собственное сердце был неоспорим, но что делать с отчаянием Бориса, с долгом перед Александрой Фёдоровной, я не знала. Что-то могла обещать только правда как таковая.

С Урала я написала Борису подробное письмо, рассказала о поездке с Димой в Одессу. Равнодушия к себе Борис не прощал, умел больно стегать обвинениями. На этот раз я ждала негодующей отповеди, решительного разрыва, чего угодно, но только не того ответа, который пришёл от него:

«…В добром и честном письме ты убедительно раскрыла своё состояние. Всё в нём чувствую и улавливаю, как своё. Кроме одного: „неоднолетней цепочки причин, по которым так всё сложилось“ (я имела в виду нашу с Димой давнюю дружбу). Этого я никак не могу связать, понять. А знаешь ведь, непонятное мне – нож острый. Этим, кстати, ты меня всегда мытарила. Вдруг замкнёшься на чём-то, и точка. Назавтра – новый кончик. И не свяжешь, что-то важное упущено. Точечки, обрывочки, не дружба, а чайнворд. Вот и путаница. Дружба – дело открытое, на добрую совесть, а с умолчаниями она до боли несовершенна. Эх, родная, недоверчивые твои режимы стоят сердцу стольких бед!

Помнить о Диме мне трудно и ни к чему. Но я очень слышу тебя между строчек. И я скажу, из глубока и по-людски. И ты мне верь, сердцем верь. В таком не лгут. Я по-настоящему, серьёзно рад, если человек, с которым, нуждаясь в тепле, ты поделила кусочек жизни, был лучше и живей, чем мне казалось. На Диму моя радость, естественно, не распространяется. А за тебя рад, если ты получила больше, чем потеряла… Мне дорога каждая частица тебя, и раз уж она досталась кому-то, то я хочу, чтобы ты, чёрт тебя возьми, получила от этого радость. И чтоб потом не о чем было хныкать… Когда, оглядываясь назад, ты пишешь, что это было хорошо, я верю тебе, понимаю это за тебя, через тебя… Искренне добавляешь: „Я ещё мало говорю“. Малыш, дорогой! Ну тебя! Остальное расскажешь лет в семьдесят. А пока сердце любит и перешагивает через неточные слова, оно понимает, что хорошая душа не умеет бранить то, чему отдалась… Я резко отделяю случившееся от перспектив и далей твоей жизни в целом. Ты очень верно и мягко защитила кусочек своей жизни. Если бы ты стала осуждать недавнее, согревшее, это была бы не ты, и мне это было бы странно…»

Я была, судя по всему, однолинейнее Бориса. Удивилась. Очень! Но и возмутилась. Не могла и не хотела принять себя в образе жертвы минутной слабости, «побоявшейся голого мрака в себе». Не хотела блага прощения в обмен на инверсию мотивов. Такое толкование не имело ко мне отношения. За усилиями Бориса превозмочь себя я увидела недюжинные старания – не дать строению рухнуть, превратиться в руины. Я бы так не смогла! Чувствуя, какую боль он превозмог, призналась ему, что числю себя в отстающих.

«Утром получил письмо твоё, Зоренька. Гораздо более ровное, чем предыдущее. Ты что-то сильно преувеличиваешь, – ответил он незамедлительно. – Пойми главное, что если я в чём-то и „опередил“ тебя, так только в итоговом ощущении воли и разума как хозяев жизни, ощущении, которое и для тебя не за горами и вот-вот откроет тебе неоглядные возможности и пути!.. Зоря моя! Слышишь ли, каким полным, радостным пульсом бьётся во мне эта дружба чувства и мысли, дарящая всё большую уверенность в нас, понимание тебя и самую верную, земную, надёжную любовь к тебе, моя птица? Люблю тебя. Верю в тебя».

Говорят, геологи чувствуют места полезных ископаемых. Так Борис обозначил тогда перспективу человеческих возможностей. Он считает, что воля и разум не за горами и для меня? Для меня, не изведавшей ещё разворота стихий? Хорошо бы! Но сама-то я знала: ох, за какими ещё горами, с какими ещё пропастями в тех горах!

* * *

Холода за Уральским хребтом были страшнее стужи среднерусских зим. Морозы оглушали до звона в ушах, ещё летом заставляли думать о запасе дров, о том, чтобы не остаться к зиме без валенок, кожуха и ушанки. Кожух мне был не по карману. В своём тощем пальто я спасалась только быстрыми пробежками до телеграфа, до столовой. И всё равно зуб на зуб не попадал. Выездные же спектакли зимой на шестидесятой параллели были испытанием и на актёрскую, и на человеческую прочность.

У меня дрожало сердце, когда я распаковывала посылку из Одессы, собранную руками Елены Петровны. Вынимала из посылочного ящика тёплый гарусный свитер, длинные шерстяные чулки, платок, варежки. По очереди прикладывала все эти вещи к щеке, плакала и клялась при случае вспомнить о ком-то одиноком, нуждающемся в подобной заботе.

Был намечен выездной спектакль. Дирекция совещалась: отправлять нас при разгулявшейся вьюге или отменить поездку. Нехватка денег в казне пересилила тревогу за актёров. Сказали: выезжать!

До городка, в котором был запланирован спектакль, мы кое-как добрались. Зрителей, отважившихся прийти в клуб, набралось человек двенадцать. Денежная выручка была ничтожна. Пока шёл спектакль, вьюга разыгралась ещё пуще. За три часа на крыльцо клуба намело столько снега, что входную дверь пришлось сшибать с петель. Ночевать негде. Телефонная связь нарушена. Хозяева клуба советовали: «Езжайте по реке. Всё-таки берега – защита. Ветер не так рвать будет».

Мы обречённо залезли в грузовик. Обмотались костюмами, в которых играли. Рывками, буксуя, машина тронулась в обратный путь. Вёрст за восемь-десять до города мотор намертво заглох. Попытки оживить его ни к чему не приводили. Машину стало заносить снегом. После споров и перепалок одна часть труппы заявила, что натянет на себя всё, что ещё есть, чтоб утеплиться, и останется пережидать вьюгу в машине. Другие решили пробиваться к городу пешим ходом. Я присоединилась к тем, кому ожидание в застрявшей машине было не по нутру.

Ветер сбивал с ног, пригоршнями швырял в лицо колкий снег, слепил глаза. Сперва мы держались друг друга, но вскоре я стала задыхаться и отставать – в ту пору врачи находили у меня порок сердца. Когда удавалось протереть глаза, я ещё фиксировала чернеющие, маячившие вразброс знаки – фигурки людей. Каждый уже боролся за себя в одиночку. Шаг… ещё шаг. Падала, вставала. Стала терять веру в то, что выкарабкаюсь. Но когда неожиданно к вою ветра примешался посторонний, непонятный звук, а потом замаячил забиваемый снегом мутный свет фар, – рванулась вперёд что было сил. Слева, метрах в ста, бесноватую вьюгу таранил стрекотавший трактор с прицепом. Увязая в снегу, я устремилась навстречу двигавшемуся спасению. Трактор почти поравнялся с впереди идущими. До него было рукой подать. Кто там сидел за рулём – старый, молодой, одурманенный водкой прощелыга, – не знаю. Он не мог не видеть чернеющих на снегу фигур. Тем не менее, даже не приостановившись, трактор проехал мимо.

Мы снова сбились в кучку. Кто слал проклятия вслед протарахтевшему чудищу, кто стонал, кто просто сник. Вера в способность совершать что-то сверх собственных возможностей захлебнулась. В тот раз я поняла сполна, сколь относительна моя молодость. Лишь потрясение от беспримерного равнодушия тракториста заставило наперекор немощи выжать из себя ещё порцию сил.

Светало. Присмирела подуставшая вьюга. Впереди стал просматриваться город. Непостижимым образом мы дотащились до него. Навстречу бежал директор, кто-то ещё. Запоздалое раскаяние администрации вызвало отвращение и удесятерило обиду.

Такой ярости людей, оскорблённых безбожным к ним отношением, как на театральном собрании после того выездного спектакля, не вспомню. Всё, что актёры терпели, промерзая в грузовике, в неуютных грим-уборных, при нерегулярной выплате зарплаты, при всех своих бытовых и творческих неудачах они обрушили в тот раз на головы дирекции и профкома. Помещение, в котором происходило собрание, превратилось в поле гражданской войны: «Бездушные прохвосты! Скаредные крохоборы! Головотяпы!» – надрывно кричали актёры. «Посмотри на себя, бездарь! Что заслуживаешь, то и имеешь! Езжай работать во МХАТ!» – огрызались представители администрации.

Я была уверена, что после столь нелицеприятных слов примирение невозможно. Но вспышки справедливой ярости со временем сошли на нет. До очередной схватки наступило могильное затишье. Мне было привычнее, чем другим. Я происходила из жизни, в которой принципиально никого не защищали. Актёры же вольного театра были убеждены, что защита должна существовать. Странно, но ни дирекция театра, ни сами актёры не обращались за помощью в вышестоящие органы, понимая, что это бесполезно. Прежние просьбы – повысить кому-то зарплату, выделить театру хотя бы плохонький, но автобус вместо грузовика – райком и обком партии игнорировали, клали «под сукно».

Сверхплотный график выездных спектаклей, постоянное недосыпание, невозможность успеть отогреться вели к очевидной мысли, что возлагать надежды на какой-то «творческий рост» смешно и наивно. Такой театр, как МХАТ, отсюда представлялся не более реальным, чем висячие сады Семирамиды. При всём том на провинциальной сцене в безвестном Шадринске появлялись любопытные спектакли. Рождение их объяснялось природной одарённостью людей, сидящей в крови потребностью продемонстрировать её окружающим.

Разряжаясь, освобождаясь от неуюта кочевья, мы иногда после спектакля засиживались в фойе театра и до колик хохотали над бродячими сюжетами театральных баек. Может, и в самом деле истории были смешные, а может, и не слишком. Во всяком случае, театральные импровизации в тесном актёрском кругу совсем по-особому и в полный рост высвечивали натуральную силу талантов рассказчиков и заводил.

– Приехал, знаете ли, к нам в труппу актёр. Голосистый, но тупой как полено, – веселил нас самый старший из актёров, Молошников. – Ролей он не учил. Всегда просил суфлёра подкидывать ему текст. В труппе его не любили. Играл он у нас царя в пьесе, запамятовал название, простите. Ну так вот, по ходу спектакля вбегает вестник и вручает государю свиток с донесением. Поскольку текст там был написан от первого до последнего слова, мы решили над ним подшутить и подменили свиток чистой тканью. Он этот свиток вальяжно так разворачивает, глядит, а там – пусто. Он, знаете ли, шельмец, не растерялся. Протягивает свиток рядом стоящему актёру и велит: «Читай, боярин». Мы все замерли. А тому парню тоже смекалки не занимать: возвращает с поклоном обратно, разводит руками и уж так виновато и горестно говорит: «Прости, государь-батюшка, грамоте не обучен». Ну и пришлось «царю» отсебятину нести…

Главреж театра Николай Васильевич Зорин с озорным блеском в глазах мимоходом бросил мне:

– В «Наследниках Рабурдена» Золя будете у меня играть Шарлотту.

Я немедленно схватилась за пьесу. Шарлотта – сметливая служанка – разгадала, что её хозяин Рабурден, прикидываясь умирающим, потешается над сбежавшимися к его постели наследниками, которые наперебой тщатся заполучить куш покрупнее. Получить такую искромётную роль после ролей лирических героинь – важная веха. Это было приглашение в сценарий, который строчила жизнь. Главреж брал меня в свой спектакль, доверившись творческому любопытству. Мне же страстно хотелось его оправдать.

В рецензиях писали о сыгранных мной ролях: «тонкие, акварельные краски», «преисполнено аромата» и т. п. В рецензии на спектакль «Наследники Рабурдена» появилось: «ярко», «броско», «неожиданно», «темпераментно». А неуверенность в себе – не убывала.

* * *

В один из самых студёных январских дней от Димы пришло письмо. Он писал, что всё бросает и едет в Шадринск. За письмом – та же «московская» внезапность телеграммы: «Выезжаю. Встречай». Сердце обежал холодок. Я не очень хорошо представляла себе нашу встречу. Столько лет я считала, что знаю Диму, и, вероятно, знала, но его микуньское «никогда не приду» и финал одесских каникул убедили, что многое нуждается в перепонимании.

Актёрам я тем не менее сказала:

– Через два дня приезжает мой муж.

– Почему же вы раньше нам не говорили, что замужем? – оживились все.

– Сама не знала, – отшутилась я.

И посыпались вопросы:

– А он красивый?

– Увидите.

– Актёр?

– Нет. Пианист.

– Хороший?

– Редкостный.

В день приезда Дмитрия как раз шёл спектакль «Наследники Рабурдена». Поезд приходил в Шадринск около восьми часов вечера.

– Доверите мне его встретить? – загорелась пылкая Галя.

– Рискну, – поддержала я её тон.

– Какой номер вагона? Во что ваш Дмитрий одет?

Я гримировалась, когда вбежал озабоченный помощник режиссёра:

– Заболела аккомпаниаторша. Говорят, ваш муж пианист? Он сумеет с ходу что-нибудь сымпровизировать?

– Но он же ещё не приехал.

– Если поезд не опоздает, ко второму акту он должен быть здесь.

– Сумеет, конечно. Но я в это время буду на сцене. Сами с ним договаривайтесь.

– А он не обидится? Так, с налёта?

– Будем надеяться.

В тот момент, когда Дима в сопровождении Гали появился за кулисами, Шарлотта на сцене разводила в камине огонь. Вскоре один из наследников должен был сесть за рояль. И вот реплика произнесена. Обычно за ней следовала вялая интродукция. А тут вдруг вместо невыразительного музыкального проигрыша – мощный взрывной аккорд, за ним – другой, сверкающая россыпь звуков, накат лавины. Аркан на горло. Почти испуг, потерянность в глазах партнёров. Неуместный концертный блеск смёл полспектакля разом.

И едва закончился акт, хор вопросов:

– Что это было?

Так, и только так могло выразиться человеческое смятение Димы, то, что привело его на Урал.

После спектакля находившиеся на сцене актёры обступили его:

– Сыграйте что-нибудь.

– Сразу? Сейчас?

– Именно!

Я разгримировывалась и слушала, как, отодвинув дорожную усталость, Дима музыкой передавал единственное, что было важно: опасение, вину и призыв. Нет-нет, конечно, я знала его! Знала! Ещё не поздоровавшись как следует, мы с Димой встретились в тот вечер – так.

Рядом с книгами, как самое ценное из имущества, было водружено Димино «приданое» – радиоприёмник ВЭФ. От одного его вида жильё поумнело. Обогревалась комната той же электроплиткой. На ней же я готовила обеды. Другого быта мы не знали.

Ни в театре, ни в музыкальной школе города вакантных мест не нашлось. Дима устроился руководителем самодеятельного вокального коллектива на Металлический завод и по совместительству подыскал место руководителя хора в одной из средних школ. Репетиции, ежедневные спектакли «на стационаре», «на выезде», Димина работа в двух местах поглощали сутки за сутками, почти не оставляя нам свободного времени.

Диме нравилось всё, что я делала на сцене. А для меня мерилом таланта был он. Лучшими минутами той поры были те, когда после спектаклей, в опустевшем театре он садился за инструмент. Музыка бессонно жила в его пальцах. Она была его сутью. Торжествовала она и тогда. Давным-давно моя несчастливая мама сказала: «Если бы мне пришлось второй раз выйти замуж, я вышла бы за пианиста». Ненасытимую тоску по музыке она, как видно, завещала нам с сестрой. У Валечки был красивый голос; когда она пела, то вся преображалась. А мою тоску по музыке утолял Дима.

Не отдавая себе отчёта в том, что учиняет с людьми многолетняя отвычка от семейной жизни, мы не слишком уверенно строили наши отношения. С выездных спектаклей я часто приезжала в три-четыре часа ночи. Сидя в грузовике, мечтала о кружке горячего чая, о вопросе: «Замёрзла? Устала?» Это, как мне казалось, должно было быть непременной частью нашего «вместе». Дима же к моменту моего возвращения досматривал второй или третий сон. Ему надо было рано вставать на работу. Я мысленно заклинала: «Люби меня, Дим! Люби! Не отходи от меня. Согрей! Совсем я не храбрец. Меня терзает неуверенность в себе. И никто об этом, кроме Александра Осиповича, не догадывается. А ты – должен!»

* * *

Начало марта 1953 года застало нас с Димой в том же здании театра, в том же эрзац-жилье. Неторопливо разгримировываясь после спектакля, я крутила колёсико приёмника, пытаясь набрести на что-нибудь интересное. Дима читал. Звук был приглушён. Среди музыкальных и словесных нагромождений на одной из радиоволн я вдруг расслышала какое-то несусветное сочетание слов: «…о состоянии здоровья Иосифа Виссарионовича Сталина». В дикторской нерешительности мне померещилась весть о конце вождя. Зло, которое казалось бессмертным, могло сгинуть?! Неужели? Как когда-то в Микуни, я сорвалась с места и как безумная закружилась в танце: «ОН болен! ЕГО не станет! ОН – прекратится! Ты понимаешь?» И мы – замерли.

«Бюллетень о состоянии здоровья…» передавался с достаточно большими интервалами. Третье марта. Четвёртое марта. Стихли все шумы жизни. И наконец – голос Левитана: «Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет министров СССР и Президиум Верховного Совета СССР с чувством глубокой скорби извещают партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта в 9 часов 54 минуты вечера после тяжёлой болезни скончался Председатель Совета министров Союза ССР и секретарь Центрального Комитета КПСС товарищ Иосиф Виссарионович Сталин».

Умер! Умер производитель ЗЛА, ЛЖИ, МУЧЕНИЙ!

Свобода! Кто о чём, а я о том, что откроют ворота всех лагерей, освободят всех, кто ещё жив! Вернут домой из пожизненных ссылок Тамару Цулукидзе, Александра Осиповича, Алексея и Миру Линкевичей, Льва Финка, Семёна Карина, Семёна Ерухимовича, освободят из лагеря Бориса, многих и многих друзей!

Объявили: «В театре состоится общегородской траурный митинг».

К театру стекался народ. Уповая на формулу «народ безмолвствует», мы с Димой заняли места в одном из последних рядов. Но у сидевших в зале людей, у выходивших на трибуну ораторов в выражении лиц, в тональности выступлений присутствовала не только скорбь, но и растерянность, чуть ли не паника. Кое-кому из пытавшихся выразить своё отношение к смерти вождя удавалось произнести три-четыре связные фразы, после чего следовали всхлипывания. По щекам у мужчин и женщин катились слёзы.

Уже на следующий день стали демонстрировать размноженные в прокате киноплёнки с заснятыми у репродукторов толпами граждан СССР, оплакивающих вождя. На таких же митингах, как наш, ораторы срывающимися от горя голосами произносили схожие слова: «Несчастье, постигшее народы всего мира… Дадим же клятву продолжить дело Великого Кормчего…»

Мы с Димой испытали на себе всю меру презрения сталинского режима к Человеку и теперь, глядя на происходящее, чувствовали себя свалившимися с другой планеты. Много лет мы были слиты с подневольными массами людей с «общим выражением лица», у которых были отняты семьи и честь. Суровые обескровленные лица, сомкнутые губы говорили о полной израсходованности физических и нравственных сил. И тогда, в марте 1953 года, меня поразило столь же «общее выражение» бесконечного горя по поводу смерти тирана. Я отказывалась видеть в истерии правду и подлинность человеческих чувств. Не могла понять, кого и что оплакивает многомиллионное население державы, кого продолжает называть: «отец родной»… Картина массового проявления горя свидетельствовала о какой-то жуткой одномерности или о всеобщем гипнозе. Проклюнувшаяся в душе вера, что с уходом Сталина всё встанет с головы на ноги, принуждала задуматься, где голова и где ноги у нас самих.

Ожидаемой политической амнистии между тем не последовало. Никого из «политических», отправленных в пожизненную ссылку, не вернули. Амнистия коснулась только осуждённых по уголовным статьям.

Не прошло и двух недель после смерти вождя, как меня пригласили в администрацию. Ссылаясь на выписанный пожарниками штраф за разрешение актёрам жить в здании театра, нас с Димой попросили переехать в «частный сектор». Домик, в который нас отселили, стоял на окраине Шадринска. Одноэтажный, покосившийся, без всяких удобств. Крашеные полы, тряпичные половики в тусклую бежево-зелёную полоску. В левом углу комнаты икона Казанской Божьей Матери. Под нею успокаивающе тихо горел огонёк в гранатового цвета лампадке. Чистая скатерть на столе. Зеркало над комодом. Кровать в углу. Несмотря на март, белый целинный снег за окном. Хрипловатый скрип калитки оповещал о возвращении домочадцев. Хозяйка, Анна Сергеевна, была добра и ненавязчива. После спектаклей и с выездов я спешила к Диме, в этот несуетный угол.

Разговоров о сыне мы с Димой не вели. Я продолжала искать его. Мука – никуда не девалась. Но здесь, в окраинной тишине, я сочла счастливым озарением мысль о возможности иметь второго ребёнка. Дочь! Чтобы всё с самого начала: кормить, растить, но не за проволокой, а на свободе, в согласии. Я хорошо помнила, как сильно горевал Дима, узнав о смерти своей дочери Стеллы. Не сомневаясь в том, что обрадую его вестью, сказала:

– Я жду ребёнка.

Дима испуганно, без раздумий обрубил:

– Что ты! Сейчас? Нет, нет! Не время!

Да разве я не понимала, что у нас нет своего жилья, нет необходимых вещей? Но ребёнок – это уже семья, тепло, смысл. Мы – двое работоспособных людей. Так почему же «не время»? Не было в моей жизни поры, когда рождение ребёнка было бы своевременно. Не было и уже не будет.

– Сейчас невозможно, – твёрдо повторил Дима. – Я был бы легкомысленным человеком, если бы сказал: «Да. Я рад».

Излишне было разъяснять, почему мне так необходим ребёнок. Дима был одним из самых близких свидетелей того, как меня лишили сына. Я смотрела в его глаза. Ждала более убедительных доводов. Не понимала, где и в чём они увязли. Это привело к нашей первой тягостной размолвке.

Дима навещал меня в больнице. Говорить было не о чем. Мы вместе вышли из одной катастрофы, и я не могла понять, как, решившись на семейную жизнь, можно так по-разному понимать её смысл.

Наверное, то, что произошло через несколько дней после моей выписки из больницы, можно назвать безжалостным срыванием бинтов с незаживших ран. Наездом грузовика. А возможно, и роком.

Дима уходил на работу рано. Возвращался поздно. В то утро, ещё до моего ухода в театр, он вернулся бледный, совершенно раздавленный.

– Что стряслось? Боже мой, что?

– Меня уволили!

Для таких, как мы, увольнение с работы без предупреждения было преамбулой ареста или других репрессивных мер.

– За что? – вырвался у меня трижды бессмысленный вопрос.

Заводское начальство гордилось тем, что заполучило такого музыканта. Вокалисты на заводе объяснялись Диме в любви.

– Так за что всё-таки? За что?

– Вызвали в отдел кадров, сказали: «Вы уволены». Ничего не захотели объяснять. Я настаивал. Направили к секретарю парторганизации. Тот что-то мямлил, мямлил, в результате сказал: «По распоряжению секретаря горкома партии. Отсидевшим по политическим статьям работать на идеологическом фронте не положено».

Музыка – идеологический фронт? Распоряжение секретаря горкома партии ставило точку на всех других попытках устроиться на работу по специальности. Я растерянно спросила:

– Что делать?

– Завтра же уезжаю отсюда, – ответил Дима.

«Уезжаю»? Вместо «уедем»?!

– Куда?

– Обратно на Север. В Княжпогост. Меня оттуда не хотели отпускать. Там мне работа гарантирована.

Молча, про себя, я взмолилась: «Опомнись! Забери произнесённое назад! Не говори слов, которые исключают меня из твоей жизни!» И когда схлынула обдавшая холодом волна, уже отстранённо прокомментировала:

– Что ж, пожалуй! Кстати, ты забыл, что я сидела по той же статье?

– Уедем вместе, – спохватился он, – вместе поедем в Княжпогост или в Микунь.

– То, что я оттуда сбежала, что на меня объявлен всесоюзный розыск, ты забыл тоже?

Наверное, Дима никому не должен был отдавать свой выигрыш – выжил, освободился. А я не должна была укорять его за слова: «Завтра же уезжаю отсюда». Всё так. Но какая-то правда о нашем ненадёжном «вместе» вышла наружу.

В театр я шла, готовая к увольнению. Неохотно и лаконично Рувим Соломонович сказал:

– Работайте спокойно. Что касается вашего мужа, поверьте, я пытался помочь, но сделать ничего не смог.

Посвящённый в этот вопрос член партбюро театра рассказал мне, как, прибегнув к доводу «производственной необходимости», директор просил в горкоме партии оставить Петкевич доработать в театре до конца сезона, поскольку в случае её увольнения расписанный на параллельные спектакли репертуар повалится. Театр останется без гастролей. К вящей моей досаде, правду мне тогда сказали не всю. Упрашивая оставить меня в театре, директор вынужден был поручиться за меня собственным партбилетом. Это, как и то, что наше выселение из театра было также санкционировано горкомом партии, стало мне известно значительно позже. Мы, оказывается, в любое время могли «совершить диверсию» в театральном здании. В высокой инстанции о подобной опасности говорилось совершенно серьёзно.

Нас с Димой обошёл повторный арест. Обошла ссылка. Нам припасли задачу: проверить себя «вольной» жизнью. Наш брак не был официально зарегистрирован. Его чувство было скорее влюблённостью, чем страстной любовью. И в тот момент всё свилось в тугой узел и подчинилось новой, более жёсткой и более современной логике: правота Димы насчёт идеи завести ребёнка разумна и не идёт ни в какое сравнение с моим легкомыслием. Он отрёкся от меня при первом наплыве страха – и возвращение на Север стало для него единственным реальным выходом.

Я знала, и он знал, как растекается по жилам человека безобразие страха и как неверно в нашем положении считать это постыдным. Памятуя его поддержку в моей истории с микуньским ГБ и видя, как сейчас запаниковал он сам, я пожалела его и пожалела нас с ним вместе. Оставшись в тот день вдвоём в тишине ветхого дома на выселках, мы больше не гадали, что ещё готовят для нас партийные власти города. Мы простили друг другу всё вырвавшееся сгоряча, отыскали нужные друг другу слова.

Нам обоим хватало бесконечных потерь. Но я по-прежнему не умела расставаться с близкими, оставаться без них. Когда отняли сына, в буквальном смысле слова билась головой о стену. Теперь вслух не стонала, ни о чём не спрашивала и ничего не просила. Дима фактически уезжал из Шадринска так, как недавно бежала из Микуни я.

Перед произволом и беззаконием бессильны и возраст, и опыт. Способы лишать достоинства в те годы не знали границ, не имели табу: «Не подпишешь, что ты шпион и сволочь, растопчем твою жену (или мужа), твоих детей, тебя самого». Естество человека пропарывалось до инстинкта: «Жить!» А затем – глубже, до мольбы: «Помоги, о Боже, не жить!» Выкупая у режима право уцелеть самим, его исполнители садистски добирались до вековых глубин природы, извлекали на поверхность женское и мужское начала, швыряли его на свою «наковальню» и расплющивали. Всё оскорбляли в женщинах. Из мужчин выделывали немужчин. Без этого знания нас представить нельзя.

В память врезалась одна, сравнительно безобидная сцена. Приезжая после Колюшкиной смерти из Микуни в Княжпогост, я носила передачи его друзьям. Ждала, когда их строем поведут с работы в зону. В один из приездов шла по краю деревянного тротуара вдоль канавы, заполненной пористым весенним снегом. Надо было поравняться с Жорой Бондаревским и Серёжей Аллилуевым, чтобы они изловчились и перехватили у меня сетку с провизией. Не рассчитав расстояния, я оступилась, упала и по пояс провалилась в канаву. Строй уркаганов взорвался животным гоготом. Хохотали они, хохотал конвой (там это называлось «ржать»). Я барахталась в снегу, пытаясь выбраться из канавы. Лишённый возможности выйти из строя, Жора поднял руки к небу, грохнулся на оба колена и взвыл от беспомощности: «Помогите же ей!» Со словами: «Ишь жалостливый какой!» – конвоир огрел его по спине прикладом. Кто-то из идущих сзади зэков рывком подхватил его под руки. Дикое «сообщество» протопало мимо.

* * *

После отъезда Димы, возвращаясь из дальних выездов домой, я заставала хозяйку Анну Сергеевну за вязаньем. Она тут же откладывала его в сторону и торопила:

– Скорей, скорей снимай обувку. Вон, нагрела тебе горячей воды, ставь ноги в бадью. Пей быстрее чай с малиной. Не раздумывай.

Мне не хотелось уезжать от неё. Но когда в театральном общежитии освободилась комната, меня обязали туда переселиться. Театр в таких случаях прекращал оплачивать частное жильё. За моим ничтожным имуществом из театра прислали заморённую клячу. Я водрузила на телегу свой заслуженный дощатый чемодан. Лошадка тронулась с места. Мы с хозяйкой шли следом. Похоже, ей давно хотелось сказать то, на что она тогда решилась:

– Ты на своего Дмитрия обиды не держи. Он у тебя медленный, не вдруг раскроется, но уж как тебя любит.

Откуда так много знала про мирскую жизнь монашка Нюра в Урдоме? Что углядела никогда ни о чём не спросившая ни про Диму, ни про меня отшельница Анна Сергеевна? Откуда вообще берётся пронзительное понимание житейской казуистики у женщин, не имевших ни мужа, ни детей?

Театральное общежитие было крайним домом на западе города. Радостью в нём стал вид из окна, выходившего на пашни, реку и дальний лес за ней. Ни одно строение не заслоняло бескрайности этого простора. С удалью смертных сражений загрохотали весенние громы. Слепили молнии. Обрушивались ливни. Природа расправлялась с задержавшейся зимой. Я – с собой.

После постановки «Невольниц» в Шадринск приехал новый режиссёр. Познакомившись с труппой, он предложил в репертуар пьесу Островского «Грех да беда на кого не живёт». Я получила роль Татьяны, жены купца Краснова, которого играл он сам.

Профессию режиссёра я изначально считала одной из самых мудрёных. Как может один человек вместить в себя знание истории, декораций, костюмов, жанровых особенностей пьесы? Как может проникать в головокружительные глубины человеческой психологии? Потому я была не на шутку смущена, когда во время застольных репетиций новый режиссёр всё чаще и чаще обращался не то ко мне, не то к труппе: «Давайте послушаем, что об этом думает Тамара Владиславовна».

Припоминая то, что в жизни поражало, удивляло, я пыталась фантазировать, додумывать, почему персонаж совершает тот или другой поступок. Интерес, который проявляли в труппе к моим кустарным экспромтам, превращал репетиции в ежедневный экзамен на тему, сформулированную Александром Осиповичем: «Как подчинять безбрежность психологического и психического – творческому». Меня стали шутливо называть «подпольным режиссёром». Прозвище закрепилось и во многом изменило отношение труппы ко мне.

Однажды к нашему актёру Игорю Шолохову на несколько дней приехал друг – артист тамбовского театра Танин. Игорь пригласил всех на чай. Гость из Тамбова перечислял названия пьес, которые были в репертуаре их театра, рассказывал о труппе, гастролях, о главном режиссёре Галицком, с которым «захватывающе интересно работать». Я жадно вслушивалась во всё, что касалось других театров, других городов, поскольку ждала конца сезона, чтобы тут же уехать из Шадринска.

Как-то в начале апреля директор театра попросил зайти к нему в кабинет до репетиции:

– Не хочу вас мучить, но вынужден просить подробнее рассказать, за что вы сидели. За что именно?

В кабинете настойчиво звонил телефон. Не желая отвлекаться, Рувим Соломонович несколько раз снимал трубку и снова клал ее на рычаг. Но телефон продолжал звонить, и ему в конце концов пришлось ответить. Что-то его крайне удивило:

– Подожди, подожди. С чем ты меня поздравляешь? Нет. Ещё не читал… Да брось ты. Быть не может…

Едва он закончил разговор, как телефон затрезвонил снова. Звонок следовал за звонком. Директор принимал поздравления, кого-то поздравлял сам. Я поднялась, чтобы уйти, но он, энергично жестикулируя, указал: «Сидите, сидите. Не уходите». Прикрыв рукой трубку, прошептал:

– Сейчас, сейчас. Вы уже поняли, о чём идёт речь?

Разумеется, поняла: о «деле врачей». По телефону Рувим Соломонович то и дело упоминал имя Лидии Тимашук, раскрывшей заговор «убийц в белых халатах». Радиопередачи, газетные статьи зимой 1953 года с энтузиазмом подогревали «гнев народа», который должен был «переполнить чашу народного терпения». Готовилась массовая депортация евреев. Для приёма составов с рабочей силой в Биробиджане, по слухам, строили бараки – для советских евреев создавали резервацию. Значит, судебный процесс над врачами по каким-то причинам отменяется? Поистине – событие сверхнормативной значимости!

Пытаясь разобраться, как и за что сидела я, хороший человек Рувим Соломонович ни сном ни духом не ведал, насколько сам был близок к тому, чтобы угодить в запланированную властью «кампанию». Шквал телефонных поздравлений заставил задуматься ещё раз: как же задавлены все окружающие, если до момента официального «отката назад» жители провинциального Шадринска не решались ни на вскрик отчаяния, ни на слово протеста.

Мы замалчивали своё прошлое, «очередники» – своё настоящее. Одни хоронились от других. Отчего же рыдали люди 5 марта? От боязни, что такая жизнь могла смениться на какую-то другую?

С Севера от Димы тем временем стали приходить несвойственные ему оптимистичные письма. «Отсидевшие срок, – писал он, – могут теперь обращаться в прокуратуру СССР с просьбой „помиловать“ их». И будто бы «миловали». Акция эта ровным счётом ничего в жизнь не привносила. Не отменяла даже 39-й пункт, не разрешавший жить там, где человек хотел. По соображениям властей, помилование должно было доставить отсидевшим «моральное облегчение». Дима настаивал: «Напиши. Сделай это для нашего будущего. Прошу. Так или иначе, пригодится…»

Я не стала обращаться к правительству. Я вообще ни от кого ничего не ждала, ни в какие политические и общественные перемены – не верила.

* * *

Когда я написала Борису о том, что Дима приехал в Шадринск и я вышла замуж, он налетел на меня, как пережитый в Шадринске буран: «Что ты натворила? Приди в себя. Ты сошла с ума. Ты просто дура. Опомнись, богачка, юродствующая под нищую. Что это? Смирение? Усталость? Сжечь корабли? Издёвка над собой? Чем хуже, тем лучше? Цинизм? „Всё равно“? Сейчас? При желанной работе, накануне устройства всего? Любимая, такая живая, светлая! Мне страшно за тебя. Как тебе сейчас темно, как мутно. Дима? Вяло доживающий по инерции свою скуку, свою пустую жизнь. И ты? Какое глупое предательство. За то, что вы сделали, вы накажете друг друга сами. Уже наказываете. С первой минуты. На что ты пошла, чтоб вырвать меня из себя? Не вырвешь никогда… Хочу, чтоб ты проснулась, чтоб поняла, куда забралась во сне… Итак, теперь слушай меня. С тобой меня всегда подводила моя бережность. Я до идиотизма был с тобой деликатен. Но ты принимала это за что-то другое. Я люблю тебя. Я люблю тебя, как жизнь, как свободу, как правду. Ты мне необходима. И ты будешь со мной – чистая, ясная, чего бы это ни стоило нам обоим. Ты тоже хочешь этого. Молчи. Я знаю. И ты сделаешь всё, что я скажу. Слышишь? Я один из всех живых знаю тебя, понимаю, люблю в тебе всё. Я один из всех живых отвечаю за тебя перед твоей мамой, перед твоей сестрой Валюшей, перед Колиной памятью, перед Ольгой Петровной Тарасовой, перед Александром Осиповичем. А больше всего – перед собой, своей жизнью, своим представлением о Боге в людях, правде и любви. Наконец, я просто хочу счастья. Моё счастье – ты. А если я что-то знаю, того и хочу. Меня не собьёшь и не остановишь. Мы будем вместе. Твои сжигания мостов ничего не изменили и не изменят. Потому сегодня я требую, детка, как твой человек неизменный, как твоя вторая совесть и разум, я требую, Тамара: немедленно прекрати этот душевный распад. Сегодня же рви с Димой, извинись и выставь его за дверь. Ясно? Не отдам я твоего нутра. Оно моё. Моё… Раньше или позже ты вернёшься ко мне. И вероятно, я тебя всегда приму. Но лучше теперь, чем через год или пять. Не калечь себя. Немедленно уходи от него…» Письмо было нескончаемое. Не зная Диму, уничтожая его, он крушил и громил меня. Страдал сам? Да. Это было тоже очевидно.

Микунь, где находился в зоне Борис, и Княжпогост, куда Дима вернулся из Шадринска, отстояли друг от друга всего на сто километров. Как Борис истолковал возвращение Димы с Урала на Север, домыслить нетрудно.

* * *

Наступил месяц май. Театр готовился к гастролям по Уралу и Северному Казахстану. Я с нетерпением ждала отъезда. Неимоверная усталость от неудач с поисками сына, пережитое ошеломление от народного оплакивания вождя, растерянность перед волей, «наезды» власти, увольнение Димы и наша разлука истощили остатки сил. Я была одержима единственным желанием: выпасть из собственной биографии, из того, что было атмосферой страны.

Я смирно сидела в кузове грузовика, отрешённо глядя на беготню отъезжающих-провожающих и ожидая, когда машина стронется с места. Из театра выбежал директор, подошёл к борту: «Хорошо, что успел. Вам принесли целую пачку писем. Вот». Скопившихся на перлюстрации писем было действительно много. Ото всех сразу: от Димы, от Александра Осиповича, от Бориса, от Александры Фёдоровны, от Оли. Письма я всегда вскрывала незамедлительно. В тот раз не прикоснулась ни к одному: «Позже! Потом!»

Чернели вспаханные поля. А где-то уже зелёным туманом смотрелись всходы озимых. Переваливаясь с боку на бок, грузовик увозил нас от города, застревая, буксуя в месиве весенней грязи. То и дело слышалась команда: «Выходи… А ну, взяли… Ещё раз…» И снова – вёрсты, вёрсты…

После «слепого» дождя через всё небо цветными вратами раскинулась радуга. Нас окружало совсем иное пространство: покой и величественная красота уральской природы. Лесными дорогами проезжали от одного становища к другому. На огромных участках леса на стволы деревьев были аккуратно набиты жестяные жбанчики, в которые с сосен скупыми янтарными слезами стекала смола, а с берёз – сок. В промышленном покушении на девственный лес виделись умело хозяйничавшие руки человека – и чем отдалённее было место, тем искусней и опытней казался хозяин. Но смотреть на пораненные, плачущие стволы было неловко.

Поначалу мы играли в небольших городках, затем последовала череда селений, совхозов, и картины городской жизни постепенно стёрлись в сознании. О цивилизации напоминали телеграфные столбы и кое-где электричество. Те, кто был озабочен проблемами общественной жизни, начинали здесь тосковать. А я, с охватившей меня тогда мощью отрицания всего общественного и городского, повернулась навстречу природе, шла к ней, как к живой, ожидавшей меня прародительнице, с надеждой отрешиться от нагромождений своей жизни. Никогда больше сезонными ветвями души я так не совпадала с наступившим летом. Окуналась в тихие озёра, речушки, тонула в сумерках, вбирала в себя синеву гор, сухость бора и холодок низин с неисчислимыми оазисами незабудок.

В наших прогулках по безлюдным лесам более отчаянная, чем я, актриса Ася Б. срывала с себя одежду и нагая, перепрыгивая с пня на пень, потешно голосила: «Уа-уа!» Мне, тяготевшей к тишине, Урал открывал свою затаённую пропись. Углубившись одна в лес, я как-то оказалась у речки с высокими берегами из красного песчаника, в которых были прорыты пещеры. Собравшись с духом, ухватилась за ствол поваленного через речку дерева, повисла на нём и нащупала ногами твёрдое основание одной из пещер. В неглубокой, нагретой полуденным солнцем пещере было удобно и сонно. Я не отводила глаз от сверкающей на солнце речной глади. Из стихии воды в стихию воздуха выпрыгивали, взлетали ввысь рыбки – одна, другая… седьмая, двадцатая… То ли играя, то ли соревнуясь между собой, они разрешали любоваться своей прытью. Кто изящнее изогнётся, кто круче прочертит дугу?.. Неужели так грациозен и так наполнен радостью инстинкт всего живого?

До того уральского лета природа была фоном, а теперь, оттеснив к краю спектакли, отношения с труппой, предъявила себя во всём полновластье. Смысл проживаемых суток заключался теперь в том, чтобы совместить себя с лесом, озером, следить за тем, как зарождается и меркнет свет дня, переходя в сумерки, в темень. Чем самозабвенней я приближалась к зыбкой черте превращения утра в день, дня – в ночь, тем больше изумлялась порядку всего сущего. Я проникалась мудростью местных сказаний о Хозяйке Медной горы, о леших, о Мавке, о колдовском озере Сариклен. Все домыслы происходили из были. Что-то порой толкало в спину, нашёптывало в сердце: если не признаешь духов душою гор и вод, если не зайдётся сердце от почтения и страха, – природа заграбастает тебя, сомнёт и превратит в ничто. Если не хочешь быть поглощённой её всевластием, улови границы, которыми человек отчерчен от неё, вцепись и держись за них.

Для чего мне явилась в то уральское лето картина незагубленного Божьего мира? Наверное, в подмогу дыханию и – про запас. Кое-что я записывала в блокнот:

«Когда-то этот летний сезон будет к чему-то приписан. Чувствую: он меня прячет, защищает в своей истинности… Верю не только в то, что в этих лесах находят корень жизни женьшень, но и в то, что он вправду похож на человечка».

«…Познано благо временного самоизъятия, самоизбавления… Существует только то, что вокруг. Всё без меня! Всё – не больно. Даже о сыне не думаю…»

«Решительно всё здесь идёт в счёт Жизни. Значение приобретает каждая деталь: вскрик птицы, цвет коры на стволах. Всё, всё – говорит. У всего есть свой словарь…»

«Два дня пробудем в татарском районном центре Альменево. Поселили в семью. Не имела представления о таком гостеприимстве. Хозяин дважды приходил за мной в Дом культуры: „Пора уж отдыхать. Идёмте. Хозяйка давно ужин на стол поставила…“ Уступили свою постель. Сами улеглись на полу. Ничего не могла поделать. Хотела пойти в магазин купить мыла, голову помыть. Хозяйка остановила: „Да что это вы? Дома пуд мыла, а вы в магазин пойдёте? Нет уж…“ Согрели воды. Хозяин ушёл во двор, лёг в телегу с сеном, взял книгу. Пошёл дождь. Говорю хозяйке: „Ведь дождь пошёл. Надо, чтобы хозяин вернулся в дом“. Хозяйка спокойно: „Ни-ни. Разве что вас послушается“. Я вышла позвать его. Он: „Ничего, ничего. Я тут почитаю“. Это под дождём-то. Как ни упрашивала – не вернулся. Утром с рыбалки принёс к завтраку полведра рыбы. Хозяйка нажарила две сковороды. „Нравится ли?“ – спрашивали оба глазами. Я их благодарила улыбкой и словом. Здесь каждая женщина – женщина. Мужчина – мужчина. А каждая старуха – мудрец. Вскинет глаза на доли секунды – и ты уже у неё с приговором, как после праведного суда…

Во веки веков. Аминь!»

Руки Димы становились красноречивыми, когда касались клавиш рояля, а не листов бумаги. Но какие-то чувства переупрямили его. Лейтмотивом его писем с Севера стало: «Жить без тебя не буду. Умру». «Чем дальше, тем труднее переношу разлуку с тобой. И тяжелее всего, страшнее всего то, что ревную тебя. Ревную ко всем на свете… Ты так далеко от меня, такая красивая, такая талантливая и хорошая, среди людей, которые говорят с тобой, любуются тобою. Знаю, что ты безупречна ко мне и любишь, но от ревности теряю рассудок… Как только вернёшься с гастролей, сразу приеду за тобой. Устраиваться на работу в Москву поедем вместе…»

В конце августа заканчивался театральный сезон. Во что бы то ни стало я должна была вырваться из-под поручительства директорского партбилета, найти другой театр.

Для труппы увольнение Димы рассекретило наше с ним прошлое. В отношении актёров ко мне многое изменилось. Кто-то насторожился, у кого-то, напротив, возрос интерес ко всему, что я делала и говорила.

Актёры посмеивались над нашим режиссёром, который, сидя в кузове, держал наготове руки, чтоб отвести от меня ветви деревьев на лесных дорогах. Он заходил в грим-уборную, прислонялся к косяку двери, смотрел, говорил гримёрше, надевавшей мне парик: «Как я завидую вам, Лиля, вы прикасаетесь к её волосам». Я сердилась: «Прекратите, что это вы, право», а он в ответ блаженно повторял: «О-о-о!» Мне посвящали стихи. И самая старшая из актрис, Начинкина, не без лукавства подливала масла в огонь: «Как вы думаете, что я слышу от мужа, когда он просыпается? Он говорит: „Пойду посмотрю на Тамарочку. Никогда не видел, чтоб женщина по утрам была так хороша“».

Я не всё считала мишурой и комплиментами. Сопутствовавший мне с юности климат влюблённости научил отличать мужчин-охотников от мужчин-рыцарей, выработал привычку переводить излишний пыл в почтение. Привычка пригодилась и здесь. Но мужское внимание требовало расплаты.

Как-то я отправилась на вечерний спектакль заранее, решила дождаться коллег и прилегла у дороги в траву. Подошедшие актрисы уселись в кружок по другую сторону дороги. Не понадобилось много времени, чтобы понять: жена директора театра говорила обо мне. «Она опасна, она отбивает у нас мужей…» Навет стеганул, как плёткой. Опасна?.. Отбивает?.. Это обо мне? Беспардонная ложь! Я поднялась и, не оглядываясь, пошла вперёд. Не представляла, как смогу отыграть спектакль, не знала, как буду дальше общаться с теми, кого считала товарищами.

Судили и рядили не впервой. Боль и обида бывали нестерпимы. В такие минуты рвёшься «катапультировать»: «Сумею! Одна! Без всех!» И получалось. На высоте в самом деле было чисто. Только – студёно! Автономия не спасает, если рядом никого нет. Из холодины бесчувствия приходилось возвращаться к теплу людской среды, заново учиться строить отношения с людьми.

* * *

Борис освобождался в конце августа 1953 года. Несмотря на то что я от него ничего не скрыла, он писал: «На следующий же день после освобождения беру билет и еду в Шадринск». Моих категорических доводов: «Я замужем. Пожалуйста, не приезжай! Раз тебе что-то неясно, объяснимся в Москве» – он как будто не слышал. В своём последнем яростном наступлении, перечёркивая себя, он не просил, а кричал: «Не смей ничего решать! Даже думать ни о чём таком не смей! Пойми. Нельзя никак! Пишешь: „Всё было неверно“? Да, да! ВСЁ неверное было от меня, от казарм, от войны, от тюремщины. Всё верное – твоё, свободное. Твоя правда, твоя сила. Ты была здорова, а я нет. Твоё было нормальным, а моё – временно воспалённым. Там, где ты, я буду так же здоров. Обещаю. Это замечательно, замечательно, что ты вырвалась из всего здешнего, из всего „моего“. Мы равно нужны, равно хотим и хотели всегда одного. И мешал этому я. Не оттого, Зоренька, что я такой тяжёлый, преувеличенный. Нет же, верь… Я очень поддался удушью колючей проволоки. Я весь затёк в своей старой сношенной шкуре. Задыхался сам и тебя душил… Знаю, солнышко моё, как замучил, задавил собой… Рвался к жизни, и ты была весь мой выход. Ведь всё, что от целой жизни хотел, требовал от тебя одной… высасывал у тебя силушки, как типичный вурдалак, хлестал мою родную словами, когда ты своею силой, собой, из себя перекрывала эту разницу условий и самочувствия…

Как ты мне всё прощала – не знаю. Лучше, чем ты, твоё – невозможно, родная! Не-воз-можно! Никто бы не выдержал всего, чем навалился на тебя я. И я это знаю, помню и не забуду. А ты – забудь, забудь, солнышко, все мои дикие, безобразные сцены, все истерики, какие тебе устраивал, попрёки, больные, отравленные слова, слёзы, ревность ко всему, что не я. Как мне страшно, что ты это помнишь, что ты этого боишься для будущей жизни. Ты отчаялась и от боли всё захотела перевернуть, ты устала, птица, устала… Мука! Я это всегда понимал. А изменить не мог… Тут разума мало. Вот и неврастения, палачество (моё, не твоё)… Встреча необходима, как сама жизнь. Пойми! Услышь! Прошу! Молю!..»

Поистине, то была мука. Каждой своей клеткой я знала, что ощущает человек, когда при связанных руках и ногах душа рвётся в клочья, а другой этому не внемлет. При безнадёжности и смертном отчаянии переписка с Борисом помогла мне устоять. Такое не становится воспоминанием. В чём-то это бывает даже глубже любви. Но не любовью. Смыслу, содержанию таких отношений между двумя людьми изменять нельзя, но момент выбора – неминуем.

В то время на экраны вышел трофейный фильм о Великой депрессии двадцатых годов – «Судьба солдата в Америке». В финале герой спрашивает женщину, с которой прошёл «медные трубы»: «Кто ты мне?» Она задумывается и отвечает: «Этого я так и не поняла за всю жизнь». Подобный ответ был во многом применим и к нам с Борисом. Во всяком случае, я не знала, кем мы приходимся друг другу. Избегать встречи с Борисом после его освобождения я не имела права и не собиралась. Мне предстояло, глядя в глаза ему и Александре Фёдоровне, сказать, что свою дорогу я вижу без них. Борис между тем в каждом письме опять просил: «Настоятельно прошу: ничего не пиши Ма. Я всё скажу ей сам».

Гастроли близились к концу. Несколько спектаклей мы играли в санатории «Озеро Горькое». Озеро имело такую концентрацию соли, что его сравнивали с заливом Кара-Бугаз, где, как я помнила со школьной скамьи, соль составляла 16,4 %. Больные с костными заболеваниями рассказывали, как приезжали сюда на колясках, на костылях, а отсюда уходили – «видите, вот: на собственных ногах». Главный врач, доктор Сабо, и его коллеги содержали эту здравницу в образцовой чистоте и порядке.

По утрам в разогретой солнцем лодке я отплывала к дальнему берегу озера – наслушаться пчелиного жужжания и заоктавного посвиста птиц. Это воскрешало детство, нашу с мамой уединённую жизнь в полуразрушенном белорусском имении Пучково. Отсечённое начало жизни каким-то образом причалило к настоящему дню, и я стала верить, что уеду отсюда также «на собственных ногах».

Я прощалась с Уралом. Он поведал мне о мятежах и о страстях Земли, о клокочущей внутри неё магме, которая при землетрясениях нагромождала одни хребты и отроги на другие, образовывала солёные и пресные озёра. Вряд ли шестидесятая параллель была озабочена законами красоты в моменты катаклизмов. Но что-то Божье умерило её буйство, утвердило в особой стати и гармонии.

Какой-то отрезок пути нам предстояло проехать поездом. Плацкартный вагон был заполнен только наполовину. Я улеглась на вторую полку в пустом купе, глядела в окно. В соседнем купе один из наших самых одарённых актёров, Володя Бородин, что-то рассказывал. Несколько услышанных фраз остановили моё внимание, привели в замешательство. Он вспоминал, какой необычной и оригинальной была квартира актрисы театра имени Моссовета Веры Марецкой, сколько там было птиц, хомяков, клеток с разной живностью… Точно такое описание квартиры Марецкой я от кого-то уже слышала! И прежде чем я осознала от кого, у меня защемило сердце. Всё это мне рассказывал тот единственный человек, который не мучил, не предавал, а любил и которого я любила так, как бывает только однажды. Мне это рассказывал Колюшка.

Спустившись с полки, я попросила Володю Бородина зайти ко мне в купе.

– Вам что-то говорит имя Николай Данилович Теслик?

– Николай – мой товарищ… Мы с ним вместе учились в студии Завадского. Почему вы о нём спрашиваете? – осторожно спросил он. – Вы что-то знаете о нём?

– Что-то знаю…

– С ним, говорят, приключилось страшное?.. То, что и с вами? – сразу догадался Володя.

– Нет. С ним всё страшнее. Страшнее, больнее, чем может себе представить человек. Коля умер в лагере. Ему при жизни досталась мука, и умирал он в страшных мучениях.

Мне бы спрашивать и спрашивать Володю Бородина: «Что вас сдружило? Что вы помните о нём? Как? Кто? Когда?» Но я ни о чём не спросила.

Силы судьбы не дали нам с Колей пройти мимо друг друга. Подарили встречу в неволе. Спасли ценность жизни. То моё прошлое ни с чем и ни с кем не смыкалось. Ни с поездом, везущим в какое-то будущее, ни с этим самым будущим… Даже во мне самой оставалось неприкасаемым.

Последний гастрольный спектакль игрался в одном из больших уральских сёл. На прощанье нам истопили баню. Для смягчения жёсткой воды насыпали в шайки золу. Пока мы мылись и вычёсывали золу из волос, наступила ночь. Где-то поблизости выводил рулады баянист. И чего уж он только не вытворял: и в каскад сбрасывал мелодию, и в россыпь, и гудел, и нежно выстилал звуки. Будоражил, дразнил, призывал. Накинув на себя платок, я вышла на крыльцо. На завалинке сидела уже половина труппы. Играл паренёк лет пятнадцати. Талантливый, отчаянный, полный надежд. Мы спрашивали, поедет ли он куда-нибудь учиться. Собирался.

Занималась заря. Над огородами слоился белый туман. С реки задувал свежий ветерок. На гастроли мы выехали в мае, когда на полях только-только начинали зеленеть всходы. Возвращались, когда зерновые были сжаты, сено убрано в стога. Кое-где уже копали картошку.

Дима приехал за мной в Шадринск в непривычно радостном настроении. Мы навестили нашу хозяйку Анну Сергеевну. Остававшиеся до конца сезона две недели беззаботно и счастливо прожили в театральном общежитии.

Лёгким шагом я шла в дирекцию театра с заявлением об уходе. Рувим Соломонович попросил нас прийти вдвоём. Предложил мне и Диме остаться на следующий сезон.

– Под чей партийный билет на сей раз? – не удержалась я. – Самого секретаря горкома?

– Его уже сняли, – сообщил он. – Теперь другой. Говорят, не дурак, а это уже кое-что.

Труппа провожала нас в каком-то смущении. Говорились сердечные слова. Были слёзы. Чего-то в самом деле было жаль.

Неожиданно на вокзал приехал начальник Управления культуры из Кургана – Кауров. Тот, что просил: «Покажите мне актрису, которая играла Райну».

– Приглашаю вас с мужем на работу в Курганский театр. Соглашайтесь – не пожалеете. Повышу оклад. У вас будут роли. Для мужа есть работа в музыкальном училище, – соблазнял он нас. – Что-нибудь сообразим с жильём.

За приглашение «классом выше» мы поблагодарили, но тоже отказались.

Решение уехать было неколебимым. Жить надо было ближе к центру. Мне надо было искать сына.

Глава четвёртая

Едва Шадринск остался позади и мы с Димой начали прикидывать ближайшее будущее, как обнаружилась обескураживающая несводимость наших взглядов. Во всяком случае, на два главных для меня вопроса.

Только психологическим казусом можно было счесть Димино неодобрение моих планов продолжать работать в театре. Довод приводился самый удручающий: «Актёры – народ легкомысленный». «Да Дима ли это? Что с ним? – недоумевала я. – Ни единым словом не обмолвиться об этом раньше – и вдруг? В Москву на биржу, как он писал и как говорил в Шадринске, мы должны поехать вместе, чтобы я устроилась в театр. Как понимать этот сбой?»

Вторым нерешаемым вопросом была встреча с Борисом. Едва я заикнулась о том, что считаю необходимым объясниться с ним и с Александрой Фёдоровной, как Дима восстал:

– Прошу тебя – не надо. Никакой надобности встречаться с ними нет.

Дима ведь знал, в какой критический момент Александра Фёдоровна укрыла меня. Я была убеждена, что он скажет: «Разумеется, объяснись. Сними с души тяжесть, станет легче». Самолюбие? Ревность? Не без этого. Но есть же что-то безусловное? Принять точку зрения Димы значило перестать быть собой.

В Москве Дима повёз меня куда-то на окраину, к хозяйке, у которой снимал комнату в свой первый приезд. Пробиться через его предубеждения было нелегко, но мне это удалось. К вечеру следующего дня, бог весть с каким стеснённым сердцем, я позвонила Борису.

– Куда бежать встречать? – нетерпеливо спросил он.

– Я приеду сама.

Сиял Борис, лучилась размягчённая и счастливая Александра Фёдоровна. Всё дышало простодушием радости ОСВОБОЖДЕНИЯ сына. Более неподходящего момента для моих излияний нельзя было придумать. Потребность быть прощённой граничила с кощунством.

– Ты отдаёшь себе отчёт, малыш, в том, что происходит? Отдаёшь? Мы оба на свободе! Я – вольный человек! Смотри на меня. Как я тебе? А? – весело громыхал Борис. Заглядывал в глаза, проламывался в моё закрытое сердце. – Ты что? Я же – вот. Разве не видишь? Ну где ты? Где? Очутись рядом. Да пойми же: я благодаря тебе, ради тебя выжил! Дошёл до тебя – единственной!

Слишком это оказались разные вещи: читать объяснения в письмах – и приноровиться к другому человеку в его собственном доме, в счастливые дни освобождения.

Борис маневрировал, одну тему сменял другой. Не закончив рассказывать, как получил документы об освобождении и, выйдя из зоны, даже не оглянулся на неё, переключался на разговор о том, что с ним было, когда он узнал об объявленном на меня всесоюзном розыске. Подробно рассказывал, как, заставив себя хладнокровно проанализировать ситуацию, пришёл к выводу, что финт гэбистов с их «челюстным инстинктом» и мёртвой хваткой был не более чем шантаж: они якобы рассчитывали психологически «раскрошить» меня. Во время чаепития он продолжал рассказывать, как заезжал в Микунь проститься со скульптурами и картинами, которые создавал там для Дома культуры. Моё смятение росло, я чувствовала, что близка к обмороку. К счастью, Александра Фёдоровна вышла из комнаты, и Борис наконец решился:

– Слушай, ты о Диме? Да? Ты что, в самом деле не понимаешь, что это ошибка? Твоя ошибка. Я тебе писал об этом. Ты просто отупела от того, что натворила. Очнись, я тебе говорю. Никогда тебя не упрекну. Ни единым словом. Прими мою клятву: клянусь!!!

– Дима – мой муж. Я его люблю.

– Нет! Нет! И – нет! Ты сошла с ума! Такое случается. Постепенно ты обретёшь разум.

– Я пришла сюда не для того, чтобы ты разговаривал со мной как с больной…

Тем не менее разговоры вокруг да около всё продолжались, пока не вернулась Александра Фёдоровна, чем-то напуганная:

– Тамара, тебя к телефону. Мужской голос. По-моему, пьяный.

Звонить сюда мог только Дима, и то непонятно как. У хозяйки, где мы остановились, телефона не было. Телефонного номера Бориса он не спрашивал. Самым же невероятным было представить Диму пьяным. Так же невероятно, как и себя.

Звонил Дима. И он был – пьян:

– Ты скоро придёшь? Я не могу больше ждать, Тамарочка. Пойми: не могу…

– Пожалуйста, Дим, не торопи меня. Тебе не о чем беспокоиться! Прошу, дай мне время.

Борис разъяснений – не спросил. Молча давал понять: я – палач не только его любви, но и его Ма.

В своё время он не разрешил объяснить Александре Фёдоровне, почему мне пришлось уехать с Севера. И на этот раз всё осложнял его запрет: «Ничего не смей говорить Ма. Я всё расскажу ей сам». Их дружное «Ну наконец-то!» при моём появлении яснее ясного говорило, что Борис своего обещания не выполнил, ничего Александре Фёдоровне не рассказал. Может быть, скажет сейчас?

– Мама, сядь. Есть разговор.

Раз «мама, сядь», значит сейчас и скажет… Нет, ничего подобного! Он обратился к нам обеим:

– Давайте-ка обсудим, други мои, сообща, на что мне нацеливаться, чем, по вашему просвещённому мнению, следует заняться? Писать? Рисовать? Стать учителем? А может, и того проще: тапёром куда наняться?

Александра Фёдоровна необычайно живо подхватила важную тему:

– Если хотите знать, что думаю я, то прежде всего Борюнька должен закончить художественное училище. А затем? Затем – иллюстрировать книги. У него это получится превосходнейшим образом. Как ты считаешь, Томочка?

Моя жизнь проживалась преимущественно в обстоятельствах абсурда. И сейчас, принимая участие в том, из чего себя исключила, я выглядела пародией на самоё себя. Ум заходил за разум. Мелькнуло даже: «А может, они в сговоре?» Но, глядя на счастливую Александру Фёдоровну, я всё равно не могла бы решиться встать и выговорить: «Я пришла, чтобы объясниться. Ваш сын не разрешает сказать, что я вышла замуж».

Я ожидала милости – от Бориса! От реального, свободного Бориса. Эта милость задержалась в пути, но вот-вот, сейчас схлынет волна дикой неправды… Надо переждать!

Пробило двенадцать ночи. Последние секунды, чтоб перехватить инициативу, избавиться от гибельной одури вины… А он всё продолжал:

– Первое, что мы сделаем: поедем на юг на теплоходе «Россия». А до того пойдём в Третьяковку. Я буду блистать знаниями, а ты будешь в меня влюбляться!

Я понимала: это страдание в той фазе, когда оно уже оборачивается наглостью. И тогда наконец смогла возмутиться. Поднялась и твёрдо заявила:

– Хватит! Я ухожу. Возникнет надобность поговорить, сделаем это когда-нибудь.

Браваду его как рукой сняло. Он тут же измученно, чётко сказал:

– Ты уже разгромила меня и всё вокруг. Ты это уже сделала. Так погоди немного. Совсем немного, раз этого не отменить.

– Че-го ты хо-чешь?

– Выслушай меня до конца.

– Что ещё не сказано? И – зачем?

– Затем, чтобы помочь мне устоять на ногах… Ма я об этом рассказать не могу. Ни сейчас, ни потом. Она не вынесет. А ты – должна выслушать! Должна! Понимаешь? Пока ты не выслушаешь меня, я ещё не на свободе… Вынь меня оттуда. Дай руку! Помоги! Ты помнишь зону Сольвычегодска? Знаешь, что последние шесть месяцев я провёл в этой страшной зоне? Не знаешь только, что я там пережил. Я берёг тебя, не писал. Но раз так… Это чистейшей воды случай, Томушка, что я сейчас в Москве, что могу тебе всё рассказать. Прошу, сядь.

Стрелки на часах показывали далеко за полночь. Я хотела быть не здесь, а возле Димы. Но это беспощадное, пригвоздившее к месту слово Бориса: «Должна»… Каким образом он каждый раз отыскивает эти глубинные пункты недоразвитой натуры? Его просьба выслушать не возымела бы надо мной силы, если бы я сама не несла в себе этого порабощающего должна!

Во всех подробностях Борис стал рассказывать о спровоцированной охраной кровавой бойне между русскими и узбекскими уголовниками. О том, как они добивали друг друга кусками водопроводных труб, свезённых к кухне; как русские подожгли барак с узбеками, из которого стали вываливаться живые факелы; как в безумии предсмертного метания люди догорали в зоне, а с вышек косили из пулемётов тех, кто кидался к заградительной проволоке; как окровавленного Бориса пожалел какой-то уркач, втащил в чужой барак со словами: «Ты ж одной ногой на воле, падло, спрячься». И как утром именно его вызвал к себе командир охраны. Приказал пойти в уцелевший от пожара отсек барака и переписать оставшихся в живых узбеков. Идти предстояло к тем, кто готов был зарезать первого же русского.

– Там находились вконец озверевшие люди… Я распинался перед ними, Том, что-то доказывал. До сих пор не понимаю, как они дали мне выйти оттуда…

Бориса бил озноб. Меня тоже. Я понимала состояние ввергнутого в жуть человека, его потребность рассказать об этом другому, но поражалась, как расчётливо Борис выбрал время для страшной исповеди. И сама, с безупречностью точно выверенного прибора, отмечала, что теряю и Диму, к которому так стремилась, и Бориса, который по-гэбистски «крошил» ненавистную ему часть моей жизни. Страшная история о бунте уголовников прикрывала нашу с Борисом схватку. Всем, что было дано Богом, что было генетически заложено в нас, мы бились за жизненно необходимое для каждого. Не пресекая этого хлещущего отчаянием и недобрым умыслом потока, я проигрывала битву. А пресечь исповедь Бориса означало для меня тогда предать всё, чем мы были связаны не только с ним, но и с Димой, с Александром Осиповичем, с Хеллой, с Колюшкой.

Подспудно я ещё пыталась сообразить, где находится район, в котором мы с Димой поселились. Я помнила номер трамвая, на котором приехала, название остановки и дом напротив нее. Транспорт, понятно, уже не ходил. Было около трёх часов ночи. Я окаменело дослушивала нечеловеческую историю Бориса.

– Бога ради, оставь меня, иди к Ма, – попросила я наконец пощады.

В половине шестого утра, перед тем как кинуться к первому трамваю, я лишь на минуту вышла из комнаты. Вернувшись, увидела на столе исписанный почерком Бориса листок бумаги. Я могла бы присягнуть, что до той минуты листка там не было. «…Ты просишь, чтобы я сразу приехал к тебе, дорогой мой человек? Так и намерен сделать. Только несколько дней побуду с Ма. Спасибище тебе за всё. Откликаюсь на твою любовь и нежность. Всё у нас с тобой сложится самым распрекрасным образом. Уверен в этом. Ни в чём не сомневайся. Жди меня…» Нетрудно было догадаться, что это письмо к дочери Цили Борисовны – Вере. Она приезжала в Микунь к матери, освободившейся из лагеря, и Борис писал её портрет.

Ход? Такой нечистый? У-у, как жгуче он стеганул по душе. Сорвав с вешалки пальто, я со всех ног бросилась к входной двери… Дорогу мне преградила Александра Фёдоровна:

– Что происходит, Томочка? Пожалей меня. Объясни. Борюнька не в себе… Ему без тебя нет жизни. И ты сама не своя. Мне страшно за вас обоих.

Я выбежала за дверь. Она за мной. И уже там, на лестнице, из меня, более всего желавшей оберечь приютившую меня Борину Ма, вырвалось самое из всего беспощадное:

– Я не смогла полюбить Борю, Александра Фёдоровна. Не смогла. Мы с ним связаны. Он друг, но я деревенею, когда он прикасается к моей руке. Ничего не могу с собой поделать. Он не разрешал вам говорить, но я вышла замуж. Простите меня – вы. Я перед вами виновата больше, чем перед ним. Простите, если только сможете…

…На секунду я задержалась, ожидая её упреков, гнева… Но, готовая бежать вниз, как вкопанная остановилась, услышав нечто непредвиденное:

– Боже мой! Так же, как у меня с его отцом? Днём душа в душу, а подходил вечер – я стыла.

– Александра Фёдоровна, простите меня…

– Простить? Не знаю. Не сейчас, – спохватилась она. – Не пиши мне. Если сумею, напишу тебе сама… Только не убегай так. Попрощайся с Борюнькой. Он плачет…

Перескакивая через две-три ступени, я убегала сломя голову… Бежала по безлюдному горбу переулка, в противоположную от трамвайной остановки сторону, чтобы сбить Бориса с пути, если он захочет остановить меня. Видеть его было невыносимо. Я понимала: в этом неврастеническом хаосе он заранее заготовил место для оперативного, вполне житейского «не ты, так она».

Услышала, как Борис всё-таки мчится следом, кричит: «Стой! Стой!» И не приведи господь ему тогда нагнать меня, а мне – остановиться!.. Я забежала в какой-то двор. Из него – в следующий. Сообразила: проходной. Теряя силы, спряталась за какой-то поленницей, упала на землю… Гул его бега… Заминка… Затем долгое тупое ничто… Тишь… Конец безобразию… По незнакомым улицам я в конце концов выбралась к трамвайной остановке.

На звонок Дима тут же открыл дверь. У него вырвалось испуганное:

– Что с тобой? На тебе лица нет.

Он понял, чего мне стоила эта половина суток.

Для того чтобы сердце водворилось на место, мне надо было хоть ненадолго прилечь. Я собирала остатки сил, чтобы скорее снять с Димы муку и боль, которые ему причинила. Я знала, какие ему нужны и какие сейчас скажу слова. Только ещё один, второй вдох…

Надо было много лет знать Диму, многое с ним пройти, чтобы содрогнуться, когда он не заплакал, нет, а – зарыдал. Сквозь эти мужские рыдания, которым я никогда прежде не была свидетелем, прорывался один вопрос:

– Что я теперь буду делать?

Я опоздала на доли секунды! Не успела! Он прощался со мной. И все-таки я просила простить меня за то, что заставила его страдать, за то, что, попав в водоворот чужой боли, передержала все сроки его терпения; что, не сориентировавшись, в каком конце Москвы мы сняли комнату, не знала, как добраться ночью до дома… Просила его успокоиться… Безуспешно. Ни нежность, ни предельная открытость до него не доходили. Я пыталась ещё что-то удержать, вернуть:

– Ты – родной! Мы вместе. Вдвоём. Я только тебя и люблю.

Не соскользнула только к униженному: «Чиста перед тобой!» Его выбрало моё измученное сердце. Он – близкий человек. Он должен был чувствовать всё это сам. Обязан был верить мне.

Что-то во мне, уже опустошённой, посторонне усмехнулось, когда он неожиданно произнёс:

– Ты раздета. У тебя нет обуви… Как ты будешь без меня?

О-о! Что-то обо мне? Не померещилось ли? Замечены стоптанные туфли? Но при чем же тут они, Боже? Я утратила представление о том, что произойдёт через час, к вечеру, завтра. Ждала, что в любую минуту он может собраться и уехать. Ни о чём больше с ним не заговаривала.

Дима справился с собой. С какого-то момента обрёл внешнее равновесие. Но что-то в нём наглухо защёлкнулось. Во многом уже – навсегда. Я сокрушила его. Он – меня.

– Во сколько пойдём на биржу? – спросил он на следующее утро.

На бирже, в атмосфере той же деловитой оборотистости, я чувствовала себя увереннее, не в пример прошлогоднему опыту. Все нужные документы – трудовая книжка, репертуарный лист, фотографии в ролях – были на руках. К концу третьего дня я имела уже несколько предложений в театры, правда без обещания жилья. Рассчитывать на него в те годы могли актёры, имевшие звания «народных», «заслуженных», или в городах, где власти благоволили к театру.

Я не смогла бы объяснить, почему мне хотелось попасть в Приволжье. Но когда главный режиссёр Русского драматического театра города Чебоксары Евгений Алексеевич Токмаков вместе с приглашённой туда из Ленинграда Ниной Николаевной Гороховской подошли ко мне, мы с Димой остановили свой выбор на этом городе. Театр имел ранг второго пояса. В городе была филармония, где для Димы могла найтись работа. Чтобы исключить все недоразумения, мы сразу поставили обоих режиссёров в известность о наших «обстоятельствах» и были немало удивлены их спокойной реакцией. Однако, побывав на поруках у шадринского директора, я осмотрительно заявила, что окончательно отвечу «да» или «нет» только тогда, когда личное согласие даст директор театра. На следующий же день нас заверили, что в телефонном разговоре получено добро. Я подписала договор.

Случилось и наше с Димой примирение. Без объяснений. Без слов.

* * *

Выйдя замуж, моя сестра Валечка жила теперь в Москве. Адрес я знала по переписке. Не без труда разыскала ее жильё возле Окружной дороги, недалеко от Измайловского парка. Дом находился на территории лесопильного завода, где работал свёкор сестры. Семья была большая: родители Валечкиного мужа Аркадия, два его брата, их жёны, дети.

Михаил Михайлович, Валин свёкор, был потомственным рабочим, из тех, которые руководствовались примерно таким разумением: государству положено спрашивать с человека трудовое усердие, а его святое дело – это доверие оправдать. Свекровь сестры, Мария Александровна, была учительницей начальной школы. Такая же труженица, как и муж, она следила за успеваемостью всех своих внуков и внучек, строго контролировала выполнение домашних заданий, смотрела, чтобы они были вовремя накормлены.

Квартира их состояла из большой комнаты, где семья обедала, а Мария Александровна проверяла стопки ученических тетрадей, и пары каморок-спален для двух братьев с семьями (третий жил отдельно). Дощатый дом зимой промерзал настолько, что на стене, возле кроватки родившегося у Вали сына Серёжечки, образовывалась наледь и проступал снег.

Бедность являлась логическим продолжением честности и скромности этой семьи. Даже меня, проведшую годы в лагерях, сразила заводская душевая, в которую повела меня сестра. На полу там булькало озерцо грязной воды, через которое была перекинута скользкая доска. Проржавевшие изнутри стояки сотрясал железный озноб, когда воде с урчанием и напором удавалось пробиться к головкам душевых установок. Сестра невесело предупредила меня:

– Ой, не становись на эту доску, поскользнёшься. И ты, и я ноги переломаем.

После Ленинградской блокады, мытарств по детским домам и заводским общежитиям сестра обрела в этой семье приют и какой-то род защиты. Нежность, ласковое слово здесь были не в ходу. Но, несмотря на строгий нрав дома, любовь к Аркадию и его к ней согревала ей душу. Свекровь она звала мамой, свёкра – отцом, но постоянная напряжённость сестры выдавала боязнь в чём-то не совпасть с ними, в чём-то оплошать.

Если я пыталась завести разговор о нашем прошлом, о нашем доме, Валечка мгновенно закрывалась. Арест отца, мой арест, война, блокада, голод, смерть мамы и Реночки перечеркнули воспоминания о её промелькнувшем детстве. Она отгораживалась от бывшей жизни:

– Ой, Тамуся, ничего не помню. Ничего не знаю… Не хочу ничего вспоминать.

Я сидела возле сестры, смотрела, как она играет с годовалым малышом Серёжечкой, как он улыбкой во всю ширь беззубого ротика поощряет её старания, и с трудом сдерживала слёзы.

– Ты так и не нашла сына? – спросила сестра.

– Не нашла, Валечка. Пишу во все города, всем знакомым, какие только есть. Безрезультатно.

– Мне тогда так не понравился твой Филипп. Как ты могла? Ты же у меня такая умная… А сейчас что?

– Сейчас? Сейчас я вышла замуж, – успокоила я её.

– Что он за человек?

– Очень хороший человек.

– Как его звать?

– Дмитрий Фемистоклевич.

– И отчества такого не выговорить. Давно ты его знаешь?

– Давно. Десять лет. Вместе прошли лагерь. Хочу тебя познакомить с ним. Он сейчас в Москве.

– К себе я вас пригласить не могу.

– Понимаю. Но ты можешь приехать к нам. Мы сняли комнату.

– Некогда мне. Потом как-нибудь, – отвела разговор сестра. – И театр этот твой…

Сестре, хлебнувшей лиха после детдома на строительстве газопровода, было трудно признать службу в театре чем-то серьёзным. Как на ветру, из стороны в сторону металась между нами любовь и привязанность, но и в 1954 году я со своей лагерной биографией оставалась для сестры реальным осложняющим моментом. И это многое определяло.

* * *

Едва мы приехали в Чебоксары, как пригласивший нас главреж признался, что ничего о наших анкетных данных директору по телефону не сообщил. Это было равносильно удару. Чебоксары – столичный город Чувашии. Вот директор и скажет: «Только таких нам здесь и недоставало…» А переезд в другое место мы и по деньгам не осилили бы. Я была в полной растерянности.

К директору вызвали сразу. За столом скромного кабинета сидел на удивление приветливый, с добрым лицом человек лет сорока, в белой рубашке апаш. Тут же поднялся навстречу:

– Ну, дайте, дайте на вас посмотреть. Уж столько наслышан о вас, сгорал от нетерпения.

Скованная страхом, я заторопилась:

– Вам главного обо мне не сказали. Я… сидела по пятьдесят восьмой статье!

И чуваш-директор без паузы, словно ответно – ракеткой по мячу, отбил опасное признание вопросом:

– А тех, кто сажал вас, ещё не засудили?

Услышать от официального лица такой текст в 1954–1955 годах было потрясением, с трудом укладывалось в голове. Моментально вспыхнувшее благодарное чувство к директору, Николаю Алексеевичу Элле, я сохраняла всю жизнь.

Приказ о зачислении в труппу был тут же подписан. Окрылённая, я неслась по коридору к Диме:

– Остаёмся!!! Остаёмся!!!

Удачно всё сложилось и у Димы. После Баку он уже не мечтал работать с профессиональными музыкантами и певцами, а здесь это получилось само собой. Впервые после освобождения он был принят на работу концертмейстером в республиканскую филармонию. Как всегда и везде, его тут быстро оценили, превозносили, называли «наше чудо».

Посмотрев спектакль русской труппы прошлого сезона – «Вей, ветерок» Яна Райниса, – я поняла, что попала в театр «благородных кровей». Поэтичная, слаженная постановка, декорации, музыкальное оформление, актёрский состав (особенно Тамара Павлова и Анна Григорова) – всё пришлось по душе.

Непререкаемым авторитетом в театре пользовался главный режиссёр Евгений Алексеевич Токмаков. Думаю, ему было лет шестьдесят пять. Выпестованный школой МХАТа, он на равных с художественными требованиями предъявлял к труппе и этический счёт. Похоже, он намеренно пригласил очередным режиссёром ленинградку Нину Николаевну Гороховскую. Её творческий почерк никак не совпадал с его мхатовским академизмом. Но он с любопытством следил за её репетициями, а она безбоязненно вступала с ним в спор и властно требовала от «своих» актёров выполнения намеченного ею рисунка ролей и выверенных на репетициях мизансцен.

Был в театре и третий режиссёр, Михаил Иванович Дагмаров. Его «попустительский» метод работы полностью противоречил установкам обоих коллег. Где-то к десятой-двенадцатой репетиции он мог сказать: «Поваляйте-ка дурака сами. Порепетируйте без меня, надо изгнать из этой комедии академический холодок». Брошенные им, мы пробовали домыслить что-то по отдельности, похулиганить. Затем он появлялся, кое-что менял в наших импровизациях, и спектакль получался на диво живым. «Доверяйте себе так, как я доверяю Вам, дорогая сороконожка. И не задумывайтесь, на какую из своих сорока ног ступать прежде», – написал он мне на одной из премьерных программок.

Основательность Русского драмтеатра так притягивала, что актёры стремились задержаться здесь на длительный срок. И действительно оставались на десятилетия, а часто и на всю жизнь. На собраниях труппы отношений с дирекцией не выясняли, а спокойно и заинтересованно обсуждали насущные проблемы, репертуар, план гастролей. Болезненно-остервенелый дух собраний, на которых, отстаивая уважение к себе, актёры в уральском Шадринске рвали душу, был тут вообще непредставим.

Стоит сказать, что здание театра для русской и чувашской трупп было одно. Как раз в тот год из Москвы в Чебоксары вернулся курс чувашских актёров, окончивших ГИТИС. Эти молодые, театрально образованные люди и составили костяк труппы. Существовали мы дружно, миролюбиво. С интересом смотрели спектакли друг друга и по репертуару национальной труппы складывали представление об истории чувашского народа и его фольклоре. В русской труппе было пруд пруди молодых героинь, хороших актрис, и – удивительное дело – для всех находились роли, все оказывались занятыми в спектаклях.

Первой моей ролью по приезде в Чебоксары была сверхположительная инженю Галя в пьесе Минко «Не называя фамилий», смелой по тем временам сатирической комедии. Постановщик – Нина Николаевна Гороховская. Я не предполагала, что зал может, затаив дыхание, ждать, как проявит себя дебютирующая на сцене актриса. Какие-то секунды я без текста отыгрывала ситуацию, когда человек приходит в чужой дом, а там никого нет. И едва произнесла первую застенчивую реплику, как публика дружно зааплодировала. Так с ходу, можно сказать – авансом, я была принята зрителями города на Волге. И в свою очередь, полюбила обе труппы драмтеатра, сам город и чебоксарцев.

* * *

Рассылая бесчисленные запросы в адресные бюро крупных и небольших городов, в горздравотделы страны, я продолжала разыскивать сына. Получала кипы справок: «Не проживает», «Не значится», «Не числится».

Взбудоражил ответ из Управления милиции Мурманской области: «В настоящее время проживающим не значится, выбыл неизвестно куда без выписки». Значит, там Бахарев был! И теперь снова маневрировал, менял места жительства, прятался. Списываясь с другими северными знакомыми, я расспрашивала, не встречал ли его кто, не слыхал ли о нём. Случалось, кто-то сообщал: видели его в Саратове, слышали, что он живёт в Кинешме. Но и оттуда приходило всё то же: «Не проживает».

Нашего с Димой прошлого здесь никто не просил замалчивать. Но оно само расправлялось со мной без всякой пощады. Тоска по сыну приняла в Чебоксарах маниакальную форму. Схожую с той, которая преследовала меня во время Ленинградской блокады, когда прервалась связь с мамой и сёстрами. Тогда мне всюду виделась одна Валечка (даже в обличье мальчика), и никогда – мама или Реночка. В Чебоксарах мне повсюду и во всех виделся сын.

Я выходила на берег широкой, раздольной Волги, по которой в одну сторону тащились баржи, гружённые дровами, налитые нефтью, а в другую везли астраханские арбузы, прочую снедь. Пахло водой, рыбой, кожей, Историей. Всё на реке было голосистым, протяжным, ошалевшим и при этом отлаженным. Там легко дышалось. Туда влекло. К пристани причаливали пассажирские пароходы. В каждой сходившей на пристань семье с ребёнком мне мерещился сын: «Это они. Возвращаются из отпуска с Юрочкой». Я ускоряла шаг, подбегала. Люди оказывались незнакомыми.

Ночами гудки плывущих по реке пароходов озвучивали оторванность и тоску по сыну. Позже, когда нас переселили на частную квартиру, возвращаясь с выездных спектаклей далеко за полночь, я упрямо направлялась не к дому, а к вахте театра – узнать, нет ли для меня письма из адресного бюро какого-нибудь города с вестью о семье, скрывшейся с моим сыном. Безуспешность поисков сводила с ума. Наличие этой чёрной дыры лишало смысла события, чувства, слова и даже творческие устремления. Любая мысль о будущем упиралась в тупик: «Тогда, когда найду сына». Подлинная жизнь должна была начаться только с той минуты.

Может, было бы чуть полегче, если бы у нас было собственное жильё вместо меняющихся комнатушек в здании театра и череды частных углов. Меня терзала душевная потерянность, пугало и отчуждение Димы. Возвращение в профессию, восторженное признание и успех вернули ему прежнюю самодостаточность. Я радовалась, гордилась им, но недоумевала: как можно меня не любить, если я предана ему и всё на свете вижу совместным? В каком-то испуге, неумно и бестолково пыталась вернуть хоть что-то из нашего прежнего. Уходя на спектакль, оставляла ему записки: «Знаешь, Дим, впервые в жизни я столкнулась с трудностью постижения души другого человека. Прежде мне это без труда давалось. Откуда взялась напряжённость между нами, двумя людьми, которым не в чем упрекнуть друг друга, когда речь идёт о человеческой порядочности, долге?.. Тебе не кажется, что ты слишком экономен и скуп, расходуя себя? Профессиональный навык беречь силы для концертов и работы? Работа, своевременный отдых, сон – это всё? Так закопать себя в режим, так беречь себя, так не хотеть больше узнавать ни себя, ни жизнь! И это – после нашего „взаперти“!.. Возьми мои силы. Возьми их и – трать, Дим. Мне некуда их деть. Распоряжайся ими. Только – бери, ради бога. Нам их с лихвой достанет на двоих». Но ничего не менялось.

Не так давно, рассматривая любительские фотографии чебоксарской поры, я с удивлением обнаружила, что мы с Димой на них всегда рядом. Выглядим улыбчивыми и беззаботными в компании актёров. Возможно ли, чтобы внешне это смотрелось так, если память хранит страдание и недоумение?

У Димы был отпуск. Он поехал со мной на гастроли в Кинешму. Мы плыли на пароходе по Волге. Было свежо. Пассажиры прятались по каютам. На палубе, на носу парохода я стояла одна. Смотрела, как учащаются речные повороты, как Волга в некоторых местах сужается. Едва стало темнеть, на береговых склонах появились бакенщики с фонарями. Один за другим зажглись бакены. Я знала, что Дима не обеспокоится моим отсутствием, не подумает принести мне что-то накинуть на себя. Он не баловал житейским вниманием. Оно как-то исключалось из отношений. Чего же я всё-таки в Диме не поняла и недопонимаю сейчас? Чего-то, наверно, недослушала в его рассказах о себе. Он нередко вспоминал своё детство, проведённое в Греции, а затем под Майкопом, куда семья переехала в начале тридцатых, тепло рассказывал о матери и братьях. Про кусок земли, на котором отец выращивал табак, он говорил: «У нас была плантация». Это определение – «плантация» – чем-то трогало… Он, видимо, изверился в людях из-за того, что жена в Баку не дождалась его освобождения и вышла замуж… Или я своим московским «ослушанием» нанесла непоправимый удар по его эллинским представлениям о роли жены в семье?

* * *

После одной из стоянок ко мне подошёл наш молодой актёр Володя Кадочников:

– Знаете, что я сейчас проделал? Шаг в шаг шёл по берегу за Дмитрием Фемистоклевичем. Изучал походку вашего сиятельно-обаятельного супруга. За первый урок поставил себе четвёрку с минусом. На большее не потянул.

Девяностопятилетняя одесситка Зайка огорчалась, когда я приезжала одна:

– Что ж ты без своего Димочки? Таких сияющих глаз никому больше не отпущено.

Таким его видели окружающие. Таким его знала и я. Только такой «мой» куда-то подевался.

Записок я Диме больше не писала. А когда, не сдержавшись, заметила: «Ты будто не знаешь, что такое забота, ласковое слово», – его ответ вверг в ещё большее недоумение: «Мне кажется, я всё время о тебе забочусь и всё время говорю тебе нежные слова».

В Нижнем Новгороде пароход имел длительную остановку. Нина Николаевна Гороховская с мужем (во многих спектаклях он был моим партнёром) пригласили нас с Димой пообедать. Из широких окон ресторана была видна Волга, поймы, дали. И, глядя на этот простор, муж Гороховской тихо произнёс:

– Вот мы и урвали кусочек жизни.

– А вы разделяете это чувство? – повернулась ко мне Нина Николаевна. – Давно хочу вас спросить: такое впечатление, будто вы извиняетесь за то, что живёте на свете.

Осторожные и чуткие вопросы окружающих часто причиняли боль. Мы сами до конца не понимали, что с нами произошло, что происходит и можно ли ещё что-то поправить.

* * *

Александр Осипович, к которому я продолжала периодически ездить, очень постарел. Ему было трудно ходить. И осенью в непролазную грязь, и зимой в мороз он обязан был в положенное время отмечаться в районном центре. Он делал это исправно, пока наконец милиционер не сжалился над ним и не стал заезжать к нему сам.

Вокруг Александра Осиповича по-прежнему толпились сельские ребятишки. Кого-то он натаскивал по математике, кого-то учил немецкому языку, игре в шахматы. Продолжал писать свои философские заметки, решать математические задачи. Листы бумаги, которые привозила Оля, испещрялись цифрами. Математика и философия оставались его пристрастиями. Надежд на публикацию не было никаких. Иждивенчество убивало его.

Потолки в хате были низкие. Возле крошечного оконца, выходящего в огород, сидел человек с глазами мудреца. А за оконцем лежали сваленные в кучу остатки урожая – оранжево-болванные тыквы.

– Они называются – тыквы? – улыбнулся Александр Осипович. – А я думал – дыни. Знаешь, вкусные такие были когда-то. Я всё стеснялся попросить хозяйку дать попробовать.

В 1971 году, когда Александра Осиповича уже не было в живых, в журнале «Знамя» № 7 была напечатана автобиографическая повесть Юрия Нагибина «Переулки моего детства». И там я неожиданно прочла о матери Александра Осиповича – чаевладелице Высоцкой:

«Выселенная революцией из своих палаццо, старуха Высоцкая поселилась в нашем доме, на первом этаже, в комнатах с окнами на помойку. Окна находились под прямым углом одно к другому, и сметливая старуха поставила заборчик от окна к окну, не только загородившись от помойки, но и выгадав себе треугольный участочек, где посеяла траву, посадила цветы и врыла в землю лавочку. Межоконья она увила плющом и диким виноградом. И хотя весь её надел был чуть больше тех садиков, что андерсеновские хозяйки выращивали на подоконниках, домовый комитет потребовал, чтобы Высоцкая сделала свой сад доступным для всех граждан, проживавших в доме. Старуха согласилась, но повесила объявление, что „в открытом для массовых гуляний саду категорически запрещено ездить на велосипедах“».

Мать – капиталистка. Сын – революционер, устраивавший на её фабрике митинги протеста. И, Боже, как же сходно, в каких закутках они заканчивали свои жизни!

Приезжая к Александру Осиповичу, я неизменно попадала в атмосферу заразительных идей и «внутренних размышлений». Можно было спорить о тайнах бытия, о Боге, в которого он не верил. И более всего – слушать его. «Ну, вот тебе схема, как раскрыть секрет личности, – начинал он. – Весь комплекс внутренней жизни условно назовём статикой. А то, что наступает как разрядка, в узком смысле – осуществление, для ясности обозначим динамикой. Понятно? В сочетании двух начал…» И сразу многое удивительным образом становилось понятным.

Я как-то спросила: «На кого из литературных персонажей вы считаете себя более всего похожим?» Подумав, он ответил: «На Нагеля, пожалуй». Ответ поразил. Я даже задохнулась. «Мистерии» Гамсуна читала. От знакомства с Гамсуном оставался скорее привкус, чем прояснение. Нагель и раньше смущал меня, был неясен. Но сейчас я поняла: Александр Осипович проговорился не просто об одиночестве, но и о катастрофическом отрыве от всего и всех, когда между внутренним миром одного человека и остальными задувает космический сквозняк. Нагель – обособленность, замкнутый мир. Мистификатор.

Как же Александру Осиповичу худо!.. Какое непроглядное, ледяное одиночество! Если бы те, кто выдирал из человеческих жизней по десять, по восемнадцать лет, были в состоянии уразуметь, что они творят с целостностью существования отдельного человека и с целостностью самого Бытия! Людям нашей судьбы достались не вписывающиеся в общий реестр странные драмы. От нас требовался талант ювелира в состыковке осколков жизни. На такой труд тоже должны были уйти десятилетия, а мы были повышенно смертны, жаждали удвоенного, утроенного к себе внимания сегодня и сейчас.

Надолго отринутые от семейного уклада, мы чувствовали себя потерянными. Так и получалось, что все «одинокие» жались друг к другу. Хелла неделями гостила у Александра Осиповича в Весёлом Куте. Наведывались к нему и досеверные, и северные друзья. Оля давно уже поняла, что «мы» – серьёзная часть жизни её мужа. Мириться с этим было непросто.

Снимая фильмы, Оля приезжала в Весёлый Кут регулярно. Платила хозяйке деньги за жильё, за уход, пополняла продуктовые запасы мужа, привозила главное – кофе. В одной из наших бесед на моё восклицание: «Какое счастье, что Александр Осипович вернулся!» – она, выдержав паузу, кратко и горько резюмировала: «Слишком поздно». По тому, каким замкнутым становилось прекрасное Олино лицо, как тщательно скрывал страдания Александр Осипович, я и без разъяснений видела, насколько поздно.

После одной из поездок в Весёлый Кут я не сразу уведомила Александра Осиповича, что благополучно добралась до дому. Мера его тревоги и то, что он разрешил себе нестеснённо своей тревогой поделиться, многое открывала про всех нас. «Ну как это могло случиться, – упрекал он меня в письме, – что ты меня почти погубила? Я стал выяснять, не было ли несчастных случаев на линии… прочее домыслил. Никогда в жизни я так не мучился. А много разного, как знаешь, было. Пишу это, чтобы ты поняла, что ты такое для меня, и чтобы впредь не была такой жестокосердной. Сегодня принесли твою открытку. Я только взглянул на дату отправления, не читая, отложил её на стол, разревелся. Это со мной первый раз в жизни. Никак себе не представлял, что могу так. А потом прочитал твои святые, солнечные строки. Вот она, твоя открытка, которой ты меня воскресила. Расскажу когда-нибудь об этой страшной неделе. Господи, как ты мне дорога… Когда-нибудь и сын твой поймёт (можно это „и“?), какой у тебя друг…»

Я преотлично сознавала, что мера его тревоги по всем Божьим законам предназначалась не мне, а Оле. Она переадресовывалась мне из-за непомерности отчаяния, которым он не хотел пугать жену. Для нас же только такой градус проникновения в жизнь другого мог что-то выразить и что-то утолить. Бывало, в отношениях с самыми близкими людьми мы оказывались беспомощными, увязая в грехе самолюбия. Оно одно помогало нам сохранять хоть видимость внешней формы. Мне ведь тоже легче было доверить всё взвинченное и больное Александру Осиповичу, чем взять и спросить у Димы: «Ты больше меня не любишь? Да?»

В том же Весёлом Куте я поняла и большее: внутри выработанного между нами языка общения рождалась строго выверенная мера.

Во время одного из визитов к Александру Осиповичу, когда уже вечерело, в его унылую комнату хозяйка внесла зажжённую керосиновую лампу, поставила на стол тарелки с ужином и ушла. Сидя напротив меня, вместо того чтобы приступить к еде, Александр Осипович протянул через стол руку и коснулся моей щеки. Жест старого Учителя был таким щемяще непривычным, что я испугалась. Испуг тут же сменился стыдом. Так случается, когда, ещё не поняв, что произошло, знаешь, что к этому привело. Это была ещё неизвестная мне стадия кромешной одинокости Александра Осиповича.

Проникшись моим смятением, Александр Осипович написал мне вслед: «Ты знаешь, как чужд мне всякий ригоризм (он всегда вымучен и ограничителен), и, когда я отвечал тебе на одно из писем о завоёванном праве на безупречность, под самой этой безупречностью я подразумевал то, что существует на стыке морального и творческого, где – предел и беспредельность. Это наше с тобой чудо, наша Вечность и наше бессмертие, наше всё покоряющее „вместе“. Потому и умирать не страшно, и потому же не хочется умирать…»

Кто наделяет людей такого рода прови́дением едва постижимой глубины духовной общности? Кто следит за нами? Кто ведает всё про нас?

* * *

В чебоксарском театре я оказалась плотно ввязанной в репертуар. Получала самые разнообразные роли: Елены в «Женитьбе Белугина» Островского и Соловьёва, доньи Инесы в «Живом портрете» испанского драматурга Морето, Ружены в «Ста миллионах» Балабана и Собко, Аси в «Опасном спутнике» Салынского, советской разведчицы Садовниковой в «Двойной игре» Бахтерева и Разумовского и т. д.

На городских щитах, в витринах магазинов и аптек наряду с другими актёрскими портретами вывешивались и мои фотографии в ролях. Для актёров это было рядовым фактом, а я всё ещё внутренне оглядывалась: «Неужто за это никого не накажут? Кому-то ведь за меня непременно попадёт». Авторы газетных рецензий не скупились на похвалу. О спектакле «Двойная игра» писали: «Артистка Т. Петкевич играет настолько естественно, что никому из зрителей вначале и в голову не приходит, что под личиной истерической, напуганной немки скрывается разведчица, умный, наблюдательный, по-настоящему храбрый человек». Некоторые роли отмечались в рецензиях как удачи театрального сезона. Не было недостатка и в поклонниках.

В конце первого сезона работы в Чебоксарах мы с Димой, кажется, даже не обсуждали, оставаться на следующий год или нет. Работа устраивала обоих. Проблема была одна – жильё. Мы устали от частных углов, но смирялись, поскольку такими же бесприютными в театре были и другие семейные пары.

Из Чебоксар уезжал режиссёр М. И. Дагмаров. Его пригласили в Якутск на должность главрежа. Твёрдо обещая «выбить» нам квартиру и высокие оклады, он уговаривал меня и Диму уехать с ним. Но слишком уж далеко была Якутия, слишком суров был её климат. Присылая нам фотографии берегов реки Лены, по которой они с женой плыли на пароходе, Дагмаров продолжал соблазнять нас красотами природы и спрашивал: «Может, всё-таки надумаете?..»

В очередной раз мы отправились смотреть «угол», который для нас подыскала администрация театра. На стене комнаты висел портрет милой, с очень добрым лицом, женщины. «Кто это?» – спросила я у хозяина. Шестидесятилетний человек засмущался, как юноша, и извиняющимся тоном стал объяснять: «Это моя мать. На ней, знаете, была шляпа, фотограф предложил шляпу снять, поэтому у неё здесь причёска не совсем в порядке. А так она была очень красивая». Такой комментарий к портрету решил дело: мы согласились.

Спасение по-прежнему виделось в творчестве. Иногда увлекала пьеса, иногда удачно выписанная роль. Редко, однако, режиссёр загорался настолько, чтобы поставить перед собой какую-то высокохудожественную задачу. Дерзости, сумасшедшинки в работе – недоставало. Добавляла напряжения необходимость играть в параллельных и «триллельных» спектаклях. Во всяком случае, в те два года на Волге мне так и не довелось повторить сценическое волшебство, которое я переживала на Севере в работе с Александром Осиповичем. Он оставался для меня непревзойдённым режиссёром: он открыл мне театр, увидел во мне актрису.

Теперь жизнь будто говорила: «Иди пошатайся по моим окрестностям, погляди на всё, что творю я и что творят со мной». И я спасалась от ощущения неполноты существования книгами, тем, что улавливало боковое зрение в отношениях с актёрами, тем, что с нами происходило в обыденной жизни.

Актёры Западины рассказывали историю про своего десятилетнего сынишку. Он ничего не делал без разрешения и как-то раз спросил, можно ли ему купить пенал на деньги, полученные в школе за сбор железного лома. Родители дружно закивали: «Конечно, сынок! Пенал – нужная для учёбы вещь». Зимой, когда похолодало, решили вытащить буржуйку. Долго искали. Спросили у сына:

– Мишутка! Не помнишь, куда мы задевали буржуйку?

Русоголовый Миша с укоризной посмотрел на несмышлёных родителей:

– Ну а на какие же деньги я пенал купил?

Было интересно наблюдать, как подрастают актёрские дети. Дома родители были для них любящими, тёплыми мамой и папой, а преображённые костюмами, гримом, париками и невообразимыми текстами ролей – превращались в малознакомых людей. Такие дети сызмальства принимали жизнь как игру, а игру – как жизнь.

Жарким летом 1955 года, гастролируя по Украине, мы переезжали с места на место на грузовиках с откинутым парусиновым верхом. Я впервые видела такие промышленные города, как Краматорск, Артёмовск, Славянск. Круглосуточный рабочий день размечался здесь мерным звуком вагонеток, сбрасывающих неостывшие массы угольных пород. Ночная тьма высвечивалась огненными терриконами. Люди посменно трудились в шахтах, на сталелитейных заводах. Ритм и картины налаженной индустриальной жизни страны производили необычайно сильное впечатление.

Наш «рукопашный» лагерный труд на лесоповалах, на строительстве железных дорог можно было сравнить с потайными карманами, ловко вшитыми в парадный пиджак государства. Реальное лицо жизни составляли эти мощные производства; тот труд оставался неведомым стране. Нас как бы и вовсе не существовало. Просчитанность скрытого и видимого была пугающей.

Изумление, которое я испытала в Шадринске при виде народной скорби в марте 1953 года, в то гастрольное лето показалось мне наивным и близоруким.

* * *

Привести в какое-то соответствие внутреннюю жизнь с жизнью внешней мне неожиданно помогла американская фотовыставка «Род человеческий». Я попала на неё в Москве, во время отпуска, осенью 1955 года. На выставку стекались толпы москвичей и приезжих. Потребовалось несколько часов, чтобы отстоять «хвост».

То, что из конца очереди казалось чем-то невнятно-однообразным, стало возможно рассмотреть по мере приближения к фотостенду, размещённому непосредственно у входа. Это «что-то» было сфотографированным сверху несметным поголовьем «рода человеческого». Перед тем как войти на выставку, надо было смириться с ужасающим чувством похожести людей друг на друга и попробовать найти в этом что-то утешительное.

Концепция выставки уясняла отношения человека с законами бытия. Государственные и общественные формы не были предметом её интереса. Импульсом её создания было удивление перед самим феноменом Человека.

Первые же фотографии выставки устанавливали миропорядок: ниспосланная людям точка отсчёта – природа! Зачин жизни – любовь. На краю хлебного поля лежит велосипед, дальше, на примятых колосьях, – юноша и девушка. Появление человека на свет. Фотографии детей – белых, чёрных, желтокожих… Их смеющиеся, плачущие, доверчивые, огорчённые лица. Поразило лицо ребёнка лет четырёх, глаза которого были наполнены не просто страхом, а вселенским ужасом. Словно этому незрелому человеческому существу через щель мироздания показали нечто более страшное, чем Смерть. Что-то невыразимо страшное, знакомое, однако, и тебе.

Впечатление от тиража рода человеческого, надо сказать, оспаривалось индивидуальными чертами лиц людей разных национальностей, разностью пола, возраста и тем, как человек обходится с местом обитания и с самим собой. Люди возделывают землю, выпекают хлеб, добывают руду и золото. Переполненные юнцами школы, аудитории институтов. В костёлах, мечетях, православных церквях – обращённые к Господу лица молящихся людей. После трудового дня люди пьют пиво из кружек, вино из бокалов. Беседуют, читают газеты, веселятся на праздниках, свадьбах. Пляшут на улицах. Танцуют на балах. В сумерках на тротуаре большого города нищий-скрипач выпиливает мелодию (точь-в-точь как в Петрограде в двадцатые годы). Желая увидеть другие страны, люди по трапу поднимаются в самолёт. Жизнь! Всюду жизнь!

В конце выставки – человек на смертном одре. Похороны. Рождение, смерть – пределы существования. Но между ними – Время Жизни, наполненное уймой стремлений, потребностей, долгов и обязательств.

Если бы на осмотр выставки не ушла большая половина дня, я бы возвратилась и прошла её ещё и ещё раз. Войдя на неё «человеком в футляре», я вышла заряжённая любопытством к земной жизни, к земному шару и ко всему роду человеческому.

От обуявшей меня при московской встрече ярости по отношению к Борису давно уже не осталось и следа. Он был прав, ссылаясь на «уродства тюремщины». Он защищал себя. Потребности видеть его не было, но, размышляя о ролях, о прочитанных книгах, мысленно я часто к нему обращалась. Значительного и хорошего было всё-таки больше.

Александра Фёдоровна обещала: «Напишу тебе сама, когда смогу». Так она и сделала. По сравнению с прежними её письмами изменилось только одно: «Вы» вместо «ты». В остальном письмо было дружеское. Она писала, что Борис много путешествовал, пытаясь прийти в себя. Женился. Работает. Поступил учиться в художественную школу… Имя жены не называлось, но, разумеется, это была «она», женщина, к которой обращался Борис в письме, оставленном тогда на столе.

После фотовыставки я позвонила Александре Фёдоровне.

– Откуда вы звоните, Томочка?

Узнав, что я в Москве, она сказала, что отменит поездку к друзьям на дачу и будет ждать меня, хотя уже одета и собиралась выходить из дома.

Пополневшая, успокоенная, Александра Фёдоровна приняла меня сердечнее, чем можно было себе представить. Всматривалась:

– Что играете? Кто режиссёр? Какие планы?.. А почему потухшие глаза?

Я тоже расспрашивала её о самочувствии, о том, как она живёт. Спросила:

– Боря счастлив?

– Он спокоен.

Натяжки в ответе я не ощутила. Такое определение было, как видно, сформулировано ею не сейчас, не для меня.

На стене висел Борин автопортрет. Раньше я его не видела. Глаза тоже потухшие. Я, видимо, рассматривала его дольше, чем следовало. Александра Фёдоровна забеспокоилась, заторопилась упрочить сказанное:

– Они очень мирно живут. Она принимает участие во всех его делах и начинаниях. Он отдыхает.

Я поинтересовалась, где они живут, в каком городе, Александра Фёдоровна замялась:

– В Ярославле.

Это означало: совсем не в Ярославле. Опасаясь, как бы я не захотела напомнить Борису о себе, она стала строже, напряжённее.

– А вы, Томочка, счастливы?

– Да, Александра Фёдоровна. Муж – очень хороший человек. Можно сказать, что и я отдыхаю.

– Попьём чайку?

– Спасибо.

С места, где я сидела, было трудно рассмотреть висевшую на другой стене небольшую акварель. Я поднялась, подошла к ней. Всё тот же сюжет: море, скала, чайки, только без тех двоих с веслом, приписанных когда-то Борисом к моей схеме. Просто означено место, которое поочерёдно, порознь навещают те двое. Акварель показалась запиской, оставленной для меня в старом дупле.

– Это не Борина работа, – поспешно объяснила Александра Фёдоровна. – Это Костя набросал.

Она не знала историю сюжета.

– Никогда не надо считаться с мужчинами, – сказала она вдруг. – Надо поступать так, чтобы было хорошо самой.

Я не поняла смысла брошенного замечания. Оно было и не из её, и не из моего обихода. Главной заботой Александры Фёдоровны было – заслонить сына! Глазами, тоном она уговаривала меня: «Не появляйся в его наладившейся жизни. Не нарушай её». И мне отчаянно хотелось успокоить Борину Ма, сказать, что я не помышляю об этом и видеть хотела не Бориса, а её, только её. Мы то разговаривали, то замолкали. Прошлого не касались. Простились коротко.

Я уже спустилась на три лестничных марша, когда она вышла на площадку, сложила ладони рупором и, перегнувшись через перила, сказала вдогонку:

– Как нам могло быть хорошо, Томочка…

Я взбежала к ней вверх по ступеням. Обняла Мать, женщину, приютившую меня в лютую пору:

– Я люблю вас, Александра Фёдоровна.

– И я тебя люблю, – щедро возвратила она мне отнятое «ты».

И это никого, кроме нас, не касалось.

* * *

В Чебоксарах меня ожидал конверт с вызовом в местное отделение МГБ. Понадобилось много времени, чтобы осознать написанное там: «Явиться к 16 часам».

Бесстрастный, уверенный в себе майор обрисовал «сложности жизни» и резюмировал:

– Вы должны нам помочь.

– Я вам ничего не должна.

– Здесь вам не театр, – повысил он тут же голос.

Было заверение, данное мне в Москве: «Больше вас никто беспокоить не станет». Была собственная решимость. Я сказала, что мне есть к кому обратиться, есть адрес и фамилия человека, который в случае чего обещал помочь. «Пройдите в комнату восемнадцать, потом вернётесь», – приказал майор сквозь зубы.

У ведомства были те же повадки, тот же аппетит и тот же арсенал приёмов низведения человека к нулю. В комнате восемнадцать мне намазали на пальцы чёрную мастику, сняли отпечатки.

Майор подвинул ко мне бумагу:

– Подпишите.

Там было написано, что МГБ отказывается от сотрудничества с Т. В. Петкевич.

– Это не вы отказываетесь, а я отказалась от сотрудничества с вами!

– Подписывайте! – И снова та же реплика: – Здесь вам не театр!

Только после этого он подмахнул пропуск на выход.

От соприкосновения с этим учреждением, от сознания, что ничего человеческого у режима не проклюнулось и ждать этого глупо, всё снова заволокло мраком. Всё утратило краски, когда я вышла оттуда, – и Волга, и жизнь, и театр.

Дима не был настроен вникать в отработанную прошлым тему и в то, насколько меня выбил из колеи этот вызов. Его равнодушие ввергло меня в депрессию, которая растянулась надолго.

На проходной в театре сказали: «Вам письмо!» Вдруг о сыне? О сыне, которого по всем законам и меркам я давным-давно должна была найти?..

Нет. Письмо было от Ольги. Она хлопотала о нашем с Димой переезде в Кишинёв и сейчас сообщала, что дирекция Русского драмтеатра высылает мне приглашение на переговоры.

Жаль было мира и доброты города. Жаль было уезжать от Волги. Привольная река страстотерпицей несла повинность: доставлять, перемещать, соединять. Чему-то учила. В Чебоксарах была серьёзная и славная труппа, хорошие актёры: изысканный Александр Александрович Дуняк, Козоровицкий, Марина Каширская, Анна Григорова. Дивная семья главного художника Е. Е. Бургулова. Была поглощённость работой. Однако ощущения, что я вросла здесь в почву, так и не возникло.

Меня задаривали здесь цветами, записками: «Муза далёкая и близкая, успеха Вам. Ваш чуваш». Я получала письма: «В гриновской „Бегущей по волнам“ Вас зовут Биче Сениэль. Но глубиннее и в сущности своей Вы ближе к Фрези Грант. Фрези – волнующий и прекрасный призрак; напоминание нам о том, что стоит над. Вы для меня и то, и другое». Такие письма приводили к временному равновесию. Но пора быть иждивенкой «прекрасных слов» – отошла.

Главным доводом в пользу того, чтобы жить неподалёку от Александра Осиповича и рядом с Олей, было ощущение их как самых близких людей. Мне до умопомрачения хотелось понимания и тепла. Впрочем, принимать решение было ещё рано. Пока меня приглашали только на переговоры. Ничто не подсказало мне тогда, что сын мой тоже живёт у Волги, находится совсем недалеко.

Дима из Чебоксар уезжать не хотел. Боялся, что не найдёт в Кишинёве равноценную работу. Здесь он был в фаворе. Я отправилась в Кишинёв «на разведку».

Ехать в Молдавию надо было через Москву. Рекламные полотнища возвещали о столичных гастролях Тамбовского театра. Главный режиссёр – В. А. Галицкий. Тот самый, которого два года назад превозносил до небес приезжавший в Шадринск актёр Танин. Я, однако, в тот единственный вечер, что оставался до поезда на Кишинёв, пошла в Театр имени Вахтангова. В те годы там работал удивительный администратор, никогда не отказывавший в контрамарке актёрам с периферии.

Глава пятая

Город городу, веси весям и театр театру рознь. Кишинёв середины пятидесятых годов как столица Молдавии не поражал ни размахом градостроительства, ни разнообразием архитектурных стилей. Зелёный, тихий, примечательный большим количеством особняков – домов в два этажа, отделённых от улицы оградами. То, что за этими оградами нельзя было рассмотреть ни садов, ни двориков, свидетельствовало о непривычной закрытости городской жизни. Пяти- и шестиэтажными зданиями государственных учреждений отмечены были только главная улица, центр и вразброс – нижняя часть города. Тем не менее по сравнению с Шадринском и Чебоксарами кишинёвские интерьеры кафе, парикмахерских с обшитыми деревом стенами, искусно продуманными подсветками, красивыми бра отличались особым уютом.

В России акациями называли невысокие кусты с жестковатыми стручками и жёлтыми цветочками. В Молдавии акации были совсем другие – величественные деревья с тяжёлыми гроздьями белых соцветий. В Ленинграде голуби, присев на оконные карнизы непрошеными гостями, застенчиво ворковали между собой, а здесь они, на паритетных началах с транспортом, вмешивали в шумы города своё распевное и сытое «гу-гу-ци, гу-гу-ци».

Центральная площадь, где памятник Ленину соседствовал тогда с памятником Стефану Великому, вечерами заполнялась хорошо одетыми людьми в чесучовых костюмах и габардиновых пальто. Жители города совершали променад парами и целыми семьями. Чопорность взаимных приветствий говорила о достоинстве клана, личности. Забывать про границы достоинства не полагалось: молдаванин, вне зависимости от сословия, с раздражением косился на улице и в транспорте на тех, кто его задел, толкнул – и не извинился. Правда, наводнившие к концу 1955 года Кишинёв приезжие из других республик заметно подрывали несколько надутый нрав коренного населения.

Разместившийся в центре города рынок с толковой планировкой демонстрировал торговый бум. Столпотворение телег, на которых из деревень привозились овечьи сыры, мясо, фрукты, бочки с вином, орехи, фаршированные баклажаны и перцы, сообщало Кишинёву домашнее простодушие и свидетельствовало о незыблемой устойчивости традиций. А особенности национальной одежды – каракулевые шапки на крестьянах, расшитые цветными узорами жилеты на женщинах – придавали рынку ярмарочную живость.

Встреча с директором Русского драматического театра К. М. Дружининым и главным режиссёром Е. В. Венгре прошла успешно. Недолго посовещавшись, они сказали:

– Вы нам нужны. Приглашаем вас в труппу. Сезон открывается через неделю спектаклем Чехова «Дядя Ваня». Вам придётся заменить актрису, которая играла Соню. Что касается жилья, пока поселим вас с мужем в театре, а первая освободившаяся комната в театральном общежитии будет ваша.

Я склонялась к тому, чтобы в Чебоксары не возвращаться. Выбор теперь был за Димой. Мы с ним не были официально зарегистрированы. Решать должно было горьковатое «любит – не любит». Звонить ему я шла с отягощённым раздумьями сердцем. Сдержанно отозвавшись о городе, сказала, что в Кишинёве есть музыкальное училище, консерватория и филармония. Попросила его написать от моего имени заявление об уходе из театра и забрать мою трудовую книжку.

– Значит, я тоже увольняюсь? Постараюсь оформить всё как можно быстрее, – сказал он.

На следующий день, однако, срочной телеграммой Дима вызвал меня на переговорный пункт:

– Тебя ни в какую не отпускают. Министр культуры твёрдо обещает нам комнату и тебе – звание «заслуженной», если останешься. Давай обдумаем всё ещё и ещё раз.

Обещание комнаты было существенным, но обидно запоздалым. Звание «заслуженной» – незаслуженным. Карьерные притязания надо мной не довлели. Я ответила: «Нет. Уже всё».

Оля подселила меня в гостиничный номер, который для неё снимала студия «Молдова-фильм». Общий быт и полная открытость друг другу сблизили нас ещё больше.

Через две недели Дима приехал в Кишинёв. Недели через полторы был уже устроен на работу концертмейстером, в консерваторию и в музыкальное училище. Оттаявший, воодушевлённый тем, что оказался угоден и там, и тут, он признался, что город его очаровал. Да и я чувствовала себя здесь куда раскрепощённее, чем где бы то ни было раньше. В общем, южанину Диме и северянке мне Кишинёв пришёлся по душе.

Русский драматический театр размещался в перестроенной под него бывшей синагоге. Под «квартиру» нам отвели две крохотные комнатки в сумрачном и холодном подвале со стенами в полметра толщиной. Что-то я драпировала, маскировала, расставляла принесённые с рынка цветы в желании победить мрак подземелья. Но здесь ведь стоило подняться на три ступени вверх, толкнуть дверь – и ты оказывался на юге.

Ввод в уже готовый спектакль был не лучшим началом для работы в новом театре. Занятые в «Дяде Ване» актёры говорили:

– Конечно же вы не Соня, а Елена Андреевна.

И роль Сони действительно ускользала от меня. Мне был не совсем понятен секрет упорядоченных натур. Какой ценой Соне удавалось без ропота покоряться безрадостности, смиряться с безответной любовью к доктору? Что-то важное заключалось в её исступлённом обращении к отцу: «Надо быть милосердным, папа…» Из чистого любопытства – не к пьесе, а к постановщику спектакля – я спросила:

– Соня действительно так самозабвенно верит в Бога? Или жертвенно сочиняет для дяди Вани иную реальность, когда говорит в финале: «…и там за гробом… Бог сжалится над нами, и мы с тобою, дядя, милый дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную… и отдохнём… Мы отдохнём!»?

– Ну конечно, это от религиозности, – не задумываясь ответил постановщик. – Не забывайте, она ведь каждое воскресенье ходит в церковь.

Я представила себе, что ответил бы Александр Осипович, если бы «Дядю Ваню» ставил он…

После отыгранного спектакля в грим-уборную зашли и директор, и главреж:

– Поздравляем! Мы не ошиблись. Спасибо.

И поверилось: шаг за шагом я тоже дойду до «жизни светлой… изящной»…

В кишинёвской труппе не было шадринского простодушия отношений между актёрами, как не было и творческого миролюбия чебоксарского театра. Здесь вообще всё было по-другому. Несколько немолодых актёров утвердили себя в роли старейшин и существовали «в отрыве». Своей удивительной органикой меня пленили двое «заслуженных»: И. П. Донская и Ю. А. Соколов. На моё восторженное «браво» последний отреагировал достаточно странно:

– А вы не идеализируйте меня. Я не совсем тот, за какого вы меня принимаете.

Сложный подтекст от меня ускользал, но его слова засели в памяти.

Театр в городе любили. Зрители заполняли зал до отказа.

В одной из первых кишинёвских постановок, в мелодраме одесского драматурга Мазина «Люська», двенадцатилетнюю героиню играла прелестная актриса Нелли Каменева. Нелли была умна, хороша собой: худенькая, стройная, с дивными каштановыми кудрями. Спектакль имел в городе шумный успех. Я играла роль матери Люськи. В рецензиях была щедро и тепло отмечена, и довольно долго в городе меня так и приветствовали: «А! Люсечкина мама! Здравствуйте! Здравствуйте! Милости просим!»

Исполняя роли героинь или характерные роли, я одни спектакли любила целиком, в других – отдельные сцены. В «Обрыве» Гончарова, где я играла Веру, была влюблена не только в каждый поворот своей роли, но и в декорации, в то, как был освещён овраг во втором действии. С замиранием сердца ждала сцену объяснения с Бабушкой, которую превосходно играла народная артистка МАССР Н. Н. Масальская. Увлекалась чужими работами. В «Детях солнца» Горького, рассуждая об искусстве в роли Елены, неотрывно следила за проницательной, нервной Лизой, которую играла та же глубокая Нелли Каменева; ждала, когда на сцене появится Матрёна – талантливая и темпераментная Адочка Плотникова, которую только что пригласили в театр. Спектакли были отрадой и смыслом существования.

Наличествовало что-то житейское, домашнее в нашей женской грим-уборной на пять человек. Кто-то хвастался купленной блузкой или колечком. Мне нравилась Женечка Ретнёва, игравшая Юдифь в «Уриэле Акосте» и других молодых героинь. В паузах между выходами она всегда что-то вязала или вышивала по канве, лишь бы не участвовать в разговорах, граничивших с пересудами.

Обещанную дирекцией комнату в театральном общежитии мы получили через восемь месяцев после приезда: двадцатиметровую, с балконом, обращённым в зелёный двор, на втором этаже двухэтажного деревянного дома. После пятнадцати лет мытарств по лагерным баракам, частным углам и театральным грим-уборным – своя комната? Событие умопомрачительное! Закрыв за собой дверь, мы с Димой уселись друг против друга на чемоданы, пытаясь поверить в то, что отныне иметь своё жильё – нормально и для нас.

Мы делали замер простенка, чтобы заказать стеллаж для книг, которые я покупала и выписывала для сына. Прикидывали, что приобретём в первую очередь. Однажды я услышала от мужа непривычное:

– Не смей поднимать таз с бельём. Поставь. Я сам вынесу его во двор.

И мы вместе развешивали постиранное бельё.

– Что купить на рынке? – спрашивал Дима и приносил с базара заказанное.

Дверь нашей комнаты выходила в шумный и дымный коридор, представлявший собой общую кухню с множеством разделочных столов, керосинок и кастрюль. Здесь кто-то кого-то всегда учил готовить: то румынскую мусаку с мясом, то икру из манной каши с селёдкой. Закатывали в стеклянные банки овощи и компоты.

Пёстрое южное общежитие внесло немало поправок в жизненное самочувствие. Втянувшись в общие повседневные заботы, мы заодно освободились от изнуряющей необходимости скрывать факты нашего прошлого. Однажды я рассказала жившей через две комнаты от нас Нелли Каменевой одну историю из нашей с Димой лагерной жизни. Упомянула, что у меня есть сын. Для неё тема лагеря была закрытой книгой. Запомнилось изумление в её широко открытых глазах, то, как сосредоточенно она внимала неизвестному. Кстати, за пять десятилетий наша привязанность друг к другу не ослабела. На всё обозримое будущее там же завязались дружбы с незабываемой Гретой Кругловой и блестящей Беллой Рабичевой. Актёрский быт романтическим образом связал нас с людьми разных возрастов и нравов.

Собственное жилище, энтузиазм, с которым я обихаживала наш дом, освободили наши с Димой отношения от сковывающей их штукатурки. Не надо было больше проламываться к нему в душу с призывом к совместным духовным исканиям. В его стремлении к покою угадывалась усталость от жизни «на юру».

Он спрашивал – с надеждой, что я отвечу «нет»:

– У тебя есть завтра спектакль?

– Нет.

– Тогда пойдём в филармонию. Приезжает молодой пианист Башкиров. В программе Шопен… Приезжает пианист Скавронский. В программе Скрябин…

Здание филармонии находилось в двадцати шагах от дверей нашего общежития. По мере возможности мы не пропускали ни выступлений гастролёров, ни концертов местного симфонического оркестра. Музыка вернулась в нашу жизнь: Малер, Респиги, Шостакович, Прокофьев, Онеггер. «Песнью земли», «Пиниями Рима»…

Конечно же, мы с Димой мечтали о покупке пианино, хотя в те годы это было практически неосуществимо. В магазин инструменты завозили редко и не больше двух-трёх. И всё-таки мы «с получки» упорно откладывали рубли.

Как-то, минут за сорок до закрытия, один из актёров прибежал сказать, что у магазина разгружают пианино. За деньгами в сберкассу идти было поздно. Я нерешительно постучала в дверь к Грете Кругловой и к жене одного из старых актёров, Еве Котловской. Грета и Ева оповестили общежитие. Добровольцы стали выгребать домашние «заначки», и минут за пятнадцать нам с миру по нитке собрали пять тысяч рублей. Мы успели добежать до магазина, и пианино было куплено. Стопки денежных купюр на нашем столе остались одним из самых волнующих, потрясших нас эпизодов эпохи кишинёвского общежития.

Во время отпуска мы плыли по Чёрному морю в каюте второго класса теплохода «Украина», державшего курс на Ялту. Дима разбудил меня рано-ранёшенько:

– Подъезжаем. Смотри!

Вскочив, я прильнула к иллюминатору. Солнечные лучи уже шалили на глади моря, а сама Ялта, которую я мечтала когда-нибудь увидеть, заслонённая с тыла горами, пребывала ещё в синеватой тени. Реальная, она превосходила себя на видовой открытке в старом родительском альбоме. Утро, море, теплоход и обольстительная Димина улыбка…

Каждый день мы поднимались около шести часов утра, шли по холодку до Ливадии или до Золотого пляжа. Подтягивали к кромке моря лежаки и превращались в жрецов солнца. Если раньше я даже не приближалась к смыслу таких слов, как «упоение», то теперь упоение связалось с жарким ливадийским ялтинским утром, с кремового цвета стволом не защищённого корой земляничного дерева, к которому я прислонялась спиной, сидя в его тени. Слушая шум волн, мы отрешались от всего остального.

Вечерами на ялтинской набережной можно было слиться с праздной толпой, отстоять очередь в соседней улочке, куда подвозили цистерны с молоком по двадцать копеек за стакан. И это незамысловатое, бездумное времяпрепровождение – лечило.

Всё иностранное, как и раньше, существовало со штампом «шпионское». Но когда мы узнали, что в Ялту приходит теплоход с туристами из Греции, собрались и пошли на пристань. Воодушевлённая прорывом в советскую реальность, греческая группа, нещадно коверкая слова – «Рашчвитайли яплоки и круйши…», с палубы призывала встречающих присоединиться к разученной заранее «Катюше». Но стоявшие на пристани курортники молчали, как дикари, не решаясь подхватить свою же песню.

– Подойди спроси, вдруг кто-то есть из Салоников. Вдруг что-то узнаешь про маму, про братьев, – искушала я Диму.

Греки из Салоников на пароходе нашлись. Их бурная радость по поводу встречи в Ялте с греком, владеющим языком, не имела предела. Диму обступили несколько человек. Рассказали о том, что в Греции к власти пришли «чёрные полковники», засыпали вопросами о здешней жизни. И наконец кто-то вспомнил, что ему знакома фамилия братьев Караяниди.

Когда я услышала, как бегло и без запинки Дима говорит на родном языке, меня охватила тоска. Что это, в сущности, значит: муж – чужестранец? Я вела отсчёт нашей жизни от прожитых рядом лет за проволокой, а беседа с соотечественниками по-гречески отсылала к неизвестным мне древним корням и совсем иному началу жизни Димы.

После встречи греческого парохода мы медленно брели вдоль мола, уходящего в море, чтобы побыть при заходе солнца в зыби оранжево-табачного света.

* * *

Имя Евгения Владимировича Венгре высоко котировалось среди известных провинциальных режиссёров тех лет. Это был страстно влюблённый в театр человек. Славился как постановщик «крупных полотен». В быту его отличала необычайная внимательность к актёрам. Если кто-нибудь заболевал, он тут же находил врача, которого знал и которому доверял сам. Трубный голос сочетался у него с детскостью, а неприспособленность к жизни – с зоркостью.

В театральной стенгазете главреж ассоциировал каждого актёра с названием пьесы: такой-то – «Отелло» Шекспира, следующий – «Горячее сердце», «Светит, да не греет», «Не в свои сани не садись» Островского… «Горе от ума» Грибоедова… «Плоды просвещения» Толстого… Я была объявлена «Оптимистической трагедией» Вишневского.

Перед тем как принять в репертуар очередную пьесу, Евгений Владимирович стал обращаться ко мне: «Найдёте время прочесть? Поговорим?.. А как вам кажется?» Это добавляло моему пребыванию в театре новый смысл. А потом последовало неожиданное предложение:

– О лучшем ассистенте я и мечтать не мог. А?

После ни к чему не обязывающих бесед по поводу пьес, трёх-четырёх поставленных им спектаклей главреж стал указывать моё имя в афише как ассистента режиссёра. Малозаметный крен моей актёрской судьбы никак не повлиял на отношения с актёрами-ровесниками, зато непонятным образом раздражил маститых.

* * *

В 1956 году главная прокуратура СССР пересматривала дела людей, отсидевших срок по политическим статьям. В ответ на наши с Димой заявления мы на удивление быстро получили справки о реабилитации «за отсутствием состава преступления».

В Кишинёве, как в Шадринске и в Чебоксарах, письма я получала на адрес театра. На конверте со справкой о реабилитации красовался штемпель Генеральной прокуратуры, и просматривавший почту одновременно со мной главреж спросил:

– Что это за казённое письмо вы получили?

Я поделилась с ним новостью. Не знаю, как и чем его проучила судьба, но он с необычайной горячностью стал меня убеждать:

– Безотлагательно, сию же минуту поставьте в известность секретаря парторганизации о том, что вас реабилитировали. Сходите к нему сейчас же. Покажите эту справку. А ещё лучше – сами зачитайте ему текст.

– Это так нужно, Евгений Владимирович? – озадаченно пыталась я уточнить то, что, оказывается, происходило за моей спиной.

– Вы же разумный человек. Неужели не понимаете? Вы и мне развяжете руки.

На пост секретаря парторганизации был тогда избран крепкий, уверенный в себе, имевший звание «народного» актёр N., по амплуа – социальный герой. До макушки оснащённый доверием партийных властей города, он вёл себя в театре как хозяин. Его безапелляционные высказывания по поводу сыгранных ролей, тех или иных актёрских проступков были равнозначны резолюции: «Обжалованию не подлежит». Своё изначальное недружелюбие по отношению ко мне он не считал нужным скрывать. Я это недружелюбие старалась игнорировать, а как партнёры мы, по счастью, в спектаклях не встречались.

– С чем пожаловали? – спросил он.

– Хотела показать вам эту справку…

Верховный суд

Киргизской Советской Социалистической Республики

СПРАВКА

Верховный суд Киргизской ССР сообщает, что Постановлением Президиума Верховного суда Киргизской ССР от 17 января 1957 года приговор судебной коллегии по уголовным делам Фрунзенского облсуда от 4 мая 1943 года и определение Судебной коллегии Верховного суда республики от 18 мая 1943 года в отношении Петкевич Тамары Владиславовны ОТМЕНЕНЫ и дело ЗА НЕДОКАЗАННОСТЬЮ предъявленного ей ОБВИНЕНИЯ ПРЕКРАЩЕНО.

Петкевич Т. В. ПОЛНОСТЬЮ РЕАБИЛИТИРОВАНА.

Зам. председателя Верховного суда Киргизской ССР

(подпись) Л. Гутниченко

Быстро пробежав глазами текст, он, как игральную карту, метнул справку на стол и вдобавок отпихнул её рукой в мою сторону:

– Торопятся они с реабилитацией врагов народа! То-ро-пятся!

У меня с языка рвался вопрос: «Кто – они?» Он ведь явно имел в виду некую часть своей партии. Парторг продолжал бушевать:

– Я как не доверял врагам, так и не буду доверять!

В кабинете парткома, кроме нас двоих, не было никого. Ему незачем было так рьяно демонстрировать чистоту своих убеждений. Но кровная и классовая ненависть к «врагам советской власти» въелась настолько глубоко, что всё в нём клокотало.

– Такие, как вы, зависели и всегда будете зависеть от нас! – громогласно заверял он, всё больше распаляясь.

Я была не готова к откровенному проявлению подобной биологической злобы. Обещала себе, что больше никогда не разрешу этим людям заходить за демаркационную линию, касаться моей жизни. Но парторгу удалось возвратить меня в идеологическую реальность. Удалось!

Сразу вспомнился один эпизод. До окончательного переезда в Кишинёв я жила с Олей в одном гостиничном номере и постоянно убеждалась, как жёстко обходится жизнь с этой поразительной женщиной. Она ездила по республике, знакомилась с людьми, вникала в их интересы, проблемы, в их правду. Сама писала сценарии, снимала по ним документальные фильмы. Поездки к Александру Осиповичу в Весёлый Кут, к старой матери и сестре в Одессу разрывали её на части. На её заработок существовали три семьи. При её неимоверной занятости редко удавалось поговорить о насущных политических проблемах времени.

Возвратившись как-то в номер в неурочный час, я застала там соседку по гостинице. Она что-то искала в Олиных бумагах. Я не стала требовать объяснений. Хватало и увиденного.

У Оли я спросила:

– Где служит твоя соседка?

– В органах госбезопасности. Кажется, в звании лейтенанта. А что?

– Олечка, она рылась в твоих бумагах.

Менее всего я ожидала, что Оля может вспылить, но она вспылила:

– Тебе показалось.

– Отнюдь. Я застала её за этим занятием.

– Мы симпатизируем друг другу. Она часто ко мне заходит. Что-то забыла у меня, наверное. Вот и всё.

– Не похоже! – растерянно возразила я.

– У тебя больное воображение, Томик. Мне жаль тебя. Ты, видно, уже не можешь иначе трактовать самые простые вещи. Давай прекратим этот разговор.

Что меня так обескуражило? То, что Оля осудила мою подозрительность? Её наивность? Несовпадение нашего опыта? Я долго мучилась, пока не поняла, что Оля таким образом защищает не соседку, а шаткость собственных взглядов, пытаясь примирять непримиримое. Когда-то в юности я и сама рассудила похожим образом: «Раз слежка неизбежна, какая разница, сколькими стукачами мы обставлены?»

Под предлогом медицинских обследований Оля периодически вызволяла мужа из Весёлого Кута. Неприятности из-за того, что ссыльный Александр Осипович задерживался в больницах Кишинёва дольше положенного срока, судя по всему, отводились от Оли двусмысленным попечительством лейтенанта Н. Две разные модели мира были плотно притёрты друг к другу.

Когда Оле наконец выдали ордер на девятиметровую комнату в двухкомнатной квартире, в ветхом флигеле в нижней части города, то ордер на большую комнату в этой же квартире получила Н. Её соседство, разумеется, предписывалось ведомством ГБ. Мы с Димой тоже были поднадзорными этой молодой, внешне привлекательной женщины. «По крайней мере, мы в руках профессионала», – уговаривала я себя.

Через год после того, как мы оба получили справки о реабилитации, реабилитировали и Александра Осиповича. Имея соответствующую справку из Военной коллегии Верховного суда, Оля могла на законных основаниях перевезти мужа к себе, в Кишинёв. После отбытия трёх сроков, обошедшихся ему в двадцать пять лет, получалось, что вместе они прожили не более шести. Муки и благо их воссоединения после восемнадцати лет разлуки мне довелось увидеть воочию.

Произошло нечто такое, о чём никто из нас не смел и мечтать: мы с Александром Осиповичем на воле, живём в одном городе. Стоит всего-навсего пройти два небольших кишинёвских квартала и позвонить в дверь. Лагерная переписка, визиты в Весёлый Кут сменились общением без регламента. Можно было бы даже добиться для него договора на постановку в театре. Увы, было слишком поздно, как заметила однажды Оля.

Десять лет назад, на Севере, в одной из бесед Александр Осипович сказал:

– Как только почувствую себя неполноценным, сам уйду из жизни.

В периоды отчаяния я тоже не раз приближалась к броску «в никуда». Однако не готова была понять, что этот шаг можно совершить не в состоянии аффекта, а сознательно. Сомнения рассеял один старый врач с глухой отдалённой колонны, которую наш лагерный театр посещал в лучшем случае раз в году. У людей, находившихся в таких заброшенных углах, потребность в доверительной беседе перевешивала все прочие соображения, включая возрастной отрыв. От старого доктора Золотницкого я услышала и навсегда запомнила скупую и чёткую установку: «С распадом личности не смирюсь. Уйду из жизни – сам».

Впоследствии мы узнали, как скрупулёзно доктор Золотницкий подготовился к самоуничтожению: написал на волю прощальные письма; сделал полную опись лекарств, хранившихся в медпункте в ящичках «А» и «Б»; оставил записку: никого в его уходе не винить! Сам «сочинил» себе яд и – принял его.

Меня потрясла готовность человека трезво оценить своё состояние, призвать на помощь собственную волю и поставить на жизни точку. И с той поры я постоянно опасалась, что Александр Осипович может прибегнуть к тому же. Он был измучен ссылкой, непризнанием, лишился многих своих трудов при лагерных обысках, но свой дух и интеллект полностью сохранил.

Когда, приезжая в Весёлый Кут, я пересказывала Александру Осиповичу итальянские картины, которые тогда так потрясали – «Рим в 11 часов», «Похитители велосипедов» и другие, – он сокрушался: «Я безнадёжно отстал от всего, что сейчас делается в кино. А ведь мог бы помогать Олюшке». За маленьким письменным столиком в их девятиметровой комнате Оля сидела вечерами, сочиняя и правя свои режиссёрские сценарии. Утрами, когда она уходила на студию, это место занимал Александр Осипович.

Кинорежиссёр-документалист, Оля много ездила по Молдавии: на поезде, на дрезине, на «газике». В холод, в жару. Её киноленты о медиках-кардиологах, о мастерах из молдавских сёл трогали душу человечностью, были теплы и поэтичны. Она пробовала привлечь к работе мужа, просила послушать тот или иной сценарный план, советовалась с ним. Однажды не выдержала: «Тебя это не греет! Ты так снисходительно всё выслушиваешь, Сашенька!» Скорее всего, она была права. Двое близких, родных людей, в прошлом связанных общими идеями и одной профессией, теперь могли бы, как мне казалось, создать на материале одного и того же исторического отрезка времени взаимоисключающие фильмы.

Для того чтобы оставаться реальной материальной базой семьи, Оля обязана была заботиться о том, чтобы в «идейном» плане к её фильмам нельзя было придраться. Как честный, искренний человек, она всеми силами старалась удержать хоть какое-то внутреннее согласие с собой и реальной жизнью. Оптимистическая модель мира, утверждавшаяся в искусстве того времени, служила ей ориентиром, несмотря на судьбу Александра Осиповича.

Душевная зажатость Александра Осиповича, напряжённость его сцепленных рук, сознание ненужности и бессилия тем временем убивали его. Он жил где-то в глубинах жизни, в мире вечных, несуетных истин. Но существовал там один. Любя одного и другого, я страдала за обоих. Видя, как бьётся Олюшка, проникалась глубоким сочувствием к её бесконечной битве «добытчика». А в утешение сознающему своё иждивенчество и бессилие Александру Осиповичу вообще не находила слов. Поистине это была душераздирающая драма.

Вскоре к тому же произошел тяжелейший разлад с Хеллой.

Наезды Хеллы в Весёлый Кут не вызывали особых осложнений. Её обожание Александра Осиповича и уважение к Ольге удерживали ситуацию в границах достойного. Визиты же в Кишинёв, на девятиметровую площадь, осложняли существование хозяев дома.

В одно из своих посещений, поддавшись соблазну, Хелла прочла полугодовой давности письмо Александра Осиповича к жене. Он писал, что устал от затянувшегося пребывания Хеллы в Весёлом Куте. На Хеллу, благословлявшую всё связанное с Александром Осиповичем, вплоть до стихийных бедствий (я помнила, как во время обильного снегопада она повторяла: «Пусть бы навсегда засыпало, только бы сидеть там возле него»), письмо подействовало так, как если бы её смертельно ранили. Скрыть свою реакцию она не смогла. Долго закрывавшая на всё глаза Ольга Петровна возмутилась и сказала, что больше не хочет видеть Хеллу. Хелле пришлось уехать.

Поступок Хеллы заслуживал осуждения. Но мы были подсудны иным законам. Я, во всяком случае, знала, что такое запредел её дремучего одиночества. Кроме Александра Осиповича и нескольких друзей, на этой земле у неё никого и ничего не было. Ею двигала потребность убедиться в том, что она хоть что-то значит для Александра Осиповича.

Вышвырнув нас из жизни, действительность ничуть не печалилась. Это нам самим не давали покоя непрожитые, неистраченные жизни, наши невостребованные силы. Оставаясь неприкаянными, мы продолжали виснуть друг на друге, как гири. Мы терзали друг друга вопросами: «Кто я тебе? Поклянись, подтверди хотя бы, что моя привязанность тебе в радость».

Хелла угодила в московскую психиатрическую клинику. В своё время возрождённая к жизни Александром Осиповичем, она сейчас не выдержала этого невольного удара.

Александр Осипович был смертельно болен. Состояние его ухудшалось и ухудшалось. Справка о реабилитации дала Ольге возможность поместить мужа в правительственную больницу Молдавии. После репетиций я теперь спешила туда – подежурить возле него.

Именно в этот момент на «Молдова-фильме» приступили к съёмкам художественного фильма «Атаман Кодр». После стольких лет ущемления и гонений за мужа снимать картину предложили Оле. Александр Осипович настаивал: «Соглашайся! От одного этого я поправлюсь». Уговаривала Олю и я, обещала: «Каждую свободную минуту буду сидеть возле Александра Осиповича». Оля согласилась снимать фильм, но в больницу ездить продолжала. Съёмки велись на натуре, в пятидесяти километрах от Кишинёва. Измученная работой и сильной июльской жарой, Оля на «газике» добиралась до города только к ночи. Александр Осипович нетерпеливо поглядывал на дверь:

– Не знаешь, скоро примчится мой Зулус?

Оля видела, как Александр Осипович ждёт ее прихода. И объявила:

– Я отказалась от картины. Никаких фильмов. Хочу быть неотлучно возле Саши. Всё остальное не имеет значения.

«Всё» действительно отошло. Снова и, видно, как никогда ещё до этого, они стали едины, слитны. Болезнь освободила Александра Осиповича от мучительного, унижающего его состояния «иждивенца». Едва боль отступала, он становился мягким, удивительно точным в выборе слов и вообще не переставал удивлять то одним, то другим человеческим проявлением.

С пронзительной силой я поняла однажды, что нечаянно присутствую при том, как двое людей объясняются в необычайной, величайшей нежности, в любви и благодарности друг другу. Им одним была ведома сила, которая обрекла их на мученическую жизнь врозь и которая теперь подарила такой живой, исходящий из сердца итоговый трепет. Я видела: злу не всё удаётся разбить вдребезги. Олина верность награждалась истиной и любовью. В конечном счёте это лучшее, что я увидела и поняла о человеческой жизни вообще.

Лето было несносно жаркое. В больнице – духота. Чтобы больным легче дышалось, на двери навешивали мокрые простыни. Александр Осипович лежал в палате один. Подходя к двери, я слышала его стоны. Но едва приподнимала край простыни, как он тут же переводил стон в напев. Никто не должен был знать, что его одолевает боль.

– Я ведь умру, Тамарочка, – тихо сказал он как-то. – Всё идет к концу. Я устал. Не помню, кажется, у Герцена есть слово «усталь». Нет-нет, сейчас всё спокойно. Я только теперь понял, как хорошо чувствовал себя до приступов… Я так хотел подарить тебе «Охранную грамоту» Пастернака. Не сумел. Боря любил мою двоюродную сестру, Иду Высоцкую, посвятил ей «Марбург». Мы были в юности дружны. Вдруг ты с ним когда-нибудь встретишься? Расскажи ему про меня. Спасибо тебе за всё! Спасибо! Ты не знаешь, кто ты. Не знаешь. Ты – Сестра Милосердия.

Временами он терял сознание. Уколы помогали не сразу. Лишь спустя какое-то время помутневшие глаза постепенно становились осмысленными. Выбравшись вроде бы уже из небытия, осознав, что рядом нахожусь именно я, как бы в продолжение нашего давнего спора о Боге, в опровержение себя он неожиданно произнёс:

– Знаешь, а там, кажется, что-то есть!

Где он побывал? Что ему открылось, когда сознание не властвовало над душой? И не это ли самое он исповедовал, когда говорил: «Ни во что в своей жизни, кроме как в чудо, не верю». Потрясённая откровением, посетившим его, я сидела возле постели уходившего из жизни Учителя и беззвучно плакала.

Для него, человека, не чуждого сарказма и насмешливости, перед смертью самым важным было поблагодарить всех, кто принимал его духовную опеку. В какой-то момент он спросил: «А где?..» По тому, как он не назвал имя, нетрудно было понять, что он имел в виду Хеллу. Я ответила: «Здесь! Мы все здесь, около вас!»

Его словами: «Ты не знаешь, кто ты. Ты – Сестра Милосердия», его заветом: «Тамарочка! Одинокость – нежелательна. Но она не страшна!» – я пропитана навсегда. Благодаря Александру Осиповичу я знаю, что в смежном с ненавистью мире можно любовью и преданностью спасти друг друга.

Портрет Учителя висит над моим письменным столом не один десяток лет. Я никогда не называла его иначе как «Александр Осипович». Но в одну из бесприютных минут, глянув на портрет, непроизвольно обратилась к нему по имени: «Вот видите, Сашенька, как сбылась одинокость, которую вы мне предрекали». Обратилась к нему так, потому что и сейчас ощущаю его благословенное присутствие в своей жизни. С космической быстротой нет-нет да и пронесётся мимо что-то вроде скорописи о смысле существования. Только никак не успеть понять, в чём это выражено: в оттенке цвета, света, в междометии или в чём-то похожем на вздох…

* * *

Я понимала потребность Оли находиться возле мужа. Она и меня допускала скрепя сердце. Не раз срывалась, сменяя меня:

– Спасибо! Иди!

Хелла, выписавшись из московской клиники, молила, рвалась навестить Александра Осиповича. Я решилась:

– Олечка, родная, позволь Хелле приехать повидать Сашу.

Мы были в комнате вдвоём. Оля сидела вполоборота ко мне. Я с ужасом увидела, как у неё на щеках и на шее выступили красные пятна. Они багровели и множились. Из-под тяжёлого, нависшего молчания, казалось, рвался крик: «Оставьте же вы нас одних, наконец! Не хочу никого из вас видеть! Не могу выносить ваших притязаний! Он мой! Я у него – единственная!» Но Оля не проронила ни слова. Ни звука. До той минуты я полностью не отдавала себе отчёта в том, что к границам их жизни можно было только приблизиться, но переступать их нельзя, что отношения, которыми мы спасались в лагере, – достояние Прошлого.

– Прости! Прости меня! – только и могла я сказать.

Подошло время моего отпуска. Я не знала, что делать. Оля была неумолима:

– Уезжай! Ничья помощь мне не нужна! Я сказала: уезжай!

Не подчиниться ей я не могла.

Убитая, бессвязно объясняла Александру Осиповичу, что уезжаю на гастроли. Однако едва мы с Димой доехали до места отдыха, как тут же принесли телеграмму: «Если можешь вернись страшно оставлять одного Ольга». Мы вылетели первым же рейсом. К одиннадцати часам вечера я была у дверей кишинёвской больницы. Меня не впустили: «Сейчас у него жена. Придёте утром». А в семь часов утра Александра Осиповича не стало.

В жаркое июльское утро 1958 года на киностудии «Молдова-фильм» собралось большое количество народа. Играл оркестр. Речей было мало. Александра Осиповича здесь знали как мужа Ольги Петровны, как человека, много лет отсидевшего в лагерях.

Его могила находится близ церкви на армянском кладбище города Кишинёва. На сером гранитном памятнике выбиты строки:

1888–1958

АЛЕКСАНДР ОСИПОВИЧ ГАВРОНСКИЙ

Ты любил людей.

Ты помогал им жить.

Ты всегда будешь с нами.

Живой, неизменный, любимый.

Глава шестая

Место и дата главного события послелагерных лет («Вот найду сына – тогда…») – Кишинёв, 1957 год.

На адрес Русского драмтеатра пришла открытка от жены писателя Бруно Ясенского – Анны Абрамовны Берзинь: «Случайно узнала: Бахаревы живут…» – и она называла город, в котором рос мой сын.

Все эти годы я на разные лады представляла себе, как сын найдётся, как я схвачу, прижму его к сердцу и увезу без оглядки… Название конкретного города делало это наконец реальным. Полупридуманный мир, которым я до сих пор обходилась, тут же смело, смыло. На его месте возник другой, враждебный, который прятал моего украденного сына. В нём надо было иначе дышать, рассуждать и предпринимать некие нестандартные действия.

Минутами казалось, что со всеми предстоящими сложностями я справлюсь в два счёта. Сама. Но стоило возобновить в памяти ухищрения Филиппа Яковлевича и Веры Петровны, как на меня нападал морок, и я взывала к помощи всех святых. Таила надежду, что Дима скажет: «Не волнуйся. Поедем вместе. Отвоюем». Впрочем, я знала, что ни таких, ни похожих по смыслу слов я не услышу, что Дима их избежит. Спроси я его: «Примешь моего ребёнка?» – он без воодушевления, но ответил бы: «Разумеется». В этом я не сомневалась.

Дима действительно молчал. Мой сын – моя проблема.

Я бросилась к Оле. Она схватилась за голову:

– Не представляю, во что это может вылиться. Мне страшно за тебя. Безумно страшно.

Я перечисляла все «за»: реабилитирована; есть работа, есть жильё; как у матери у меня все права; главное же, со мною – правда. Как на союзника, я уповала на детскую память сына. Ему было четыре года, когда я видела его в последний раз. Теперь ему одиннадцать. Он был оторван от меня на много лет…

Услышав наши громкие дебаты, в дверь постучала Олина соседка, лейтенант Н. В быту они сосуществовали мирно и даже дружно. Наспех пересказанную Олей историю Н. деловито прокомментировала:

– Первое, что надо сделать, – убедиться, что Бахаревы действительно проживают в этом городе.

– Я не могу больше ждать! Не стану больше ни с кем списываться и что-то ещё узнавать!

– Никто тебе этого не предлагает. Дай мне их имена-отчества, годы рождения. Больше от тебя ничего не требуется.

На следующий же день Н. принесла не только уточнённый адрес Бахаревых, но и сведения о том, что Филипп работает главным врачом одной из городских больниц, что Вера Петровна с такого-то по такое-то время уезжала из города, выписывалась, затем возвратилась и прописалась вновь.

Оперативные возможности ГБ ввергли меня в какой-то смертельный ужас. То, на что ушло столько лет, госбезопасность выяснила за сутки? Значит, обещание гэбиста в Микуни: «За согласие сотрудничать с нами разыщем сына» – не было пустым звуком? Невозможно было представить себя стоящей перед таким иезуитским выбором.

Дальнейшее испугало не меньше. То, что я чаяла услышать от Димы, произнесла лейтенант Н.: «Я возьму отпуск и поеду с тобой».

– Нет-нет! Не надо! С какой стати? Ни в коем случае! Зачем? – кричала я. Отказывалась. Отбивалась. Была за гранью.

Оля перешла на просительный тон:

– Ты не отдаёшь себе отчёта в том, что тебя ждёт. Ты одна не справишься. Ты погибнешь. Пойми, Н. – юрист. Она тебе поможет. Я оплачу ей дорогу. Приди в себя. Взгляни на ситуацию трезво.

Лютая растерянность, Олины уговоры, стартовая готовность Н. помимо моей воли произвели на свет какую-то стороннюю, но единственную «разумность».

Документы и характеристики были собраны. Надо было найти мне замену в спектаклях, оформить отпуск. Н. выехала сразу. Встретилась с Бахаревым. Одна за другой от неё приходили телеграммы: «Почти всё закончила разговаривала с Юрочкой он отличник говорила с Бахаревым подробности письмом жди моего вызова»; «Бахарев испугался боится подорвать авторитет препятствовать знакомству с сыном не будет запасись временем для этой цели предлагает решить вопрос мирным путём думаю что будет предлагать брак убеждён в твоём приоритете ждёт тебя для согласования этого вопроса вылетай не волнуйся всё утряслось Нелли».

Я ни на грош не верила в намерение Бахарева решить дело «мирным путём». Он давно превратился для меня в фантом изворотливости и зла.

В стремлении обезопасить себя, перенаправить инерцию вала, который нёсся на него, Бахарев, не дожидаясь, пока я от самолёта дойду до здания аэровокзала, выбежал на лётное поле. Перекрикивая завывание метели, тут же нервически спросил:

– Мы запишемся? Да? Запишемся? – Вид у него был растерянный.

От приглашения сесть в машину, на которой они с Н. приехали меня встречать, от торопливого предупреждения Н.: «Сейчас на всё отвечай: да! Остальное – после» – у меня путались мысли. Всё, как при аварии, скрежетало, громоздилось одно на другое.

Пользуясь тем, что Бахарев отошёл, Н. скороговоркой доложила:

– Пришла к нему в больницу, дождалась очереди, он спросил: «Что у вас?» Узнав, что я от тебя, страшно побледнел, схватился за голову, отменил приём. Долго молчал. Спросил: «Как думаете, она согласится на брак?» Юрика видела. Хороший мальчик. Очень плохо одет.

Для разговора Бахарев повёз нас в больницу.

Меня вразумляли: «Чувства сейчас неуместны… В этих обстоятельствах – губительны». Но когда на вырвавшееся у меня против воли: «Что вы натворили? Что вы сделали?» – Бахарев опустился на колени и стал как-то нелепо подползать, не помня себя, я со всей силой выбродившей ярости оттолкнула его ногой. Иначе не получилось.

Даже сквозь завесу ненависти и тем более когда пришла в себя, я уже знала, что мне жестоко отомстят: «Сейчас он соберётся и станет таким, каким уже давно живёт на свете!» Действительно, на вопрос: «Когда и где я увижу сына?» – ответил вполне овладевший ситуацией и собой человек:

– Завтра!

– Нет! Сегодня!

На то, чтобы я увиделась с сыном, Филипп дал согласие при условии, что он представит меня Юре как «тётю» и я не должна буду заговаривать с ним о прошлом. Для свидания Филипп выбрал комнату в мрачном подвальном помещении больницы («Подальше от любопытных»).

Нескончаемое количество раз я пыталась представить сына одиннадцатилетним. Увидев ни о чём не догадывающегося большого мальчика, вспомнила Олино: «Слишком поздно». Подросток, одетый в коричневую вельветовую курточку с короткими, не по росту, рукавами, озирался вокруг, не понимал, зачем его привели в этот подвал и почему вокруг незнакомые люди. Был напряжён, даже напуган.

– Познакомься, Юра, это тётя Тамара, – услышала я голос Филиппа.

«Да. Я – тётя. Пока. Иначе нельзя». Но «тётя» без пояснений – какая? Родная? Просто знакомая? Откуда, наконец?

В этой фантасмагорической ситуации мне могла помочь только детская память. Одержимая желанием вызволить, пробудить её в нём, я с пристрастием расспрашивала его о школе, о спорте… Отыскивала, нащупывала в нём кончик связующего нас нерва. Каждым своим вопросом просила Юру: «Вспомни меня, сын. Я твоя мама. Вспомни мой голос, интонацию, наше с тобой единение! Расслышь это в себе…»

Сын отвечал вежливо, принуждённо. Внимание его было отвлечено чем-то текущим. Память оставалась непотревоженной, но ведь исчезнуть она не могла? Познакомившись с «тётей», ответив на вопросы, мальчик обратился к отцу:

– Я пойду, папа? Мне надо делать уроки.

Робок он или организован? Послушен или подчинён? Почему в нём нет детской живости, ребяческого любопытства? Всё это надо было понять, непредвзято, спокойно. В моём воображении преград между мною и сыном не существовало. Сердце было распахнуто ему навстречу: «Мы с ним, с моим-то мальчиком, во всём разберёмся сами. Без посредников. Я разгадаю его увлечения, войду в его мир. И – завтра же!»

Но… «завтра» у меня уже не было.

Филипп испугался. После первого же краткого свидания решительно пресёк последующие: «Я увёз сына за город к родственникам. Эти встречи будут травмировать ребёнка. Они ему вредны». И больше ничего не хотел слышать. Ни одного из моих доводов не принимал.

– В этом случае мне не остаётся ничего другого, как обратиться в суд.

– Обращайтесь. Суд вам ничем не поможет! – парировал он.

– Кто же мне тогда поможет?.. Помогите – вы!

Сжав губы, Бахарев замолчал.

* * *

Судья, привлекательная женщина лет тридцати, внимательно выслушала меня, приняла документы и написанные моими друзьями в адрес суда письма, в которых они излагали всё, что знали о рождении Юрика, о том, как он рос, как его украли и как они, вместе со мной, разыскивали его.

В числе переданных судье писем было письмо Веры Николаевны Саранцевой, с которой я познакомилась в камере фрунзенской тюрьмы. В случившемся со мной она увидела не столько личную беду, сколько преступление режима.

«Уважаемые товарищи судьи! Я знаю Тамару Владиславовну (Владимировну) Петкевич с 1943 года – немного по Киргизскому медицинскому институту, где она училась, а я работала, а затем по так называемой внутренней тюрьме НКВД в г. Фрунзе, куда в том же году мы обе были посажены по ложным обвинениям в антисоветской агитации и где стали друзьями на всю жизнь.

Вы, конечно, знаете, что тюрьма унижает и калечит человека, особенно тогда, когда в нём намеренно стараются вытравить всё – и волю, и мысль, и способность протеста, и физическую сопротивляемость организма. Мне пришлось испытать всё это сравнительно немного, так как дело в отношении меня было прекращено за отсутствием состава преступления и я вскоре вышла на свободу. Тамара же полностью отбыла свой срок заключения – все семь лет, которые ей были „пожалованы“ судом неизвестно за какие грехи, – и только теперь наконец получила полную реабилитацию.

За эти семь лет, да и после, она перенесла столько физических и моральных страданий, что просто удивительно, сколько же действительно может человек пережить. Начать с того, что она ещё до своего заключения потеряла почти всех своих близких – отца, мать, младшую сестрёнку. Муж – они только недавно поженились – был арестован вместе с нею и тоже фактически умер для неё. Представьте себе молодую, двадцатидвухлетнюю, прекрасную во всех отношениях женщину, брошенную в одну камеру с бандитами, преступниками, человеческими отбросами всякого рода. Её внешняя красота и привлекательность создавали для неё в тюрьме только лишние трудности, становились предметом наглых домогательств со стороны разных подлецов.

И вот в этой тяжелейшей обстановке, в холоде и грязи, в непосильной работе, во всей той гнусной атмосфере, которая была типична для бериевских лагерей, больная, оторванная от всего, что было дорого её сердцу, лишённая возможности учиться и заниматься разумной творческой деятельностью, Тамара не сломалась и не утратила ни одного из своих великолепных человеческих качеств – ни редкого ума, ни душевной теплоты и нежности, ни стойкости, ни честности, ни личного достоинства и уважения к достоинству других. Наоборот, как всякий сильный духом человек, она как бы выросла в аду всех этих испытаний, стала ещё более твёрдой, можно сказать, выучилась героизму.

Счастливый случай помог ей раскрыть в тюрьме ещё одну сторону её многогранной, богато одарённой натуры. В ней обнаружился и расцвёл артистический талант, который подарил ей впоследствии новую цель жизни, спасая в минуты отчаяния, пробуждая в ней радостное сознание того, что она нужна людям, неся им доброе, волнующее и высокое, что заключает в себе настоящее искусство.

Её собственные переживания, бурная и трагическая судьба дали ей, как героине герценовского рассказа „Сорока-воровка“, богатый материал для художественного творчества. Такие люди, как Тамара Петкевич, могут погибнуть только физически, но не духовно. Несчастье лишь возвышает их, умножает красоту их души, делает их примером для других. Я преклоняюсь перед мужеством Тамары, перед её глубокой внутренней чистотой и глубиной её чувств, которые не смогла помрачить никакая тюремная неволя.

В тот же период произошло ещё одно событие в её жизни. Она стала матерью. Нет надобности говорить о том, что в тех условиях, в которых находилась Тамара, материнство – это не только счастье, но в то же время и горе.

Ей угрожала разлука с сыном, который с самого начала, с момента рождения, стал для неё самым любимым существом на свете. Необходимость отдать его в чьи-то неизвестные руки убивала. В таких обстоятельствах она вынуждена была согласиться на то, чтобы отец временно взял его к себе, с обязательством вернуть ребёнка матери, как только она станет свободной.

Я не хочу здесь выносить какого-либо суждения об отце Юрика, который из ложно понятой любви к ребёнку совершил, по существу говоря, преступление, лишив его матери, и такой матери, как Тамара Петкевич, а её – единственной радости и утешения в жизни, которая и без того была так бедна радостями. Выносить по этому поводу решение – функция суда, который, очевидно, внимательно разберётся в подробностях этого не совсем обычного дела. Я могу сказать только одно: нет таких сил и прав на свете, что позволяли бы отнять ребёнка у живой матери, которая его любит, тоскует о нём, жаждет всей душой видеть его возле себя. Я просто не могу представить себе этого. История Тамары и её сына Юрика заставляет вспомнить историю Отрадиной-Кручининой из всем известной драмы Островского „Без вины виноватые“. Последняя страница несправедливости, причинённая прекрасному человеку, артистке и матери Тамаре Владиславовне Петкевич, должна быть исправлена немедленно.

Прилагаю письма Тамары мне и моей матери. После моего выхода на свободу мы с Тамарой всё время переписывались и виделись после освобождения. В переписке со мной она изливала всю душу, и я была хорошо осведомлена о том, что касалось судьбы её ребенка, поисков его адреса, скрытого отцом, и всех переживаний Тамары в связи с этим. Все эти письма у меня бережно хранились, и почти в каждом из них выражение глубокой любви к сыну, заботы и тревоги о нём, тоски от разлуки с ним. Невозможно читать их без сердечного волнения. В этих письмах во весь рост встаёт благородный образ человеческой, женской души, созданной для любви, света и свободы, но силой вещей закованной в цепи и посаженной в тесную клетку. Я свято верю, что мудрый и сердечный суд воздаст ей должное и, хотя бы с опозданием, возвратит ей счастье материнства, которого она так достойна.

В. Саранцева»

Собеседование судья назначила на следующий же день. Присутствовали трое мужчин-заседателей. Они сидели, упершись локтями в колени, пригнув головы. Похоже, были из рабочих. Снова пришлось рассказывать про лагерь, лазарет, про рождение сына, обещания и обман Бахаревых, про их отъезд и кражу сына. Дослушав рассказ до момента, когда Бахаревы тайком скрылись с Юриком, судья прервала меня и обратилась к отцу моего сына:

– Скажите, Бахарев, эта женщина говорит правду?

Ожидая препирательств и лжи, я поразилась его неожиданно краткому ответу: «Да!» – и волнению, которое ему не удавалось скрыть. Казалось, что, слушая меня, он сам впервые отдал себе отчёт в содеянном. Результатом собеседования было единодушное решение: свиданиям матери с сыном – не препятствовать.

– Завтра в три часа дня приходите к нам домой, – сказал Бахарев.

Дальнейшие события развивались настолько стремительно, что помнятся сейчас одним мгновением катастрофы. Едва мы с Н. вошли в квартиру Бахаревых, где Юрик за обеденным столом делал уроки, как Филипп, указав на меня, без каких бы то ни было предисловий отчеканил:

– Юра! Это твоя мать!

Сын испуганно вскинул глаза, тихо выдохнул: «Почему?» – и, не ожидая ответа, медленно, как во сне, вышел из комнаты. Всей силой удар пришёлся по нему. Поговорить с сыном, попытаться вывести его из состояния шока мне не позволили.

– С этим я справлюсь сам. Не беспокойтесь. Сейчас ему нужны только покой и лекарство, – отстранил меня Бахарев.

И только тут я поняла, что с его стороны это был вовсе не срыв, а продуманный во всех деталях дальновидный ход. В доли секунды Бахарев вогнал в психику сына ощущение катастрофы. Воплощением этого несчастья для сына стала я. Его первого несчастья! Залечить, снять это с его души мог теперь только отец. В собственном доме. Без «гостьи», оставшись с ним наедине.

Внезапность нападения. Математика хода. Я с этой тактикой сталкивалась, но законов её не знала.

Несмотря на решение судьи и заседателей «не препятствовать встречам», Бахарев периодически увозил сына из города. Каждое свидание приходилось выпрашивать. А затем он вообще выдвинул совсем бесчеловечное условие. Дальнейшие встречи с сыном отныне должны были проходить в присутствии Веры Петровны.

Говорить и видеться с сыном в её присутствии? Не оставаться с ним вдвоём? Могло ли быть что-нибудь невыносимее?

– Нет, нет и нет! – протестовала я. – Только не это! Только не она!

– Как хотите! Иначе не разрешу! И никакие суды мне здесь не указ! – неколебимо стоял на своём Бахарев.

С завидной энергией, то входя, то выходя из комнаты, Вера Петровна хлопала дверьми, демонстрируя свое недовольство и раздражение. Тем не менее она теперь повсюду следовала за нами третьей.

– Тебе понятно, Юрик, почему герой фильма?.. – наклонялась я к нему в кинотеатре.

– Ой, не забивайте вы ему голову заумными вещами. Он ещё маленький, – тут же вмешивалась она. – Помнишь, Юрочка, как ты купался в таком же море с папой?

Мы ехали в планетарий. Вера Петровна прихватила с собой племянника Серёжу. Живой, смышлёный мальчик то и дело задавал вопросы. Юрик смотрел в окно.

– Не хочешь туда ехать? Так и скажи, – подталкивала его локтем Вера Петровна. – Чего молчишь?

Но Юра ехать хотел, с интересом слушал историю Тома Сойера, которую я рассказывала детям. Он даже недовольно косился на Серёжу – может быть, думал, что я уделяю ему больше внимания.

В планетарии, в царстве вращающихся над нами звёзд, мне хотелось притянуть сына к себе, но я сдержалась. Слишком неподатливы, слишком напряжены были его плечи.

Факта юридического усыновления не было. Бахарев знал, что согласия на это я бы не дала.

– Каким же образом Юра записан в школе как Бахарев, если в свидетельстве о рождении его фамилия – Петкевич? – спросила судья.

Этот простой, правомочный вопрос и помог раскрыть подлог и мошенничество Бахаревых.

– Вам сейчас предстоит узнать нечто сенсационное, – предупредила меня судья при очередной встрече. – Соберитесь с силами. Так вот: вовсе не вы настоящая мать Юры. Не вы его родили, а Вера Петровна.

На столе передо мной были веером разложены не один, а три экземпляра фальшивых метрик сына. В графе «мать» стояло: Бахарева Вера Петровна. Место рождения – не Межог, а другой город. Вместо действительной даты рождения – 12 декабря 1945 года – три варианта: разные числа, разные месяцы и даже разные годы. Бывшая уголовница, имевшая собственного сына, вписала себя матерью в фальшивое свидетельство о рождении моего ребёнка?

Самих себя перед отъездом с Севера «родители» также обеспечили «чистыми» документами. Бытовые статьи, по которым сидела Вера Петровна, больше не тяготели над ней. Ничто не выдавало и того, что Бахарев находился в заключении. Приехав в выбранный им город незапятнанным гражданином, Филипп тут же вступил в ряды КПСС. В скором времени был выдвинут и выбран в депутаты райсовета.

– Это ещё не всё, – продолжила судья. – Главное в другом. Главное заключается в том, что вы опоздали ровно на год. По закону ребёнок с одиннадцати лет сам решает, с кем из родителей хочет остаться. Вы, наверное, понимаете, что на суде Юра скажет: «с ними». Суд обязан будет согласиться с выбором ребёнка.

– А как же быть с тем, что мальчика воспитывают люди, у которых всё основано на воровстве и подлоге?

– За подлог с них взыщут. Но это другой вопрос.

Разумеется, я понимала, кого выберет Юра. Воспользовавшись секундами, когда мы с ним остались вдвоём, я успела ему однажды сказать: «Юрочка, я тебя очень люблю. Я по тебе очень скучаю, мой мальчик. Очень. Вот поедем с тобой в город, где я живу…» – «Зачем?» – прервал меня тут же сын. «Сюда будешь приезжать, когда тебе только захочется». – «Нет», – сказал он своё слово. «Нет, нет» – ответ на всё.

Центром безликой, унылой квартиры Бахаревых был буфет, набитый стеклом и фарфором.

– У вас в доме нет ни единой книги, – заметила я.

– Сегодня нет ни одной, а завтра будет целая библиотека, – ответил хозяин дома.

– Покажи мне свои фотографии, – попросила я сына.

– Какие?

– Все, где есть ты.

Юрочка с отцом идут через поле. Видно, к реке. На отдыхе. На другом снимке – оба стоят около телёнка… Юрик его гладит… Вдвоём с отцом на корточках кормят кур. Сидя на табуретке, отец что-то чинит, а безмятежный, спокойный Юрочка стоит возле него.

Я смотрела на эти снимки как на зримую плоть проживаемой сыном жизни. Видела расторопные движения Веры Петровны, высверк бриллиантовых серёжек в её ушах – и только теперь наконец вполне прозрела: мой сын любит этот дом, этих людей. Каждого в отдельности и обоих вместе. И они любят его. Он с ними сросся. Они для него изначальная, прочная реальность.

Единственный раз лицо Юры просияло, когда, уже поняв, что сын любит женщину, укравшую его у меня, я при нём преподнесла ей коробку с духами. Для него это означало мир между взрослыми. И только так я была для него – приемлема.

Ещё несколько дней назад я сочла бы сумасшедшим человека, предрёкшего мне, что, отыскав сына, я добровольно откажусь от суда. Но представить, как по ходу суда сын будет узнавать недетскую правду о семье, о родителях, как должен будет отвечать в присутствии чужих людей на мучительные для него вопросы?.. Подвергнуть его этой процедуре значило окончательно отвратить от себя. У него уже была своя воля. Я не смела на неё покушаться, ломать её. И от публичного разбирательства отказалась. Никакой суд не мог бы мне помочь.

«Зачем вы приволокли с собой эту особу?» – спросил однажды Филипп, указав на Н. Они в полном смысле слова возненавидели друг друга. Не выдержав поражения в схватке, Н. собралась в Кишинёв:

– Тебе здесь больше нечего делать. Поедем домой.

У неё по щекам катились слёзы. Её сын был чуть младше Юры, она его очень любила. Но я двинуться в обратный путь не имела сил. Ни на что не надеясь, просто хотела подольше побыть возле сына.

Я решила познакомиться с учительницей Юры – узнать, к каким предметам у него есть склонность, чем он увлекается. Подготовленная его «родителями», враждебно настроенная учительница начётническим тоном вынесла мне свой личный приговор: «Если бы вы были настоящей матерью, то оставили бы Юру в покое и уехали отсюда».

* * *

– Всё, что лежит здесь, в деле, даёт основание для процесса иного масштаба. Когда-нибудь такой процесс состоится. Когда-нибудь! Но чем, кроме глубочайшего сочувствия, помочь вам сейчас? У меня душа переворачивалась, когда я читала письма ваших друзей. Письма замечательные, – сказала мне судья, Полина Ивановна Фёдорова.

– Что же вы мне посоветуете?

– Заберите документы. И письма ваших друзей я вам верну. Не хочу, чтобы к ним прикасался адвокат Бахарева. Кстати, Бахарев нанял самого лучшего. А совет? Попытайтесь как-то договориться с ними мирным путём. Должно же быть в них что-то человеческое.

У правосудия оказалось столько необоримых подпунктов, статей, отнимающих надежды на то, чтобы мне вернули сына. Ни об один из них не споткнулся закон, выдирая нас с корнем из жизни. Договориться мирным путем? Должно же быть в них что-то человеческое? Хотелось и мне так думать! Как просительница, я попыталась договориться, чтобы Юра время от времени мог ко мне приезжать. Но разговор с его преуспевающим отцом ничего не изменил. «Юра – мой наследник! Мое будущее», – твердил он. Ребёнок должен иметь один дом, а не несколько. Желание чувствовать сына ежечасно своим делало его твердокаменным. Душа мальчика должна была принадлежать только ему.

– Юра должен закончить школу в привычной для него обстановке, поступить в институт, – повторял Филипп. – Вы что, считаете, что можете дать ему больше, чем я?

– Да! Да! Да! Считаю: да. Я – мать!

– А я – отец. Вам надо свыкнуться с тем, что поправить уже ничего нельзя.

И он называл сумму, положенную в сберкассе на имя сына: сопоставима ли она с тем, что могу предложить ему я?

Бесполезно было перебирать совершённые ошибки, но я их перебирала. Не приняла совета Н. отвечать на всё «да». Оттолкнула Бахарева в первые часы встречи. Не предвидела, что Бахаревы могут запастись фальшивыми свидетельствами о рождении. Не предугадала ни одного из тактических ходов и манёвров Филиппа. Ни с чем – не справилась… Главное же – мне не удалось смягчить и расправить настороженное, испуганное выражение лица сына, его сведённую напряжением душу. Не посмевшая ни разу привлечь его к себе, обнять, я оказалась вконец разгромленной. Во всём. Была изничтожена до основания.

Ни с кем и ни с чем больше не связанная, невменяемая, я лежала в номере гостиницы. Я выпала из времени, из жизни. Если это была и не клиническая смерть, то, во всяком случае, клиническое отсутствие. Вместо меня было что-то безличное, доэволюционное, неуклюже поворачивающееся, не умеющее ни мыслить, ни чувствовать. Затем что-то не больно, но упорно стало бить извне в это бесчувственно-живое, лишённое способности откликнуться. Какое-то время спустя возникло ощущение бешено взвихрённой скорости вокруг. Кто-то отчаянно спешил. Изо всех сил подгребал ко мне, то ли в ладье, то ли в челне. Прозвучал повелительно чёткий оклик: «Петкевич!» И распавшиеся на материю и сознание части соединились в единое «я». «Петкевич» – это была я.

Поистине: «Казни меня, но дай мне имя!» От скорости той непонятой силы и зависело, видимо, жизнь или смерть предстоит этому «я». Побывать предварением самой себя, только живым веществом, без самосознания – это состояние граничило со смертью. С чем же мы соприкасаемся там, в глубине, скажи, Господи?

* * *

Дома, в Кишинёве, было тихо. Очень. Я благодарила жизнь за эту тишину.

Чтобы не оставаться с ощущением полупредательства близкого человека, надо было признать за Димой право на самого себя, право на то, чтобы не всё со мной разделять. Он не поехал со мной – и остался честен перед собой, перед нами обоими. Тем более что в действительности его присутствие никоим образом не помогло бы мне обрести сына.

Главным же было то, что мы оба хорошо знали: с самым трудным в своей Судьбе человек должен справляться сам.

К отказу от суда меня вёл одинокий поводырь, имя которому – чутьё. Филипп с Верой Петровной сочли это моей слабостью и повели себя соответствующим образом. Как будто не понимая того, что мой отказ проистекал из бережности по отношению к сыну, Филипп наставлял меня в письмах: «Неужели Вы не понимаете, как пагубна душевная раздвоенность для ребёнка? Вы своими любящими пальцами хотите разодрать его душу, лишить его счастливого детства, душевного покоя, беззаботности. Мы получили новую прекрасную квартиру. Один зал составляет двадцать шесть метров. Огромные, с колоннами балконы, с великолепным видом на весь город и Волгу. У Юры светлая, уютная комната. Ему очень нравится квартира… Мне непонятно, чем ослеплён, чем затуманен Ваш разум, если Вы теряете возможность оценки сложившейся ситуации». Филипп писал так, словно не у них с Верой Петровной зародился замысел кражи ребёнка и не ими, а мной «сложена» эта нечеловеческая ситуация.

Где-то в своих скрюченных и спутанных корнях ситуация была настолько уродлива, что выправить её не смогло даже вмешательство прокурора, выступившего, как это ни парадоксально, на моей стороне. Установив, что метрики сына фальшивые, главный прокурор города возбудил дело о признании их недействительными. Состоялся суд, было вынесено решение:

Актовую запись РайЗАГСа г. Вельска (за номером таким-то) и свидетельство о рождении (за номером…) признать недействительными, так как действительные документы выданы Межогским с/советом… на имя Петкевича Юрия Филипповича, рождённого 12/XII–1945 г.

Дело было возбуждено не мной, а прокурором. Однако любой факт, мешавший спокойному течению жизни семьи, Бахаревы намеренно связывали теперь с моим именем и в таком свете представляли сыну. Оба меня «воспитывали». Вера Петровна писала: «Несколько дней назад принесли извещение от прокурора, чтобы явиться к нему для разбора вопроса метрик. Юра увидел это извещение и сказал: „Это Т. В. написала прокурору“. И нахмурил лицо». Филипп резюмировал: «Неужели у Вас недостаточно воли, терпения для его счастья? Неужели Вы не можете заставить себя подождать, когда Юра станет взрослым, и тогда говорить с ним как с сыном-другом, как с человеком, способным рассуждать и принимать решения?.. Ваше имя вызывает у него нервозность и раздражение. На предложение Вам писать он отвечает: „Не буду“».

«Родители» сделали всё, чтобы Юра не отвечал мне ни на письма, ни на бандероли и посылки, чтобы он сам, по собственной инициативе отсекал доступ к себе. Получалось, что я, по сердцу, должна была оставить его в покое – и, по сердцу же, не могла с этим смириться.

Чтобы не утратить рассудок, надо было уразуметь хоть какую-то логику звеньев происходящего. Казалось, что сфабрикованные метрики сына, моё появление в доме Бахаревых могли свести все их завоевания на нет. Однако никаких признаков неуверенности ни она, ни он не проявляли. Подлинные метрики сына Бахарев игнорировал. Предпринятые им в обход решения суда шаги убедительно свидетельствовали о беззаконии, о правовых и нравственных пороках государства. Не знаю, благодаря чему – закадычной ли дружбе, солидной ли взятке – удалось превратить решение городского суда в ничего не значащую бумажку. Во всяком случае, своё заявление Бахарев адресовал отнюдь не органам правопорядка, а «зав. Кировского районо т. Красиной З. С.».

Подлинник заявления Бахарева прислал мне совершенно незнакомый человек, со следующей припиской: «Слышал о Вашей истории с сыном. Считаю своим человеческим долгом вверить это заявление в Ваши руки. Когда Ваш сын захочет во всем разобраться, этот документ поможет ему».

Тяжело было держать в руках пресловутый «документ». Предшествующие рождению сына события Бахарев называл «случайной связью». Мой приезд в город, в котором они жили, описан так: «гражданка Петкевич» уговаривала его «уехать с ней и ребёнком в Кишинёв», но он, Бахарев, «наотрез отказался». Завершались эти измышления «простенькой» просьбой:

«Прошу вас произвести юридическое усыновление, указав отцом меня, а матерью – Веру Петровну Бахареву. Желательно, чтобы дата рождения осталась, как указано здесь».

Здесь – то есть в фальшивых метриках. На заявлении красуется резолюция:

«Подготовить этот вопрос на решение Исполкома. ПОГОВОРИТЬ СО МНОЙ!

(подпись) Красина З. С.»

Всего-навсего: «Поговорить со мной».

С зав. Кировского районного отдела народного образования Красиной – «поговорили». На заседании исполкома и подлинное свидетельство о рождении сына, и решение суда были аннулированы, а фальшивые метрики росчерком пера – узаконены. Год, месяц и число рождения Юры остались вымышленными, а Вера Петровна Бахарева была «утверждена» матерью моего сына.

Сколь многое в жизни так и осталось бы для меня скрытым и неизвестным, если бы не знакомство с доносами на меня моих подруг во время следствия и если бы не это присланное незнакомым человеком заявление Бахарева! «Филипп жестоко вас искоренял в сыне», – говорили мне позже.

История с моим отказом от суда, с иском прокурора и тем, как в районо «узаконили» подделку, задела судью, молодую и честную Полину Ивановну Фёдорову. Между нами завязалась переписка, перешедшая затем в прочную многолетнюю дружбу. Полина Ивановна узнавала, как учится сын, какие получает оценки, описывала, как он выглядит.

Проходили месяцы. Год. Два. Я не выдерживала. Ездила в город, где жил сын. Смотрела на него издалека. Отец взял с Юры слово, что тот никогда и ни в чём ему не солжёт. Чтобы не лгать, Юра не принимал от меня ничего: ни фотографий, ни писем, ни книг.

Встретившись случайно с Верой Петровной, я пересилила себя:

– Расскажите о Юре. Что он любит, что нет? Чем увлекается?

– Нелюдим, – сообщила она неохотно. – Ни с кем не дружит. Когда приходит какой-нибудь товарищ за книгой или узнать расписание уроков, даже в комнату не пригласит. Спит на балконе. Делает по утрам гимнастику. Гантели у него там, гири какие-то. По дому ни в чём не помогает… Нервный! – добавила она.

– Нервный?

– Наследственное. От отца.

И опять мне повторялась установка Филиппа, столь родственная типовым государственным приговорам об изоляции и поражении в правах: «Пока Юра не окончит школу и не поступит в институт, Филипп Яковлевич ни за что не разрешит вам с ним видеться».

* * *

Нас было две таких, отпето одиноких, без земли под ногами: Хелла и я. Лишённые исторической опоры, мы были подорваны и изнутри. «Это в мире бывает переход к последующему, а в себе – нет, нет и нет, до умопомрачения. Я, как прикованная к себе, хожу всё „по кругу“, – писала мне Хелла. – Безудержная тоска по Александру Осиповичу и по родине (по Чехословакии, в которой остался её сын). Тоска разрастается до гигантских размеров. И это тоска не только по родным местам, но по всему и всем, кого и что я там оставила, о ком тридцать шестой год ничего не знаю и не узнаю. Тоска по всему… Ты ведь так же. Я это знаю…» Так же. Да. И «по кругу» так же. И «до гигантских размеров» так же. Даже дальше: до кромешной бесприютности.

Хелла спасалась разъездами: «Ближайшие три месяца пробуду в Сибири. Еду к Вите Врублевскому. Если помнишь, это тот мальчик из Весёлого Кута, с которым Александр Осипович занимался математикой». «Еду в Арциз. Аннушка пригласила». «Еду на Украину. Никифорович с женой зовут…» «Еду», ещё и ещё раз «еду».

Точно так же металась и я после того, как державший меня стержень («Вот найду сына – тогда…») рухнул. У меня откуда-то взялась бездна «личного времени». Не утоляли ни обширная переписка с друзьями, ни загруженность в театре, ни домашние дела. Я впряглась в профсоюзную деятельность. Недостаточно! Мало! Послала в Ленинград заявление с просьбой зачислить меня на заочные курсы английского языка. Для проформы отсылала в срок контрольные работы.

Хотя бы единожды в год я должна была съездить в Ленинград. Рвалась туда не только ради музеев, театров, но и для того, чтобы подняться в семь часов утра, выйти в утреннюю питерскую тьму, смешаться с торопившимися на работу людьми, проехать в трамвае несколько остановок. Будто мой дом всё ещё здесь, и пусть мифическим образом, но я имею отношение к жизни родного города.

Я настойчиво звала приехать в Кишинёв погостить у нас с Димой сестру Валечку с Аркадием. Следующим летом пригласила подругу юности Нину Изенберг с мамой. Потом вторую подругу юности, Лизу Райскину. Они приезжали. Гостили. Радовались за меня: наконец-то у меня есть дом, прекрасный муж – «всё, мол, у тебя теперь наладилось». А самой мне стало как-то привычно ощущать свою жизнь условной, относительной, случайной.

Глава седьмая

Планируя, как на предстоящей Декаде молдавского искусства в Москве интересней и ярче представить Русский драматический театр, Министерство культуры Молдавии решило пригласить для постановки какого-нибудь известного режиссёра. Фамилий называлось много. Мне, несведущей в театральной конъюнктуре страны, их имена ничего не говорили. Но однажды, сбегая по лестнице со второго этажа, где шла репетиция, я едва не налетела на высокого, картинно барственного, в элегантном светло-сером костюме человека с гривой седых волос. Он галантно посторонился, а я успела только отметить про себя, что этот господин происходит из решительно незнакомого мне среза общества.

Для декады была выбрана пьеса молдавского драматурга Юлиу Эдлиса «Мой белый город». Прошла читка. Коллектив пьесу одобрил. Меня вызвал главреж Венгре:

– Постановщик декадной пьесы Владимир Александрович Галицкий просит подыскать ему кого-нибудь в ассистенты. Я порекомендовал вас. Согласны?

Своё «ассистентство» у Евгения Владимировича Венгре я не считала серьёзным делом. Это были хоть и предметные (по пьесе, по спектаклю), но приватные беседы, более похожие на добровольный контракт между интересом главрежа к моим размышлениям о жизни – и моей благодарностью за этот интерес. Что касалось подготовок к репетициям, они были необременительны. Но что значит «ассистент» в переводе на профессиональный язык, мне по сути было неизвестно. Согласиться с бухты-барахты стать ассистентом у незнакомого режиссёра? Я не раздумывая отказалась.

Однако дня через два, когда мы уже рассаживались в автобусе, отправляясь на выездной спектакль, меня окликнул кто-то из актёров. Сказал, что приезжий режиссёр просит меня подняться к нему в кабинет.

– Я чем-то испугал вас? – театрально полюбопытствовал он. – Евгений Владимирович отзывается о вас как об умном и толковом помощнике, а вы с ходу отвергли предложение работать со мной. Почему? Как видите, сам нижайше прошу вас сменить гнев на милость, и давайте попробуем. Приступим к работе завтра же. Хорошо?

«Чем-то испугал»? Пожалуй. Чем? Не знаю. По глубинному счёту отказ от ассистентской нагрузки был полным рассогласованием с собой. Я давно жила в напряжённом ожидании, с застывшей внутренней мольбой: «Ну хоть кто-нибудь – приспособьте меня к какому-то оглушительному творческому делу, которое сможет поглотить меня с головой! Используйте мои силы!» Убийственно было сознавать, что самое важное из того, что я знаю про жизнь, о чём догадываюсь, что чую, так и останется ни к чему не приложенным, никому не нужным.

В автобус я вернулась с ещё большим чувством испуга и досады на себя за то, что на вежливо закамуфлированную повелительность режиссёра – «приступим завтра же» – неожиданно для себя согласилась.

Моё доверие и привязанность к Оле были безоговорочны. Я её преданно любила. Жили мы недалеко друг от друга. Виделись часто.

– Можешь меня поздравить. Я – ассистент режиссёра, – сообщила я ей на следующий же день.

– Какая же это новость?

– Новость в том, что не у Венгре, а у приглашённого режиссёра.

– Приглашённого откуда?

– Не знаю.

– Как его фамилия?

– Галицкий.

– Галицкий? А как его звать?

– Владимир Александрович.

– Неужели Вовка Галицкий? Неужели Вовка? Такой высокий, худощавый?

У сдержанной Оли «Вовка» по отношению к этому человеку прозвучало как-то неловко. А когда она добавила: «Боже мой, если это босяк Вовка, которого я знала по Одессе, то это мой друг юности», – я уже не сомневалась в том, что к Олиному другу юности Галицкий никакого отношения не имеет. Оля тем временем рассказывала, как они вместе готовились к экзаменам, по самую макушку увязали в одесской «Синей блузе» и «Живой газете», о том, какие «Вовка» придумывал остроумные репризы и сочинял куплеты и как был сначала влюблён в неё, а потом в какую-то Клару. Я ещё раз попыталась совместить Олины рассказы с впечатлением от приезжего «светила», но ничего не сходилось.

– Вряд ли это друг твоей юности. Наверно, однофамилец. Во-первых, вот уж кого не назовешь худощавым. Во-вторых, невозможно его представить загорелым, задиристым синеблузником. И что уж совсем не вяжется с этим барином, так это – «босяк».

Тем не менее выяснилось, что наш новый режиссёр – одессит и Олин друг юности.

Я, кстати, странным образом не вспомнила тогда, что о режиссёре Галицком слышала ещё в Шадринске от артиста Танина, что, проезжая через Москву, обратила внимание на развешенные повсюду афиши гастролей Тамбовского театра под его руководством.

Герои пьесы «Мой белый город» разрабатывали проект своих грёз (подразумевалось будущее Кишинёва).

– Достать статью председателя Госплана Кучеренко о перспективах строительства в газете «Правда» за октябрь, – диктовал мне режиссёр. – Связаться с Союзом архитекторов. Нащупать там двух-трёх современно мыслящих специалистов. Устроить встречу-беседу с труппой по проблемам архитектуры, предварительно вручив им экземпляр пьесы. Организовать экскурсию участников спектакля в архитектурную мастерскую кишинёвского Госстроя. Да, ещё нужен композитор. Разведайте. Художник у меня есть свой.

Творческие союзы в городе существовали как замкнутые системы. Кроме театра, я вообще нигде не бывала. Пойти в Союз архитекторов, в Союз композиторов для меня было равно переходу госграницы между Молдавией и Румынией.

Архитекторы, увлечённые идеями американцев строить зелёные и экологически чистые города вдали от деловых центров, нашлись. Но сторонниками этого направления были далеко не все. Предпочитающих кучное градостроительство было несравнимо больше, и возглавляла Союз архитекторов именно эта каста. Таким образом, сначала состоялось моё знакомство с внутриведомственной междоусобицей, а затем уже – с неоднозначным отношением членов Союза архитекторов к пьесе Эдлиса.

Приступая к работе, новый режиссёр «выбил» в Министерстве культуры деньги на занятия по сценическому движению и по речи. Для этих уроков мне как ассистенту следовало найти педагогов. Радикальные нововведения, вызволявшие актёров из задумчивого закисания, прежде всего пришлись по сердцу занятой в спектакле молодёжи. В период застольной работы оговаривалось сквозное действие, определялись главные события пьесы в целом и для каждого персонажа отдельно. Актёры перестали обращать внимание на «от» и «до» репетиций, подпали под чары режиссёра. Актрисы одна за другой в него влюблялись.

Вскоре стали поговаривать о том, что постановщик может задержаться в театре и стать главрежем. Сам он ожидал приезда жены. Многое, видимо, зависело от того, понравится ей город или нет. По профессии она актриса; если согласится, будет работать в театре.

Жизнь моя нежданно-негаданно оказалась заполненной до предела. Ассистентские обязанности отнимали всё личное время, поскольку моё присутствие на репетициях было оговорено как непременное, а вечерами я была занята в спектаклях.

Галицкий отсмотрел их все. Резюмировал:

– Вы интересны и умны в «Детях солнца» Горького. Очень хороши в «Безымянной звезде», но лучшей ролью станет та, которую вы сыграете в моём спектакле!

Значит, он и в самом деле настроен остаться здесь?

– Сидите рядом. Ваше место тут, – обращаясь ко мне как к ассистенту, капризно требовал он, указывая на стул возле себя.

Я и так на всех репетициях неотлучно находилась рядом. Знала, когда он обедал и что чаще всего не успевал даже перекусить. С молоденькой, красивой актрисой Галей Ястребой мы старались помочь ему и в этом.

Мне многое дозволялось:

– Говорите! Говорите обо всём, что я упустил, что не приметил, в чём не прав.

Но когда я однажды позволила себе не согласиться с его толкованием, он резко оборвал меня:

– Это слишком заумно.

Тон был невежливый, недружелюбный. Я поняла намёк и замолчала.

– Только не это! – попенял он на следующий день. – Почему вы такая отсутствующая? Не замолкайте.

– Увольте. Вы всё прекрасно знаете сами.

– Ах вот как? Поднят бунт?! Это не пройдёт! Властной рукой самодержавия он будет подавлен! – Он искал форму примирения. – А вообще, если у вас найдётся несколько минут после репетиции, у меня к вам есть один вопрос.

– Что вас интересует? – спросила я перед уходом домой.

– Расскажите мне обо мне…

– О вас? Но я решительно ничего о вас не знаю.

– Знаете, знаете! Ещё как знаете! Я вас побаиваюсь. Вы как эолова арфа. Я только подумаю о чём-то, а вы уже это формулируете.

– Ну, если знаю, тогда получайте. Недальновидный. Недипломатичный. Талантливый. До безобразия уверенный в себе человек.

– Талантливый? Это в точку! – играючи подхватил он. – В остальном вы меня разочаровали. Не годится.

– Что ж! Так тому и быть!

Для каких-то интервью с отрывками из спектаклей нас несколько раз приглашали на телевидение. После записи на ТВ мы возвращались в театр пешком. Он доверительно рассказывал о своей семье: о жене, о матери, о детях и даже внуках.

– Расскажите теперь о себе, – попросил однажды.

– Что именно?

– Расскажите о сыне.

– Вы, я вижу, всё уже выведали у Оли?

– Я обо всём хочу знать от вас.

– Мне ничего не хочется вам рассказывать.

– Тогда интерес к вам тоже на время отложим и вернёмся к тому, в чём вы уличили меня. Я – недальновидный, недипломатичный, но талантливый…

«A-а! Правильно, что его заело именно это: недальновидный, недипломатичный».

Казалось, Галицкий был целиком ориентирован на занятую в спектакле молодёжь и талантливых корифеев. Но в труппе были маститые актёры, переквалифицировавшиеся в партийных и месткомовских деятелей. Их он – игнорировал. Ни советчиков, ни союзников в них не искал. А они, собственники на советский манер, проработав здесь не один десяток лет, считали театр своей вотчиной, и независимость «гастрольного» режиссёра им была не по нутру.

Несовместимость этих двух сил проявила себя в открытую на обсуждении макета декораций к спектаклю «Мой белый город». Сцена была разграфлена художником на четыре квадрата-квартиры, в которых одновременно на двух этажах протекала жизнь четырёх семей. Исполнителям макет понравился как современный и нестандартный. «Хозяева» же из худсовета его воинственно отвергли, назвав претенциозным и вычурным. Возникавшая вокруг репетиций напряжённость становилась всё более грозовой. Но до мысли, что это может как-то сказаться на судьбе спектакля, дело не доходило. Замысел утопически прекрасного Белого города был для Кишинёва актуален и свеж.

Владимир Александрович Галицкий состоял в партии, в вопросах субординации партийной и творческой этики обязан был разбираться. Я знать не знала, что происходило на партийных собраниях театра, но раз от разу он приходил с них на репетиции всё более озадаченным, если не сказать удручённым. Однажды смутил брошенным:

– Вы мой единственный здесь приход.

В выходные дни он созванивался с Олей и бывал у неё. Спрашивал иногда: «А вы к Ольге не заглянете?» Буквально на секунду как-то заглянула. Чуть ли не в манере Александра Осиповича он тут же набросал стишок:

С пылу с жару

Вбежала Тамара,

Сказала: «Я забыла тетрадку».

«Ах, как это гадко!» —

Воскликнул Володя

И выразил это в оде.

Какое самомнение! Он усмотрел в моём появлении намеренность?

Наблюдая общение Владимира Александровича с Олей, я и Олю увидела непривычной, и его более естественным. Старше меня на полтора десятка лет, они оба принадлежали другому историческому времени. Часто перебрасывались строчками из Багрицкого, Гудзенко, Сельвинского… В центре их лирических воспоминаний, конечно же, была Одесса. Смекалистое, остроумное нутро города, его вольный портовый дух и самобытность всегда оказывались на переднем плане. Однако, побывав под властью «зелёных», пережив приход австро-немецких войск и французскую интервенцию, в то время когда Красная армия уживалась с гайдамаками, Одесса «уступила себя» советской власти. Позже Владимир Александрович напишет: «Дети войны и разрухи, мы рвались к самовыявлению. Революция распахнула перед нами эти двери». Оба они с Олей – как участники «Живой газеты», «Синей блузы» – творчески и нравственно укрепляли новую власть молодостью, задорными куплетами, спортивными экзерсисами и напористостью в пропаганде идей.

Вскоре Министерство культуры утвердило нового режиссёра главрежем. Его нарасхват зазывали к себе в гости актёры театра. Когда выяснилось, что у него в феврале день рождения, многие из нас были приглашены к народному артисту В. А. Стрельбицкому, пожелавшему отметить этот праздник в своём доме. Освоившись, Галицкий представил себя всем как патриарха, окружённого семьями дочерей и внуками. Был в ударе. Неподражаемо артистично исполнял экзотические куплеты одесского беспризорника Ютки-Перекопца. Хрипловатым голосом пел его песни:

Посмотрите на мене, тёти,

На мене, молодца.

Я родился у мамы

Без посредства отца…

Рассказывал байки о том же Ютке, который во время съёмок «Броненосца „Потёмкина“» являлся к гостинице «Лондонская» с ящиком для чистки сапог и выбивал щёткой приветствие, когда Эйзенштейн ставил ногу на ящик: «Эйзен едет уф Китай снимать картину „Сам пью чай“», и т. д. и т. д. Успех новый главреж имел – оглушительный.

Не согласившись с каким-то его распоряжением, я однажды вспылила.

– У вас характер дикой горной козы, – припечатал он.

Я честно примерила этот образ к себе. Какая-то правда в этом была, только слишком давняя. Строптивый от природы характер я научилась обуздывать, не проявлять ни в наших отношениях с Димой, ни в отношениях с актёрами. Я ещё больше рассердилась и заявила:

– Не смейте со мной так разговаривать!

– Хорошо! – безмятежно и насмешливо согласился он. – А стихами определять вас разрешается? Вот такими, скажем:

Доброе сердце, светлый ум,

Тамара Петкевич – уникум…

Его шуточки-прибауточки («Ах, у неё был чудный голосок, что так прекрасен в женщине!») были красочны, неожиданны, так незаданно веселили душу.

Приближалась генеральная репетиция. Вечером мы оговаривали ту или иную сцену, но наутро, импровизируя, Владимир Александрович мог изменить ранее найденное решение на что-то более выразительное и оживляющее – и всякий раз меня поражал. Тяга режиссёра к подлинности оказалась снадобьем, которого в театре жаждало множество актёров. Галицкий подводил актёра к прорыву в глубину. Открывал, казалось, что-то и в себе самом. Находки становились общими, работалось легко, вдохновенно. Отыграв свою сцену, актёры рассаживались в зрительном зале, чтобы задержаться в атмосфере взаимоудивления, которая создаётся вокруг талантливых людей.

Пока директивы ЦК доходили из центра до столиц союзных республик, заряд их воспитательных намерений частично выветривался. Так, в 1959 году в Молдавии на первых порах не все поняли масштаб кампании «по борьбе с космополитизмом». Республику решили «привести в чувство». Все творческие работники были созваны на совещание в Молдавский оперный театр.

Поначалу аудитория довольно вяло слушала вводную часть доклада второго секретаря ЦК Молдавии «О необходимости идеологической чистоты и партийности в советском искусстве». Но когда докладчик стал поимённо называть писателей, которые «живут с оглядкой на Запад, являются разносчиками вредных и враждебных советским людям идей», зал поутих, внимание перешло в другой режим. А когда, уже манипулируя настроением зала, второй секретарь поднёс микрофон вплотную ко рту и буквально прошипел в него: «А мы таких ретивых – остановим! А мы им бесчинствовать и калечить сознание наших людей – не дадим! Не раз-ре-шим!» – стало уже совсем тихо и очень не по себе.

Передо мной в зрительном зале сидел один из писателей, только что причисленных докладчиком к стану «калечащих». Затылок писателя становился всё пунцовее и напряжённее. Было похоже, что внутренний оползень губит не только мысли о карьере, о шансе творить, но парализует в нём ресурсы духа. Казалось, у него вот-вот случится инфаркт, инсульт…

Государство не утрачивало умения пугать человека непосредственно «в нервы и в кровь». Расхожий, беспроигрышный метод века. Если ты не установил личных отношений с властью и обществом как союзник, не оформил их надлежащим образом партбилетом, защиты не жди, а нападение гарантировано. Предводителей таких совещаний увлекала и тешила односторонность «коррид». Большинство присутствующих воспринимало их как тяжкое физическое испытание. Я просто умирала.

Все расходились подавленные. Галицкий обратился ко мне:

– Зайдём куда-нибудь выпить кофе, помолчать.

За чашкой кофе спросил:

– Вам не кажется, что мы с вами, как два зверька, забились в логово и слушаем мир, прижавшись щека к щеке? Какой же он грозный…

Мир – действительно грозный. Но он-то откуда знает это?

Многочисленный состав комиссии, прибывшей в театр на сдачу декадного спектакля «Мой белый город», недвусмысленно намекал на возможность взбучек, подобных устроенной на совещании в оперном театре. Видно было, что члены комиссии готовы «нести ответственность за идейное содержание спектакля». У-у, сколько запретов и разгромов пережил за эти годы театр!

Спектакль «Мой белый город» был прекрасно организован, смотрелся с интересом. Претензий к режиссуре наскрести не удавалось. И тогда (не без участия Союза архитекторов) подготовленная для разгрома комиссия дружно обрушилась на пьесу. Пьесу обвинили в «прорумынских настроениях». Причин для этого не было – разве что безошибочный нюх, распознающий любое свободное дыхание в искусстве…

Спектакль был разрешён к показу на публике не более пяти раз. Везти его на Декаду молдавского искусства в Москву запретили. Фактически правительство республики вынесло приговор молодому драматургу Эдлису. Здесь не шутили. Талантливый автор вскоре уехал из Молдавии в Москву. До того Молдавию покинул один из самых пленительных и оригинальных драматургов – Ион Друцэ. Чтобы запрет «Белого города» не привёл к отмене поездки театра в Москву, высшие инстанции стали срочно искать новую пьесу.

– Сбежим куда-нибудь от всех? За город? Хоть на пару часов? А? – предложил режиссёр.

Бродя по промёрзлым, ещё не оттаявшим весенним холмам среди виноградников, мы говорили о чём попало, обо всём на свете. Он подробнее рассказал о себе. Женат не единожды. Две дочери от разных жён. У старшей дочери уже два сына. Обожает своих внуков. Жива старая мать, которую он любит и чтит. Кто жена? Бывшая балерина. После замужества переквалифицировалась в драматическую актрису. «Не умеет быть нежной, – посетовал он. – Не любит книг. Говорит, что в доме от них дышать нечем. И все у неё подлецы, негодяи. После её откровений вокруг какая-то пустыня и трудно что-то начинать…»

У дороги стояла харчевня. Шофёры с аппетитом уплетали шашлыки и мититеи. С любопытством поглядели на чужаков. Понимающе ухмыльнулись, потеснились, когда мы искали, куда бы поставить тарелки.

– Приезжие?

– Так точно.

– Вкусно? – заговорщицки подмигнули.

– Отменно, – ответили мы.

– То-то! – одобрила нас компания. – Только без молдавского вина не тот коленкор. Да и красный перец не помешает.

Расставшись с шофёрской компанией, мы ещё парили в свободном полёте.

– Самое главное для меня – Искусство, Театр, ставить спектакли, – доверительно делился самоустройством Владимир Александрович. – Любовь – это воровство у Искусства.

И галантно добавил:

– Я ставил спектакль – для вас.

После судорожных поисков Министерство культуры Молдавии предложило Владимиру Александровичу к постановке пьесу другого местного драматурга, Дариенко, – «Когда зреет виноград».

– Вы, надеюсь, не бросите меня на съедение хищникам? – обратился он ко мне.

Надо было бросить. Не бросила.

«Сработать» пьесу требовалось быстро. Отменили все спектакли. Репетировали днём и вечером. Ему особенно удавались массовые сцены. Для эпизода колхозного собрания он создал экстравагантную партитуру с таким схлёстом идейных и человеческих интересов, что всё заволновалось и засверкало.

Как-то режиссёр диктовал мне поручения к следующей репетиции. Я торопилась домой. Записав всё в блокнот, попрощалась, пошла к дверям и вдруг… в непредусмотренном регистре в спину мне тихо и раздельно прозвучало:

– Куда же ты уходишь? Куда же так бежишь, моя реченька?

Мне?.. Я?.. Так вкрадчиво, так рассчитанно-нешумно… Разрушая все способы защиты, взломали потайную дверь… На то заветное, что оставалось беспризорным, бесприютным в сердце, накинули петлю. Не на колени встать, не «люблю» сказать, а всего-навсего изобрести «реченьку»? И, как о риф, «реченьку» распороло на два рукава. У каждого своя неизбежность, разный рельеф. А глубина – схожая.

Первой спохватилась Оля.

– Вам надо кончать всё, что касается ваших личных отношений. Он так смотрит на тебя, Томик. Ты ему нужна. Но он боится и одного, и другого, и третьего. И страх, ты обязана это понять, страх сильнее его, – била она тревогу.

Страх перед «одним, другим, третьим»? Но отнести это ко мне было правомернее, чем к нему. Мой испуг перед жизнью был обоснованнее. Неумышленно, непроизвольно Владимир Александрович уже успел нанести мне не один удар. Иные его слова и поступки, кроме недоумения, ничего не вызывали, часто отпугивали.

Уже приезжала его жена. Пробыла около месяца. Он умудрился обратиться ко мне с несусветной просьбой: «Прочтите письмо нашего знакомого к ней и скажите, как вам кажется: есть у них роман или нет?» Я, помертвев, отвела его руку с письмом: «О чём вы? Бог с вами!» Затем он омрачил сказку нашей прогулки по холмам: «Не гулять нам надо было, а в райкоме отстаивать свою правоту». Иногда казалось, что он намеренно представляет себя как физическую карту Земли: вот, мол, мои заоблачные пики, на которые другим не взойти. А это, простите, низины, но так уж устроен мир, и так устроен я. Прошу любить и принимать меня таким, каков я есть.

– Уедем куда-нибудь! – сказал он вдруг. И тут же поправил себя: – Ведь если я уйду из семьи, мне дети никогда этого не простят. Они хотят брать пример с отца. А если не поступок, тогда что у нас остаётся? Тайные встречи?

Он был бесцеремонно прямодушен. Всё выговаривал вслух. Эгоцентризм? Непосредственность ребёнка? Да. Это была встреча с чистым и безыскусным человеком. Повсечасно задавая себе один и тот же вопрос: «Почему всё так серьёзно?» – я находила лишь один ответ: это несчастье тоски – по всему несбывшемуся, по единому языку, по единому делу.

И всё-таки я считала себя сильнее случившегося, считала, что справлюсь с непредугаданным и непонятным пленом. Это не была любовная история, тем более – любовный угар. Что же это было? Наверно, магия таланта и какая-то детскость человека на много лет старше меня.

Внешне в нашем с Димой доме всё пока оставалось спокойно. Как-то, вернувшись после спектакля, я застала сиротскую картину: Дима сам пришивал к рубашке оторванную пуговицу. И вдруг всё увиделось в реальном свете: я причиняю Диме боль. Не хочу, но причиняю. Я в роли виноватой…

В те же дни на почтамте я столкнулась с учеником Димы по консерватории.

– Можно я вас провожу? – спросил он.

– Проводите, Сенечка.

От его следующей фразы я чуть не лишилась сознания:

– Тамара Владимировна! Вы ведь не обидите Дмитрия Фемистоклевича? Верно?

Значит, я уже нахожусь в фазе скандала? Меня просит опомниться студент мужа? Все всё знают? А сам Дима? Почему он молчит?

Он только заметил:

– У тебя такое выражение лица, будто случилось что-то ужасное. Что?

«Разве со мной что-то случилось? – подумала я тогда. – Нет. Мне плохо. Мне смутно и больно, но – случилось? Нет. Не со мной».

Потом меня встряхнула приехавшая погостить подруга юности Лиза:

– Тамара, ты сошла с ума. Тебя несёт амок. Опомнись. Остановись.

Словно издалека до меня дошло одно из слов этой правды: несёт. Но я уже ничего не могла с собой поделать.

Русский драматический театр находился под неусыпным партийным контролем, что было тогда в порядке вещей. Мне передали, что в горкоме партии обсуждали, правомерно ли выдвижение Петкевич в ассистенты режиссёра. «Выдвижение в ассистенты? Разумеется, неправомерно! – прокомментировала я про себя. – Это же прямой выход к платформе идеологической диверсии… Но если бы вы только знали, как безразличны мне ваши штампы!» Безразличны-то безразличны, но при моём опыте я обязана была ощущать опасность. И я ощущала её. Ощущала как неминуемость разлуки с тем, кто дал мне почувствовать, что я тоже не без таланта, что мои силы на что-то годятся. Мне это было необходимо как воздух.

Шла репетиция. Мы сидели в зрительном зале в одном ряду, разделённые проходом. Я следила за действием на сцене, но, почувствовав, что он неотрывно смотрит на меня, повернулась и… замерла. Взгляд был полон ничем не прикрытого страдания и муки, муки, даже превышающей мою. Так мог смотреть человек, всерьёз охваченный любовью.

– Мне показалось, что ты с мукой смотрел на меня, когда мы вчера сидели в партере? – сказала я ему на следующий день.

– О нет! Тебе не показалось. Я хотел, чтобы ты поняла, как мне больно и страшно при мысли о нашей разлуке, – ничего уже не пряча, ответил он.

Оля пересказала их разговор накануне:

– Он говорил, что ты удивительный человек, читаешь его, как открытую книгу. Умеешь вытащить из него всё лучшее, а жена – всё неудачное, во что и тычет его носом. Говорил, что оставить семью не может, что будет скандал. Когда я сказала, что и Тамара на это не пойдёт, он вспыхнул и спросил: «А почему бы ей не пойти?» Я ответила: «Потому что она, как и ты, не захочет ничего строить на несчастье своего мужа и твоей жены».

* * *

Секретарём парторганизации театра на новый срок была избрана умница Нелли Каменева. Непосредственно перед сдачей нового декадного спектакля она повела плечами, как при порыве ветра, и заметила своим красивым низким голосом: «Не по себе что-то». Брошенная вскользь фраза обрела смысл, когда я увидела, сколько разного люда опять прибыло в составе комиссии.

Спектакль на сей раз был принят. Процедура приёмки подходила уже к концу, как вдруг с места поднялся бывший парторг – тот самый, который сетовал: «Торопятся они с реабилитацией врагов!» При полном сборе городского начальства из райкома, обкома, ЦК партии он решил открыть шлюзы снедавшему его бешенству:

– Говорите, Русский театр едет в столицу на декаду? А русский ли?.. Мне лично не-при-ят-но, что в Русском драмтеатре, где я работаю, главный режиссёр – еврЭй, режиссёр-постановщик – еврЭй, секретарь парторганизации – еврЭйка, главный администратор и просто администратор – тоже еврЭи…

Желчь, исходившая из оскорблённого еврейским засильем «народного артиста», хлестала через край. Ненавидел он, судя по всему, по очереди – когда-то «кулаков», потом «врагов народа», затем «космополитов», теперь – евреев!

Кровь бросилась мне в голову. Я, задохнувшись, вскочила:

– Установки партии так сильно изменились? В сорок третьем году за антисемитизм судили. В пятьдесят третьем дело о «врачах-убийцах» признали сфабрикованным. А сейчас публично, при всех, людям швыряют в лицо слово «еврЭй» – и это возможно? В чём их обвиняют? В чём?

Здесь сидел труженик – главный администратор Ларский, денно и нощно пёкшийся о том, чтобы в театре были сборы. Сидела Нелли Каменева, не соглашавшаяся со стандартами партийных решений по жгучим вопросам жизни театра и едва ли не на каждом собрании просившая записать в протокол её «особое мнение». Здесь присутствовал Евгений Владимирович Венгре, который пригласил меня в театр. И тут сидел человек, на лице которого я не хотела видеть боли, которого хотела защитить, не могла не защитить…

– Вам никто не давал слова, – кричал уже с председательского места директор. – Объявляется перерыв! Перерыв!

– Как вы посмели… в присутствии начальства? – подскочил он ко мне взбешённый. – Кто вам дал право говорить за всех нас?.. Да мы… Да нас… Да мы – океан! – захлёбывался опозоренный мною перед городским начальством директор театра.

И, не владея собой, не узнавая себя, я бросила ему:

– Это вы – океан?! Вы – лужа!

Господи Боже мой! Как медленно вызревает человеческий протест, как в один миг превращается в срыв и сносит всё отстроенное! Всегда не вовремя, не к месту – и всё-таки в учреждённый для этого час. Выплёскивает наружу пережитое и оскорблённое.

Когда я возвращалась после собрания, возле нашего дома прохаживался Евгений Владимирович Венгре: «Спасибо, Тамара. Это был поступок!» Нет! Ни по форме, ни по калибру вырвавшихся слов мой срыв не соответствовал поступку. Он выражал многолетнюю загнанность, трагическую зависимость от состояния общества. Не осознав случившегося до конца, я почувствовала: всё кончено. Решительно всё.

Группа человек в восемь во главе с заслуженным артистом С. М. Некрасовым и Н. И. Каменевой отправилась на следующий день в ЦК партии просить «оставить режиссёра Галицкого в театре, чтобы сохранить достигнутый при нём творческий уровень». Увы, Галицкий сразу после собрания подал заявление об уходе.

Во многое посвящённая Галочка Ястреба принесла мне утром письмо от готовящегося к отъезду Владимира Александровича. Пьеса Торнтона Уайлдера «Наш городок», в которой адрес героини был построен схожим образом, ещё не была тогда переведена на русский язык.

«Вселенная.

Галактика.

Солнечная система.

Планета Земля.

Моей возлюбленной.

…Впервые в жизни я думаю о женщине, грежу о женщине, вспоминая не лицо её, не её тайны… Я мечтаю о тебе целиком, о твоём дыхании и словах, о чём-то бережном и тёплом… Вчера я закрыл глаза рукой, они у меня просто устали от света, а открыв их, поймал твой взгляд, полный тревоги. Так смотрит мать на своего ребёнка. Так смотрит Жизнь. Этот взгляд храню, берегу и сейчас. Боже! Где я был все эти годы, что делал, чем занимался? Я не пережил ни одной минуты счастья. Всё это были грубые суррогаты, и я ими довольствовался… Ты одним взмахом руки высекла во мне человека. Сейчас я не знаю, как защитить найденное, как оберечь полученное. Это никому нельзя объяснить. Это можно понять или не понять. Слова „любимая“, „родная“ ничего не значили. Я их произносил, оскверняя имя Божье. Я и сейчас бываю жалок, труслив и груб. Это от растерянности. Я не знаю ещё, как обращаться с твоей вселюбовью, всепреданностью, всеотдачей. Роняю и порчу. И снова хватаю руками и прижимаю к своей груди, чтобы не отняли.

В пятьдесят три года начать совершенствоваться как человек? Так поздно? И какая нехватка ресурсов! Где они? Куда я их расшвырял? Звук твоего голоса прекрасен, касание твоих рук нежно, но всё это ничего не значит по сравнению с твоей непостижимой способностью угадывать мои мысли, поправлять мои поступки, подхватывать всё то, что ещё осталось во мне большого…

Спасибо тебе. Я твой неоплатный должник. Благодаря тебе я многое узнал и перечувствовал. Всё, что ты мне дала, так ново, так прекрасно, что я готов на коленях просить у тебя прощенья за каждый неверный, неумный, трусливый шаг. Пойми, я вошёл в страну, в которой никогда не был. Я не знал, как себя вести. Прости меня заранее за всё, что я причиню тебе по неведению или необходимости. Знаю только одно: без тебя – не могу.

Я люблю тебя. Пожалей и пойми. Ты, только ты одна способна на это. Ты выше всех. Ты всеобъемлюща и мудра. Откуда в твоей головке, покрытой волосами цвета спелых колосьев, всё это? Откуда? Как создаются эти земные сосуды-хранилища человеческих богатств? Мне стыдно за всё благополучие, которое мне выпало в жизни. Я хотел бы уравняться с тобой в страданиях. Ты сильна и уничтожила всё позорное благоразумие моего существования.

Тяжело! Страшно. Не могу больше писать… В.»

Когда-то Оля после разгромного собрания на Киевской киностудии постучала в номер Александра Осиповича, чтобы ему не было одиноко и страшно. После антисемитского собрания я поехала проводить Владимира Александровича до Одессы.

* * *

Господи! Неужели в жизни двух смертных людей были те несколько часов ночного пути по автодороге из Кишинёва в Одессу? Заливавший всё вокруг лунный свет превратил вёрсты в околоземную орбиту. Ничего, кроме бездонности, не помню.

Огромные окна гостиницы «Лондонская», в которой мы сняли два номера, выходили на набережную, на море и порт. В порту скрежетали и лязгали железные уключины ленивых кранов, надсадно переносивших в ковшах груз. Человеконенавистнический текст на собрании, тут же поданное заявление об уходе не просто выбили Владимира Александровича из колеи. Я и представить себе не могла его таким растерянным и уязвлённым. Усевшись на широкий подоконник, мы пытались понять: во что ещё можно верить, кроме себя? Днём сидели на пустынном пляже у холодного майского моря. Он умело, со сноровкой одесского подростка швырял в воду камешки. Они трассировали параллельно морской глади, касались её вдали и только там тонули.

– Откуда ты такая взялась? – спрашивал он. – Что нам теперь делать? Этот жанр – не для нас! А какой – для нас? Скажи. Если бы четыре месяца назад мне кто-нибудь поведал, что я в свои пятьдесят три года так полюблю, я бы смеялся… Ты – жизнь. Ты – дар. Ты – радость.

Я напомнила ему его собственные слова: «Главное в жизни – Искусство, Театр. Любовь – воровство у Искусства».

Расставались мы – навсегда.

Он уезжал к огромной семье: матери, жене, дочерям, зятьям, внукам, к толще прожитых лет. Прощаясь, в аэропорту, сказал: «Буду писать». То же пообещала и я. Ярко-голубая высь поглотила взлетевший самолёт.

Обратная дорога в Кишинёв длилась целую вечность.

В театре уже был вывешен приказ об увольнении. Чтобы это не выглядело выпадом против меня одной, под «сокращение штата» подвели ещё четверых. Даже Беллу Рабичеву – яркого таланта актрису. Нас, неправоверных, не просто уволили, а буквально выставили за порог театра.

Рухнула наша неправдоподобно спокойная с Димой жизнь. Когда-то я больно расшиблась о его погружённость в себя. Слава богу, хватило умения понять: такова его натура. Сначала, как друзья, мы что-то значили друг для друга. Оставшись одинокими, были нечаянно поддеты страстью. А позже стали братом и сестрой.

Я отлично понимала, что дом, которым мы жили эти семь лет, бесценен. Мы многое преодолели во имя того, чтобы лечиться в нём миром после зла и ненависти режима и лагеря. Мы с Димой никогда не ссорились. Была музыка. Была тишина. И что-то из больного постепенно заживало.

Я отчаянно, безудержно заплакала, когда он сел рядом и, не называя его имени, спросил:

– Ты полюбила?

У меня было одно право – сказать:

– Димочка, родной мой! Прости меня! Я всё порушила. Прости!

Уже сейчас, разбирая свой архив, я наткнулась на два письма Владимиру Александровичу. Оля и, как ни странно, её соседка, лейтенант Н., просили его об одном и даже схожими словами: «Пожалуйста, прекрати писать Тамаре. Поставь точку. Она на краю. Она умрёт. Не допусти этого». Я и правда была тогда «на краю».

Мне предлагали работу в радиокомитете Кишинёва, приглашали редактором на телевидение. Своим скандальным выступлением на антисемитском собрании, историей с Володей, увольнением я поставила под удар Диму. Выбираться из двусмысленного положения я должна была сама. Но не здесь.

Реабилитация разрешала мне вернуться в Ленинград. Я собралась.

Отправилась в театр. Забрала в канцелярии театра трудовую книжку после пяти проработанных здесь лет, расписалась за неё. Из актёрского фойе доносились взрывы дружного смеха. Там кого-то разыгрывали.

Как в Шадринске после увольнения Димы, наше прощанье с ним и на этот раз оказалось невыносимо тяжким.

Глава восьмая

В Ленинграде жила Олина подруга – прозаик и драматург Нина Владимировна Гернет. Оля списалась с ней и попросила разрешить мне пожить у неё до получения площади по реабилитации. Её напутствие: «Поезжай к Нине. Нинка человек замечательный!» – до странности дублировало сказанное в Микуни Борисом: «Езжай к Ма. Узнаешь её, полюбишь». По сердцу пробежал холодок. Доколе?.. В лагере перемещениями заведовала чужая воля, от самого человека они не зависели. Но на свободе? Что гонит меня с одного места на другое? Характер? Или какая-то неумолимая указка судьбы?

С Ниной Владимировной я познакомилась в предшествующие мои поездки в Ленинград и в Одессу. От встречи к встрече её реноме «замечательного человека» только прибавляло в весе. Нина Гернет была из плеяды тех крупных натур, которые не уступают своих нравственных основ никаким веяниям времени.

Олю Улицкую, Нину Гернет и Володю Галицкого связывала всё та же одесская молодость и участие в «Синей блузе». Когда пора задиристых куплетов и физкультурных пирамид себя изжила и сменилась опасностью пострадать за излишнее вольнолюбие, а позднее и за «связь с врагами народа» (недавними товарищами, оказавшимися в ссылках и лагерях), Нина Гернет не поддалась страху. Не затронутая, к счастью, репрессиями, она продолжала переписку не только с Олей, но и с арестованным Александром Осиповичем. Более того, по его просьбе присылала в зону для кукольного театра Тамары Цулукидзе свои детские пьесы и посылки с лоскутками и мишурой для изготовления кукол.

В коммунальной квартире на Петроградской стороне ей принадлежали две комнаты.

– Занимайте комнату сына, – сказала она мне. – Он с женой и детьми живёт в другом месте.

Вряд ли я хорошо продумала, на что могу рассчитывать, возвращаясь жить в родной город спустя двадцать лет. Пешком через Тучков мост добиралась до дома на 1-й линии Васильевского острова, в котором наша семья жила до войны, заходила в нашу парадную, прислонялась к стене, тщетно надеясь совместить себя с прошлым. Стояла перед зданием школы на углу 4-й линии и Среднего проспекта, где училась до войны, но и там испытывала только ощущение минувшего времени. По отдельности я с каждым из срезов своей жизни была связана намертво, но в одно эти куски-периоды никак не сводились. Сказка, в которой порубленное окропляется живой водой и срастается, была не про меня.

О чиновничьи рогатки разбивалось немало судеб. Чтобы устроиться на работу, необходима была прописка, а чтобы прописаться, надо было иметь работу. В моём случае эта сцепка осложнялась ещё и тем, что, уезжая из Кишинёва, я оттуда не выписалась. Как реабилитированные, мы с Димой вот-вот должны были получить отдельную квартиру. Выписаться значило обречь Диму на жизнь в общежитии, чего я допустить не могла.

По прошествии трёх месяцев после моего отъезда Дима телеграфировал, что квартирная очередь подошла. Я отправилась в Кишинёв, прописалась в новую квартиру, помогла Диме наладить быт и только после этого отдала там паспорт на выписку. Готовность Нины Владимировны Гернет временно прописать меня к себе дала мне теперь возможность заняться собственным обустройством. Однако в Ленинград я возвратилась, когда пик кампании по постановке реабилитированных на очередь миновал. Потребовалась уйма дополнительных справок и документов. Сложности умножались. Всё бы, вероятно, на том и застопорилось, если бы не загадочные повороты жизни.

Это было года два назад, в Кишинёве. Я готовила обед в кухне-коридоре театрального общежития, когда открылась входная дверь и вошедший, мужчина лет пятидесяти, спросил: «Не подскажете ли, где можно найти Тамару Владиславовну Петкевич?»

Это был друг ленинградской художницы Елизаветы Георгиевны, обучавшей меня в юности росписи батиком. Друзья называли его Дод. Когда-то в её доме, указав на меня глазами, он сказал ей по-английски: «Я очарован». Затем, помнится, без приглашения пришёл к нам в дом. Попросил угостить чаем. Пока я ходила на кухню, без церемоний вытащил из ящика ученического стола мой дневник. Успел прочитать несколько страниц. Я возмутилась, он снисходительно и несерьёзно извинился. Потом отбыл в длительную служебную командировку в Мурманск. От него приходили «умные» письма. Он учил меня смеяться над самой собой, остерегал от «пленительного болотца привычек и вещей», которые затягивают человека так, что воля его слабеет и ему становится всё труднее прорваться к самому себе – такому, каким его замыслил Бог.

Через восемнадцать лет мы не сразу узнали друг друга. Растерявшись от неожиданного визита, я спросила, каким образом он очутился в Молдавии.

– Всегда узнавал о вас у Елизаветы Георгиевны. И о постигшей вас катастрофе тоже знал от неё. А сейчас от переводчицы Марии Адольфовны Колпакчи услышал, что вы живёте в Кишинёве. Вот и приехал узнать, счастливы вы или нет. Если нет, то буду просить вас выйти за меня замуж.

– Счастлива, – ответила я. – Даже очень. А вы?

– А я, как видите, за вами приехал.

– Как Елизавета Георгиевна?

– Елизавета Георгиевна умерла.

– Когда?

– Полгода назад. Очень мужественно уходила из жизни.

Пришёл с работы Дима. Они познакомились. В общей сложности Дод просидел у нас много часов. На прощанье сказал:

– Я когда-то грезил вами. Но уж слишком вы были юны. Пожалуй, вы правду сказали, что счастливы. Коли так, то знайте, что у вас имеется давний, очень настоящий друг. Будете в Ленинграде, непременно дайте о себе знать.

К календарным праздникам Дод присылал поздравительные открытки. Через недолгое время оповестил, что женился, жена славный человек, работает в редакции одного из ленинградских журналов. Теперь, в Ленинграде, когда главный из вопросов – как получить жилплощадь – повис в воздухе, Дод вызвался помочь:

– Мой однокашник – серьёзный начальник. Уверен, он сделает всё, что нужно.

Иметь дело с «серьёзным начальством» было не по душе. Я долго отказывалась. Но точка, на которой всё застряло, в самом деле оказалась мёртвой. В назначенный день и час однокашник Дода принял нас в своём огромном кабинете. Письменный стол был заставлен телефонными аппаратами.

– Петро, тут во что бы то ни стало надо помочь одному человеку. Такой, понимаешь ли, случай, – рокотал он в телефонную трубку председателю райисполкома, в котором я была поставлена на учёт. – Ну, опоздала чуть-чуть. Не делай из этого проблемы. Каким-то боком мы с тобой тоже в ответе за все эти дела. Поставь её на очередь. Заделано? Договорились? И перезвони мне. А с твоей просьбой – ажур. Ясно? Тогда – лады!

И мне, уверенно и вельможно:

– Всё устроится лучшим образом, землячка! Ни-ко-му больше не дадим в обиду такую красоту. Ждите. И не сомневайтесь!

В разговорах между собой заключённые историю своих судеб часто ассоциировали с образом «парохода», поплывшего не в ту сторону, куда предполагалось. И меня удивляло, что винили не пароход, а себя – за то, что сели на него, не разобравшись. Пароход и впрямь петлял. Плыл и не по лоцманской карте, и не по звёздам. И закон по ходу пути заменялся беззаконием, круговой порукой.

* * *

До того как Нина Гернет по Олиной просьбе взялась помочь мне, Александр Осипович – незадолго до смерти – поручил ей позаботиться о Хелле Фришер. Вместе с писательницей Энной Михайловной Аленник они усадили Хеллу за стол и сказали: «Пиши! Обо всём, что прошла. О своей Чехии, о том, как бредила идеями коммунизма и красной Москвой. Пиши о разгроме Коминтерна и как выбрасывалась с баржи в Вычегду, когда тебя везли этапом в Коми АССР. И как тебя спасли такие же арестанты, как ты».

Хелла взялась за перо. Стала часто наезжать из Москвы в Ленинград. Подолгу гостила у Энны Аленник. Прекрасные, умные женщины – литературовед Тамара Юрьевна Хмельницкая и переводчица Эльга Львовна Линецкая – одобрили её наброски. Нина Гернет привлекла Хеллу к переводам пьес для театра кукол, с чешского на русский и обратно. Брала Хеллу с собой на кукольные фестивали. Приодетая своими новыми друзьями, молодыми москвичками, весившая не более сорока килограммов, Хелла преобразилась, вспомнила, что была когда-то «европейской женщиной». К ней вернулась природная смешливость. Я помнила, как уводила её с железнодорожной станции в Микуни, откуда она надеялась уехать в Прагу (!). Помнила её ежевечерние рыдания в нашей с ней микуньской комнате. И теперь на вопрос: «Как вы находите Хеллу?» – отвечала: «Чудо!» Я понимала: возрождение Хеллы – всплеск. Но для неё оно было в тот момент реальностью, явью. Мы бываем прозорливы в дружбе, постигаем глубину трагического мироощущения друзей, но умудряемся при этом не догадываться о блеске их натуры.

Однажды, когда я навещала Хеллу в московской клинике, она попросила нагнуться к ней поближе: «Знаешь, психиатр сказал, что отсидевшим в тюрьмах и лагерях всё равно надо кончать с собой, даже если удалось выжить». Озабоченный «здоровьем нации» циник-врач был по-своему прав. Но по совести следовало бы посоветовать это режиму.

* * *

В ожидании жилья, при плачевных результатах поиска работы, я плохо справлялась с образовавшейся в судьбе брешью. Держалась благодаря великодушию и деликатности Нины Владимировны, благодаря её умному и ясному дому.

Богатство жизни Нины Владимировны составляла её семья: сын Эрик, инженер-физик по вакуумной электронике, преданная невестка и двое одарённых внуков. Жили они отдельно, но к бабушке приходили часто. Старший сочинял рассказы о царской семье. Младший обладал уникальной способностью перемножать в уме четырёхзначные, пятизначные числа и тут же выдавать результат. Бывали случаи, когда мы оставались с ним вдвоём. Я решила испытать его дар и несколько раз подряд спросила: «А сколько будет, если умножить столько-то на столько?» Шестилетний математик исправно отвечал, потом подошёл ко мне вплотную, посмотрел с любопытством в глаза и озадаченно спросил: «А ты что, сама считать не умеешь?» Цветными карандашами он нарисовал однажды что-то невообразимо яркое и сумбурное. Я похвалила, но не удержалась от вопроса:

– А что ты рисовал?

– Неужели не понимаешь?! КРАСОТУ!

И я окончательно упала в его глазах, когда яйцо, которое я ему варила, оказалось тухлым, лопнуло и заполнило кухню смрадом. Он затопал на меня ногами: «Ты не умеешь варить яйца!» Даже это меня порадовало как знак домашнего, семейного мира.

За окном в моём родном городе тихонько падал снег. В книжных шкафах Нины Владимировны уютно теснились книги. Я вызвалась составить каталог её библиотеки. Автор сказок, киносценариев для детей, пьесы «Волшебная лампа Аладдина», которая много лет шла в театре Образцова, Нина Владимировна Гернет с 1932 по 1937 год заведовала редакцией детского журнала «Чиж». Не знаю, было ли это истинным её призванием или своеобразной «эмиграцией» в область воспитания детей искусством. Созвездием таких имён, как Маршак, Хармс, Бианки, Конашевич, Шварц, и многими другими была в те годы создана блестящая детская литература.

Люди её круга общались между собой на совершенно особом языке, выявляющем озорство ума, тягу к игре, единомыслие, доверие друг к другу. Неподражаемый стиль отношений запечатлён в дарственных надписях на книгах. При желании в них можно различить и атмосферу, и сюжеты времени.

На титульном листе сказки Перро «Ослиная шкура» под посвящением – «Достопочтенной Нине Владимировне от двух переводчиков сразу» – две фамилии: А. В. Фёдоров, Л. В. Успенский. И стихи:

…И жизнь его нельзя сравнить с малиной.

Что сделано – то сделано дежа.

Но лезть из кожи вон? Хотя бы из ослиной? —

Ей-богу, лучше выпускать «Чижа»!

Вручая Нине Гернет свою книгу «Слово о словах» и уже готовя следующую – «Ты и твоё имя», – Лев Васильевич Успенский написал: «Дорогой Нине Владимировне Первой от СЛОВО-извергающего автора».

…Но подойдут иные времена,

Я поднесу не «Слово» – ИМЕНА.

Тогда не будут больше строки голыми.

Я их искусно оснащу глаголами…

А вот пародийная «исповедь» Евгения Львовича Шварца:

Я прожил жизнь свою неправо,

Уклончиво, едва дыша,

И вот – позорно моложава

Моя лукавая душа.

Ровесники окаменели,

И как не каменеть, когда

Живого места нет на теле,

Надежд на отдых нет следа.

А я всё боли избегаю,

Да лгу себе, что я в раю.

Я всё на дудочке играю

Да тихо песенки пою.

Упрёкам внемлю и не внемлю.

Всё так. Но твёрдо знаю я:

Недаром послана на землю

Ты, лёгкая душа моя.

И его же насмешливая записка:

Здесь живёт Гернет,

У которой ничего спиртного нет.

Был виноград,

Да и тот кем-то сожрат.

Наверное, ел её хахаль,

На голове у него кепка, папаха ль,

Всё равно ему в доме творчества не место:

Писательница – всё равно что Христова невеста…

(Записано в посёлке Комарове у сказительницы Акулины Бодлер)

Из комнаты, в которой писали в соавторстве свои книги Нина Владимировна и Григорий Борисович Ягдфельд, периодически раздавались взрывы смеха. Им славно и слаженно работалось. И дружба их была добротной и доброй.

В доме у Нины Владимировны бывал прекрасный актёр – Фёдор Михайлович Никитин. Приходили актёры из Театра сказки и директор этого театра – Георгий Натанович Тураев. Приезжал сын Бориса Пастернака Евгений Борисович. Дружила она и с актрисой Театра комедии Елизаветой Уваровой.

Зимой Нина Владимировна проводила несколько недель в писательском Доме творчества в Комарове. Как околдованные, стояли там под снегом высокие сосны; всё было белым-бело, в сугробах. На край форточки присаживались синицы. Приезжая к ней в Комарово, я познакомилась с Ольгой Фёдоровной Берггольц. Мы гуляли по молчаливым дорогам. Нетрудно догадаться, что темой разговоров было одиночество. А ещё вели речь о том, как «На собранье целый день сидела – то голосовала, то лгала. Как я от тоски не поседела? Как я от стыда не померла?..» О том, как «праведники наши надоели, как я наших грешников люблю!» Когда она бывала нездорова, возле её постели в тарелке появлялась клюква, и она устало говорила: «Я сегодня неконтактна».

Друзья Нины Владимировны пытались помочь мне в поисках работы. Григорий Борисович Ягдфельд попросил главного режиссёра Театра комедии Н. П. Акимова принять меня для беседы. Гостившая тогда в Ленинграде Хелла и Энна Аленник обрывали телефон:

– Как ты причесалась? Что надела? Мы подобрали тебе тут кое-что к твоему серому платью… Забеги… Примерь… Это важно!

– Держитесь уверенно. Не тушуйтесь! – наставляли другие.

– Перед тем как идти, выпейте крепкого кофе, – советовал ещё кто-то.

Николай Павлович Акимов отнёсся ко мне скорее с человеческим любопытством, чем с профессиональным интересом:

– Сколько же вам было, когда вас арестовали?.. И сердце не дрогнуло посадить такую молоденькую, продержать там столько лет! А расскажите, что, собственно, мог представлять собой лагерный театр?

Слушал он увлечённо. Предложил подыскать партнёра и показаться худсовету в каком-нибудь отрывке.

Звонили режиссёр ТЮЗа З. Я. Корогодский, режиссёр А. М. Поламишев, ставивший в театре имени Ленсовета тот самый «Мой белый город» Ю. Эдлиса, который был запрещён в Кишинёве. Позвонил актёр БДТ Григорий Гай. Все ссылались на моих режиссёров: «Получил письмо от Владимира Александровича Галицкого с просьбой помочь вам устроиться в театр. Рекомендует вас как прекрасную актрису». Другие называли имя бывшего главрежа кишинёвского театра Евгения Владимировича Венгре, который «так вас описал, что хочется просто увидеть». В общем и целом, всё сводилось к одному: найти партнёра и показаться худсовету.

В тот очередной свой смутный период жизни я была особенно натянута и напряжена. Чувствовала себя творчески недостоверной, словно зачехлённой в брезент. Для показа явно не годилась. Да и не тешила себя иллюзией, что в мои тридцать девять лет какой-либо из ленинградских театров заинтересуется мною как актрисой. Мысль о показе отодвигалась всё дальше и дальше, пока не превратилась в дым. Постепенно отстоялся более реалистичный подход: можно устроиться работать реквизитором, костюмершей. А почему бы и не администратором?

Школьный друг Давид Нейман как-то собрал у себя дома одноклассников, оставшихся в живых после войны. Желая устроить сюрприз, в затею меня не посвятил, а не виделись мы двадцать с лишним лет. Поначалу я своих одноклассников не узнала, приняв их за семейных друзей Давида и Лизы. Вместо общепринятого тоста «за встречу» Боря Магаршак, подняв бокал, обратился ко мне: «Если можешь, прости нас, Тамара, за то, что после ареста твоего папы мы подняли руки за твоё исключение из комсомола». Значит, школьные друзья помнили? Двадцать три года несли это в себе как вину?

Одноклассники сочувствовали моей бездомности и безработности. Верный друг Давид предложил устроить меня фармацевтом в аптеку. Григорий Гай уговорил писать вместе с ним сценарии для радио и телевидения. Работа была «разовая», но надо было как-то существовать, и я решила попробовать.

Подмечая оттенки моего настроения, пожилая соседка по квартире бойко резюмировала:

– Не залюбил вас наш город, не за-лю-бил…

Ежедневно встречаясь с нею на кухне, я внимательно слушала её рассказы о блокадных месяцах, пережитых в Ленинграде; о том, как при налётах на город немецкий лётчик, снижаясь над окопом, который они рыли, подавал предупреждающий знак рукой: «Разбегайтесь. Сейчас начнём бомбить». Думая о гибели сестры и мамы, тоже мобилизованной на рытьё окопов, об аресте отца, о собственной «одиссее», можно было согласиться с тем, что её город «не залюбил» нашу семью.

Умозаключения старой ленинградки причиняли боль, а боль заставляла молча вступать с ней в спор. Я вызывала к жизни призраки моего города.

После освобождения я исхаживала все мои любимые уголки и улицы и непременно добиралась до площади Искусств. Однажды, завернув на улицу Бродского, лицом к лицу столкнулась с выходившими из здания филармонии оркестрантами. Прохожие здоровались с ними, кто-то отвечал, кто-то просто приветливо кивал головой. Казалось, и я всех знаю в лицо. Не персонально, разумеется, нет. «Петроградцы-ленинградцы» узнавали друг друга по жадному интересу в глазах: «Уцелел? Славно. Значит, мы ещё живы!»

«Ленинград и мой город! Я возвратилась в свой город», – уговаривала я себя.

Как-то раз позвонили в дверь. На пороге квартиры Нины Гернет стоял высокий молодой мужчина с привлекательным, располагающим лицом.

– Вам кого? – спросила я.

– Мне бы хотелось увидеть Тамару Владиславовну Петкевич.

– Проходите. Слушаю вас.

– Я, собственно, пришёл узнать, не могу ли я вам чем-то помочь?

– Простите?

– Хочу хоть чем-нибудь быть вам полезным.

– Но… почему?

– Потому хотя бы, что мой отец погиб там, – пояснил он.

– Ваш отец был арестован в тридцать седьмом?

– Точно так. А о вас мне рассказали ваши друзья.

– Кто именно?

– Лёля Данскер и её муж.

Лёля Данскер?! Лёля и Вова – брат и сестра. Это ещё Петроград, набережная реки Карповки, дом 30, где мы жили до 1930 года. Друг детства Вова после моего выхода из лагеря испугался клейма 58-й статьи. А Лёля с мужем хотят помочь?! Какой устойчивостью повеяло от слова «помочь»!

Десять минут назад я не ведала о существовании Бориса Борисовича Вахтина, китаиста, сына писательницы Веры Пановой. Его привели к порогу дома Нины Гернет сходство судеб наших отцов и чувство личной ответственности за катаклизмы, сотрясавшие страну. Личностью Бориса Вахтина для меня помечено начало шестидесятых.

Он звонил своим друзьям. Одного просил: «Подыщи работу в музее…» Другого: «Изобрети какую-то вакансию. Очень надо». Друзья отвечали необязательным: «Подумаю. Перезвони через пару недель».

После моего переезда в Ленинград Владимир Александрович правдами и неправдами вырвался в конце лета из дома, снял комнату за городом, в Сестрорецке. Мы провели вместе две нечаянные, счастливые недели. Десятки вёрст промерили пешком по берегу Финского залива в сторону Комарова и Зеленогорска. Ходили по тропе, теснившейся между лесом и шоссе, в Тарховку, где Нина Гернет с семьёй снимала дачу. До темноты сидели там на берегу тёплого, с коричневым торфяным дном озера и в Сестрорецк возвращались уже по вечерней росе. Тут и там в уютных дачных домах зажигался электрический свет. По направлению к Ленинграду и встречно, в сторону Финляндии, мимо нас проносились электрички. В остальном мы мало что замечали. Не подумали даже, следует ли испугаться великолепного лося, вышедшего на лесную поляну, когда в один из дней мы собирали в Разливе малину. Какие-то секунды втроём ошеломлённо смотрели друг на друга, затем лось повернулся и царственно удалился в чащу.

Из наших разговоров исключалась только тема будущего. Чтобы ещё прочнее её забаррикадировать, Володя принял предложение одного из тех закрытых «энских» театров, которыми на театральной бирже в 1952 году меня учили зашифровывать лагерные. Его пригласили туда в качестве главного режиссёра. Отныне словосочетание «закрытый театр» приобрело для меня буквальный смысл: выезд из засекреченного города и театра невозможен. Видеться – не будем. Режим секретности автоматически решал все вопросы.

Увы, Володя эти ограничения к себе не относил. Я никогда не спрашивала, какая степень изобретательности требовалась, чтобы периодически на три-четыре дня наведываться в Ленинград. Мы писали друг другу ежедневно. Он просил прочитывать пьесы, которые ставил или собирался ставить, делился замыслами. Я во всех деталях описывала бессчётные спектакли, которые видела в ленинградских театрах. По тому, как возникали паузы, а потом набегало по три письма в день, нетрудно было представить механизм переключений двойной Володиной жизни.

В моём внутреннем «доме» тем временем успешно разваливалось всё, что уцелело после кишинёвского тайфуна, вынесшего меня из театра. Продувало и выло. Из стен вываливались целые блоки. Ленинградское настоящее являло собой гору балок, цемента и кирпичей… Я находилась под ними. С поиском постоянной работы всё оставалось на нуле. Я в конце концов дошла до отчаяния. И когда школьный друг Давид ещё раз спросил, не надумала ли я поработать в аптеке, я ответила: «Спасибо. Да!»

Кто-то тронул меня за локоть, когда я стояла в Русском музее у древних икон. Режиссёр Нина Николаевна Гороховская! Шесть лет назад на театральной бирже в Москве она уговорила нас с Димой поехать на работу в Чебоксары. Теперь, как оказалось, мы обе возвратились в Ленинград.

– Посидим в каком-нибудь кафе, поговорим, – предложила она. – Где работаете?

– Заработки только разовые, – объясняла я. – С Гришей Гаем пишем инсценировки для радио и телевидения. Иногда приглашают на «Ленфильм» или на телевидение – сняться в каком-нибудь эпизоде. Всё!

– А театр?

– Театр? Театр мне больше не светит.

– Сколько вам лет?

– Сорок один.

– Отдаёте себе отчёт в том, что для актрисы это не самый выигрышный возраст?

– Разумеется, отдаю! Всё понимаю! Уже сдалась. Устраиваюсь на работу в аптеку.

В чебоксарском театре Нина Николаевна не однажды занимала меня в своих спектаклях, а мне нравилось с ней работать, хотя она бывала резка, категорична и славилась неуживчивым характером.

– Значит, вам нужна работа? Что ж, кое-куда мы с вами сходим, кое с кем я вас познакомлю. Может, что-то и получится. А Дмитрий Фемистоклевич где работает?

– Мы с ним расстались.

– Причина в вас, да? Дмитрий Фемистоклевич вам удивительно подходил. Знаете, я подумала, когда впервые увидела вас на бирже в Москве: сумеете вы продержаться, когда обнаружите хрупкость вашей жизни, или нет? Сумеете ли пройти через это и не потерять его?

– Не сумела!

– А жаль! Правда жаль, что не сумели!.. Владимира Александровича Галицкого? Да, конечно, я его знаю. Интересный, талантливый. Не простой, кстати, человек, не из лёгких… Как я? Мы с мужем тоже разошлись.

В спектаклях чебоксарского театра мы с её мужем Кириллом не однажды играли в паре. Это был славный человек, лет на пять моложе Нины Николаевны. Они вместе пережили Ленинградскую блокаду. Гороховская рассказывала, как делила хлебные пайки, чтобы хоть какие-то граммы добавить мужу. Он ушёл от неё, сказав, что хочет иметь детей.

– Знаете, мне Кирилл всегда говорил: «Во мне два человека. Один такой маленький-маленький, но очень хороший. Умный, благородный. Он – твой. Ты подожди. Он вырастет, вот увидишь. А другой – большой. Этот – невежда, безалаберный и плохой. Он давит на того, маленького. Но ты все-таки жди: маленький непременно подрастёт». Я ждала. Ребёнок у него уже родился, – добавила она. – Девочка…

Даже притом, что родился ребёнок, Нина Николаевна отказывалась дать мужу развод. Допустить, что «маленький человек» дорос, но не возле неё и не для неё, было ей, видимо, невмоготу. А может, её не покидала надежда на то, что Кирилл ещё вернётся. Пережив после ухода мужа нервный стресс, она стала катастрофически терять зрение. В большущих чёрных очках сидела за столиком кафе – воинственная, непримиримая и… беспомощная.

– Вернёмся всё-таки к нашей теме: вы и театр. Как и я, вы насквозь театральный человек, Тамара.

Она вспоминала мои сыгранные в Чебоксарах роли. Говорила много лестного, повторяла, что её всегда поражало моё художественное чутьё, вкус и взлёты. Мы перебирали все возможные и невозможные варианты. И вдруг она воскликнула:

– Я знаю, что вам надо делать! Честное слово, знаю! Вы должны поступить в институт, Тамара!

– В какой институт? Господь с вами!

– В Театральный! В наш ЛГИТМиК.

Полная абракадабра! Допустим, не насмешка. Тогда что? Та же беспробудная, что и у всех, глухота?

– Зачем вы так? Почему? – отстранилась я от неё. – Мы только что споткнулись о мой возраст. Куда мне его деть в этом случае?

– Никуда ничего не надо девать! Я не актёрский факультет имею в виду. Вам надо поступать на театроведческий.

– Какая разница: актёрский, режиссёрский, театроведческий? Сесть на студенческую скамью, когда тебе за сорок? Бок о бок со вчерашними школьниками? Сдавать экзамены? Абсурд!

– Нет, не абсурд. Настаиваю, прошу: прислушайтесь к тому, что я вам говорю. Поступайте в институт! Вчерашние школьники тут ни при чём. Поступать надо на заочное отделение!

Я понимала, что право на такую категоричность она черпает из опыта непрекращающейся борьбы за себя, за свою независимость. Такой опыт всегда отдаёт каторжной неумолимостью. Пока что мы закрыли эту тему.

Через несколько дней Нина Николаевна отвела меня к своей приятельнице С. Л. Слиозберг, которая заведовала театральным отделом в Доме художественной самодеятельности. В тот же день я была принята на работу в качестве методиста этого отдела.

Почти одновременно мне позвонили из райисполкома и велели явиться за двумя смотровыми ордерами на комнаты. Одна была решительно непригодна для жилья. Ордер на другую комнату в доме без лифта, в коммунальной квартире, без телефона, без ванной, – я взяла. Комната была в центре города, всего в двух кварталах от места новообретённой работы. И во дворе прямо перед окном росли высокие тополя.

За спиной у меня теперь маячила пустая комната с раскладушкой и одним стулом. В сумерках, не зажигая электричества, я подвигала стул к окну. Мне надо было остаться наедине с собой. Не только без людей, но и без звуков.

«Кто ты теперь? – причитала мать подруги Нины Изенберг в первый мой после освобождения приезд в Ленинград. – Ни жена, ни мать. Института не дали закончить. Думать о тебе – и то страх берёт». Жизнь совершила виток в десять лет. Одно к одному – я оказалась с теми же «не». Материнство, замужество, театр были утрачены безвозвратно.

Понимание пришло не сразу. Когда Нина Николаевна Гороховская высказала озарившую её идею моего поступления в ЛГИТМиК на театроведческий факультет, я воспротивилась – но в глубине уже знала, что она, мой жёсткий и несчастливый друг, определила единственно нужный для меня шаг и что я его совершу. Диплом – это способ подтвердить честность профессионального самоощущения, с которым я смогу доживать жизнь. Причастной к такому решению стала и прежняя вера в меня Александра Осиповича. Да и сколько ещё людей без видимых причин верило в какое-то моё будущее!

И наконец, самое из всего важное. Для меня всегда существовало некое ощущение судьбы. Я выверяла его мыслью Шопенгауэра: «Наш мозг – не самое мудрое, что у нас есть. В значительные минуты жизни, когда человек решается на важный шаг, его действия направляются не столько ясным сознанием (что нужно делать?), сколько внутренним импульсом, который исходит из глубочайших основ его естества. Быть может, этот внутренний импульс или инстинкт есть бессознательное следствие какого-то пророческого сна, который забыт нами при пробуждении… Человек инстинктивно чувствует, где его спасение, без этого он пропал…» Даже если исходивший из «пророческих снов» внутренний импульс заводил меня в беду, в безрезультатность, доверие к нему не ослабевало. И мне не раз казалось в таких случаях, что кто-то крестит меня вслед: «Иди! Пройди это испытание. Оно выведет тебя».

Страшно было смотреть на стопки библиотечных книг, громоздившиеся на полу у раскладушки. Трудно было поверить в то, что все их осилю, смогу сдать экзамены. Замахиваясь на третью попытку окончить институт, я думала теперь об одном: «Только бы приняли!» Ведь на заявление с просьбой зачислить меня на высшие режиссёрские курсы, которое я подала по возвращении в Ленинград, Отдел культуры наложил резолюцию: «Отказать! Из-за возрастного несоответствия».

На первый экзамен в институт осенью 1962 года меня сопровождала та же Гороховская.

– Нина! – обратилась она к коллеге-педагогу. – Это Тамара Владимировна, о которой я вам говорила.

– A-а, да-да! – отозвалась Нина Александровна Рабинянц, глянув на меня так, будто мой возраст ничему не помеха. – Садитесь… вот сюда. Выбирайте из трёх названных пьес ту, которую вам интересно проанализировать, и пишите.

Я успела восхититься точёными чертами лица экзаменатора, её ослепительной, приветливой улыбкой, сотворившей чудо: перед страшным испытанием мой «зажим» куда-то подевался. Первый экзамен был сдан. Второй и третий – тоже. Я была зачислена в институт. Мне сорок один год. За плечами не приведи господь что. И я – студентка первого курса заочного отделения театроведческого факультета ЛГИТМиКа!

* * *

Я не сомневалась, что в связи с отъездом из Кишинёва недовыплаченная мною страховка аннулирована. Но Дима, не сказав мне ни слова, выплатил её до копейки. От него принесли телеграмму: «Приезжай получить свою страховку жду Дима». Я уже несколько раз ездила в Кишинёв. Жила у Оли. Перестирывала, наводила порядок в холостяцкой квартире Димы. В тот приезд во время уборки кто-то позвонил в дверь. На пороге стояла Димина ученица, дочь одной из кишинёвских актрис.

– Дмитрия Фемистоклевича нет дома, – сказала я.

– Мне это известно лучше, чем вам, – вызывающе ответила она.

Прошла мимо меня в комнату, скинула туфли, уселась на тахту. Поджав под себя ноги, расправила пышную красную юбку и взяла в руки книгу. Я поспешила закончить уборку. У Димы хватало здесь и свах, и невест, что красноречиво подтверждалось смелым поведением «ученицы». Моей благодарной нежности к Диме это не затрагивало.

В Ленинграде ко мне зашла посмотреть полученную по реабилитации комнату Ирина Владимировна Рыбакова, жена актёра Рыбакова, с которым я познакомилась в 1952 году в Москве, на театральной бирже. Андрей Николаевич с женой и сыном Юликом тоже вернулись в Ленинград. Моя комната Ирине Владимировне понравилась, но ради увеличения площади она предложила разобрать голландскую печь, за что мы с этой редкой по доброте женщиной, вооружившись молотками и вёдрами, взялись на следующий же день.

На полученную страховку я купила кое-какую мебель, посуду, настольную лампу. Комната обрела вид и смысл убежища.

* * *

О моём существовании Володиной семье стало известно после того, как его младшая дочь Мария нечаянно обнаружила у отца мою телеграмму.

– Папа, от кого это? – спросила она.

Володя доверился ей, как другу, и всё рассказал. В один из моих приездов в Москву, в 1960 году, он нас познакомил. Сочтя меня его временной слабостью, младшая дочь отнеслась к проступку отца снисходительно. Была достаточно мила со мной. Но когда поняла, что увлечение серьёзно, заняла непримиримую позицию. В Ленинград наведался её муж – провести со мной переговоры. Сначала потребовал, чтобы я дала ему слово «оставить отца в покое, иначе жена и обе дочери проклянут и вас, и его». Под конец смягчился: «Иногда он мог бы приезжать, но с условием, что это не скажется на бюджете семьи». Ошарашив предположением, что я получаю от Володи какие-то деньги, отбыл восвояси.

В канун Нового года Володя неожиданно позвонил из Москвы. За его внезапным решением приехать стояли какие-то рабочие неурядицы и серия проработок его «аморального поведения» партийными инстанциями.

– Ты меня ждёшь? Завтра буду. Сказал семье, что не могу больше изворачиваться и лгать.

– Как?! Не поговорив со мной?..

– Мне казалось, я могу и должен сделать это сам… Сейчас мне трудно слышать критику того, что уже свершилось.

Всё связанное с ним и составляло жизнь. Законно не законно, праведно не праведно, но эти отношения удваивали смысл существования. После его отъезда из Кишинёва прошло уже более двух лет. За отречением следовали возвраты, за самообвинениями – самооправдания, и снова всё по кругу… Но какой бы мукой ни оборачивались наши отношения, другими они не мыслились и не предполагались. От скоропалительности его нынешнего решения, от страха за него всё пришло в смятение.

Володя приехал. На встречу Нового года мы были приглашены к знакомым. Володя никого и ничего не видел, не слышал. Мне было не до радости. В собственных страданиях задыхаешься от боли. Когда понимаешь, что из-за тебя страдает кто-то другой, заболевает всё вокруг.

Дня через два, ночью, у него случился приступ аритмии. Выбежав на улицу, я по телефону-автомату вызвала неотложку. Приступ сняли. Врач уехал. Володя не находил себе места.

– Что ещё сделать? Скажи. Что нужно? Чего ты хочешь? – металась я.

И… он мне ответил:

– ХОЧУ ДОМОЙ!

Я видела его отчаяние, пыталась помочь:

– Успокойся. Соберись. Переступить через это, как видишь, не можем ни ты, ни я. Уезжай. Я провожу тебя.

И вдруг с той же горячностью он стал бросать на другую чашу весов:

– Никуда я не уеду! Нет! Слишком далеко всё зашло. Ты уже от меня не спасёшься. Не гони меня. Послушай, что я скажу. Я к тебе пришёл с трудом. Но я не уйду, потому что друг без друга мы быть не можем.

Несколько минут назад я думала так же. «Друг без друга» для меня значило существовать без кислорода. Но «хочу домой» коренным образом меняло формулу самого «кислорода». Всё, что могло произойти окончательного, уже произошло. Я проводила Володю.

Истинный смысл слов «хочу домой!» продолжал глубоко ввинчиваться в мозг, во всё моё существо.

* * *

Выйдя как-то из дома своей подруги Нины Изенберг, я остановилась и непозволительно долго стояла на Подьяческой улице перед окном чьей-то квартиры на первом этаже. Прямо в окно был выставлен подсвеченный электрическими лампочками аквариум. В папоротниковом лабиринте ярко-зелёных растений, не запутываясь в них своими распушёнными волнообразными хвостами и плавниками, двигались экзотического вида рыбки. По-разному: одни – охотничьими, нервными рывками, другие – плавно, лениво изгибаясь. Внимание приковывала не форма, не окраска рыб, а неуёмность и непрерывность их движений. Будто эту способность двигаться выкрали у меня. Вот она, эта активность, в микромасштабе, за окном, за толстым стеклом аквариума, а я, утратившая её, существую в параличе, в каком-то глухом тупике. Смотрю со стороны, любуюсь подвижностью живых существ, но вобрать её в себя – не могу. Столько прожить, столько понять – и не уметь ни в чём помочь себе по существу: ни в истории с сыном, ни в истории с Володей!

«Дорогая моя! – писала мне Хелла. – Да, жизнь наделила нас суровой судьбой. Но такое случается с миллионами. А нас с тобой, тебя и меня, наградила ещё каким-то изнутри идущим огнём. Потушить его мы не можем, как не можем жить без сердца или дыхания. Всё это мы знаем, но знать здесь – не выход».

Хелла была старше меня на шестнадцать лет, но связаны мы с ней были именно этим «огнём», возраста не имеющим. Стоило грянуть моей сердечной беде, как именно Хелла встала возле, «горела» рядом.

«Томи! Держись! – требовала она. – Ты опять стала самой собой со своим внутренним вихрем, бурей и трепетом! Я прошла такое. Ты должна! Прошу! Не сделайся горькой! Если новое станет требовать тебя категорически – не обманывай себя. Живи правдой! Какая бы высокая цена ни была. Да буду я, моя судьба, тебе уроком навсегда!.. Я выгорела, и на этом месте ничего уже не прорастёт. Эта горячая зола не остывает. Жжёт и жжёт. Я хочу, категорически хочу правом любви к тебе и правом пережитой мною трагедии, чтобы теперь – не ты! Помни мои страдания, мою погубленную жизнь. Я одна знаю, что знаешь ты. Умоляю! Иначе ты погибнешь, как погибла я».

Но, превратившись в свободную энергию, мы уже сами рушили жизни других людей. Ужасаясь себе, я написала ей об этом.

«Да. Ты права, – отвечала Хелла. – Жизнь железная. Сердце ещё более железное. Никому не говорю, не пишу такое. Только тебе. Мы понимаем друг друга. Это наша совместная тайна. Если она и не утешает, она всё же нужна нам. Мы, ты да я, не станем друг перед другом бодриться. Нам так легче!»

Что-что, а захватывающую душу искренность мы усвоили с лихвой. И существовать без неё и без правды не умели.

Хелла осталась на пепелище, пережив крушение социальных идей, любви и материнства. Она выбиралась из безысходности, вновь и вновь возрождалась, подтверждая нехитрую истину: иметь опору надо всегда только в себе самом. Над созданием этой опоры мы неустанно трудились всю жизнь. Её изничтожали. Мы пытались отстроить её заново.

* * *

Своей «личной правдой» я когда-то расправилась с любовью Бориса. Лишила его иллюзий – и сейчас осталась без них сама. Борис сумел вырвать себя из заколдованного круга. Уверял ведь когда-то, что «союз ума и воли» не за горами и для меня.

После жёсткой встречи в Москве прошло восемь лет безмолвия. Ни одного звонка. Ни одного письма. Он всё выверил, всё правильно оценил и – отринул больное. Мне безудержно захотелось увидеть реального победителя, напророчившего мне недолговечность брака с Димой и реальное творческое будущее.

Говорят: «Правда – это рассказанная не во всех подробностях история». Желание увидеть Бориса было одной такой «подробностью».

Раздобыв номер его телефона в Казани, я позвонила.

– Томка! Ты? Откуда звонишь? Как существуешь на свете? – ничуть не удивившись звонку, бодро выговаривал Борис в трубку, будто и не было этих восьми лет. – Слушай, я через три дня буду в Москве. Сможешь приехать? Было бы здорово!

– На выходные? Смогу.

– Тогда выдавай ориентиры. Прибуду раньше, чтобы встретить тебя.

После проведённой в поезде бессонной ночи я чувствовала себя не смыкающейся ни с Москвой, ни с прошлым, ни с чудовищно эгоистичной затеей встречи.

Серое, дождливое утро. На часах 8.52. Борис подбегал к вагону в модном по тем временам меховом пальто, поразительно моложавый, на вид не больше двадцати шести – двадцати восьми. Торопливо поцеловал руку. Выхватил баул. Направились к такси.

– Говори адрес.

– К Хелле.

– Она живёт в Москве?!

– Давно.

– Это новость. У неё квартира?

– Да нет. Комната в коммуналке.

– Знаешь, ни о ком ничегошеньки не знаю. Всех растерял. Она что, дома? Увижу её?

– Если захочешь, увидишь. Завтра она приедет из Ленинграда.

– Как старик? Жив-здоров?

– Александр Осипович умер.

– Ой, слушай, это больно.

– Более чем. А как Ма?

– А как я?

– А как ты?

– Вот с этого и начинала бы. Я – преотлично! А ты?

– По-моему, тоже неплохо.

– …Ну, ты тут распаковывайся, а я слетаю в магазин. Чаю сумеем попить? Вот и хорошо. Бывай. Пока.

Хозяйничаем. Чай выпит. Посуда убрана. Борис острит. Как хорошо всё: без побоищ!

– Тебе надо отдохнуть или сразу поедем на выставку?

– Что за выставка?

– «Советская Украина». Там одна из моих работ.

– Ты что-то закончил?

– Художественное училище.

– Где работаешь?

– В редакции сатирического журнала.

– Доволен? Есть планы?

– Из планов – решили с женой перебираться в Москву.

– Где Костя с Лидой?

– Выбрали себе отменную среднеазиатскую республику. Работают там в театре.

– Костя пьёт?

– Держался. Долго. Потом… всякое. Но вообще-то, у меня брат – молодчага.

– И всё-таки: как Ма?

– С Ма не всё в порядке. Она слепнет. Просила передать тебе привет.

– Спасибо. Я люблю твою Ма.

– У вас с ней прямо-таки душещипательный роман.

– Со зрением всё так серьёзно?

– Как ты сказала про старика? «Более чем»? Так вот и здесь.

– Как нынче считаешь: всё разложилось верно?

– В смысле – у нас с тобой? Хм! Ещё как верно! Слишком уж мы с тобой разные. И отношения были сплошной литературщиной.

«Тон – бравада. Тайная работа времени всё утопила в глуби. На поверхности – ни всплеска. Значит, всё проходит? Слава богу. Прекрасно… Но близко к себе не подпускает».

Он галантно бросил:

– Знаешь, такая, как сейчас, ты мне гораздо ближе.

– Не представляешь, как меня радуют твои слова, Боря.

– Ты о чём?

– Что всё сложилось как нужно. Что ты окончил художественное училище. Что жизнь нас помирила… Я готова, пошли на твою «Советскую Украину».

И вдруг – как плотину прорвало. Давним, прерывисто-озлобленным тоном:

– А ты хотя бы раз отдала себе отчёт в том, что со мной сделала?

– Д-да.

– Так объясни, раз захотела этой встречи, как ты смогла это сделать? Возьми и объясни!

– Не при такой ожесточённости, – попыталась я отвести атаку.

– Твоего имени я никогда про себя не произношу. Если хочешь, расскажи всё, чтобы я мог защитить тебя в себе самом. Есть две Тамары. Одна – которую я любил. Другая – которая меня обманула. В одно имя они не вмещаются.

– Я тоже не всё могла и не всё могу вместить в одно твое имя.

– Я был плох для тебя? Да! Так! Но ты помнишь, в какой момент обманула меня? В каком квадрате земли оставила? За проволокой!

– Да, да! Господи! Помню. За все эти годы не справилась с чувством вины. Но ведь по сути-то я ни в чем перед тобой не ви-но-ва-та.

– Вот и спаси прошлое искренним рассказом, чтобы я мог считать так же.

– Если хочешь не разбоя, а искренности, смахни со стола свою недоброту. Всю, до крошки. Помоги пониманием.

Я привезла с собой старую тетрадь, сохранявшую записи мучительной поры после нашей встречи в Москве. Там я напоминала себе и Борису, что никогда не обещала выйти за него замуж. Писала, что считаю своей виной согласие поехать к его Ма и то, что не ушла ночевать на вокзал, как только поняла: меня оставили в доме ради него, а не из участия ко мне. Пыталась объяснить напряжённость моего положения в семье, признававшей во мне только «Борюнькину невесту». Корила Бориса за то, что он запретил рассказывать о подлинных обстоятельствах моего бегства из Микуни. Восстанавливала логику позднейших событий. Признавалась, что не полностью понимала особенности взаимоотношений в его семье. Писала о своей благодарности его родным.

По жгучести упрёков, по жадности вызнать истину было понятно, что Александра Фёдоровна не выдала слов, вырвавшихся у меня после окончательного объяснения с Борисом: «Я деревенею, когда он прикасается ко мне». Мать пощадила сына. Не существовало канона правды, по которому человек смел открыть нечто подобное другому. Потому и сейчас я не смогла сказать Борису, что он был нежеланен. Умолчала я и о некоторых человеческих «неясностях» в нём. Так и получилось, что я, противница лжи, по-прежнему оставила Бориса в неведении, умолчала о чём-то существенном.

По непонятной казуистике мой ровесник остался в моей душе юнцом и не взрослел. Искушённый, бывалый, но с чистым сердцем, этот юнец, сидя со мной в вокзальном ресторане перед отходом поезда, заказал по бокалу вина и стал благодарить меня:

– Спасибо, что сделала всё по большому счёту. Спал сегодня урывками. Просыпался. Думал: не забыть ей сказать при встрече и это, и то. Так вот: ни с кем мне так хорошо и умно никогда не будет, как могло быть с тобой. Выпьем за всё светлое, что у нас было в прошлом! За то, чтобы и врозь быть вместе!

Поезд уже отходил от платформы. С обезоруживающей печалью Борис договаривал:

– То, что мы расстались, это несчастье, Том. Мне теперь жить будет труднее, но это лучше, чем быть мёртвым.

Я уезжала из Москвы ещё более смятой, чем до встречи. Есть, есть такие расщелины, из которых ни в каком союзе с умом или волей не выбраться. И, как видно, не мне одной.

Глава девятая

В учебных планах Театрального института ещё доживала век та особая почтительность к полновесному образованию, которая была присуща Ленинграду и Москве. Именно поэтому для заочников театроведческого факультета по большинству предметов ежевечерне проводились самые что ни на есть очные занятия. Во всяком случае, для тех, кто жил в Ленинграде.

Со студентами группы, в которую я была зачислена (они были лет на двадцать младше меня), сложились дружеские и более чем тёплые отношения. С преподавателями возникали курьёзы. Сидевшую за партой великовозрастную особу поначалу кое-кто из учителей принимал за чиновницу из Министерства образования, явившуюся с ревизией.

Профилирующий предмет – теорию драмы – на курсе вёл умный, элегантный, влюблённый в своё дело профессор Борис Осипович Костелянец. Он с глубоким вниманием выслушивал соображения первокурсников при анализе пьес. Главным его устремлением было сбить студентов со стереотипа суждений, вытащить на свет божий пусть неслаженный, но самобытный взгляд на искусство. Зная о моём возрастном несоответствии группе, он деликатно пёкся о моём авторитете:

– Стоит прислушаться к точке зрения Тамары Владимировны. Она считает: если в пьесе Леонида Леонова «Нашествие» родители поверили не сыну, а молве о том, что он изменник родины, то неизвестно, сын их предал или они его. Вот и попробуем рассмотреть ситуацию при такой исходной позиции…

Я пролистывала уйму учебников и статей по истории театра, зачитывалась «Метаморфозами» Овидия, древнегреческими трагедиями, справлялась с домашними заданиями и через год благополучно перешла на второй курс.

На втором году обучения профессора Костелянца сменила Анна Владимировна Тамарченко. Её появление многое ознаменовало в моей судьбе. Что́ являлось предметом разговора – литература, театр или жизнь, – было не столь уж важно. Любая беседа с ней оставляла глубокий след.

Моей любимой книгой в юности был исторический роман Ольги Форш «Одеты камнем». Разум и чувства героя романа Михаила Бейдемана, сидевшего в одиночке Алексеевского равелина Петропавловской крепости, достигали апогея бескорыстия. Но, так и не дождавшись свободы, он терял рассудок и погибал в каменном каземате. «Неужели всё добытое изнурительной работой духа остаётся в таких случаях безвестным для мира? Неужели так никто никогда и не узнает об откровениях, являвшихся человеку в его пути?» Эти вопросы постоянно мучили меня. Узнав, что Анна Владимировна – автор книги о творчестве Ольги Форш, я подступилась к ней.

– То есть вас интересует, сохраняется ли каким-то образом духовный опыт преходящей и неповторимой индивидуальности или исчезает с физической смертью человека?

– Да, да, да! Именно так!

– По Форш, завоевания духа не исчезают. Так или иначе они сохраняются в общем балансе духовной культуры человечества. В худшем случае становятся навозом истории, обогащающим почву для будущих взлётов творческих натур. Как подтверждение необратимости моральных завоеваний личности у Форш выступает правда истории.

«Правда истории» время от времени подтверждала такое воззрение. При всей своей шаткости оно хоть как-то объясняло судьбу человеческих завоеваний. Я связывала это с памятью об интеллекте и творческом багаже бесславно угасших людей, встреченных в лагерях, и состоянии духа, которое Александр Осипович отразил в формуле: «Потому и умирать не страшно. Потому же и не хочется умирать».

В разговоре после одной из лекций Анна Владимировна Тамарченко предложила мне посетить занятия группы старшекурсников:

– Моя любимая студентка будет читать свою работу. Хочу, чтобы вы её послушали. Сможете?

Конечно же я сказала: «Смогу!»

По каким-то причинам намеченный доклад был заменён. Вместо него свою работу читала прелестная худенькая студентка – Леночка Симонович-Фролова. Только что по экранам страны прошёл фильм «Гамлет» (режиссёр Григорий Козинцев, в главной роли Иннокентий Смоктуновский). Студентка предложила обстоятельный, с умными и тонкими наблюдениями анализ фильма. В частности, в связи с монологом «Быть или не быть?» она доказывала, что после встречи с призраком отца выбор «быть» доставался Гамлету с не меньшей мукой, чем мысль о «не быть». Обсуждение доклада в этой группе проходило значительно жёстче, более взыскательно, чем в той, где занималась я. Как позже выяснилось, у многих студентов этой группы за плечами уже было по одному высшему образованию.

На вопрос Анны Владимировны: «Ну как?» – я ответила:

– Умные, оригинальные, даже артистичные студенты. И ваша ученица понравилась.

Преподавательница пояснила:

– Лена очень одарённый человек. Но доклад моей любимицы Али Яровой перенесён на следующее занятие. Придёте? – И, не дожидаясь моего ответа, продолжила: – Я ведь не случайно вас зову. Хочу уговорить вас экстерном сдать экзамены за второй курс и перейти в эту группу.

Эта идея была логическим продолжением стратегии Нины Николаевны Гороховской, стремившейся выправить мою судьбу. Меня торопили. Я это оценила: к кому же ещё мы обращаем сердце, как не к людям, озабоченным нашей жизнью? И ответила Анне Владимировне признательностью и безоговорочной любовью.

Отныне каждую свободную минуту я тратила на подготовку к экзаменам. Сдала их и со второго курса была переведена на третий, в группу «6-А».

Не в пример предыдущей группе, моё появление здесь в качестве сокурсницы было воспринято как вторжение в уже сбитый, сложившийся круг. Да и по возрасту я сильно смахивала на представителей ретроградного поколения. Одна из студенток вообще встретила меня недвусмысленным хохотком: «В таком возрасте следует сидеть дома». Пока я нащупывала, каким образом следует реагировать на браваду молодого окружения, любимица Анны Владимировны Яровая накинулась на мою обидчицу «аки тигрица», утащила её в угол аудитории, что-то нашептала ей, после чего та принесла извинения.

Группа состояла из ярких, красивых, разных по характеру и вкусам молодых людей. Каждый студент на занятиях представал в особицу. Аля Яровая вдохновенно анализировала финальную мизансцену спектакля белградского драмтеатра «Откровение» по роману Чосича «Раздел». Не догадываясь, что они согнаны фашистами в церковь для сожжения, местные жители в суетном раже продолжают отстаивать друг перед другом свою идейную правоту. И, только осознав, что они все обречены на уничтожение, что даже своды церкви их уже не защитят, они в инстинктивном порыве живых обращают друг к другу протянутые руки и сходятся с флангов, образуя единую «подкову». Эта скульптурно вылепленная мизансцена порыва к единению, в трактовке Яровой, и оставалась шансом человечества в схватке со злом.

Красивая, начитанная Лара Агеева показалась мне дерзкой, когда она назвала плагиатом одну из рекомендованных для прочтения театроведческих статей. Но она тут же подкрепила своё мнение точными ссылками на первоисточник заимствованного, указав имена подлинных авторов и даже номера страниц книг, с которых это было списано. На всю жизнь она преподала мне урок исследовательской тщательности и профессиональной смелости.

Михаил Пятницкий на примере спектаклей Таирова «Принцесса Брамбила», «Косматая обезьяна», «Негр», «Под вязами», «Оптимистическая трагедия» не только доказывал правомочность жанровых совмещений, но и настаивал на том, что пантомима в драматическом театре особым образом воздействует на сознание зрителя.

Евгений Биневич, никого ещё тогда не посвящая в свой интерес к творчеству Евгения Шварца, как курсовую работу представил «Гамлета-64» (о Шекспире у Козинцева и Рецептера), а позднее принёс на обсуждение написанную им пьесу «Возлюби ближнего своего». В те годы он работал слесарем на разных предприятиях, чтобы прокормить семью.

По учебной программе нам положено было изучать историю театра, структуру театра, а время своим ходом утверждало чрезвычайность роли и значения театра как явления современной жизни. Театр фактически стал одним из первых институтов, приподнявших «железный занавес» над культурным пространством СССР. К началу шестидесятых годов на гастролях в нашей стране уже перебывало множество зарубежных трупп. Мы увидели массу спектаклей французских, венгерских драматических театров; румынский театр марионеток «Цендерикэ» показал нам «Маленького принца» Экзюпери. Когда чудо-руки французского мима Марселя Марсо смятенно ощупывали бездонное пространство и натыкались на осязаемые им ограничительные плоскости клетки (в его знаменитой «Клетке»), он проявлял как негатив то неочевидное, что уже было постигнуто практикой обострённого опыта человека.

Во время гастролей греческого театра мы поражённо внимали форсированной подаче текста трагедийной актрисой Аспасией Папатанасиу в «Электре» Софокла. До этого древнегреческая драматургия была для нас мемориальной – и только. А тут на такой её персонаж, как хор, возлагалась основная философская мысль. Три десятка женщин, одетых в туники одного цвета, выразительной пластикой комментировали происходившие в душе героини борения. Предчувствуя решимость героини совершить опасное действо, хор замирал. Исторгал стон и падал ниц, когда страшное предчувствие сбывалось. Прогибающаяся, волнообразная линия движений участников хора прорисовывала эмоциональную и судьбоносную зависимость одного человека от другого, многих людей – от поступка одного, определяя состояние мира в целом.

Наша цензура умудрилась в пятидесятые годы насадить в театре «бесконфликтную драматургию». Поставка этого негодного топлива искусственно перекрывала доступ к распознанию зрителем своих собственных глубин. И когда уже не зарубежный, а Московский театр имени Маяковского привез в Ленинград на гастроли «Медею» Еврипида (Медею играла Евгения Козырева), думаю, впору было ужаснуться и тому, что Медея-мать убивала в отмщение мужу своих детей, и – нравственной растерянности зрителей. Канал нашего восприятия был сужен до того, что за безумием ревности Медеи-женщины мы не способны были различить яростное обличение новой эпохи, когда человек стал предпочитать любви золото. Мы оказались явно не готовы к соколиному обзору человеческих поступков и страстей. Это было сигналом к тому, что пора формировать более полновесное мировоззрение.

Наш педагог Анна Владимировна Тамарченко окончила Ленинградский университет. Имела не театральное, а филологическое образование. Её педагогический темперамент, общественные взгляды и определившийся в университете интерес к целостным системам эстетических ценностей оказались необычайно уместными и полезными для того, чтобы именно в тот отрезок времени учить студентов мыслить, проникая в почву и подпочву истории. Если она обнаруживала в студентах такую склонность, то могла поддержать самые головокружительные их умозаключения и ассоциации. А дальше – от границ театрального мышления вела к идее жизненной. Не случайно многие её ученики утверждают: «Она помогла мне сформироваться!» Или ещё определённее: «Она создала меня!»

Курсу вообще необычайно повезло с преподавателями. Желание получить второе высшее образование красноречивее прочего говорило о жажде упрочить позиции разума. Наши педагоги, воспитанные корифеями старой петербургской школы, отбросив тактику недоговорённостей, в шестидесятые щедро делились с нами и блистательным знанием своего предмета, и полнотой личного жизненного опыта.

* * *

В Москве, в Министерстве культуры Володе предложили должность главного режиссёра Русского драматического театра города Вильнюса. Он принял театр в Литве и приехал за мной:

– Я окончательно и бесповоротно ушёл из семьи. Без тебя жизни быть не может. Бросай всё! Будешь зачислена в штат как актриса. Будешь играть, будешь мне ассистировать. В ближайшее время обещают дать квартиру.

После его «хочу домой!» всё многократно усложнилось. «Как много надо сил, чтобы перенести своё бессилие», – говорил Александр Осипович. За нашим «вдвоём», умножавшим интерес ко всему, что происходило в нас и вокруг нас, стоял «зов жизни». Но последовать этому зову сейчас, бросить институт, работу, Ленинград – я не могла. Вернуться в театр актрисой – также. После всех жизненных передряг поступить так запрещали мне «высшие силы».

Оставался вариант – приезжать друг к другу. Так и установилось: то Володя приезжал на выходные дни в Ленинград, то я ездила в Вильнюс. Нечего и говорить, насколько сложной оказалась эта жизнь «на перекладных».

Неким предисловием к той поре жизни стало переданное по радио в апреле 1961 года сообщение: «Человек в космосе!» – заставшее Володю в Ленинграде. Реальность превзошла себя и стала тождественной фантастике. Невероятно! Казалось, мы на пороге того, чтобы приблизиться к разгадке вселенской логики. Она должна была всё переакцентировать, что-то уяснить и облегчить существование. В тот момент утратило значение даже то, что Володе полёт в космос виделся победой общественного строя, а я этот строй не мыслила без недр «шарашек» с запертым в них творящим мозгом учёных.

Кажется, никто никого не оповещал о времени демонстрации. С наспех изготовленными плакатами («Здорово, Человек! Здорово! У-у-ух!», «Гагарин! Мы тебя любим!», «Гагарин, ты – наш Человек!»), в пальто нараспашку, размахивая цветными шарфами и шапками, стихийно перекрыв дорогу транспорту, стар и млад двинулись по Невскому к Дворцовой площади.

Мы услышали и другое: Человек, увидевший Землю с немыслимой высоты, сказал, что оттуда она видится голубой и очень красивой. Он словно советовал роду человеческому, не убавляя жажды познаний, помнить, что бесконечность нам ещё чужда, и умнее любить свою тёплую, обжитую планету.

Годом раньше, 2 июня 1960-го, в Москве, выходя с Киевского вокзала (я приехала тогда из Кишинёва, а Володя меня встречал), мы обратили внимание на приклеенный к стене листок из ученической тетради с извещением, что похороны Бориса Пастернака состоятся в Переделкине сегодня, в 15 часов. Мы не успевали.

У поэта есть такие строки:

Не знаю, решена ль

Загадка зги загробной,

Но жизнь, как тишина

Осенняя, – подробна.

То, что Пастернаку, посмевшему в «Докторе Живаго» поведать миру о своём понимании российской революции, не разрешили лично получить Нобелевскую премию, – одна из тех подробностей. Другая, из тьмы прочих, – газетная публикация с душераздирающей просьбой Бориса Леонидовича разрешить ему остаться дома, в России, поскольку власть пригрозила ему высылкой из страны. Не некрологи во всех газетах, а листок-самоделка на вокзальной стене, оповещавший о смерти поэта, итожил эти неисчислимые подробности.

Уезжая теперь на выходные дни в Вильнюс, я старалась прихватить с собой «самиздат» – как правило, фотокопии. Передавая друг другу прочитанные глянцевые страницы, мы с Володей без сна, за двое суток проглатывали «Доктора Живаго», «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург и многие другие «листы о Правде».

Мне пришлась по душе милая, уютная столица Литвы. Будучи одной из республик СССР, Литва отличалась от других прибалтийских соседей. Говорят, что Наполеон досадовал на то, что не может унести на ладони в Париж собор Святой Анны. А премьер-министр Польши Пилсудский завещал захоронить в этом городе своё сердце.

В современном Вильнюсе башня Гедимипаса, старинные дома и улочки, похожие на развязанные шнурки, уживались в согласии с библиотеками и театрами, построенными из стекла и бетона. На завтрак в маленьких кафе подавались блинчики с вареньем, сырники, вкусный кофе. Вечерами на длинные деревянные столы закусочных метали тарелки из нержавеющей стали со шпекачками в синеватом огне подожжённого спирта. В чистоте, цветах и опрятности город содержал, казалось, какой-то один рачительный хозяин. На самом деле о Вильнюсе заботились все его жители.

Уже месяца через три Володя получил ордер на прекрасную квартиру. Располагалась она в центре города, на тихой улочке с бульваром, параллельной главному проспекту. Мы купили на выставке мебельный гарнитур, светильники, посуду. Когда я бывала в Вильнюсе, мы принимали актёров, знакомых Володи по работе в прежних театрах и здешнем. Одни возили нас на машине за родниковой водой, другие показывали Тракай, предместья города и ближние озёра. Мы подружились с семьёй литовского драматурга, пьесу которого Володя принял к постановке. Чтобы познакомить постановщика с бытом рыболовецких артелей, о которых шла речь в пьесе, драматург повёз нас в Ниду, на Куршскую косу, показал рыбацкие хозяйства, одежду, сети, коптильни для угрей. Всю ночь в Ниде бушевало море. На мысу подвывал наутофон, а на маяке нёс службу прожектор, силившийся пробить мглу тумана. Отсюда, из рыбацкого посёлка, все проблемы виделись острее и совсем по-другому, чем из города. Правда оказывалась более прискорбной. Откровенно, с болью здесь рассказывали о том, что ни один сейнер или мотобот, кроме советских, не выходит в Балтийское море до наступления путины. «Сами подумайте, – говорил драматург, – с других судов по рации нашим рыбакам вдогонку шлют оскорбления, кричат: „Бандиты, разорители!“ – а для нас это – тьфу… До выхода в море рыбакам обещают за тонну улова сотни рублей, а едва начинается промысел, как начальство по той же рации оповещает, что снижает цены наполовину. Чего же можно ждать от людей, которых, с одной стороны, поносят дурными словами, а с другой – обманывают?» «Мы неграмотно поворачиваем реки вспять, неграмотно осушаем болота, ещё более неграмотно ведём по жизни человека. Сами сталкиваем его с прямого пути и вынуждаем на карачках выбираться, если он того ещё хочет», – добавляли другие.

В театре у Володи всё складывалось более или менее удачно. Одним из первых в стране он поставил пьесу Бертольта Брехта «Господин Пунтила и его слуга Матти». Непривычная для русской сцены драматургия требовала новых подходов. В театроведческих статьях обсуждали специфику художественного метода Брехта. Спорили, как вернее переводить на русский язык ключевое понятие – «отчуждение» или «очуждение». Знатоком драматургии Брехта в Ленинграде слыл известный филолог Ефим Григорьевич Эткинд. Я попросила Ефима Григорьевича быть консультантом постановки в Вильнюсе. Он согласился. Спектакль имел успех, вызвал интерес у критиков. Из Москвы его приехал посмотреть Константин Лазаревич Рудницкий, заявивший о себе в те годы первыми книгами о Мейерхольде. Постановку Володи он высоко оценил.

На закрытых просмотрах в обкомах и горкомах партии тогда показывали картину Феллини «Восемь с половиной». Для простых смертных увидеть этот фильм было неосуществимой мечтой. В нашем доме в Вильнюсе Константин Лазаревич кадр за кадром пересказал весь фильм, не раз прибегая к термину «поток сознания» для характеристики нового киноязыка.

Мы с Володей бывали на спектаклях литовских театров. Ездили в Паневежис к режиссёру Мильтинису, в труппе которого играли такие будущие знаменитости, как Банионис, Будрайтис и другие. В Вильнюсе я однажды встретила доктора Владаса Шимкунаса, лечившего в лагере Александра Осиповича. Встретила балерину Л., с которой мы находились вместе на Севере в ТЭКе. Там мы были соседками по нарам. С известной регулярностью за ней ночами приходил в барак один из надзирателей. Она послушно одевалась и уходила в темень вслед за ним. Для неё не могло остаться секретом, что, просыпаясь, я оказывалась невольной свидетельницей её обречённых сборов…

Работа, институт, поездки из Ленинграда в Вильнюс и обратно определяли внешнюю сторону жизни. Внутренние проблемы оставались неприкасаемыми. Переписываясь, общаясь по телефону, Володя держал связь со своими детьми и внуками. Я к этой стороне его жизни доступа не имела. Но подошла пора и для этого.

На службе перед сдачей институтских экзаменов мне полагался месячный отпуск. Я находилась в Вильнюсе, когда Володя получил телеграмму от матери: «Приезжаю, встречай». Помня, что для неё я была «интересанткой» и «проходимкой», и не ожидая от её визита ничего хорошего, я на вокзал с Володей не поехала.

Володя не предупредил, что его мать мала ростом – едва ему до плеча. Когда я на звонок открыла дверь, трогательная пара – Пат и Паташон – оставалась стоять на лестничной площадке. Меня взыскующе рассматривали. Я молча ждала. В итоге Мария Семёновна с менее всего ожидаемой игривой интонацией произнесла:

– Ну-у-у!.. Встречайте гостью.

– Милости просим, – ответила я ей в тон.

И встреча с грозной мамой нежданно-негаданно оказалась лёгкой, расположив нас друг к другу сразу и без всяких объяснений.

С оставшимися в живых четырьмя детьми Марии Семёновне после смерти мужа пришлось справляться одной. В двадцатые годы, выйдя замуж за немца, из Одессы в Германию уехала её старшая дочь Рая. Остальные дети и голодали, и болели, и не доучились как надо. Став взрослыми, разъехались по разным городам, завели свои семьи. Постоянно Мария Семёновна жила с семьёй Володи, только лето проводила у младшего сына или у дочери в Риге. Володя был её гордостью, он у неё один «вышел в люди». Она плохо слышала, но была очень общительна. Умела приметить в окружающих какие-то забавные чёрточки и посмеяться над ними. Главное – она была труженица и без отдыха везла на себе хозяйство то у одних, то у других детей.

В Вильнюсе её восхищало решительно всё: сам город, магазины, скверы и более всего наша светлая, просторная квартира. Готовясь в Вильнюсе к экзаменам, я брала Марию Семёновну с собой в публичную библиотеку, набирала для неё кипу журналов мод и видовых альбомов. Она их просматривала от корки до корки. Дома делилась впечатлениями. Заодно просвещала нас рассказами о шляпках, о пряжках, которые носили в Одессе до и после революции. Увлечённо говорила о театрах, в которых они с мужем служили, о сыгранных ролях и спетых романсах. О том, какие в Одессе были кафешантаны, – тоже. А о непосильной трудовой жизни кричали глубокие морщины и узловатые суставы натруженных рук.

С Володей мать разговаривала повелительно, чеканно. А он с ней – ласково, с благоговением. Был ей благодарен за приезд и за то, что она признала меня.

Большая Володина семья представляла собой непростое образование. От первого брака родилась дочь Майя, от второго – Мария. Майя окончила в Ленинграде Институт связи, стала инженером-связистом. Окончившая в Москве ГИТИС Мария была актрисой. Обе дочери были замужем. Старшая имела двоих сыновей.

Первая жена Володи, Клара Михайловна, после развода всячески поддерживала в Майе любовь к отцу. В 1932 году она была арестована и осуждена на семь лет за «троцкизм». Из лагерей вернулась замкнутым и совершенно больным человеком. О своём лагерном прошлом никогда не рассказывала. Все до остатка силы отдавала своей старой матери Берте Моисеевне, дочери Майе, зятю Николаю и двум внукам – Вове и Андрею.

Отношения между двумя Володиными семьями были в общем миролюбивыми. Теперь, когда появилась я, обе семьи «пришли в движение». С Кларой Михайловной у нас впоследствии сложились добрые отношения. Мы бывали у неё в Одессе, она приезжала к нам в Ленинград.

За приездом Володиной мамы последовало знакомство с мужем старшей дочери, заслуженным артистом РСФСР Николаем Николаевичем Рубцовым. Затем, приехав после перенесённой операции из Тамбова в Ленинград, отца навестила и сама Майя. На перроне, оказавшись чуть впереди Володи, я узнала её по фотографии. Подошла. Угадав, кто я, она торопливым вопросом: «А где папа?» – отстранилась от меня. Я тут же отошла в сторону и больше о себе не напоминала. Майя смутилась, растерялась. Чтобы выправить неловкость и принять друг друга, хватило нескольких минут. Но вот уж с кем мы подружились сразу, так это с её четырнадцатилетним сыном Вовочкой, когда тот приехал в Ленинград на математическую олимпиаду. Живой, начитанный мальчик пришёлся мне по душе. Чуть позже Майя стала привозить в Ленинград на консультацию к офтальмологу младшего сына Андрюшу. Я познакомилась и с ним.

В Ленинграде дед водил внуков по музеям, соборам, по городу. Я между работой и институтом готовила на своей коммунальной кухне обеды и ужины, незаконно испытывая при этом запоздалое чувство счастья семейной жизни. Наверное, потому, что это была реальная семья, а не мечты о ней, доверчивые детские глаза, а не тоска о них. Все они любили Володю. Он любил их. И со всей этой громадой Володя пришёл в мою жизнь.

Он потом часто смеялся:

– Тебе надо было иметь пятерых, а то и семерых детей.

Увы! В свидетельство о рождении моего единственного сына вместо меня была вписана другая женщина.

Володина семья, две его жены, его дети, его внуки… И – моё прошлое, мой ребёнок… Какая могла быть между ними связь?

* * *

Окончив десятилетку, мой сын поступил в технический вуз (на студенческую скамью мы с ним сели чуть ли не в один и тот же год). Настал момент, который Филипп определил для моей встречи со взрослым «сыном-другом, способным принимать решения». На полное взаимопонимание с «сыном-другом» я мало надеялась. Но на встречу со взрослым сыном, который сам уже должен был что-то понимать про жизнь, полагалась. Во всяком случае, ехала с глубокой верой в то, что мы поговорим и нам удастся расправить хотя бы часть покалеченного.

Дожидаясь электрички, на которой Юра приезжал в институт, я стояла на насыпи и отыскивала его глазами в огромной толпе сошедших с поезда и направлявшихся к выходу в город людей. Увидев его, успела добежать и вскочить за ним в троллейбус.

Перевела дыхание. Уняла сердце и подошла к стоявшему на задней площадке сыну:

– Здравствуй, Юра! Скажи: где и когда мы сможем с тобой встретиться? Нам надо поговорить.

Юра повернул голову. Узнал. В глазах появилось выражение острого, ничем не прикрытого раздражения.

– ОТВЯЖИТЕСЬ ОТ МЕНЯ, НАКОНЕЦ! – полоснул он. И едва троллейбус остановился, выскочил из него.

Всего одно мгновение встречи – как выстрел. И – окончательная гибель всего вообще.

…Где я сошла – не помню. Была неровная булыжная мостовая и пространство с неумолкавшим эхом: «Отвяжитесь от меня, наконец». Всё!

Дотащившись до гостиницы, я закрылась в номере на ключ.

По документам – посторонняя. По сути? Незнакомая. Лишняя. Когда Юру взяли в армию, судья Полина Ивановна Фёдорова сообщила адрес части, в которой он служил в Средней Азии. Я писала ему туда, пыталась прояснить прошлое; переслала ему письмо отца, полное клятвенных обещаний сразу после моего освобождения привезти его ко мне. Отправляла посылки. Он ни разу ни на что не ответил.

В гостинице я пережила некую форму смерти. Меня выхватила из неё обезличенная бешеная спешка чего-то, кого-то; кем-то громко произнесённая моя фамилия, стук…

Стучали в дверь. Я не могла и не хотела никого видеть. Но за дверью стоял настойчивый человек.

– Корреспондент газеты «Известия», – назвался мужской голос.

– Что вы хотите?

– Поговорить. Пожалуйста, откройте.

Его интерес разогрела рассказами о нас с сыном та же подвижница-судья, все эти годы искавшая возможность помочь хоть чем-то.

Прошедший фронт пожилой газетчик повидал всякого. Было ясно, что моя история с сыном кажется ему надуманной, искусственной и побеседовать он пришёл только из уважения к судье. Обо мне он думал со снисхождением: что это за мать, если в течение стольких лет не смогла не то что завоевать сердце сына, но даже наладить с ним контакт? Опровергать чужое предубеждение было бессмысленно. Я согласилась поговорить с журналистом только из чувства благодарности к судье. Не более. Помочь мне не мог никто.

Когда при прощании гость покровительственно заверил: «Завтра же ваш сын будет сидеть на этом самом стуле. Ждите», – мне показалось, что он на полжизни младше меня.

На следующий день он явился обескураженный. Разводил руками:

– Ни с чем подобным в жизни не встречался. Представить такого не мог. Отправился к нему в институт. Дождался конца лекции. Подошёл. Сказал: «Я пришёл поговорить с вами о вашей матери». Он отшил: «Не хочу! Не буду!» Повернулся и пошёл. Я вдогонку: «Вы хотя бы знаете, как много ваша мать перестрадала? Знаете, что она сидела?» Он буркнул: «Ничего не знаю и ничего знать о ней не хочу». И как я ни просил задержаться, ушёл не оглянувшись.

Старый вояка заболел нашей с сыном историей. Стал собирать материал о Бахареве. Собрал много. Судья Полина Ивановна и он считали, что если Бахарев мог незаконно аннулировать решение суда, состоявшегося по инициативе прокурора города, то все разоблачающие факты, собранные корреспондентом и известные судье, должны быть обнародованы. Но я категорически воспротивилась. Взятки? Подлоги? Да, иногда о них в печати речь велась. Целомудренно так, завуалированно. В газетах они освещались как явления частные, случайные. К темам репрессий тридцать седьмого года, к нравственным оценкам политики прошлых лет газеты тогда не прикасались. Я слишком хорошо знала соотношение сил. Собранного материала хватило бы на то, чтобы бросить тень на фигуру Юриного отца, но никак не нанесло бы вреда «благополучному миру», в котором всё это происходило. Комариный укус – и всё.

Фронтовик-газетчик отчаянно спорил. Я не уступала. В конце концов он услышал мою правду и внял моим доводам. «Разделяю Ваши взгляды, – написал он мне уже в Ленинград, – хотя, признаюсь, уж очень хотелось обнажить лицо этого человека. Он сейчас притих, считает, что вышел из всего победителем, и это в какой-то степени правда, как и то, что не без Вашей помощи. Ах, как надо было проучить его, но, увы, подчиняясь Вашему светлому уму, вынужден этого не делать». Он был прав: Бахарев вышел в победители не без моей помощи. Но я щадила не его, а Юру – и меньше всего думала о себе.

Моего решения отказаться от суда в 1958 году не приняли многие из дальновидных и умных друзей. Уличали меня в слабости и уступчивости: «Вы обязаны были провести сына через суд. Он бы услышал всё, понял бы всё и был бы ваш». Володя относился к тем немногим, кто поддерживал меня. Ещё в Кишинёве, у Оли, он сказал: «Вы поступили единственно верно, отказавшись от суда. Как у Брехта в „Кавказском меловом круге“, где настоящей матерью признали ту, которая отказалась силой перетягивать ребёнка на свою сторону». Вопрос, верно ли было моё решение, продолжал мучить меня все эти годы. Не отрицая правоты тех, кто видел выход в суде, я всё же склонялась к тому, чтобы правой считать себя. Если в восприятии взрослых людей лагерный ад и чад существовал только до некоего порога «нормальности», а всё, что было за ним, отвергалось, то что мог осознать в сути анормального одиннадцатилетний подросток?

И вот теперь я опять отказывалась от разоблачительной публикации, которая, по мнению многих, могла помочь. Помочь – чему? Необратимо страшно было понимать, что непреклонно-колючий взгляд сына, беспощадная интонация процеженного сквозь зубы: «Отвяжитесь от меня, наконец!» – не случайность, а вцементированное – не в сознание даже, а в его чувства – предубеждение.

Сын предъявил мне свою ненависть! А я всё ещё не решалась именовать это так. Продолжала спрашивать себя: «Ты всё равно повержена. Надо же как-то прийти к иному пониманию всего в целом, чтобы не провалиться в пропасть после очередного удара. Но как? Как?»

* * *

Чтобы выбраться из дикого московского барака на Окружной дороге, где жила сестра, мужская половина семьи каждую субботу и воскресенье отрабатывала определённое количество часов на строительстве дома, за переезд в который был внесён пай. В результате им досталась приличная четырёхкомнатная, но всё равно тесная для десяти человек квартира.

Когда я приезжала в Москву, Валечка встречала меня радушно, но хватало её ненадолго. Трёхсменная работа в заводской лаборатории не давала сестре возможности не то что отдохнуть, но просто отоспаться. Она закладывала в огромную кастрюлю мясо и кости, варила на всех студень, борщ, стирала и убегала на работу.

– Ну расскажи, что у тебя? – спрашивала она, когда выдавалась свободная минута.

Мы усаживались друг против друга за кухонный стол, но только наспех успевали чем-то поделиться. Попытка найти более короткую дорогу к её душе всё откладывалась и откладывалась до лучших времён.

Летом 1958 года Валечка с Аркадием гостили у нас с Димой в Кишинёве. Дима очень нравился сестре. Узнав, что я ушла от него, она резко меня осудила. И когда я заикнулась о том, что хочу познакомить её с Владимиром Александровичем, она со всей своей прямолинейностью отрезала:

– Надоели мне твои мужья, вот что я тебе скажу.

Помнится, дыхание у меня прервалось, как в нокауте. Такой виделась моя жизнь сестре?

Раньше, если я пыталась что-то объяснить сестре про прошлое, ответ был всегда один: «Оставь ты это своё прошлое. Я ничего не помню и помнить не хочу». Я её понимала. Следовало понять и теперь.

У них с добрым и верным Аркадием подрастали двое сыновей. Дети были для меня главной притягательной силой. Их бесхитростность, нетребовательность и чистота переворачивали мне сердце. На прежней квартире малыш Серёжечка звал меня выйти во двор, чтобы похвастаться, как его любит собака по кличке Джек. Сейчас, подросший, едва он пришёл из школы и увидел, что я приехала в гости, кинулся к своей сокровищнице, вынул маленький перочинный ножик, чтобы похвастаться им:

– Смотрите, тётя Тамара, что мне дедушка подарил.

– У-у, сколько тут секретов, в этом ножичке, – поддержала я гордость владельца.

И без заминки, тут же загоревшись, мальчик воскликнул:

– Он вам правда нравится? Да? Хотите подарю? Мне нисколечко не жалко.

Приходилось сдерживать себя, чтобы при них не расслабиться, не дать волю слезам…

Вихрем ворвался в квартиру и бросился к матери младший, светлоголовый Андрюша:

– Мама, дай мне скорее двадцать копеек! Я покупал тетрадку, мне не хватило денег… Продавщица всё равно тетрадку дала, но сказала, чтобы я двадцать копеек донёс. Скорей… скорей, мама, а то она подумает, что я забыл!

В другой раз, когда мы уже приезжали с Володей, Андрюша, забежав в комнату, принялся что-то лихорадочно искать.

– Ты что ищешь, Андрюшенька?

– Я не могу вам сказать, тётя Тамара. Вы простите, но это наши мужские с дядей Володей дела… Я папину бритву ищу.

Я просила сестру разрешить детям приезжать к нам в Ленинград.

– Повзрослеют, тогда будут ездить.

– Но Серёжечку ведь уже можно отпускать?

– Ещё нет.

Сестра не подозревала, с какой полнотой её ответы дублировали доводы отца Юры: «Повзрослеет, тогда…» Не знала, что́ получается, когда дети взрослеют на расстоянии, заочно.

Сама она ко мне в Ленинград не приезжала. Боялась очутиться в городе, в котором хлебнула столько бед и страха. Отважилась приехать как-то на мой день рождения, когда собрались школьные, северные и институтские друзья. Произносились тосты. Кто блистал умом, кто остроумием. Северные друзья рассказывали, как, получая в ТЭКе на четверых членов «колхоза» сухой паёк, я замачивала на ночь макароны, пекла из полученного к утру теста оладьи, которые все тут же съедались, и как за это пиршество члены «колхоза» расплачивались тремя днями голода. Все смеялись. Вспоминались и другие уморительно смешные и драматичные истории. Едва я закрыла дверь за последним гостем, как услышала рыдания сестры. Нестерпимые, разрывающие душу. Сестра не подпустила к себе: «Уйди!.. Оставь!.. Не тронь!» От всех своих бед она оборонялась резкостью и гордостью, не позволяя подойти близко. Война, блокада помешали ей доучиться. У нее была толковая, «инженерная» голова, красивый голос. Отсутствие образования не разрешило ей стать тем, кем она должна была быть по всем Божьим законам. Такой круг друзей, как у меня, должен был быть и у неё. Я была счастлива, когда позже между ней и Володей установилось какое-то редкостное взаимопонимание. Я видела, с каким удовольствием она перекидывается с ним шутками, сколько радости ей доставляет его уважение.

Московский журналист Сергей Доренко, задумавший телевизионный цикл «Характеры», в одной из передач снимал меня. Приглашённая на передачу сестра рассказала, как в больнице блокадного Ленинграда её и нашу младшую сестру Реночку, наголо обритых, врач, подходя к койке, спрашивал: «Как себя чувствуешь, мальчик?» Всё помнила моя Валечка. Клетками помнила. Всеми силами души хотела откреститься от страданий прошлого. И так же, как я, не умела.

* * *

Примерно через год после нашей последней встречи с Борисом в Москве он внезапно приехал в Ленинград.

Мы с институтской группой как раз собирались идти в Дом актёра отмечать день рождения одной из сокурсниц. «Как удачно, что Борис познакомится с моими друзьями-студентами!» – обрадовалась я.

В ресторане мы разместились за двумя сдвинутыми столиками. Когда подошёл официант, Аля Яровая с кокетливым задором распорядилась:

– Принесите пару салатов и много-много вилок!

Компанейский Борис сидел как каменный, не произнося ни слова. Через несколько минут мрачно сказал:

– Уйдём!

На улице тут же сорвался в скандал:

– Я, кажется, к тебе приехал, а не в твой институт… Ты что, ни черта не понимаешь? Что-нибудь, кроме себя, видишь? Уродка! Господи! Какой я идиот! Кстати, где тут обувной магазин? Мне надо жене сапоги купить. Надо было это сделать в Москве и не переться в эту чёртову Пальмиру… Ты мне скажи: есть у тебя сердце или нет?

Швырнув на землю фотоаппарат, не захотел его поднимать. Это был повтор прежних сцен в ухудшенном варианте. Я дала себе клятву – теперь уже навсегда поставить точку и на переписке, и на телефонных звонках. Должны же быть, в конце концов, какие-то границы, какие-то пределы этим срывам-взрывам, обвинениям и сумасшедшим выбросам! Но в скором времени от него из Москвы пришло письмо. Я хотела отослать его обратно непрочитанным, но письмо было необычно толстое, и я вскрыла конверт. Борис сообщал, что его ненаглядная Ма, дорогая и мне Александра Фёдоровна, окончательно ослепла. Не пожелав быть обузой Борису и его жене, ночью приняла яд. «Я видел, видел, как она гладила рукой пакетики с порошком, но верил её словам, что это снотворное. Верил. Нет больше на свете моей Ма, – писал Борис. – Я приезжал, чтобы рассказать тебе это. Только ты могла бы мне помочь. Ну хоть как-то, ну хотя бы чуть-чуть…»

Это было ещё не всё: «И о Косте. Он тоже не смог притерпеться к своей инвалидности. Болезнь отняла у него привычную внешнюю жизнь, а внутренняя была истощена вином. Потому он тоже принял люминал. Удрал за заветную дверь… И снова обступили меня, живого, тяжкие вины перед ушедшими: полынная горечь всех простительных подлостей, так легко объясняемых нехваткой времени и сил. Вины за всё, чего я не сделал, чтобы спасти его более богатую душу, чем моя». Борис не находил себе места. Метался. Крушил всё на своём пути. И виновной в его боли оказывалась снова я.

При нашей предыдущей встрече в Москве Борис с Хеллой не увиделся, но написал ей письмо. Хелла поделилась тогда своим впечатлением: «Письмо Бориса меня очень „задумало“. В его манерной развязности кроется столько неизречённого. Ему просто плохо, пусто, и это во всём: лично, на работе, впереди. Почему-то теперь он мне кажется куда более детским, наивным…» Так это и было, Боже! Так и было!

* * *

Вторым зданием ЛГИТМиКа, в котором проходили занятия театроведческого факультета, был бывший Зубовский особняк на Исаакиевской площади, 5. Лекции для общего потока читались на втором этаже, в малахитовом зале. Из окна, у которого я занимала место, хорошо был виден горельеф на западном фронтоне Исаакиевского собора. Там был изображен святой Исаия, благословляющий на царство императора Феодосия и его жену Флаксиллу. Земному ритуалу благословения сопутствовала высеченная в камне человеческая мука – коленопреклонённый мужчина и полураспластанная на земле, пытающаяся опереться на локоть женщина… До моего сознания, задетого за живое неотъемлемостью страдания от жизни, доносился голос профессора Головашенко. Он описывал костюм Алисы Коонен, игравшей роль мадам Бовари в спектакле Таирова: «На ней было платье тёмно-красного цвета со множеством воланов. К краям каждого из них тёмно-красный цвет густел, переходил в коричневатый, уподобляя воланы лепесткам роз, тронутых временем…» Мысль о художнике, придумавшем этот образ увядания, вела за собой другую – зачем убогим распорядителям понадобилось уничтожать театр Таирова… И вдруг решительно всё стало сходиться, смыкаться воедино: гибель вымышленной мадам Бовари в романе Флобера, судьба реального режиссёра Таирова, больные и убийственные слова, обращённые ко мне близкими людьми; другие – участливые, возносящие до небес; наконец, то, что, пробыв столько лет в грязи и удушье лагерей, я сейчас сижу в малахитовом зале особняка бывшего петербургского вельможи на лекции по истории театра, бок о бок с молодыми людьми другого поколения… Меня швыряло то в одну, то в другую сторону, опрокидывало вниз головой, как при десятибалльном шторме. Не за что было схватиться, некуда было деться. Я уже не слышала профессорского голоса. Но все утраты и все обретения стали уравниваться. Наступила чудовищная согласованность всего… Будто стружки уплотнились снова в доски, доски в стволы, а стволы ожили, превратились в деревца на ветру. Всё оказалось пронизанным ощущением Бога… Пришло удивление, что кто-то догадался, как Богу нужен Сын и Святой Дух, чтобы существовать для человека. Мне показалось, что при последующих бедах я буду устойчивее держаться на ногах.

Глава десятая

Володя с нетерпением ждал оформления пенсии и переезда в Ленинград.

После длительных поисков прекрасную вильнюсскую квартиру нам удалось обменять на тридцатиметровую комнату в Ленинграде, в огромной коммунальной квартире старинного дома позади Преображенского собора. Три венецианских окна этой комнаты выходили в тихий Манежный переулок. Удивительная, надо сказать, была квартира. На семь её комнат и восемнадцать жильцов приходился один звонок без указания, кому сколько раз звонить. Прожив там около двух лет, не припомню ни одного бытового недоразумения, о которое бы мы споткнулись. Устать можно было только от количества приветствий («Доброе утро!», «Добрый вечер!») и вопросов о самочувствии. Я не однажды слышала категорическое: «И не думайте, не пущу. Уже час ночи, переночуете у меня», – когда к нам приезжал кто-то из близких и я, справившись на кухне с готовкой, собиралась уйти в свою комнату на улице Ломоносова.

Впоследствии две наши комнаты в «коммуналках» нам посчастливилось обменять на отдельную двухкомнатную квартиру на пятом этаже без лифта. В этой квартире на Лиговке мы прожили около двадцати лет.

С устройством на работу в Ленинграде у Володи проблем не возникло. Его пригласили на «Ленфильм» на должность главного режиссёра Студии киноактёра. Ответственности здесь было несоизмеримо меньше, чем в театре. Но от проблем иная специфика не избавляла. Стоило распределить роли и приступить к репетициям, как то одного, то нескольких актёров отзывали на плановые съёмки фильмов. Вместо них приходилось вводить других исполнителей. Репетиционное время растягивалось на неопределённый срок. В итоге Володе за год удавалось выпустить один полноценный спектакль на студии и один-два на телевидении.

Если же в целом говорить о его творческой судьбе в Ленинграде, то благословенным шагом для него оказался переход на преподавательскую работу. Зная о его пристрастии к студийному воспитанию актёров, я поддержала его решение оставить «Ленфильм» и перейти в Институт культуры. Творческие судьбы ярких и одарённых студентов режиссёрского курса, который он вёл, стали важной составляющей его жизни.

Была ещё и цепкая театральная память. Володя был всегда готов пересказать кому-то мизансцены и целые спектакли, виденные им в детстве и юности: в одесской антрепризе Собольщикова-Самарина, в Харькове, Киеве, а позже – во МХАТе, в театрах Мейерхольда, Таирова. Так же хорошо он помнил имена актёров, занятых в спектаклях. Теперь он всех оповещал: «Тамара написала на листе бумаги: „Приехали мы всей семьёй в Одессу…“ – положила этот лист передо мной и вложила в ладонь ручку. С того дня я и принялся за свою книгу „Театр моей юности“».

* * *

Быт организовался сам собой. Володина мать, которая жила с нами, создавала атмосферу домашнего уюта. Она нетерпеливо ожидала моего возвращения с рынка, с заинтересованностью придирчивого эксперта вынимала из сумки провизию, одобряла каждую покупку: «Ах, какое ты прекрасное купила мясо!», «Где тебе только удалось отыскать селёдку с такой толстой спинкой?». Или укоряла: «Ну а это зачем? Что же ты у нас за транжира такая?»

Торопливо почистив картошку, нарезав овощи, чтобы снять с неё часть нагрузки, я убегала на работу. С работы бежала на занятия в институт. Мария Семёновна, которую я полюбила и стала называть мамой, ведала приготовлением обеда.

Чаще других к нам приезжала из Тамбова старшая дочь Володи Маечка, с которой нас связало куда более сердечное чувство, чем простая приязнь. Она стала другом, очень близким и дорогим мне человеком.

* * *

На службе произошли перемены. Приход нового директора в ЛДХС (Ленинградский дом художественной самодеятельности), где я работала, перевернул в этом учреждении буквально всё. Из вялого, рутинного и непрестижного придатка к Дворцу профсоюзов, курирующего жизнь любительских коллективов города, ЛДХС превратился в кипучий методический центр, который взял под контроль подбор кадров, организацию семинаров и учёбы для руководителей коллективов, всю творческую жизнь.

Такие энтузиасты, как замечательный директор Марк Михайлович Гитман, как заведующие отделами культуры отраслевых профсоюзов и обаятельная, мудрая Людмила Парфёновна Шахнова (тогда директор областного Дома народного творчества), сумели рассмотреть в порученном им деле и смысл, и перспективы. Валялась-валялась толковая идея творческого просвещения, её отодвигали как бросовую, никто в неё серьёзно не вникал. Но стоило её нужным образом огранить, как в городе буквально на глазах начало происходить нечто невиданное.

Если раньше театральными коллективами руководили оставшиеся без работы актёры, не имеющие режиссёрского опыта, то теперь на работу оформляли профессиональных режиссёров и студентов, проучившихся в творческих вузах не менее трёх лет. На афишах стали появляться фамилии известных режиссёров: И. С. Ольшвангера, А. Б. Винера, О. Я. Ремеза, В. А. Ремизова, З. Я. Корогодского, В. С. Голикова, В. В. Петрова, Н. И. Лифшица, супругов В. С. и М. Л. Андрушкевич, Ю. А. Смирнова-Несвицкого, Ю. С. Соболева, актёра Ф. М. Никитина и других.

Стремление профессиональных театров в шестидесятые—восьмидесятые годы утвердиться в собственном почерке прикрыло двери перед выпускниками театрального института. Чтобы не остаться без работы, большей части дипломированных режиссёров пришлось уехать из Ленинграда на периферию. Кто-то из оставшихся в городе устраивался на телевидение, на радио. Но нашлись и такие, кто поначалу только для заработка, а затем с полной творческой отдачей возглавил любительские театральные кружки. За именами как известных, так и молодых режиссёров – Г. Яновской, Т. Жаковской, Л. Шварца, Л. Погосьян, М. Левшина, И. Паниной, М. Мендельсона, Н. Никитиной, А. Бирули, В. Суслова и многих других – утвердились созданные ими театры: «Скворечник», «Перекрёсток», «Суббота», «Четыре окошка», «Синий мост», «Театр дождей», решительно не похожие один на другой ни по духу, ни по стилю.

Афиши дворцов, домов культуры и клубов запестрели свежими и неожиданными названиями спектаклей. Это подтолкнуло к организации смотров и фестивалей. Появилось постановление о присвоении лучшим коллективам звания народных театров. К концу семидесятых, в восьмидесятые годы в городе их насчитывалось уже двадцать пять. В театральной афише города появилась рубрика «Репертуар народных театров».

Структура народных театров предусматривала создание при них студий. Актёры-любители получили возможность длительное время обучаться сценической грамоте. Да и только ли в сценических секретах было дело? Главное таилось в характере контактов и отношений. Они в корне изменили суть самого явления художественной самодеятельности. Союзничество профессиональных режиссёров с людьми «второй профессии», как называли тех, кто с производства устремлялся на занятия в театральные, вокальные, хореографические коллективы, оказывалось настолько сильным человеческим сцеплением, что из творческих студий они превращались в центры встречных духовных и культурных прорывов. Актёры-любители чтили своих педагогов-режиссёров как богов, спустившихся к ним с Олимпа. И в свою очередь доставляли «богам» такую неприкрытую правду о реальном быте и состоянии производства, что это корректировало режиссёрские решения современных пьес.

В ЛДХС (улица Рубинштейна, 13), с его добротной библиотекой, театральным, оркестровым, изо, вокальным, хореографическим отделами, всё бурлило. Белый зал, зрительный зал, отвоёванная под занятия квартира были запружены армией оркестрантов, вокалистов, режиссёров… Для проведения семинаров с молодыми театральными режиссёрами и педагогами чтецких коллективов приглашались крупные мастера: А. И. Кацман, Г. Е. Хазанов, О. П. Беюл, Е. А. Смирнова.

Умные, талантливые спектакли народных театров нередко приобретали масштаб общегородского события. Поставленная в университете режиссёром В. С. Голиковым инсценировка по ошельмованной книге В. Дудинцева «Не хлебом единым» имела сенсационный успех. В театре «Перекрёсток» можно было увидеть изысканные, совершенно особые, высокохудожественные постановки В. М. Фильштинского: «Птица по имени Карл» по сказке Г. Х. Андерсена «Гадкий утенок», «Дядя Ваня» А. Чехова, «О Высоцком» и другие (оформлял их художник Ф. М. Фильштинский). Из разных районов города зрители съезжались на спектакли народного театра ЛИИЖТа, которым руководил В. А. Мальшицкий («Сотников» по повести В. Быкова, «И дольше века длится день» Ч. Айтматова, «Сто братьев Бестужевых» Б. Голлера), на спектакли народного театра при Выборгском доме культуры («Егор Булычёв» М. Горького, «Деревья умирают стоя» А. Касоны, «Ретро» А. Галина, «Волки и овцы» А. Островского). Когда шёл спектакль Б. А. Ротенштейна «Подследственный из Галилеи», поставленный по роману М. Булгакова «Мастер и Маргарита», возле Клуба имени Десятилетия Октября собирались толпы горожан, желающих на него попасть. На декаде горьковских спектаклей народный театр Дома культуры имени Горького за постановку «Зыковых» (режиссёр Ю. С. Соболев) получил самую высокую награду. С московских и зарубежных фестивалей народные театры Ленинграда привозили дипломы первой степени.

Многое из того, что появлялось в студенческих народных театрах, как и во множестве студенческих театральных коллективов, было для тех лет смелым и вольнодумным. В некоторых вузах, особенно в закрытых НИИ, создавались хлёсткие, не без яда капустники, в которых высмеивались месткомы, профкомы, пощипывалась даже власть, считавшаяся неприкасаемой.

Моя должность именовалась «зав. репертуарным отделом». Кроме пьес, инсценировок, заявленных коллективами в репертуарных планах, я должна была прочитывать уйму пьес, издаваемых Москвой, чтобы самой рекомендовать к постановке наиболее интересные. Многочасовые приватные беседы с режиссёрами о замысле спектаклей были никак не обязательны, но происходили постоянно и упоённо, что придавало моей работе совершенно особое содержание и неповторимый смысл.

Без протокольного «разрешено» спектакли, эстрадные представления, капустники к показу на публике не допускались. Вместе с методистами и зав. театральным отделом мне по должности полагалось «принимать» спектакли. Частенько приёмки превращались в бои. Некоторые парторганизации в ленинградских вузах практиковали запреты постановок ещё на генеральных репетициях. Спасая их от перестраховщиков, театральный отдел ЛДХС взял за правило приглашать в жюри наиболее уважаемых и бесстрашных педагогов ЛГИТМиКа – Л. И. Гительмана, В. А. Сахновского, Е. С. Калмановского, режиссёра-педагога А. И. Кацмана, историка Я. А. Гордина, в разные годы окончивших наш институт критиков – Елену Алексееву, Николая Песочинского, Марину Дмитревскую, Евгения Соколинского, Ольгу Скорочкину и других.

Неожиданно к моим служебным приёмкам присоединился Володя. Его режиссёрский опыт пригодился как нельзя более. В коллективах его выступления любили. И когда мы с ним возвращались домой после обсуждения спектаклей, город, в эти часы уже спящий, казался нам чаном, в котором происходит мощное живительное брожение, над которым колдуют знакомые нам поимённо яркие, талантливые люди – во имя того, чтобы «из жизни бедной и случайной» сотворять «трепет без конца». Встроиться таким образом в дух шестидесятых годов было несомненной жизненной удачей.

* * *

Вообще первые годы мы сгоряча просуществовали с Володей на одном дыхании. Лёгким на подъём, нам до всего было дело, всё нас кровно касалось. Счастливыми бывали и наши отпуска.

– Куда едем?

– Всё равно.

– Нет. Так нельзя.

– Спросите у Александра Александровича, – сказали мне на работе. – Он весь Союз изъездил.

– Александр Александрович! Куда поехать в отпуск?

– А поедете, куда посоветую?

– Непременно.

– Тогда – в Яремчу.

– Где это?

– В Карпатах.

На каком-то участке поезд из Львова на Мукачево тащился в гору так медленно, что многие пассажиры спрыгивали со ступенек и шли рядом с вагоном. А горы к перевалу становились всё выше и круче. К Яремче мы подъехали часам к шести вечера. Тишина. Несказанного вкуса воздух. Ещё заглотнуть его, ещё…

– Не желаете ли поселиться у нас? – отделился от небольшой группы местных жителей сухопарый человек. – В горах! Своё молоко, творог, сметана. Дорого не возьмём.

Идти пришлось далече. Дошли и свалились в сон. Да такой, что только надрывное «ку-ка-ре-ку» поутру из него вызволило. Светящаяся от чистоты хата. Рушники. Студёная вода в рукомойнике. Завтрак уже на столе. И, Господи, до чего же вкусно дышится в горах!

– А выкупаться здесь есть где?

– До реки Прут версты три. Вниз вон по той дороге дойдёте до водопада, там всё и увидите.

Шаг лёгкий. Хрустальный покой в округе, благодать такая, что и переговариваться не хочется. Чуть в стороне от водопада – три «пряничных» домика. Крыша, навесы над крыльцом и верандами отделаны кружевной резьбой.

– Что это за домики?

– Гостиница.

– Кто в ней живёт?

– Пока никто. Сегодня будут заселять один из корпусов.

Неподалёку четвёртый дом, обжитой, увешанный разноцветными фонариками. Из трубы вьётся дым.

– А там что?

– Там до шести вечера столовая, после семи – ресторан «Гуцульщина».

Подошли к водопаду. Много купающихся. Солнце горячее. Вода холоднющая.

Вот досада: не хочется огорчать хозяев, но здесь всё так компактно, всё под рукой. На обратном пути опять подошли к пахнущей струганым деревом гостинице.

– Можно снять номер?

– Будете первыми.

И сняли. Хозяевам горной благодати заплатили неустойку. Перенесли вещи. Вечером собрались в «Гуцульщину» поужинать. Только спустились со ступенек, как тут же остановил вскрик: «Тамара Владимировна!» Окликала главреж кишинёвского телевидения.

– Вот так встреча! Какими судьбами? Где разместились?

– Новосёлы. Сегодня открылась вот эта гостиница.

– А куда собрались?

– Ужинать в «Гуцульщину».

– Ну уж нет. Ужинать – к нам. Знакомьтесь: мой муж. И вообще мы вас заберём отсюда. Жить будете там, где мы. Мы уже десять лет снимаем комнату у хозяйки.

– Не получится. Одно заселение у нас было вчера, второе – сегодня. Хватит.

– Пошли, пошли. Сами увидите, сами всё и решите.

Дом на самом берегу реки Прут. Комнаты хозяйка сдаёт с полным пансионом.

– Не отпустим! И не мечтайте! Вы только посмотрите: с постели – прямо в речной поток. Нас не бойтесь. Мы не навязчивы, – уговаривала нас уже вся их компания. – Утром и днём каждый сам по себе. Вечером, при желании, – общие прогулки. Всем гуртом сейчас перенесём ваши вещи. Идёт?

По Черновицам я помнила Прут полноводным, бурливым, а здесь река только зарождалась и неслась с гор как угорелая. Из речной пены поднимались гигантские валуны. Ложась загорать, мы запросто умещались на плоских камнях в полный рост. Стоило съехать со скользкой поверхности и усесться у основания камня, как бешеный поток всей своей мощью обрушивался на голову, на плечи, не то массируя, не то избивая.

Колхозы на Западной Украине не привились. Местные жители при встречах кланялись в пояс: «Здраву, пан», «Здраву, пани». Малину из лесу носили вёдрами. Говорили, медведи встречаются. А белые грибы в горах ухитрялись расти в траве.

В мирные, тишайшие вечера, вооружившись палками, мы группой человек в десять отправлялись по «австрийской дороге» высоко в горы. Поистине, вертикаль – иная география. С хребта на подёрнутые дымкой долины открывался такой вид, что сердце разрасталось во все стороны. Снизу, с пастбищ, доносился глуховатый звон колокольчиков, подвязанных к шеям пасущихся коров. При взгляде с горы вниз поговорка «Пан или пропал» обретала привкус смерти.

А чтобы хоть на шаг приблизиться к пониманию, что такое «кара Господня», надо было пережить в Карпатах грозу. От нещадной мощи и меткости ударов грома укрыться было негде. Гнев небес разламывал голову, испытывал натуру на стойкость. Потоки озлившегося дождя расквашивали почву. Молнии с громом напоминали: «Какая же ты песчинка! Ах, какая же ты малость!» И отринутому небесами человеку не к чему было здесь ни прижаться, ни прислониться.

Обильную еду хозяйка сама разносила постояльцам по комнатам. На день хватало одного обеда.

Наш дом стоял под горой, а на горе виднелись крыши каких-то построек за забором. Как-то мы вдвоём собрались пойти в соседний санаторий посмотреть фильм. Обходя усадьбу, увидели, что от построек с горы скатывается набитый чем-то мешок, за ним другой, третий. Поутру спросили у соседей, что находится на горе. Оказалось – дом отдыха, в котором работала наша хозяйка. Ларчик открывался просто: чтобы кормить многочисленных постояльцев, хозяйка набивала мешки казённым хлебом, картофелем, прочим провиантом. И доставка стоила недорого: пинок ногой по мешку. Поистине, высокое и низкое уживались друг с другом без раздора.

Задумали съездить на ярмарку в Косов. На пути у каждого колодца – деревянные изображения Матери Божьей. На ярмарке продавали и скот, и гончарные изделия, и отороченные мехом, расшитые узорами жилеты, обувку. Всё во власти торга. Пестро, прижимисто, с интересом, со вкусом. Незабываемый отпуск…

* * *

– А в этом году куда едем?

– По Волге. По шлюзам.

«Сдайте вы билеты на ваши шлюзы! Прошу, умоляю: едем к нам на озеро Селигер», – уговаривал мой товарищ по Северу, по ТЭКу, Володя Мурзин. Тот самый, до сердца матери которого я не смогла достучаться в Москве. «У родственников жены там дом, банька на берегу. Комната в доме или сеновал – сами выберете. Сад, огород, всё своё. Яблок хоть завались. Тамарочка будет нам их печь в кляре, а мы с вами, Владимир Александрович, будем рыбачить всласть. Хотите, на колени стану? Прошу: едем!»

Уже совсем стемнело, когда мы сели на небольшой пароходик в городе Осташкове и тот неторопливо начал пролагать себе путь по озеру Селигер меж бесчисленных островков: «с блюдечко», «с поднос», а то и с размахом на полкилометра. К ночи на островах заполыхали костры. Где-то, кучно облепив огонь, туристы бренчали на гитарах и пели. Где-то по причудливо метавшимся теням угадывались диковатые языческие пляски, изгоняющие всяческую порчу…

До гористого острова, который надо было пересечь пешком, мы добрались часам к четырём утра. Не зажигая фонариков, молча прошли гуськом через лес к другому берегу, где нас должна была поджидать лодка. Пробивался рассвет. Над озером висел слоистый туман. Кто-то с лодки подавал руку. Туман разобрал нас «поштучно». Только по звуку «шлёп-всхлип» угадывалось размеренное погружение вёсел в воду. Причалив к берегу, огородами дошли до хаты, где уже шумел самовар. Без лишних слов нас напоили чаем, проводили спать в выгороженную на чердаке комнатушку с набитыми пахучим сеном матрацами.

Хозяин – председатель колхоза. Хозяйка – почтальонша. Приветливы, добры. А через три-четыре дня отношения заладились со всей деревней разом. В Ленинграде я только что посмотрела на кинофестивале несколько английских фильмов. Пересказала один, чтобы развлечь хозяев. Те оповестили соседей, и хата по вечерам стала заполняться «под завязку». Мужики рассаживались на полу:

– Приступай, Владимировна! Слушаем!

Сидели не шелохнувшись. Кто бы мог вообразить такую ярую жадность у деревенской аудитории? «Политический детектив? Давай, а как же!» «Про любовь? Про семейную жизнь?.. Гоже, Владимировна, гоже. Приступай! Да уж чтобы со всеми там подробностями».

Однако ж, Бог мой, какой неприглядной стороной вывернулась реальная жизнь деревни по сравнению с впечатавшейся в душу порой детства в Попадине, под Невелем. Той, двадцатых годов, ещё до раскулачивания. Хозяйка тогда выгоняла коров в половине пятого утра. Семья поднималась в пять. Завтракали и шли в поле. Работали там до заката солнца. Косили, шевелили сено, жали, вязали в снопы рожь, пшеницу, а надёрганный лён с голубыми цветочками – в небольшие снопики. Молотилка работала. Веялка шумела. У каждого было своё место. А теперь колхозники шли к управлению за нарядами на работу не спеша, часам к девяти. Как вкопанные стояли у дороги комбайны, выведенные из строя поломками. Поломалась машина – и стоп на весь сезон.

– Запасными частями не комплектуют. Вот и весь сказ.

В хате с вывеской «Управление колхоза», стуча деревянными кругляшками на счётах, бухгалтер сочинял липовые трудодни. А уже с двенадцати оттуда доносился стук костяшек домино.

Рыбачили по-разному. Приезжие – с удочкой. Местные с ночи привязывали на колышки сети, а утречком тащили к берегу добычу. Я брала лодку, садилась на вёсла, отыскивала глухой затон, заросший белыми лилиями и жёлтыми кувшинками, и, как когда-то на Урале, забывалась в тишине.

Дней через двенадцать после приезда в деревню что-то стало смущать. Северный друг выглядел озабоченным. Хозяева перешёптывались. Я без обиняков спросила: «Что случилось?» Ответ был неожиданный:

– Спокойнее было б, если б вы уехали с Владимиром Александровичем. Успенье на носу. Боязно за вас. Напиваются тут вусмерть. Деревня на деревню с ножами может пойти. Не ровён час…

– Да что вы, что вы? Вот эти люди, которые так слушали рассказы про кино? – успокаивали мы хозяев.

Поверить во «власть тьмы» над неглупыми мужиками, прошедшими фронты и знаменитые «пол-Европы»? С их-то разумением? С их-то высказываниями про жизнь? Нет. Хозяйские страхи казались несерьёзными. Подумалось даже, что причина – в каком-то нашем просчёте.

– Уж мы-то сами так рады вам! Это наш Вова, не подумавши, пригласил вас под праздник. В другую бы пору и тревог никаких. Уезжайте. Не в стариках дело – больно у нас парни заводные имеются.

Опасения оказались не напрасными, последствия праздника – фатальными. После нашего отъезда в пьяной драке насмерть зарубили топором младшего сына хозяина. Занемогший отец наезжал позже к врачам в Ленинград. Заходил, делился размышлениями:

– Мучается человек своей ненадобностью. Особенно молодёжь. Тоска изгрызает. Многие уж побросали деревню. А тем, что остались, куда деваться?

И всё-всё это творилось на земном белом свете? В одно и то же столетие?

* * *

Маша, актриса, младшая дочь Володи, разошлась с первым мужем. Вышла замуж вторично. Однажды Володя бросил мимоходом: «Хочу устроить их здесь в какой-нибудь театр». Чуть позже Мария Семёновна тихонько спросила меня:

– А ты хорошо подумала?

– О чём?

– О том, что Машина мать тоже может сюда переехать.

Со мной Володя эту тему не обсуждал. Но, конечно, ни при каких обстоятельствах я не могла быть против того, чтобы дочь с отцом жили рядом. В скором времени Маша с мужем переехали в Ленинград. Они были приняты в один из ленинградских театров. Получили комнату в центре города. Они часто бывали у нас. Их жизнь, их театральные дела обсуждались нами совместно. Маша ожидала первого ребёнка. Вокруг неё образовалась атмосфера бережного участия, в которое были включены все.

Володя с мамой летом отдыхали под Ленинградом, Машина мать – на юге. Я в ожидании отпуска находилась в городе. Страхи и треволнения за дочь мужа не могли меня не коснуться. 9 июня 1970 года у неё родился сын. Нетрудно представить, как рождение ребёнка сплотило прежнюю семью.

На регистрацию новорождённого во Дворец малютки собрались все: мать Маши, мать Машиного мужа, Володя и Мария Семёновна. Я осталась в квартире одна.

Ситуация напомнила пережитое в доме Бахаревых, когда мой одиннадцатилетний сын показывал фотографии, где они вместе с отцом что-то стругали, шли через поле к реке купаться, стояли возле телёнка. Полноправная хозяйка, Вера Петровна хлопаньем дверей демонстрировала отношение к моему присутствию в их доме. А я, как в дурном сне, продолжала «незаконно» сидеть, не понимая, куда мне деться. И сейчас – исключённость из всего. Ощущение «заветной двери», за которую людей уводит отчаяние. Всё это было осознано в тот день ещё и ещё раз.

В дверь позвонили. На лестничной площадке стояли Маша с младенцем на руках, муж Маши с бутылкой шампанского, а за ними – Володя с мамой.

– Прямо из Дворца спешим к вам, Тамара Владимировна, отпраздновать событие, – объявил молодой отец. – Наш сын Сашенька получил сегодня медаль «Рождённому в Ленинграде»… Да неужели вы думали, что на таком празднике мы обойдёмся без вас?

Попытка детей принять двойную ситуацию в семье, простить взрослым их каинство? Да. Что-то в тот день Володины дети спасли.

Семья была неотторжимой частью Володиной жизни и его сознания. Он нёс за неё ответственность. Но было и ещё что-то: Володя, с его непосредственностью, конечно же, рассказывал мне о том, как любил вторую жену. Смешон и наивен был его счёт к ней за склонность всё чернить. Этим ли доводам было тягаться с любовью? Володино «хочу домой» прямо говорило о ещё живом чувстве к бывшей жене. О том же говорила и тревога, которую он то и дело обнаруживал: «Ей нужен отдых», «Она себя неважно чувствует», «Она замучена домашней работой»… Каждодневные, по часу, телефонные разговоры обо всём происходящем в семье дочери, Володины визиты к ним были в его жизни величиной постоянной.

Володя сумел рвануться и уйти из семьи. Его вела потребность прожить «в голос» гражданские чувства, смятые репрессивными временами, когда не удавалось защитить арестованную жену или друга. Когда же всерьёз заходила речь о его возвращении в прежнюю семью, он удивлялся: «Ты хочешь, чтобы я умер?»

– Чего ты хочешь? – спрашивала меня наведывавшаяся в Ленинград Хелла.

«И правда, чего же я хочу?» – спрашивала я себя.

Глубоко внутри нас существует особая «палата мер и весов». Там взвешиваются наши искушения, там проверяется цена наших оступок и мера нашей собственной вины.

Выслушав мою речь о неистребимой одинокости, Хелла напомнила:

– Рай – это что? Рай – это то, что не ад.

О да! Память об аде – серьёзная память…

* * *

Кумиром Володиной юности была актриса Е. А. Полевицкая, покорившая его когда-то исполнением роли Маргариты Готье в «Даме с камелиями» Дюма-сына. Узнав, что она живёт в Москве, он загорелся идеей навестить её, уточнить одну из мизансцен для своей книги и расспросить об антрепризах. В Москве мы разыскали номер её телефона, созвонились, и она пригласила нас к себе.

Володино поклонение доставило ей минуты явного счастья, воодушевило, вернуло в прошлое. Она рассказывала нам, как по-разному играла Маргариту Готье в России и в Германии. Тут же проиграла сцену, когда после объяснения с отцом Армана Дюваля, отчаявшись, в бессилии волоча за собой стул, доходила до постели. С наивным лукавством призналась, как антрепренёр попросил её посвятить в тайны своего мастерства молодую актрису, получившую её роль, и как она постаралась от этого увильнуть. Она и сейчас пленяла женственностью, артистичностью и совершеннейшим непониманием того, как изменились времена. На её письменном столе стояла фотография актрисы Людмилы Чурсиной, которой она восхищалась: «необычайно одарённая», «необычайно талантливая».

После визита к Полевицкой мы отправились на выставку венгерской промышленности. Обойдя часть павильонов, присели на скамью отдохнуть. Обменивались впечатлениями – и вдруг он занервничал:

– Посмотри наискосок, направо. Видишь, там сидят двое пожилых людей? Это мой двоюродный брат, писатель Лев Славин, с женой. Я боготворил Лёву в детстве. В последние годы у нас разладились отношения.

– Из-за чего?

– Так. Семейная история.

– Всё так серьёзно? Ты сам не свой. Решился же поехать к Полевицкой? Подойди и к брату.

– Пойдём вместе.

– Давай лучше просто пройдём мимо них, как бы случайно.

Способ сработал. Володя познакомил нас.

– Каким образом ты в Москве? – спросил Славин.

– Мы только что от Полевицкой. Помнишь, как в Одессе…

И разговор между братьями сразу обрёл непринуждённость.

– Ты пишешь воспоминания? – заинтересовался Лев. – А где работаешь?

– В Ленинграде.

– Да что ты! На следующей неделе мы едем в Ленинград. Приглашают на «Ленфильм». Есть такой режиссёр – Полока. Собирается ставить фильм по моей пьесе «Интервенция».

С того самого приезда Славиных в Ленинград, с визита к нам и началась наша благословенная многолетняя дружба, во многом сказавшаяся затем не только на моей судьбе, но и на судьбах старшей Володиной дочери Маечки и двух её сыновей – Вовы и Андрюши.

Славины остановились в гостинице «Европейская». Обедать приходили к нам. Билеты в театр брали на четверых. В филармонии на вечере Ираклия Андроникова нас повели в антракте к нему за кулисы – знакомить. Необычайно темпераментную беседу дважды прерывала капельдинерша:

– Простите, Ираклий Луарсабович, вам из публики просили передать прижизненное издание «Руслана и Людмилы». – И второй раз: – Извините, Ираклий Луарсабович, тут одна дама просила вручить вам дневник деда, он служил с Лермонтовым.

В течение одного антракта люди, лично даже не представившиеся этому неповторимому рассказчику, подарили ему через третьи руки не имеющие цены раритеты. Такое не могло не взволновать. Андроников уверял:

– Это не редкость, совсем нет. С такими людьми Ленинград ещё остаётся Петербургом.

В ту белую ночь за рассказами Андроникова, который остановился в той же «Европейской», мы засиделись в номере Славиных до пяти утра. О чём только он не рассказывал! Диапазон невероятный: от рукописей, найденных на чердаках в домах потомков декабристов, до австрийской теории, по которой Земля «сдёрнула» с Луны водный покров, а обобранная Луна в отместку по сей день распоряжается приливами и отливами земных морей и океанов. Наполненный и даже переполненный знаниями, воспоминаниями, этот поразительный художник казался неистощимым.

– Никаких «Наумовна» и «Владиславовна». Я для вас – Софа, вы – Тамара, – постановила жена Славина при второй же встрече.

Московская квартира Славиных была невообразимо запущена. Обои, не переклеивавшиеся годами, отставали от стен, провисали пузырями. Уйма негодных к употреблению вещей загромождала коридор. Но, Боже мой, насколько же всё это не имело значения для тех, кто здесь бывал и кого привечали! Каким умным и щедрым был этот дом!

По окончании Второй мировой войны Лев Исаевич, как военный корреспондент, присутствовал в Берлине при подписании акта о капитуляции Германии. Рассказывал о Халхин-Голе, о Монголии, о Японии. Поэты читали у Славиных свои стихи, прозаики – рассказы, отрывки из повестей. Здесь отчаянно спорили, отстаивая свои позиции и взгляды, недюжинные умы и таланты: Юрий Домбровский, Арсений Тарковский, Валентин Катаев. От иных бесед и споров оставалось ощущение высокородного звука, как при скрещении клинков из дамасской стали. Споры в этом доме отличались мировоззренческой определённостью, гражданской страстностью и зрелостью. Так бывало, когда Юрий Домбровский пересказывал схватки со следователем, доводившие обе стороны до ярости (об этом можно прочесть в «Факультете ненужных вещей»).

Однажды, в перерыве между спорами, жена Арсения Тарковского спросила меня:

– Скажите, столько пережив, вы сейчас «горите на мелочах»?

Мгновенно уловив, что она имеет в виду, я живо откликнулась:

– О-о-о! Не только горю, но и – выгораю!

– Как же так? А опыт?

– Опыт не учит.

Всю последующую жизнь за меня в этом доме стояли горой. Однажды заступились с таким жаром, что навсегда завоевали моё сердце. Володя с Софой обращались друг к другу на «вы», поддразнивали друг друга.

– Вы, Вова, сколько раз ещё намерены жениться? – спрашивала Софа, пряча улыбку. – Ну, если это в последний раз, то почему бы вам не расписаться с Тамарой? Разведитесь. Извольте всё оформить как подобает. Неприлично не думать о ней.

Я, честно говоря, не понимала, почему Софа так печётся о формальной стороне наших отношений. Узнав позднее, что её с Львом Исаевичем пятьдесят лет связывал незарегистрированный брак, удивилась ещё больше. И только теперь, когда всё стало былым, я оценила её слова как тревогу за меня, гораздо более глубокую, чем представлялось тогда.

* * *

О крылатых годах учёбы в ЛГИТМиКе я не только говорю, но и вспоминаю с придыханием. Всё вложенное в нас нашими педагогами поило и насыщало, имело вкус, а знания уплотнялись до точек опоры.

Деканат театроведческого факультета находил резонным время от времени сменять преподавателей театральной критики. Разные педагоги – различные подходы к драматургии, к спектаклям. Предполагалось, что новый педагог и в студентах должен был разглядеть и развить что-то доселе не выявленное. Так на четвёртом курсе мы попали к неистовому и неуёмному Владимиру Александровичу Сахновскому-Панкееву. Трудно обозначить отношения, сложившиеся у курса с этим педагогом. Ни одно из определений не будет точным. Он нещадно гонял своих студентов на экзаменах по предмету «Театр народов СССР». Зато во всём, что происходило на занятиях по критике, был решительно непредсказуем. То мог без меры восхититься услышанным, то, наоборот, так артистично устраивал публичную порку, что атакованному студенту оставалось либо присоединиться к общему веселью, либо обидеться и замолчать. У наших с ним отношений была и некая «прибавочная стоимость»: ему не было равных в просветительской щедрости.

Когда в конце шестидесятых власть внутри страны слегка приспустила «железный занавес», в Советский Союз хлынул поток современных зарубежных фильмов. Эти фильмы показывали только на закрытых просмотрах для партийной элиты и в некоторых творческих союзах. Будучи членом и Всероссийского театрального общества, и Союза кинематографистов, Владимир Александрович Сахновский был вхож на просмотры в оба союза.

Многие из «шестидесятников» вспоминают добрым словом кухни своих квартир как мини-клубы с несложным застольем и жаркими спорами. Но для группы «6-А» заветным клубом была аудитория в Зубовском особняке.

Занятия заканчивались в девять вечера. До двенадцати охрана из института не выгоняла. Мы припасали сухари, кипятили чай. Наш педагог снимал пиджак, вешал его на спинку стула и являлся в своей третьей ипостаси: просветителя-пересказчика польских, шведских, итальянских и американских фильмов. Его размашистая память схватывала идею фильма, сюжетные повороты, бесчисленные подробности, сценарные находки. Мы слишком мало знали о проблемах и сложностях реальной жизни за пределами СССР, о нравах людей других стран. Наше представление о мире было довольно узким и куцым. В жажде прорваться к опыту человечества, не отрывающему частную жизнь от социальной, мы всеми порами впитывали темпераментные пересказы нашего эмоционального, ярко мыслящего педагога.

По возвращении из поездок в Польшу он приглашал нас к себе домой, чтобы подробно рассказать о реформаторских экспериментах польского режиссёра Ежи Гротовского. Мы восхищались, ахали и дружно обожали Сахновского-Панкеева. Его жена, Тамара Ивановна, всегда угощала нас чем-нибудь вкусным. В свои сорок лет собиралась родить ему ребёнка. И выбирались мы из их дома только к трём-четырём часам ночи с чувством достаточности жизни.

На занятия нашего «6-А» приходили студентки с других курсов: Ирина Баскина, Неля Вексель, Марина Тимченко. Со временем мы стали считать их своими однокурсницами. Ирина Баскина через французское консульство добывала для просмотра фильмы. Приглашала нас то в Музыкальное училище имени Римского-Корсакова, то в Академию художеств. Накупив сушек, Ирина раскладывала кульки на широких подоконниках актового зала академии, чтобы голодные студенты, которые после занятий мчались смотреть французские фильмы, могли попутно хоть что-то закинуть в рот.

Мне кажется, ни в одно из послереволюционных десятилетий, породивших понятие «коллектив», это слово не приближалось так к своему истинному смыслу, как в шестидесятые годы, когда люди объединялись согласно своим индивидуальным интересам и вкусам по доброй воле, а не под влиянием стадного инстинкта толпы…

Жила я тогда тоже «экстерном». Суток – не хватало. Справлялась с домом, работой, учёбой, но уставала без меры. Подкосили и две тяжёлые операции. Однако надо было опять и опять спешить. Одна из экзистенциальных метафор: «Жизнь – искра, летящая из тьмы во тьму» – подгоняла мировоззренчески. Другая: «Осколки разбитого образа Христа застряли в каждом частном человеке» – удерживала на плаву.

Шёл последний год обучения. Я, как всегда, бегом бежала на занятия, когда меня пригвоздил к месту окрик преподавательницы истории русского театра – Екатерины Александровны Табатчиковой, обычно сдержанной в проявлении чувств:

– Тамара Владимировна! Остановитесь! Мне надо с вами поговорить… Я вас прошу, слышите, прошу опаздывать на мои занятия. На сколько угодно. Лишь бы мне не видеть, как вы несётесь в институт и из института домой. Пощадите своё сердце. Ему трудно справляться с такой, как вы.

Я потрясённо слушала её. Участие – не от самого близкого человека в семье, а от педагога?! Благослови же, Господи, это учебное заведение, показавшее мне в сорок шесть лет, что такое «alma mater».

И вот мы уже заканчиваем институт. Предстояло сдать экзамены за пятый курс, госэкзамены и защитить диплом. На экзамене у обворожительной Александры Александровны Пурцеладзе, преподавательницы русской литературы, знавшей наизусть несметное количество стихов, мне достался билет с вопросом об «Анне Карениной». Я подсела к столу экзаменатора и приготовилась отвечать. Но тут Александра Александровна наклонилась ко мне и беспомощно зашептала:

– Дайте мне, ради бога, вашу зачётку, Тамара Владимировна. Не могу я вас спрашивать об Анне Карениной, ну право же – не могу.

Преподаватель «марксизма-ленинизма», немолодой молчаливый человек, при встрече в институтском коридоре остановился: «Дайте посмотреть вашу зачётную книжку». Не сказав больше ни слова, прижал зачётку рукой к стене и поставил против своего предмета «пятёрку».

Все остальные экзамены я сдавала как положено. Честное-пречестное слово! Но когда получила аристократически высокую по своей простоте и достоинству записку от одного преподавателя: «Не знаю, сумел ли я Вас чему-нибудь научить. Вы же меня научили умной человечности», – сочла, что по предмету «человечность» экзамен у своих учителей приняла я. Право, жизнь умеет порой сравниться с преудивительным вымыслом.

Тему диплома подсказала мне всё та же Екатерина Александровна Табатчикова:

– Мне нравится ваша работа об Александре Кугеле. Пишите о нём.

Диплом мой назывался «Три актёрских портрета критика А. Р. Кугеля» и был посвящён тому, что усмотрел критик в таких разных выразительницах времени, как П. А. Стрепетова, М. Г. Савина и В. Ф. Комиссаржевская. Руководителем диплома был Борис Осипович Костелянец, у которого я занималась на первом курсе. Когда среди скрупулёзных замечаний на полях диплома против некоторых абзацев я видела его пометку: «Талантливо!» – силы приумножались.

Оппонентом был критик, театровед, крупный специалист по оперетте Моисей Осипович Янковский. Какой россыпью сверкали в его доме остроты москвича Симона Дрейдена и самого хозяина! Сколько сарказма изливалось ими на собственные головы за грехи «дани времени» в иных опубликованных ими книгах и статьях!

– Слушай, милка! – говорил мне оппонент перед защитой. – Полное безобразие! Идей в дипломе – на две кандидатские! Давай отстрижём половину и отложим на диссертацию.

Волновалась я на защите страшно. Но руководитель и оппонент не поскупились на похвалы.

Документ о высшем образовании я получала в здании бывшего ТЮЗа на Моховой, 35, – в сорок семь лет. На дипломе красовалось: «С отличием». Если мне чего-то и хотелось в тот день «смешного и глупого», так это присутствия на процедуре вручения диплома хотя бы одного ребёнка из нашей огромной семьи. Сын исключался. Племянники жили в Москве. Между мной и мужем сидел его старший внук, мой друг Вовочка, так часто оказывавшийся рядом в важные моменты и его, и моей жизни. И разве не было это странное событие освещено незримым присутствием Александра Осиповича, дорогой моей Олечки и ещё многих-многих друзей?

Бессменная староста курса, Любаша Смирнова, на выпускном вечере объявила: «Девятнадцатое марта будет нашим Лицейским днём, днём ежегодного сбора курса!» Впрочем, никто из нас о расставании не помышлял.

Замечание М. О. Янковского о том, что в дипломе хватает наработок для диссертации, было поддержано другими педагогами. С сокурсницей Леночкой Симонович-Фроловой мы сдали экзамены по философии и иностранному языку, и обе были зачислены в кандидатскую группу ЛГИТМиКа.

Однако август 1969 года внёс в эти намерения коррективы.

Мы с Володей получили путёвки в Дом творчества театральных деятелей, расположенный на Волге, в Плёсе. В то лето с утра до ночи лили дожди. По какому-то неумолимо точному графику дождь прерывался к пяти часам утра и затихал до девяти. Мы приноровились вставать с рассветом и уходили в лес за грибами. Володя учился отличать подберёзовики от подосиновиков, подосиновики от боровиков и поганок. Необычайно увлёкся этим занятием. Год был грибной. На территории Дома творчества было возведено что-то похожее на навес, под которым постоянно топилась плита, и грибники имели возможность сушить, мариновать или солить там свои трофеи. Вероятно, из-за этих утренних многокилометровых походов в лес меня однажды прихватила такая сильная боль, что «скорая» отвезла меня в местную больницу. Нависла угроза очередной операции.

Больница представляла собой одну палату мест на двадцать. Разделительной чертой между мужской и женской половиной был длинный обеденный стол. Большая часть коек пустовала. В палате было холодно и бесприютно. Меня сотрясал озноб. Холод вынудил попросить второе одеяло. Медсестра отказала:

– Не стану же я рушить заправленные постели. Могут поступить новые больные.

Врачей и медсестёр этой больницы отличало какое-то чудовищное бесчувствие. Они сидели тут же, в палате, за обеденным столом и играли в карты. Отвратительная серость, бессердечность и дубовость персонала напрямую сверстались с воспоминаниями о годах заключения и пережитых кошмарах. В памяти ожил ночной этап из первого, Джангиджирского лагеря в тюрьму города Фрунзе. Ночь была звёздная – возможно, прекрасная. Этап – тихий. Конвой – молчаливый. Даже собаки не лаяли. Верёвочные тапочки от соприкосновения с песком быстро стёрлись. Начали стираться и подошвы ног. Нас подгоняли. Каждый перемогал боль… и ковылял дальше. Где-то на стыке изнеможения и отчаяния меня охватил удушающей силы протест, перетёкший вдруг в чёткую, жаркую клятву: когда-нибудь я расскажу обо всём этом! Кому? Не знаю. Не мужу, не свекрови. Они меня предали. Но РАССКАЖУ ВСЁ! Может, кому-то одному, кто захочет выслушать. А если не будет этого «одного», то – ВСЕМ!

Изрядно перемёрзнув и перемучившись в приволжской больнице, я была сама не своя. Понадеялась на то, что утихшая боль не вернётся, разыскала свою одежду и, никому ничего не сказав, ушла из больницы пешком.

В домике, где мы жили, никого не оказалось. Володя, должно быть, сидел у друзей. Я вынула из чемодана тетрадь и торопливо, в безумном захлёбе, стала записывать то, что помимо моей воли исходило из памяти и накрывало лавиной.

Затея с диссертацией была отставлена. Зачем? К чему? Вернувшись из отпуска, я вошла в привычный режим. С десяти утра до шести вечера находилась на службе. Вечером заботы о доме не давали возможности сесть за письменный стол. Но не продолжать начатого я уже не могла. Проспав часа четыре, вскакивала. Писала по ночам.

Прошлое, как что-то живое и властное, повернуло меня к себе и заставило слушать себя.

Силы мне выдавались. Принимая их как повеление, я исписывала одну тетрадь за другой.

Глава одиннадцатая

Наши отношения с преподавательницей ЛГИТМиКа Анной Владимировной Тамарченко, уговорившей меня перейти на старший курс, не прерывались и после окончания института. Им отдано много лет и огромная часть сердца.

Среди друзей этой семьи были известные ленинградские учёные, авторы интересных и умных книг: Г. М. Фридлендер, Б. О. Костелянец, Б. Ф. Егоров, Я. С. Билинкис, Е. Г. Эткинд. Это была плотная среда университетских однокашников, связанных между собой многолетней дружбой и филологией. Людей этого круга поочерёдно испытывали чистками по анкетным данным, кампаниями по борьбе с «врагами народа», преследовали как обладателей «пятого пункта», как инакомыслящих или космополитов. При последнем «мероприятии» семья Тамарченко серьёзно пострадала. Лишённые средств к существованию, Анна Владимировна и Григорий Евсеевич несколько лет проработали в университетах Ижевска, Черновиц, Свердловска. Возвратиться в Ленинград им помогли упомянутые друзья. По рекомендации Б. О. Костелянца Анна Владимировна была принята на преподавательскую работу в Театральный институт, благодаря чему мы и встретились.

В 1972 году Анна Владимировна и её муж Григорий Евсеевич готовились к защите докторских диссертаций в Педагогическом институте имени Герцена (за его ректором А. Д. Боборыкиным в Ленинграде прочно закрепилась репутация «порядочного человека», чему в те годы придавалось особое значение). Анна Владимировна, расширив книгу, писала диссертацию об Ольге Форш, Григорий Евсеевич – о Чернышевском.

Первой защищалась Анна Владимировна. Присутствовавшая на защите часть «6-А» болела за свою учительницу. Запомнилось всё в деталях. Единодушие при голосовании за присвоение ей звания доктора искусствоведения; вызвавшая дружный смех аудитории оговорка Анны Владимировны, когда, обратившись к своему оппоненту по имени-отчеству: «Благодарю Фёдора Михайловича», она машинально добавила: «Достоевского». Помню даже её василькового цвета платье с воротником-стоечкой, специально сшитое в ателье к защите. Банкет. Но главное: гордость за неё.

У супругов Тамарченко были две взрослые дочери: Ната – программист, и Века (Вера) – искусствовед. В их доме всегда гудела молодёжь: их ученики и друзья дочерей. Времени для бесед наедине с теми, кто жаждал встреч с Анной Владимировной, у неё практически не оставалось. Когда же дом, в котором они жили, поставили на капитальный ремонт и их переселили в маневренный фонд, график жизни видоизменился, но для кутежей интеллекта и духа она всё-таки вырывала время. У неё можно было взять почитать ходившие тогда по рукам в машинописи книги, в том числе роман Хемингуэя «По ком звонит колокол», послушать пластинки с необычайно свежо звучавшими песнями Новеллы Матвеевой. Но главное заключалось в способности Анны Владимировны с головой погружаться в предмет разговора.

В беседах о пьесе Чехова «Три сестры» мы опять и опять возвращались к вопросу о необходимости говорить «нет!» в ситуациях «Наташиной наглости», дабы не дать наводнить мир пошлостью и подлостью. А мысль Анны Владимировны о том, что духовная красота сестёр, не нашедшая общественно-нравственного выражения, лишала их возможности выбраться из исторического водоворота, и сейчас, по-моему, остаётся ключом ко многим человеческим драмам. Мы докапывались до таких особенностей человека, когда сознание может всё разъять и понять, а чувств это никак не затрагивает. Или когда чувства, неистовствуя, отстаивают свою правоту, а сознание, как истукан, топчется на месте.

– Заметьте, – подчёркивала Анна Владимировна, – что бы люди ни вытворяли, они, как правило, не желают оказываться вне общепринятых нравственных понятий.

Когда мои воспоминания были наполовину написаны, Анна Владимировна захотела познакомиться с ними. Полумер она не признавала. Судила обо всём без скидок. Принадлежала к тем, кто считал, что я должна была провести сына через суд. Умом я принимала её правоту (было бы разбужено сознание сына, его активность), но – не приведи господь – если бы снова пришлось решать ту же проблему, поступила бы, скорей всего, как и в тот раз.

– Вы понимаете, что кроется за действиями Филиппа? – спрашивала она с пристрастием.

Ответь я: «Он предпочёл жить без совести, но с сыном», – это было бы близко к сути. Но Анна Владимировна понимала это иначе, глубже:

– Сын был его единственным шансом обессмертить себя.

Такую заносчивую подоснову я тогда угадать не могла. Результата это вроде бы не меняло, но Филиппа проявляло по-другому.

Прочитав, как маниакально я продолжала ожидать приезда свекрови в первую лагерную зону, несмотря на то что во время следствия она приносила передачи только сыну, а мне – нет, Анна Владимировна озадаченно комментировала: «Не понимаю, как можно было после всего, что она выкаблучивала, ждать от неё помощи! Только потому, что, кроме неё, не от кого было ждать?» Увы, как бы убого ни выглядело упорство моей веры в то, что свекровь приедет ко мне на свидание, да ещё и с буханкой хлеба, оно было неоспоримой данностью для меня – той. Мне в полном смысле слова «до смерти» надо было тогда верить в это… От Эрика я ничего не ждала, узнав, что он меня предал сразу. А светская дама Барбара Ионовна, которая после ареста мужа и ссылки превратилась в придирчивую и до безумия ревнующую меня к сыну свекровь, была натурой страстной. Не скоро, лишь через несколько лет, но я дождалась от неё письма: «Не дай мне умереть, Тамара, не повидав тебя, не испросив прощения за то, что бросила тебя после ареста, за то, что сожгла фотографии твоей семьи». Дождалась и горчайшего её порыва стать на колени, когда мы увиделись.

Я сверяла нормальные, бескомпромиссные оценки и реакции Анны Владимировны с тем, что реально переживала в лагере, где нам по пять дней не выдавали хлеба, но заставляли работать. И начинала понимать, за какой чертой низведения оказывались люди, когда их гнали к пещерности. Думаю, это сказывалось на всех рецепторах человека. В школе на уроках биологии нам показывали на схемах «боковую линию» рыб, выполнявшую функцию нервной системы: с её помощью рыбы улавливали направление течения. Атрофировавшаяся от шока при арестах нервная система человека автоматически переключала себя на ту атавистическую «боковую линию», которая обеспечивала одну первобытную задачу: распознавать, нацелены ли уже на тебя силы уничтожения или ещё повременят.

В один из приездов Анны Владимировны к нам домой из снятой с полки папки выпала наша с Колюшкой фотография, которую я никогда никому не показывала. Она долго, с пристальным вниманием рассматривала её. Возвращая снимок, с незнакомой теплотой в голосе сказала:

– Как много я сейчас поняла про вас! Пишите, Тамара Владимировна. Пишите, руководствуясь одним-единственным: ТАК БЫЛО НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ!

От телеграммы за подписью незнакомого директора НИИ, в котором после окончания политехнического института работал мой сын, – «Приезжайте, поможем встрече» – исходила энергия доброты. Более шестнадцати лет Полина Ивановна Фёдорова подвижнически билась над поиском путей и лазеек для нашего сближения с сыном. Покинув судейство, по чистой случайности она устроилась в качестве юриста именно в тот научно-исследовательский институт, где Юра работал программистом. Предложение директора помочь было, понятно, делом её рук и сердца.

Смириться с мыслью о том, что в моём сыне, кроме ненависти ко мне, ничего нет, было по-прежнему трудно. Взяв недельный отпуск, хоть и с малой верой в возможность встречи, я приехала в далёкий город ранним декабрьским утром. Было по-зимнему темно. До начала рабочего дня оставалось два часа. Я переждала их на вокзале и направилась по указанному адресу пешком.

– Здравствуйте, здравствуйте, – протянул руку директор. – Давайте знакомиться: Иван Ильич. Садитесь. Отогрейтесь. Сейчас придёт начальник отдела кадров. Решили, что разговаривать с вашим сыном пойдём с ним вместе. Уверен, что достучимся до него. Я сам отец. У меня – двое. Не отчаивайтесь. Всё будет хорошо. Номер в гостинице для вас заказан.

«Кто знает, может, и правда этот основательный и тёплый человек прорвётся в его душу?» – забрезжила надежда… Но вошедший кадровик в военном кителе тут же эту иллюзию притушил. Вместо приветствия – кивок головой и безапелляционное распоряжение:

– Сидите здесь! Никуда не уходите! Через несколько минут мы его сюда пришлём!

Где-то в недрах НИИ происходило объяснение начальственных мужчин с моим сыном. Его уговаривали встретиться со мной. Могло ли быть что-то чудовищнее? Как и в случае с корреспондентом «Известий», в глубине души я уже точно знала, что сын на пороге этого кабинета не появится. Сколько бы я ни билась над загадкой, чем именно «родители» Юры так отвратили его от меня, исчерпывающей разгадки не находила. Даже самая злонамеренная и отъявленная клевета не могла породить такое неприятие. И только версия Анны Владимировны об извечном стремлении отцов к тому, чтобы обессмертить себя в сыновьях, казалась мне правдоподобной. Ведь даже естественное любопытство было в Юре убито на корню. Если же всё сводилось к неким свойствам его характера, в этом надо было убедиться.

Директор института и кадровик вернулись через два с лишним часа.

– Наотрез отказался от встречи с вами, – растерянно пожимал плечами директор. – Что-то ему, знаете ли, такое внушили. Но кое-чего мы всё-таки добились, в чём-то его поломали… Езжайте в гостиницу, отдохните. Ждите там. Обещал приехать к вам туда в обеденный перерыв.

– И вот что, – дополнил начальник отдела кадров. – Учтите: у него есть к вам претензии. Первая – что вы действуете через официальных лиц, вторая – что хотите поссорить его с родителями.

Я ходила по коридору, кружила по вестибюлю гостиницы, уговаривала себя успокоиться. С большим опозданием Юра всё же приехал. По-видимому, боялся, что я брошусь к нему с непредсказуемыми эмоциями, и почти вжался в стену, проходя мимо меня в номер. Смотрел поверх, куда-то в сторону.

– Садись в кресло, Юра, там удобнее, – неожиданно спокойно сказала я. – Ты разве не считаешь противоестественным, что мы с тобою, взрослым, ни разу не поговорили? Давай поговорим сейчас.

– Имейте в виду, я люблю своих родителей, – заторопился он предупредить, как о чём-то самом для него важном.

– Это слышать отраднее и легче, чем если бы ты сказал: «Живу с родителями, но не люблю их». И давай сразу уточним вот ещё что: только один человек на свете знает, как ты не разрешал к себе приблизиться, не отвечал ни на одно письмо. Этот человек – ты сам, Юра. Поэтому разговор об «официальных лицах» будем считать не совсем справедливым. Согласен? Что касается моего стремления поссорить тебя с родителями, то хочу надеяться: ты разберёшься сам, ссорила ли я тебя с ними, или они помогли тебе чувствовать себя в ссоре со мной. А теперь прошу: расскажи как можно больше о себе. О своей специальности. Чем увлекаешься? Захочешь о чём-то спросить меня – отвечу на любой твой вопрос.

В конце концов Юра поверил в то, что сцен не будет, и его напряжение стало спадать. Он стал чаще поглядывать на «чудовище», отвечать конкретнее и проще. Специальность? Инженер по электронным машинам. Что любит? Французскую литературу девятнадцатого века, современную эстрадную музыку. Почему не женат? Не встретил ещё девушку, которую бы смог полюбить.

Я хорошо понимала, как много зависит от первых мгновений встречи. Страх отпугнуть сына чудодейственно организовал меня. Как всегда в чрезвычайных ситуациях, меня вело что-то, я только слушалась. В какие-то секунды мне казалось, что враждебность сына улетучивается, сходит на нет.

После двухчасового разговора он стал поглядывать на часы.

– Ты завтра придёшь, Юра?

– Не знаю.

– Прошу: приди! Я буду ждать тебя! С тобой – интересно. Придёшь?

– Когда?

– Когда удобно тебе.

– В шесть вечера.

– Прекрасно… Скажи мне только одно: тебе не стало тяжелее от нашей встречи?

– …С одной стороны стало легче, с другой – тяжелее.

Трудно было желать, невозможно придумать лучшего, чем искренность и честность такого ответа. Я про себя взмолилась: «Сохрани ниспосланное Тобой самообладание, Господи! Продержи! Дай мне силы!»

На следующий день договорились встретиться в гостиничном кафе. Юра снова опоздал, почти на час.

– Я приехал на машине.

– Твоя собственная?

– Да.

– Хорошо водишь машину?

– Я лихач.

– Это по мне. Люблю скорость. Прокати меня до Волги, Юра.

– Нет.

Боится, что его кто-то увидит? Я сделала более скромный заход:

– Поужинаем вместе? Приглашаю тебя я, а поведёшь куда сам выберешь.

– Нет.

– Хорошо. Посидим здесь?

– Немного.

– Ладно. Сейчас закажу чай.

Я спрашивала, перспективна ли его специальность, или ему хочется заниматься ещё чем-то; думал ли он о туристических поездках за рубеж, есть ли у него вообще желание поездить по миру. На этот раз он отвечал односложнее, более скупо.

– Когда ты приедешь в Ленинград?

– Я в Ленинград не приеду.

– Почему, Юра?

– …Так.

– Проводишь меня завтра?

– …Нет.

– А меня ты ни о чём не хочешь спросить?

– Нет.

– Совсем никаких вопросов?

– Никаких.

И на сей раз я не разрешила себе тягостного вздоха.

Села в кресло, с которого только что поднялся взрослый, малознакомый человек – мой сын. Набегали резкие уличные шумы. С центральной площади доносилась барабанная дробь: пионеры, отстоявшие караул у Вечного огня, сдавали вахту следующей четвёрке. Эта его манера мимолётно улыбнуться уголком рта… Она выверена? Он к ней прибегает, когда хочет понравиться? Это ведь хорошо… Лишнему слову предпочитает молчание. Но как же, однако, страшно жить на свете! Я ему совсем не нужна. Если бы только этот взрослый, двадцатисемилетний человек, не пытаясь совместить меня с понятием «мать», перестал меня сторониться! Хотя бы это…

Совсем уже к вечеру в гостиницу наведался директор института, вручил мне билет на поезд:

– Ну как?.. И только-то? И поужинать не повёз? Чему ж вы тогда, объясните, радуетесь?

Кому-то когда-то я уже раскрывала суть подобного состояния:

– Я не радуюсь. Я – отхожу.

Он помолчал, но вдруг снова вспылил:

– Как это не обещал приехать проводить? Да я…

– Нет, нет. Ничего не надо. Пока достаточно и того, что мы поговорили.

Я доискивалась причины Юриной сдержанности при второй встрече. Привыкнув подчиняться воле отца, он, видимо, чувствовал себя виноватым за самовольное свидание со мной. Говорила же Вера Петровна, что с него взято честное слово: ничего не утаивать от родителей. Логика предположения вела в тот же самый капкан: мне нужна была помощь. Помочь, увы, могла только поддержка Юриного отца. Я решилась позвонить Филиппу. Собиралась сказать: «Избавьте Юру от страха перед вами. Поддержите меня хотя бы сейчас. Подскажите ему идею поездки ко мне в Ленинград. Пусть это исходит от вас».

Узнав меня по голосу, Филипп не дал произнести и полслова:

– Вы в курсе? Вы знаете? Вам сказали, что у меня был обширный инфаркт?

– Нет.

И беззастенчиво жалобным тоном:

– Вас это не волнует?

– Я хотела поговорить о сыне…

– Но я же вам говорю, что очень болен…

У вагона на платформе я встала лицом к вокзальной двери. «А вдруг?» Но Юра не появился.

Провожали меня Полина Ивановна, директор института и собкор «Известий».

Судья и директор НИИ уповали: «Только бы он женился на хорошей женщине, тогда всё образуется». Старый газетчик вздыхал: «Сказали бы: „Пройдёшь пешком пятьдесят вёрст при нынешнем морозе – сын повернётся к матери“, я бы, как юноша, пошёл!»

* * *

В январе 1973 года из Тамбова в Ленинград на двухмесячные курсы повышения квалификации приехала старшая дочь Володи – Маечка. В Тамбове она занимала должность старшего инженера междугородной телефонной станции. Готовился приказ о её назначении начальником МТС.

Приезды немногословной, сердечной умницы, поступки которой всегда находились в согласии с совестью, приносили в дом мир и радость. Повидаться с сестрой прибежала младшая дочь Маша с сыном. Едва мы сели ужинать, как раздался телефонный звонок:

– Можно Тамару Владимировну?

– Слушаю. – Сердце беспорядочно заколотилось. – Ты, Юрик? Откуда звонишь?

– Я в Ленинграде. Приехал на курсы усовершенствования.

– Тоже? Сейчас же приезжай к нам.

– Нет. Я остановился в гостинице.

– Почему?

– Должен быть вместе со всеми. Нас десять человек.

– Хорошо. Но приехать-то можешь? Ждём тебя к ужину.

– Не стоит.

– Пожалуйста, приезжай!

– Ты, наверно, не одна? – обронил он неожиданное «ты».

– Познакомлю тебя со всей семьёй. Доезжай до метро «Площадь Восстания»… Выхожу тебя встречать.

Только выбежав на улицу, я спохватилась, что не уточнила, у какого из двух выходов буду его ждать. Увидела, как он шагает навстречу по другой стороне Невского. Модное клетчатое пальто нараспашку. Шаг лёгкий, даже весёлый. В походке – свобода, вызов. О нём – таком – не знала, не догадывалась. Вот что таится под застёгнутым сюртуком: любит жизнь. Жадно любит. Авантюрно, по-отцовски чувствует её.

Володя и обе его дочери встретили Юру так радушно и доброжелательно, будто знали его с давних пор и приезжает он уже бог весть в который раз. Обе подкладывали ему что-то на тарелку, смеялись над тем, что у Майи и у Юры день в день совпали занятия на курсах усовершенствования. По комнате бегал трёхлетний сын Маши – Сашенька. От волнения у меня всё сместилось. Заметила, что пару раз назвала Машиного сынишку Юриком. Следила, как сын рассматривает висящие на стене портреты моих родителей – своих бабушки и дедушки, как переводит взгляд на мою фотографию. Подумать только: сын впервые в доме?.. Отдавать себе отчёт в происходящем было по-прежнему страшно. Внутри нарастало и нарастало какое-то кружение жизни: вспять, вперёд и в «сейчас». А – смысл? В чём смысл? Смысла не было.

Когда сын собрался уходить, ещё раз попросила:

– Останься. Вот тебе отдельная комната, Юра. Располагайся в ней.

– Нет. Я уже сказал, что остановился в гостинице.

– Хорошо. Давай тогда решим: куда тебе пойти? В театр? В музей? Сейчас идёт любопытный документальный фильм – «Воспоминание о будущем».

Его заинтересовало название.

– Фильм я посмотрел бы. Но не один. Вместе со всеми.

– Хорошо. Возьму билеты на всех.

Кинотеатр, в котором шёл этот фильм, находился на Петроградской стороне. Заехав ко мне после сеанса, Юра первым делом спросил:

– А что это за странный дом на площади, недалеко от кинотеатра?

Удивительно: его заинтересовал дом, который и мне с детства казался таинственным и загадочным. Я достала фотографию:

– На площади Льва Толстого? Этот?

– Да.

Сыну нравился город, Невский проспект. Из соборов больше всех – Казанский. Я купила два билета в Мариинский театр на «Лебединое озеро». Спросила:

– Сходим с тобой?

– Нет. Я лучше пойду с кем-нибудь другим.

Наверное, хочет пойти с девушкой, которая ему нравится.

– Ну что ж, хорошо.

А когда он согласился пойти со мной в БДТ на «Хануму», я, вообще не особенно смешливая, всё время ловила себя на том, что, сидя рядом с сыном, безудержно смеюсь и не могу остановиться…

Если Юра приходил к обеду или к ужину, то, поговорив с Володей или с Маечкой, заглядывал ко мне на кухню. Ему нравилось, как я готовлю, нравилось, что наливаю ему в стакан апельсиновый сок и прошу: «Выпей, выпей». Его лицо несколько раз озарялось таким внутренним светом, что я зажмуривалась: «Его ещё узнавать и узнавать». А когда он однажды тихо произнёс: «Мне тяжело», – всё на свете куда-то исчезло. Всё, кроме этих слов. Не знаю, как я сдержалась, как не застонала от муки. Скованная всё тем же страхом – как бы не отпугнуть! – не рванулась ему навстречу, не обняла.

Как-то Володя с недоумением спросил:

– Что с тобой происходит? Я никогда не видел тебя такой ординарной и неинтересной.

Он был прав! Тысячу раз прав! Но только ограниченность, ординарность и могли мне помочь устоять на ногах. Куда лучше было бы предстать перед сыном в образе значительной, независимо мыслящей личности. Он ведь потому и решился приехать в Ленинград, что я такой привиделась ему при нашем свидании в его городе. А сейчас я была в роли хозяйки, которая должна была всё вкусно приготовить, наилучшим образом справиться с домашними обязанностями, всё успеть. Я ждала его телефонных звонков. Расстраивалась, когда он забывал об обещании прийти. Муж приглашал его вместе походить по городу, рассказывал о том, что происходило в стране в тридцатые годы, о судьбе моей семьи. Юра слушал молча, темы этой не поддерживал. Она его тяготила.

Дни мчались. Сын должен был скоро уезжать. Я ждала его вопросов. Он не задал ни одного. Полагая, что разбужу в нём хоть какой-то интерес к прошлому, я вынула однажды кипу ответов из адресных бюро, письма, бумаги. Хотела показать его настоящие метрики. Он ничего смотреть не стал. До его визита я была уверена, что, побывав в нашем доме, увидев, как и чем мы живём, познакомившись с нашей библиотекой, с нашими друзьями, он заинтересуется нашей жизнью и потянется к нам. Увы!

Уезжая, проводить себя он не разрешил.

– Ты скажешь родителям, что был у меня? – спросила я.

– Ещё не знаю.

– Когда тебя можно ждать? Когда приедешь снова?

– Я больше не приеду.

…Это было в лагере, в зоне Межог в 1945 году, за месяц до родов, когда меня уже перестали гонять на работу. После шумного многоголосья ушедших за зону работяг, кроме дневальной и меня, в бараке никого не оставалось. Опустевший барак начинал источать потоплявшую всё тишину. Я смотрела в окно на густо падавший снег, смётывала распашонку, и ко мне приходило великолепное ощущение здоровья, радости и сознание неуязвимости. Нас уже было двое в мире. И ради нашего общего будущего я чувствовала в себе реальные силы перенести и перебороть решительно всё.

Моему малышу исполнился год, когда вышел приказ ГУЛАГа: по окончании срока кормления отправлять детей из лагеря в детдома Коми АССР. Мне не верилось, что подобное может грозить и мне. Спрятаться? Схватить сына на руки и бежать? Руки и ноги были связаны. Металась. Ни изобрести выход, ни вымолить пощады – не сумела. Чтобы спасти сына от детдома, согласилась отдать его отцу. И если то чувство уверенности в себе, в нас когда-то ещё и просыпалось, его тут же подрубала непреклонность режима, а позже – непреклонность Юриного отца и самого Юры с его «не знаю и знать ничего не хочу».

Несколько писем сыну после его отъезда из Ленинграда я послала. Ни на одно из них ответа не пришло. Я была ему не только не нужна, но и неугодна. На этот раз я лишилась сна. Меня вне очереди поместили в неврологическую клинику, забитую пьющими, травмированными жизнью в коммуналках и другими напастями ленинградцами. В курс лечения входила трёхразовая выдача успокаивающих таблеток, врачебно-пасторские собеседования и трудотерапия (что-то клеили, что-то шили). Доктора призывали больных терпеливо сносить жизненные невзгоды и несчастья. Внушалось, что Добро непременно одолеет Зло.

Во время одной из таких бесед сорокалетний мужчина встал, вынул из кармана сторублёвую купюру и, потрясая ею, обратился к присутствующим: «Товарищи! Может, кому деньги нужны больше, чем мне, так я обойдусь. Возьмите!» И тут мне показалось, что я сейчас заскулю и на самом деле сойду с ума. Если мука и боль действуют совместно, они взывают к тебе как к последней инстанции: «Ты, и только ты сам – сделай с нами, что сумеешь! Больше мы никому и ничему не подвластны!» Возложив этот труд на себя, в результате – не обманываешься. Приходим мы, правда, не всегда и не совсем в себя, скорее во что-то или в кого-то другого…

Рукопись, за которую я принялась осенью 1969 года, лежала незавершённой. Мне «послышалось», что лагерная клятва: «Я расскажу…» – снова призывает меня. Я категорически настояла на выписке.

* * *

Попробуй не верить в судьбу, если именно в те пять минут, когда Оля вышла в магазин за хлебом, рухнули крыша и стены флигеля, в котором она жила в Кишинёве. Груда кирпичей погребла под собой мебель, документы, книги, посуду. Только после обвала дряхлого флигелька Оле наконец выдали ордер на отдельную однокомнатную квартиру в тихом, зелёном квартале. Квартира со всеми удобствами располагалась на третьем этаже. Балкон, на котором умещались кресло и столик, был сплошь увит виноградной лозой.

Оля показала на диван:

– Это место для Ёлки и для тебя. Надеюсь, незачем говорить, что это и твой дом.

Тяжелобольную Олину сестру, Елену Петровну, привозили сюда из Одессы, и она проводила у Оли по нескольку месяцев. И я стремилась в этот спасительный угол. Мои проблемы с Юрой, сложности, доставшиеся нам с Володей, я не могла обсуждать ни с кем на свете, кроме Оли. И то и другое она предвидела с самого начала, о том и о другом – предупреждала!

Перед сном Оля прочитывала несколько страниц книги, гасила свет. Удивляясь миру, созданному ею вокруг себя, я тоже засыпала в её благословенном доме без снотворных. Она жила уединённо. На студии «Молдова-фильм» была окружена почитанием. Продолжала снимать документальные ленты. Многое о ней рассказывали фотографии: вот она, выбирая натуру, стоит с кинооператором на высоком берегу Днестра, любуется открывшейся панорамой; она – за монтажным столом, режет и склеивает отснятый материал; сфотографированная со спины, что-то обдумывает для следующего фильма.

Другой пласт Олиной жизни составляло её прошлое, друзья её молодости. Судьбы и способ существования людей её поколения были во многом схожи. Елена Благинина (жена репрессированного поэта Оболдуева), Нина Гернет сочиняли светлые, радостные сказки и стихи для детей. Олина подруга Муся Поступальская воспитывала дочь арестованного друга Б. Шустова, с которым мы, кстати, сидели в одном лагере. Когда МГБ для реабилитации Александра Осиповича затребовало характеристику, друг Оли Исидор Винокуров обратился за ней не к кому-нибудь, а к А. П. Довженко. Этот шаг оказался «конструктивным» и точным. В своё время на разгромном собрании в Киеве, после которого Александр Осипович был сослан и затем арестован, Довженко не решился выступить в его защиту. Позже Исидор рассказывал, как Довженко благодарил его за возможность хотя бы таким образом снять с себя часть вины за молчание в тридцатые годы. Ведь сожаление о непоступке разъедает душу не меньше, чем сожаление об ином свершённом.

То, что так много лет связывало нас с Олей, имело совершенно особую глубину. Мой самый близкий и сердечный друг, она знала, что я взялась писать воспоминания. Отсняв в одной из поездок в Москву нужный ей для фильма материал, она позвонила мне в Ленинград:

– Томик! Ты не могла бы приехать на пару дней в Москву?

Я, конечно, приехала. «Едем в центр, – сказала она, когда мы встретились. – Только не сопротивляйся! Мы сейчас купим тебе портативную пишущую машинку».

От сокурсников я уже слышала о чудо-машинках: «Эрика», «Континенталь». Цены на них были такие, что мысль о покупке даже не возникала. А тут?! Я смущалась, отнекивалась. С замиранием сердца выбирала между машинкой белого цвета и белой с красным… И вот – югославская «Unis» в руках!.. Уже и – на письменном столе! Печатать я научилась быстро. Толстые, неудобные канцелярские книги сменились стопками аккуратно сложенных листов.

Первым рукопись прочёл Володя. Читал её вслух несколько дней подряд. Откладывал, ходил взад-вперёд по комнате: «Не могу. Должен прийти в себя». Закончив читать, непривычным для него, еле слышным голосом сказал:

– Ты сама не понимаешь, что́ написала.

И теперь, собираясь отвезти Оле рукопись и скалывая скрепками перепечатанные на подаренной машинке страницы, я осознала, какую боль ей могут причинить откровения о лагерных годах её мужа. Она называла Александра Осиповича: «Жизнь моя! Судьба моя», а в те самые годы нашлось место его преклонению перед талантом Тамары Цулукидзе и Хеллы, его дружбе со многими другими, дружески учительской опеке надо мной. Без его творческой и духовной поддержки мы не выдержали бы тех лет, той жизни. Но ожидавшей его два десятилетия жене было бы слишком больно совместить это понимание с холодом своего одиночества, с потерей работы на Одесской киностудии, с необходимостью содержать родных и в течение восемнадцати лет слать посылки мужу. Я отвезла Оле первые семь глав. Туда входила только первая встреча с Александром Осиповичем в зоне. Прочитав, Оля откликнулась горячим порывом сочувствия. Но есть ли продолжение, собираюсь ли я писать дальше – не спросила. Эти незаданные вопросы, невыговоренные ответы сохраняли до поры наши отношения под грифом «Бережно!».

* * *

В Кишинёв я ездила иногда раз, иногда два раза в год.

Дима встречал в аэропорту. Стоило отыскать его глазами, как меня охватывало чувство того неразгаданного вселенского покоя, который я испытала при нашей первой поездке в Одессу, на берегу Ланжерона. Всегда подтянутый, с присущей ему неповторимой усмешечкой, появлявшейся сначала в глазах, а потом на губах, он спрашивал:

– Ну как ты?

– Хорошо. А ты?

– Всё в порядке.

Увидев друг друга, мы обычно понимали главное: встрече рады. Усаживались в рейсовый автобус, перебрасывались малозначащими вопросами, без которых можно было обойтись, и оба, смело могу свидетельствовать, напитывались прежним покоем. Ради этого чувства, ради того, чтобы побыть с Олей, навестить могилу Александра Осиповича, я и приезжала сюда.

– Куда едем?

– К Оле, – отвечала я.

Стол у Оли обычно был уже накрыт. Балконная дверь распахнута настежь. Азартные голоса играющих во дворе детей, звон посуды из соседних квартир и знакомые пряные ароматы возвращали к оборванному на полуслове южному бытию. Лет через шесть после нашего расставания с Димой Оля вдруг написала мне: «Может, я ошибаюсь, но у меня такое чувство, что в Диме по отношению к тебе что-то перегорело, боль унялась». Наверняка «перегорело», и боль, вне всякого сомнения, «унялась», но раньше это не обсуждалось. Приехав вскоре к нам в Ленинград, не приспособленная к легковесным вопросам Оля обратилась ко мне:

– А что, если я выйду замуж за Диму?

За доли секунды, как будто и не в реальности даже, а в какой-то сноске жизни, я прошла через несколько состояний подряд: поразилась, задохнулась, «умерла», опомнилась и стихла от смеси ужаса и восхищения перед жизнью. Мы обе растерялись. Оля тут же сказала: «Я пошутила, Томик», но переход установленных границ был уже совершён. Мы заглянули в отсек, где упорядоченных чувств – не узнать. Простоволосые, увечные, они вертятся-крутятся без траекторий, скорбят и вопят в безумии, а наместником у них – сатанинская мощь тоски, которая их рвёт и разносит на части.

* * *

Мы несколько раз ездили в Кишинёв вместе с Володей. Но его регламентировали постоянные свидания с семьёй. А я, в целом не склонная подчёркивать свою независимость, всё же время от времени выбиралась в Молдавию сама. Когда у Оли гостила сестра, я останавливалась у Нелли Каменевой или у Беллы Рабичевой, как и я, уволенной из театра после антисемитского собрания.

Знавшие друг друга со школьных времён, Белла и Лео прожили всю свою жизнь в любви и в согласии. Однажды Белла с отчаянной решимостью усадила меня на стул. Села против меня. Взыскующе спросила:

– Можете вы мне вразумительно объяснить, зачем вы сюда приезжаете?

«Ведь Дмитрий Фемистоклевич давно бы уже женился, если бы вы его не будоражили своими приездами» – вот что она хотела сказать. Возможно, я и попыталась бы ей что-то объяснить про наше неизбывное чувство одиночества, если бы не так прямо и по-житейски веско был поставлен вопрос. Если бы я не знала, что любую мою мотивировку темпераментная Белла отметёт восклицанием: «Ай, не морочьте мне голову!»

Наши отношения с Димой занимали многих. Их не понимал никто. Но труднее всего определить их было нам самим. Они происходили не только от огня, который однажды обжёг нас. Они коренились в том, какое знание друг о друге хранилось в нашей памяти, о годах, проведённых в неволе. Наша переписка была нерегулярной, но не прерывалась. Если не замечать тоски, которая иногда пробивалась в его письма («Когда приедешь?», «Когда тебя можно ждать?»), переписка эта носила скорее практический характер. Дима просил купить ему то рубашку, то домашние тапочки, какие-то предметы обихода, а то и цивильный костюм. Разумеется, он мог всё это делать сам. Но при таком способе общения связующая ниточка оставалась более осязаемой. Должны были пройти десятилетия, чтобы мы сами поняли, чем для нас были семь лет совместной жизни. Годы шли, а дообъяснить и досказать друг другу что-то до конца не удавалось.

Дима менялся. И очень существенно. Если раньше он избегал рассуждений о политике, то теперь высказывался – экономно, зрело. В течение тех семи лет, когда мы оба приходили в себя от удушья зоны, я не придавала значения тому, какое впечатление он производил на женщин. Женщины и раньше посвящали ему стихи, звонили по телефону, говорили, что рисуют его по памяти. Теперь он стал форменным сердцеедом. Похоже, ему это пришлось по вкусу. Даже Хелла писала мне: «Сижу и придумываю Диму». В один из моих приездов в Кишинёв, нарушив закрытость своей личной жизни, он показал мне фотографию: на берегу моря в купальном костюме рядом с ним – смеющаяся женщина. Красивая. Я спросила: «Почему не женишься?» Он ответил что-то про корысть и женский эгоизм.

В один из моих приездов мы условились встретиться в парке. Сидели на скамье. Все кусты были в цвету, гугукали голуби. Подошла собака с ошейником, уселась напротив, уставилась на меня. Я протянула к ней руку, попросила: «Дай, Джим, на счастье лапу мне, такую лапу не видал я сроду…» Пришёл хозяин, увёл пса.

– Почитай дальше, до конца, – выдавил из себя Дима.

Почему – теперь? Почему его так мало волновало это раньше? Почему отказывался играть для меня в последние годы? Нынче вдруг начал звать на свои концерты. Все букеты передаривал мне. Обедать или ужинать приглашал в лучший ресторан. Было в этих беглых сюжетах что-то неизречённое и бесконечно грустное.

Чего я хотела, давая Диме прочесть рукопись? Объяснить что-то? Воззвать к пониманию?

– Получается, я совсем ничего не знал о твоём детстве, юности… Ты никогда не рассказывала ни о предательствах, ни о первых лагерных годах до ТЭКа. Почему? – посетовал он.

– Мне всегда и всё хотелось тебе рассказать, Дим. Ещё как хотелось. Тебе это было не нужно, неинтересно.

– Почему неинтересно?

– Наверно, потому, что ты после северных лет утверждал себя в профессии. Всё остальное было для тебя второстепенно.

– А тебе что надо было?

– Мне? Семью! Сына! Тебя! Дочь!

– …Я у тебя получился какой-то, – перевёл он разговор, – нерешительный, неуверенный… Разве я такой?

– Нет, конечно. Чего-то, значит, я так и не поняла в тебе.

После переброски вопросами-ответами я почти всё о Диме из первой рукописи исключила.

* * *

А Оля? На подаренной мне когда-то фотографии она написала: «Не казни ты себя и не мучай, человеческой доли раба!» «Человеческой доли раба» – к ней это относилось больше, чем к кому-либо другому. Она всегда жила для кого-то. Не для себя. Её способность сострадать любой человеческой беде, равно как и собачьей бездомности, по сути границ не имела. Она могла привести к себе в дом и накормить любого оборванца, дать ему денег. Не раз покупала для своих знакомых путёвки в санатории. Посвятив свою жизнь Александру Осиповичу, пожертвовав всем, она – человек глубокий и чуткий – и после ухода мужа страшилась додумать его судьбу до конца.

«Мчишься, стоя на месте, как на каком-то безумном эскалаторе. Боишься оглянуться назад, чтоб не потерять равновесия, боишься заглянуть вперёд по той же проклятой причине. Так и топчешься на мучительном пятачке своего „сегодня“ – без глубокого дыхания, только на поверхностном, минимальном, – писала она мне. – Спасательная корка? Профилактика? Анестезия? Что-то в этом роде».

«Вот сейчас, Томик, мирным и одиноким воскресным вечером, сидела на кухне, пила чай, что-то читала при этом (чтоб не бродили мысли где попало, хорошо их приковать к книге), потом перешла в комнату, где ещё не был включён свет. Это было волшебство. Я попала в другой мир. Тени от ещё не опавших листьев – по окнам, по стенам, лёгкие, колеблющиеся, фонарь за окном – как тонкая вытянутая луна. Комната стала другой, сокровенной, лишённой будничной трезвости. Я подумала: „Вот хорошо бы посидеть на тахте, не зажигая света, пустить «душу под пар». Пусть поднимется что-то из глубины твоё, дорогое“.

И что же я сделала? Сейчас же включила свет. Нельзя. Не могу „остановиться, оглянуться“. Слишком много нахлынет боли. Она парализует. А жить нужно дальше. Прими эту одну из моих минуток, прими, как умеешь понимать и принимать всё только ты одна! Обнимаю тебя, сестра моя по жизни! Твоя Ольга».

Сравнивая нас, она писала: «Ты – стремительный поток, рвущийся вперёд, а я колодец, где всё сковано и спрятано где-то на дне». Я угадывала в ней это «скованное и спрятанное», знала её срывы, страхи, вспышки и любила Олю преданно, всем сердцем. Любила отчаянно. Всегда рвалась к ней. Дружба с ней, с одной из самых светоносных и прекрасных женщин, встреченных в пути, была не только убежищем, но и утешением. Никто не дал мне столько тепла, добра и участия, сколько она.

Человеку необходимо, чтобы его любили. Мне нужно было, чтобы верили и понимали меру моей любви. Олюшка дарила мне и это: «Мой самый близкий, самый родной и единственный Том! Писать бы мне тебе и писать нескончаемо. Разве может когда-нибудь кончиться разговор между нами? Даже во времена молчания он продолжается, ведётся ежедневно. Детка моя трогательная, спасибо тебе за всё. А главное, за твою неизменную любовь, верней которой нет ничего на свете».

Глава двенадцатая

На протяжении всей моей жизни существующий режим утверждал себя в откровенной, голой силе, и неприятие диктатур стало одной из главных составляющих моего мировоззрения. Даже периоды послабления режима не приносили веры в способность власти строить жизнь общества во имя человека.

Двадцатое столетие, видимо, останется в истории человечества веком неистовства политических страстей, войн и располовиненного гражданского сознания.

Мы с Борисом Маевским были ровесники. В сороковые годы находились в одинаковых условиях несвободы. Но даже в письмах из неволи он изобличал меня в изъянах моего самосознания: «Ты не доросла до такой любви к миру, как любовь матери к ребёнку. Ты говоришь миру не „Давай я сделаю, что тебе нужно“, а „Я сделаю то, что мне нравится и хочется. Надеюсь, что это понравится и тебе“». Под «миром» Борис подразумевал, естественно, власть.

Если говорить о моей любви к миру, не отождествлённому с властью, то здесь недомера – не существовало. Но что касается стремления делать или не делать то, что нужно государственной власти, то её «великие инициативы» (вымогать в неволе все физические и душевные силы человека, десятилетиями недодавать хлеба и заставлять забыть о свободном дыхании) разрешали не признавать за ней прав на порабощение. Однако я не путала идеологию с гражданскими чувствами. Они существовали для меня по отдельности. Не имея вкуса к политическим дискуссиям, я терялась перед умением Бориса подменять органику мышления чем-то лозунговым. Когда в 1969 году от него пришло письмо: «Готовлю в Москве выставку. Нет на свете Ма. Нет братишки. А ты? Может, приедешь, перемахнёшь через всё? Ты ведь это умеешь! Представь, чем это было бы для меня…» – я решила съездить в Москву. Мне было интересно увидеть работы Бориса. Он не однажды поражал своими талантами. Ещё важнее было сделать это в память Александры Фёдоровны.

В Москве мы отправились на выставку вдвоём с племянником Серёжечкой. Открывал выставку народный артист СССР А. А. Попов, с которым Борис служил до ареста в Центральном театре Красной армии. Признание за Борисом многих талантов звучало во всех выступлениях, особенно в отзывах известных художников Кукрыниксов. Решительно все говорили о его многогранной одарённости: актёр, художник, музыкант, поэт…

Племяннику понравились карикатуры Бориса. Сатирические картинки на темы коммунальной кучности и неразберихи, очередей в продуктовые и промтоварные магазины в гораздо большей степени предъявляли обвинение объективной действительности, чем смешным нарисованным человечкам. Злющие карикатуры на зарубежных политиков, похожих на вооружённых до зубов земноводных и пресмыкающихся, были исполнены в стандартах сатирического журнала «Крокодил».

Богом Бориса в живописи был великий портретист Валентин Серов. Я долго стояла перед портретами Бабеля, нашего любимого Ромена Роллана, Бернарда Шоу и других писателей. Особенно удался Борису, как мне показалось, Блок. Его добела высветленные очи напрямую смотрели из какого-то смежного пространства в другое безвременье. Очень понравились оживлённо беседующие Пушкин с Баратынским, Пушкин с няней. Вообще весь пушкинский цикл был живым и тёплым. Зарисовки западных городов и памятников души не затрагивали. Гораздо больше впечатляли старинные русские города – Псков, Новгород – и среднеазиатские – Бухара, Самарканд. Ну и настранствовался же по разным землям мой товарищ по трудной судьбе!

Сам Борис со стороны выглядел преуспевающим москвичом, любимцем знаменитостей, довольным жизнью человеком.

– Ну-у-у спасибище, Томка! Приехала! – заприметив нас в залах, подошёл он. – Это сын? Юрий? Знакомь!

– Это мой племянник Серёжа.

– Валечкин сын, стало быть?

– Точно так.

– Здорово, Сергей. Я – Боб! Ну, как выставка?

– Мне нравится, – серьёзно ответил Серёжа.

– Ты состоялся, Борис! По справедливости состоялся, – поздравила я его. – В разной технике, в разной манере. По объёму – с ума сойти! И сколько энергии! Работа, работа и работа… Блок очень понравился, Бабель, Роллан, пушкинский цикл…

– Я так и знал! Так и думал!.. Верушка! – подозвал он жену. – Смотри, кто приехал! Где у нас там банкетные билеты? Выдай Томке. – И повернулся ко мне. – Надеюсь, не сорвёшь мне праздник?

Знакомить нас с «Верушкой» было не надо. Мы знали друг друга по Северу в пору, когда она приезжала к освободившейся из лагеря матери. К той самой Циле Борисовне, которая письмом из Микуни предупредила Александру Фёдоровну об объявленном на меня всесоюзном розыске. Именно ей было адресовано письмо Бориса, таинственным образом оказавшееся на столе при нашей московской встрече после его освобождения.

Вера вынула из сумочки пригласительный билет, объяснила, как доехать до Дома журналистов.

– Обязательно приходите. Боря огорчится, если вас не будет.

Банкетный зал был переполнен. На столах редкое по тем временам угощение. Тесное общение друзей и коллег между собой. Сбивчивый гул. Славные тосты. Кто-то из знаменитостей очень проникновенно говорил о жене Бориса.

– Скажешь что-нибудь? – обратился Борис ко мне.

– О маме!

В каталоге выставки, в разделе «Основные биографические сведения», о годах, когда Борис сидел в лагере, было написано: «1945–1954 гг. Работает режиссёром художественной самодеятельности, скульптором по архитектурной лепнине, учителем рисования в средней школе». Любопытно. Лагерь, стало быть, – средняя школа? И где же это всё происходило? В Москве? В курортной Ялте? О ком ложь? О человеке? О государстве? О времени?

Если бы я рассказала, как отважная Александра Фёдоровна приехала в Коми АССР, без всяких рекомендаций явилась к заместителю начальника лагеря Н. В. Баженову и за свидание с заключённым сыном предложила безвозмездно выступить на нескольких колоннах со своей чтецкой программой, я тут же нанесла бы непоправимый вред репутации Бориса. Тем более нельзя было рассказать о свидании матери с сыном, состоявшемся прямо за кулисами на колонне Ракпас, где Борис находился в ту пору. Я говорила «вообще»: о концертах прекрасной чтицы, о неизгладимом впечатлении, которое производила эта величественная женщина, о том, как она любила обоих сыновей, как верила в талант Бориса. После застолья меня окружило несколько гостей:

– Хорошо говорили. Замечательная у него была мать! Ну и заодно признайтесь: был у вас роман с нашим героем?

Подоспевший Борис ответил за меня:

– Сумасшедший был роман! Уж поверьте.

В те несколько минут, которые выдались, чтобы перекинуться вопросами, Борис успел рассказать, что является членом Всесоюзного жюри художников, что побывал во всех странах социалистического лагеря. Посчастливилось попасть и в Италию. И в раже своей гражданской непогрешимости не преминул пройтись по безыдейным коллегам:

– Можешь себе представить, тут один из «новоявленных» изобразил колонну демонстрантов в виде толпы скелетов, запутавшихся в полотнищах красных знамён!

Я была настроена мирно, но тут не сдержалась:

– И что же ты? Что жюри?

– Как что? Ясное дело, зарубили.

Боже мой! Он так мыслит! И так живёт?

– Отчего же?.. Картина ведь, как я понимаю, не о «контре»?

– А как же её прикажешь понимать?

– Ну-у, как фазу фанатизма? Ты ведь любишь жизнь, Борь? А здесь автор хотел, наверно, показать, как идейные завихрения сжирают человеческую плоть и суть. Вот скелеты и гремят костями под флагом…

– Ну знаешь ли…

– Ладно, хватит! У тебя нынче праздник.

– А тебе страсть как хочется его испортить?

– Нет, Боря, нет! Зачем? Давай лучше послушаем Высоцкого.

– А ты что, любишь Высоцкого?

– Люблю.

– Ты любишь Высоцкого? Что с тобой стало? Где твоя тонкость?

От приговора «новоявленным», от оценки отношения к Высоцкому опустились руки. Как же замысловато обрабатывает нас жизнь! Какое отношение мог иметь такой член жюри к портретам Блока, Роллана, к письмам прошлых лет с их глубокими и чуткими прови́дениями? Но ведь имел же! В нём как-то уживались два среза сознания, раздвоенное зрение. Борис был одержим желанием реально участвовать в официальной истории страны. Его бунтующие творческие силы жаждали воплощения.

Мы оба опомнились. Попытались что-то исправить:

– Счастье есть, Боря?

– Бывало.

– Поделись.

Он только на секунду задумался.

– …В Риме. Когда увидел Лаокоона. Вышел вечером пройтись. Луна светила во все лопатки. И вдруг – ОНО, невероятной силищи создание. Мощь! Знаешь, сотрясло всего! Стоял и ревел. Счастье!

– Спасибо, Борь!

Чем-то Борис себя оправдал. Скульптура могучего Лаокоона… Схватка в масштабе вселенской непостижимости… Я шла по Цветному бульвару. Вспоминала, как после смерти матери и брата Борис написал: «Будь я один, удрал бы вдогонку за мамой. Но жена вложила в нас слишком много. Оставлять её бессовестно. Попробую жить».

* * *

Внутри общества между тем в открытую стали задираться физики. Им возражали лирики. Читающие люди запутывались в подсчёте «прав – не прав». Схватки будоражили, помогали рождению более живых подходов к жизни, к науке, искусству, вели к более зорким, объёмным и трезвым взглядам.

Необычайно высоко вознёсся авторитет драматического театра. Язык взаимопонимания с БДТ имени Горького (ныне имени Товстоногова) нам привили институтские годы. Такие спектакли, как «Три сестры», «Варвары», «Три мешка сорной пшеницы», «Мещане», перекраивали сознание. БДТ утвердил себя в качестве кафедры честного слова. У ленинградцев появился умный, воздействующий на развитие души собеседник. Из всех искусств театр первым вышел на прямой и всесторонний диалог со зрителем. Высокий, бескомпромиссный уровень спектаклей был актом уважения к уму и достоинству человека.

Проморгав передозировку свободы в театральном искусстве, власть спохватилась и вернулась к практике запретов. Массу придирок вызвало режиссёрское прочтение «Римской комедии» Зорина. Спектакль был снят с репертуара. «Горе от ума» Георгий Александрович Товстоногов предварил эпиграфом из Пушкина: «Чёрт меня догадал родиться в России с умом и талантом». Эти слова были написаны на полотне размером полтора на два метра, подвешенном над сценой. Под угрозой того, что спектакль запретят, эпиграф заставили снять.

И всё-таки от общественной правды, от правды человеческих чувств отвернуть театр было уже невозможно. Курс на подлинность, выношенный в утробе советского общества, был взят театром бесповоротно. А болея за судьбу любимого театра («разрешат – не разрешат»), зрители вовлекались в общую борьбу.

Дерзанием, азартом энергии нас завоёвывали и покоряли москвичи. Спектакли Ю. П. Любимова по пьесам Брехта, Чернышевского, Вознесенского устанавливали непременность связи ума и совести человека. Молодёжь тогда говорила: «Таганка наполнила нашу юность смыслом». Переосмысляя даже такую пьесу, как «Платон Кречет» Корнейчука, перепрочитывая драматургию Мольера, Тургенева, творил художественные чудеса А. В. Эфрос, выявлявший скрытые приводные ремни человеческой натуры.

Всероссийское театральное общество (ВТО), тесно связанное с театрами Ленинграда, с Театральным институтом, организовывало бесплатные просмотры премьер, на которые приглашались актёры, режиссёры, художники и театроведы. Какое-то количество билетов выделялось даже для участников художественной самодеятельности. В Ленинграде неукоснительно соблюдалась традиция ВТО приглашать на эти просмотры старых актёров из Дома ветеранов сцены. Главный режиссёр Театра комедии Н. П. Акимов оставлял для них, как для самых почётных гостей, первый ряд партера и, выходя перед спектаклем на сцену, обращался к ним с особым приветственным словом. Атмосфера на просмотрах бывала, как правило, домашняя, благодарная и приподнятая.

При том же ВТО (переименованном теперь в Союз театральных деятелей – СТД) проводились заседания секции критиков, на которых обсуждались опубликованные в газетах и журналах рецензии на спектакли. Там же проходили волнующие встречи с московскими гостями: режиссёрами А. В. Эфросом, П. Н. Фоменко, Питером Бруком, театроведами Н. А. Крымовой, И. Н. Соловьёвой и многими другими. На эти мероприятия было трудно попасть. То были не лекции, не семинары, а доверительные беседы талантливых режиссёров и критиков с разбуженной, готовой к осмыслению всех нюансов профессии аудиторией. Дом актёра регулярно приглашал на капустники, где блистали остроумием A. Белинский, С. Юрский, чета М. Б. и Ю. Г. Аптекманов, З. Шарко, B. Ковель, В. Татосов, В. Дорош и другие. Позже капустнический век продлевал изобретательный и талантливый Вадим Жук. Одним словом, в стенах своего дома Союз театральных деятелей создал совершенно особый климат умного уюта городской театральной жизни.

Мы – «6-А» – оставались верны театру, любимому институту, нашим педагогам, своему «Лицейскому дню» 19 марта и друг другу. Все браки сокурсников – Лары Агеевой, Али Яровой, Лены Фроловой, Михаила Пятницкого, Евгения Биневича, Марины Тимченко, Лёвушки Резника, Нели Вексель, Бори Смирнова – были заключены по любви. Как довод в пользу исключительности этих союзов в пяти семьях сокурсников подрастали редкостные по красоте и таланту дети.

Встречались мы в последующие годы уже семьями. И бесконечно многим в сохранении связей обязаны нашей старосте, самоотверженной Любаше Смирновой. В течение многих и многих лет она в буквальном смысле слова ежедневно обзванивала всех нас, держала в курсе всего, что происходило у каждого, помнила все дни рождения – не только наши, но и всех наших родных. Благодаря нашей старосте мы не потерялись ни во времени, ни в тяготах повседневности.

Мы с Володей оставались вписанными в этот светлый и довольно замкнутый круг однокашников. Если возрастной отрыв на чём-то и сказывался, то разве что на охранительном отношении к друзьям из младшего поколения:

О своём я уже не заплачу,

Но не видеть бы мне на земле

Золотое клеймо неудачи

На ещё безмятежном челе.

Силы это заклинание Анны Ахматовой, увы, возыметь уже не могло, поскольку на наших глазах вызревали и ужесточались новые по духу процессы политической жизни.

С одной стороны, о себе беззастенчиво дал знать очередной виток антисемитизма. «Пятый пункт» лимитировал поступление в вузы, обрекал на службу не по специальности. Сын Нели Вексель Алик приходил из школы в слезах: дразнили «жидом». С другой стороны, в послушном государстве стало происходить нечто решительно фантастическое: угоны самолётов. Выход восьми молодых москвичей на Красную площадь с протестом против ввода советских войск в Чехословакию был не только политической, но уже и нравственной акцией. Небольшая группа людей решилась открыто выразить возмущение в ответ на оголтелость зарвавшихся властей. Судебные процессы над Даниэлем и Синявским, над правозащитниками Ларисой Богораз, Натаном Щаранским, Людмилой Алексеевой, Анатолием Марченко, Владимиром Буковским, Александром Гинзбургом оглушали смелостью и личным бесстрашием подсудимых.

И когда 15 апреля 1969 года арестовали Анатолия Бергера, мужа нашей сокурсницы Лены Фроловой, для «6-А» это стало слишком близким «попаданием».

Лена вышла замуж за Толю вторым браком, уже занимаясь на театроведческом факультете. Анатолий Бергер окончил Библиотечный институт. Широкой образованностью был обязан собственной страсти к изучению истории, литературы и философии. Писал стихи:

Коли слово поперёк —

Умолкай в земле,

Властью был отвергнут Бог,

Идол жил в Кремле…

Эпиграфом к стихотворению, посвящённому Марине Цветаевой, Анатолий Бергер взял её собственные строки:

Покамест день не встал

С его страстями стравленными,

Из сырости и шпал

Россию восстанавливаю.

Сквозь грохот городской,

В глухое небо вплавленный,

Цветаевской строкой

Россию восстанавливаю.

Колокола гудят

На всю Москву престольную,

И нет пути назад,

И нет пути окольного,

А только напрямик

В нужду, в беду, изгнанницей,

И в тот последний миг,

Когда петля затянется.

И в творчества разлёт,

Полёт над всеми высями,

И в гордый, горький пот

За тем столом, за письменным,

В крутую правоту,

В изгойство, в одиночество,

В свою свободу – ту,

Другому не захочется,

В заклятый непокой,

Сквозь жизни гул растравленный

Слезою и строкой

Марину восстанавливаю.

Стихи цельного, неразговорчивого молодого человека с превосходно вылепленными чертами лица не публиковались. Если их и читали, то дома, узкому кругу друзей. Поэзия Бергера была адресна. В ней слитно звучали голоса поэта и гражданина. Проникнутые неприкрытой болью и жаждой «восстанавливать» – судьбу ли Марины Цветаевой, судьбу ли России, – стихи Бергера на следствии были названы пасквилями. Ему инкриминировались «злобные выпады в адрес советского народа и призывы к свержению советской власти». Процесс над ним длился несколько месяцев. По статье 70, часть 1 УК РСФСР суд приговорил его к четырём годам лагерей и двум годам ссылки.

Только что я была для сокурсников персонажем далёкого «архипелага ГУЛАГ»; теперь туда отправляли мыслящих людей нового поколения. Нельзя было не заметить перемен в технологии и методике следствия. По ходу допросов делу норовили придать групповой характер. Чтобы оно не выглядело чисто политическим, для дискредитации к политическим примешивали тех, кого судили по уголовным статьям. За время «оттепели», однако, поразительным образом быстро в молодых людях успело восстановиться, казалось бы с корнем выкорчеванное, чувство личного достоинства. И сам Анатолий Бергер, и подвергшаяся допросам в Большом доме Лена безбоязненно отстаивали право поэта писать о том, что согласуется с его личным видением и личной совестью.

Кардинально изменилось и поведение окружающих. Узнав об аресте Толи, одна из наших сокурсниц в краткий зазор между первым и повторным обыском успела забрать у его родителей не замеченные гэбистами папки со стихами. Укрыв их под полой пальто, неискушённая, не авантюрная, преодолев страх за себя и за семью, она сумела эти папки унести и спрятать. Это был поступок и симптом уже происшедших и происходящих перемен.

Часть курса ходила теперь на вокзал провожать на свидания в мордовские лагеря в одночасье постаревших родителей Толи Бергера и исхудавшую так, что дальше некуда, Лену.

После того как Толя отбыл четыре лагерных года, Лена Фролова уехала к мужу в ссылку в Сибирь и пробыла там до окончания срока.

* * *

В сороковые годы слух о намерениях ООН как-то отреагировать на репрессии в СССР только «прошелестел». Теперь прогремело и оглушило совершенно невероятное заявление некоторых стран о готовности принять к себе неугодных СССР евреев. Даже таким, как мы, уложить в голове провозглашённое намерение было трудно. Мы просто не знали такого аспекта внешней политики других стран и не предполагали, что слово «свобода» может означать что-то большее, чем просто «не за колючей проволокой».

Приглашение евреям эмигрировать так задело самолюбие власти и общества, что советское государство просто не понимало, как с этим быть. Для «крепостного» населения образовался выход? Разве можно было смириться с покушением на эту государственную собственность?

Люди между тем на глазах смелели, вслух заявляли, что не хотят больше быть челядью репрессивной власти, не хотят покорно ждать отправки в Сибирь. На отказ выпустить их из страны отвечали голодовками. Сладить с этим, как прежде, силой значило на глазах у всего земного шара объявить «крестовый поход» против тех, кто предлагал свободу, и тех, кто её желал. Сложившаяся ситуация широко обсуждалась и на разные лады сотрясала основы сознания всех слоёв общества.

Власть воздвигала на пути эмиграции всевозможные барьеры. Каждый отъезжающий пропускался через «гражданскую казнь» на общих собраниях. Коллективы, в которых работали заявившие о желании эмигрировать, клеймили их «изменниками» и «предателями». Членов КПСС исключали из партии, у фронтовиков отбирали боевые ордена. Более того, уезжавшие должны были за собственный счёт оплачивать процедуру отказа от гражданства, а также стоимость полученного в СССР высшего образования. Учёных, которые работали в так называемых «ящиках» – закрытых НИИ, – увольняли, но, как имевших доступ к производственным тайнам, по восемь-десять лет не выпускали из страны. «Отказники» – появилось такое новое слово – вынуждены были наниматься на работу грузчиками, спасателями на водные станции и т. д.

Решение семьи моей однокурсницы Нели Вексель эмигрировать в Израиль застало «6-А» врасплох. Это была незаурядная личность, способная на смелые и удивительные поступки. Режиссура привлекала её больше театроведения. Она посещала курсы прославленного педагога по режиссуре А. И. Кацмана, которые он вёл при Доме художественной самодеятельности, где я работала. Мне удалось подыскать для Нели режиссёрскую работу в одном из театральных коллективов, после чего мы виделись уже и по службе. Затем Неля попросила меня спрятать рукопись её друга об истории еврейского народа, познакомив предварительно и с рукописью, и с её автором. До их отъезда я хранила тетради в тайнике.

В каком-то смысле эмиграция Нелиной семьи стала поворотным пунктом и для меня. Отъезд заставил понять разницу между растерянностью моего поколения и вольнолюбивым настроением нынешнего. Люди решались обрубать родственные и дружеские связи, готовы были ехать в незнакомую даль, к говорящему на другом языке народу, не зная, какой род деятельности их ждёт, какая среда, какие отношения с государством. Чтобы решиться на такой шаг, нужно было совершенно по-новому осознавать себя в мире.

Документы были поданы. Разрешение на выезд получено. Нелина семья распродавала мебель, раздавала вещи. И наконец – традиционная «отвальная». Бумажные тарелки, пластиковые стаканы и вилки на специально оставленном для прощального ужина столе. Полная растерянность провожающих. Кто-то произнёс: «Тише». Неля подняла тост за наши институтские годы, наших преподавателей, наш курс. Говорила, что все мы – «соль земли», что их семья это понимает, но шанс вырастить сына в условиях свободы, сама свобода – важнее всего на свете. О намерении знакомить страну, в которую они уезжают, с русской культурой Неля говорила как о своей миссии. Зная силу общественного темперамента, с которым она вмешивалась в гущу событий, я верила, что это не пустой звук. И я пытала себя вопросом: а могла бы я решиться уехать? Что-то – мозг или сердце – отвечало: «нет». Нелин отъезд я воспринимала как драму.

На следующий день Неля позвонила в шесть утра и попросила разрешения заехать к нам по дороге в аэропорт, чтобы ещё раз увидеться, обняться и вручить мне на память «мамин воротник из меха скунса». Уже через сутки после приземления в Израиле от неё пришла телеграмма: «Долетели благополучно, Израиль встретил радушием».

Года через три собралась уезжать – во Францию – другая наша сокурсница, Ирина Баскина, знакомившая нас с французскими фильмами и с картинами опальных художников. Просветитель по натуре, Ирина, имевшая в городе огромное количество друзей, сформулировала идею отъезда несколько иначе, чем Неля. Она была преисполнена уверенности, что оттуда сможет более эффективно помогать гонимым художникам, организовывать для них выставки, содействовать продаже их картин и вообще привлечёт внимание европейцев к российским талантам.

Прощаться с друзьями Ирина задумала в два этапа. Первый – с каждым в отдельности, второй – общий сбор. Наедине со мной она сказала:

– Я стеснялась говорить об этом раньше, но, уезжая, прошу: начните писать о том, что вы прошли и пережили! Начала же Бел Кауфман писать свою книгу «Вверх по лестнице, ведущей вниз» в восемьдесят лет, а вам ещё жить и жить до её восьмидесяти. Это во-первых. Во-вторых, хочу передать вам полномочия собкора журнала «Театр». Согласитесь принять их на себя. Вот тетрадь с именами всех завлитов, у которых надо брать информацию, и телефоны ленинградских театров. И третье: хочу, чтоб мы вместе сходили в филармонию на Шостаковича.

Сидели мы на хорах. В антракте Ирина подступилась к главной просьбе:

– Скажите «нет», если это покажется вам дерзким. Могли бы вы разрешить мне посылать письма и бандероли на ваше имя?

Я не призналась, что воспоминания уже написаны: мы с ней были недостаточно близки. Но на главную её просьбу ничего, кроме «да», ответить не могла.

После общего сбора у Ирины (она жила на Васильевском острове) мы, человек пять из «6-А», шли пешком по Университетской набережной. Город выглядел ледяным и колючим. Единственно тёплым лоскутком казался желтеющий купол Исаакиевского собора на другом берегу Невы. Шли и думали о том, что нас становится меньше. Лена с Толей только что возвратились из Сибири. Две другие сокурсницы сибирскому направлению предпочли зарубежье. А затем произошло то, чего я боялась для себя как несчастья.

С тех пор как обе дочери Анны Владимировны и Григория Евсеевича с мужьями и детьми эмигрировали в Америку, прошёл год.

– Анка по три раза в день просит меня спускаться к почтовому ящику, смотреть, нет ли писем, – рассказывал Григорий Евсеевич.

Письма приходили. И когда дочери в 1978 году сообщили, что послали родителям вызов, сомнений в их отъезде уже не оставалось. Именно тогда Анна Владимировна, имея в виду дату переселения в Петербург своих немецких предков, произнесла душераздирающее: «Я двести лет живу в Петербурге. Двести лет смотрю на канал из этого окна. Я не могу отсюда уехать…» Ей приходилось решать: уезжать к детям и внукам на другой конец света или остаться без них на родине, с родным языком, со своими интересами и друзьями. Для этого годилась лишь одна формула: «Ни с тобой, ни без тебя я жить не могу».

Супруги Тамарченко попросили меня прийти для разговора:

– К вам, Тамара Владимировна, просьба, для нас необычайно важная, для вас – неожиданная. Хотим просить вас завершить подготовку к защите диссертации нашей аспирантки из Болгарии и провести саму защиту. Нам уже не успеть и не справиться с этим. Не отказывайте. Есть ещё просьбы. О них – потом. Эта – самая-самая…

Уговорить меня взяться за незнакомое, пугающее дело они смогли лишь потому, что я не знала другого способа спастись от отчаяния, как уйти с головой в какую-то работу.

Иллюзию моей уместности в «другой», послелагерной жизни Анне Владимировне удалось превратить в реальность. Благодаря её участию в моей судьбе я обрела «6-А». Лестные оценки моих курсовых работ помогали хотя бы отчасти справиться с вечной неуверенностью в себе. Общение с ней превратилось в насущную необходимость. Но сейчас страдала она, и мне было больно за неё.

В день исключения Анны Владимировны из «рядов КПСС» я обещала приехать к Дому писателей и встретить её после собрания. Когда она, так чётко и ясно судившая об истории, о жизни человеческого духа, вышла оттуда, с её лица долго не сходило выражение потерянности и недоумения. В глазах стоял вопрос: «За что вы меня колесуете?» Мы проходили одну троллейбусную остановку за другой, не решаясь сесть в транспорт.

Упаковывать книги, отправлять их бандеролями дочерям в Америку, бегать в Публичную библиотеку оценивать картины отца Анны Владимировны помогали все по очереди, больше других наш Евгений Биневич. Григорий Евсеевич постоянно кипятил чай, готовил на всех бутерброды и винегрет…

В финале – тот же прощальный стол с вином и закусками и беспрерывный поток людей, приходивших, уходивших. Потрясённые лица. Невыносимая тяжесть на сердце. Тупик. Ужас разлук в семидесятых и начале восьмидесятых годов гнездился в том, что люди расставались навсегда, прощались навечно.

Последние наставления и просьбы Григория Евсеевича: «Вот вам ключи, Тамара Владимировна. Книжный шкаф отдайте нашему другу Е. У него огромная библиотека, даже больше, чем у нас. Вот список мебели, которую надо сдать в комиссионку. Всё остальное пусть разбирают, что кому нужно. После того, как всё будет закончено, ключи от квартиры сдайте в жилконтору».

Из-за поломки автобуса в аэропорт я опоздала. Анну Владимировну, Григория Евсеевича и их племянника Осю пропустили на посадку раньше объявленного времени. Я пыталась разглядеть их через стекло – увы, безрезультатно. Позже кто-то рассказал, как смешно я выглядела на отснятой КГБ плёнке: ветер сорвал с меня шляпу, она катилась по лётному полю, а я, со сбившейся причёской, всё ещё силилась забраться повыше, чтобы в последний раз увидеть дорогих мне людей.

* * *

Я сидела одна в их опустевшей квартире в ожидании грузовика из комиссионки, который должен был увезти мебель. Память отматывала годы вспять. В конце тридцать седьмого, накануне отъезда в ссылку Барбары Ионовны и Эрика, из их дома в Свечном переулке мы с Эриком в несколько заходов относили вещи в комиссионки. В начале тридцать восьмого мы с мамой периодически сдавали в комиссионку наборы тарелок, ложек, люстру, ковёр. Собственно, всё, что было оставлено неизвестной семьёй, впопыхах бежавшей в двадцатом году за границу из квартиры 19 дома номер 30 на Карповке.

Да! ТАК БЫЛО НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ! Ещё и ещё раз – так было! Всё проходило через сердце, память, удваивая, утраивая это «было». После периода разрешённой эмиграции оставалось совсем немного времени до насильственного выдворения инакомыслящих из страны. И такого рода выдворение в нашей истории тоже – «было». По приказу Ленина знаменитый «философский пароход» уже вывозил однажды за границу интеллект и душу России. Затаив дыхание, в феврале 1974 года мы с Володей следили: долетит Солженицын до места или с ним произойдет худшее? А в октябре того же года страну был вынужден покинуть Ефим Григорьевич Эткинд. В открытом письме своему зятю, ратовавшему за эмиграцию, он писал, что не уезжать отсюда следует, а здесь, на месте, менять порядки, чтобы свободно жить и дышать на своей земле… Его отъезд был для нас ощутимой потерей.

Перед отправкой к месту назначения (если это был не Израиль) эмигрантов «передерживали» в Италии. В письмах оттуда Анна Владимировна рассказывала, как на собеседовании требовали объяснить, зачем и почему она вступила в партию. Делилась впечатлениями от музеев, визитов к семье Вячеслава Иванова, от личной встречи с папой римским Иоанном Павлом Вторым на симпозиуме, посвящённом Вячеславу Иванову. Писала о том, как они с Григорием Евсеевичем набрели в горах на маленькую православную часовню и отдохнули в ней душой. Успела прислать нам из благословенной страны репродукции картин итальянских мастеров, альбомы, а кому-то ещё и сапоги, свитер, блузку…

* * *

К «6-А» беда подкралась и с другого края.

Тяжело заболел наш педагог Владимир Александрович Сахновский-Панкеев, которому было всего пятьдесят два года. Пережив тяжелейшую операцию и опасаясь, что всякое может случиться, он, вопреки протестам жены, вернулся к работе в институте. Надо было впрок обеспечить семью. Его одолевала слабость, он постоянно мёрз. В деканате держали кипяток, чтобы в перерывах между лекциями он мог согреться.

Ещё в институтские времена сокурсники потребовали, чтобы я разделила свой день рождения на два: 29 марта – для моих близких и для северных друзей, а 30 марта принадлежало только курсу. С одобрения сокурсников иногда приглашался кто-то из педагогов и драматург Александр Моисеевич Володин. 30 марта 1979 года, когда курс был в полном сборе, в дверь позвонили. На площадке с букетом цветов стоял исхудавший, белый, как лист бумаги, наш педагог. Невозможно было представить, откуда он взял силы подняться на наш ужасающий пятый, без лифта этаж. Спросил Владимир Александрович Сахновский только одно:

– Никто не будет возражать, если я останусь сидеть в пальто?

Через месяц и два дня его не стало.

Прощались с ним в зале бывшего ТЮЗа, на Моховой, 35. Речи. Слёзы. Приехавшая из Осетии выпускница сказала на панихиде:

– Потух наш очаг.

Не было случая в последующие годы, чтобы хоть кто-то из нас не съездил в день его памяти на кладбище в Комарово.

Глава тринадцатая

Если не считать двух лет метаний, наша с Володей общая жизнь насчитывает тридцать шесть лет.

Прошлое у нас было несводимо разное. У него, члена КПСС, в советское время была ничем не омрачённая творческая пора с достижениями, признанием, получением правительственных наград и званий и двадцатью пятью годами брака по любви. Он не был обойдён ни одной из привилегий судьбы. Я была выбита отовсюду. Откуда взялась общность воззрений на жизнь – непостижимо.

Кира Теверовская высказала однажды своё понимание нашего брака: «Мне кажется, что когда вы встретились с Владимиром Александровичем, то потянулись к нему, как к здоровью, поскольку все вокруг были надломленными». Возможно, догадка в чём-то справедлива. Володя был жизнелюб. Утро начинал, читая стихи или что-то напевая. Любую погоду объявлял прекрасной. Завтракам и обедам, которые я подавала на стол, похвала воздавалась в превосходных степенях. Человек кипучего нрава, Володя с наслаждением осваивал жизнь со всех её сторон. Любил своих детей и внуков. Дружил с оставленными жёнами.

После издания книги «Театр моей юности» он уселся писать вторую часть воспоминаний – о театре военных лет. Делал наброски к третьей: о Тамбовском театре, который в течение десяти лет возглавлял как главреж. Работал над чтецкими программами известного ленинградского актёра Сергея Новожилова и над литературными композициями с дочерью Машей. Вёл обширную переписку с друзьями. Рецензировал книгу по геральдике одного одесского автора. Из партийных нагрузок выбрал себе функции заседателя в народном суде. Намерен был просвещать судью романами Достоевского, дабы за каждым происшествием и бытовым конфликтом научить его видеть человеческую судьбу. Понадобилось вытащить из неприятностей заблудившуюся девчушку, подлежавшую выселению из Ленинграда за фиктивный брак, – сделал и это.

И всё-таки ничто не приносило ему такого удовлетворения на склоне лет, как педагогическая работа на режиссёрском курсе в Ленинградском институте культуры. Курс состоял из одарённых и дружных между собой молодых людей – ленинградцев и приезжих из самых отдалённых точек Союза. Володя и его коллеги учили их быть режиссёрами и исполнителями, осветителями и декораторами. Жадно осваивая теорию и практику, студенты уже на втором курсе удивляли яркостью постановочных находок в отрывках из «Макбета» Шекспира, «Преступления и наказания» Достоевского, «Глубокой разведки» Крона и во многих других работах.

Отдав в молодые годы дань моде – увлечению футуристами, «жёлтыми кофтами», стрижками наголо, – Володя вступал в бурные споры с ректором и с партбюро института, заступаясь за студентов, когда кого-то из них за джинсы и длинные волосы собирались отчислять из института. Обладал редким достоинством бескорыстно влюбляться в талантливых молодых людей. Не чаял души в студенте Саше Пурере, ставшем впоследствии известным драматургом Галиным. Псевдоним «Галин», кстати, Саша, как пчела из цветка, извлёк из имени своей жены и соратницы, умницы Галочки Краузе. Первыми, кому в свою бытность в Ленинграде Саша читал пьесы, были, по его словам, мы. Нас покоряло его заострённое внимание к внешнему убожеству жизни тех лет, за которым угадывался скрытый мир чувств и возможностей человека. Володя называл сыном студента Добрынского, радовавшего его актёрским дарованием и отношением к нему, своему учителю. Увлечён был Игорем Михайловым, Геной Шагаевым, Виталием Шараповым, Володей Садовниковым, Флором Кеслером. С огромным уважением относился к старосте курса, честнейшему Виталию Щеглову, ставшему позже доцентом на кафедрах этнопедагогики и этнопсихологии в РГПУ имени Герцена. Восхищался талантом чародейства в безоглядно щедром, удивительно добром и обаятельном студенте Гиви Волчеке, инициаторе и организаторе празднований всех знаменательных дат курса. Гиви так приучил всех к неожиданностям и сюрпризам, что никто и не пытался превзойти его в инициативе и фантазии. Какая-то физическая благодать, здоровье исходило от таких студентов, как Саша Коктомов и Саша Конев (ныне директор Департамента культуры и искусства Ханты-Мансийского округа). Одна другой даровитее и краше были девочки курса: Таня Чебыкина, Верочка Морозова, азартная Нина Синицкая, верная Светочка Гладкова, Мара Заляйскалнс, Люда Стурова, Люба Пивоварова, Тамара Киселёва, Зина Михайленко, Валя Чудинова, Тамара Авдеенко, Шура Челпанова, Майя Приедая, другие. Атмосфера на курсе была творческая, ничем не замутнённая. Всё было естественно, талантливо и шумно.

В Володино и моё прошлое было включено так много людей и событий, что общение с ними легко могло перевесить наш поздний рывок друг к другу. Однако мы с этим на диво славно справились, не позволив разорваться ни одной из дружеских связей прошлых лет. Из какой бы поры наших жизней ни происходили друзья, они, как правило, становились общими. Володю занимали судьбы моих северных друзей. С Хеллой, с Тамарой Цулукидзе и её мужем Алесем Осиповичем Пальчевским отношения вообще сложились самые сердечные. Нас посещали актёры – друзья Володи по прежней работе в театрах Днепропетровска, Калинина, наши общие – по кишинёвскому театру. Визиты его друга, блистательного актёра В. В. Кенигсона, приезжавшего в Ленинград на гастроли с Малым театром, наполняли дом умопомрачительными розыгрышами и каламбурами, рассказами о ролях и заграничных поездках. Из Грузии приезжал замечательный режиссёр М. И. Туманишвили. Дружба прочно связывала нас с семьями А. Л. Мадиевского и И. А. Гриншпуна.

Как-то само собой определился почерк «открытого дома». Подтверждение этому звучало в дорогих мне письмах друзей нашей семьи. Младший внук Володи Саша написал недавно: «С детства слова „Лиговка и Пушкинская, дедушка и тётя Тамара“ означали что-то загадочное, небудничное, праздничное. Ваше тепло, ваши жизненные и духовные уроки сделали объёмнее мой внутренний мир…» Дочь моей сокурсницы Лары Агеевой, Поленька, писала в годы учёбы из США: «Ваш дом, семья, друзья всегда были для меня олицетворением покоя, красоты, тишины. Вы и ваш дом были миром, где царили книги, музыка и театр, где, казалось, не были знакомы с житейскими проблемами и буднями…»

Житейские проблемы, разумеется, существовали, но справляться с ними было привычно. Мучительным было то, что заветная глубина чувств Володи должна была распределяться между двумя его семьями. «Избавляйся от проблемы, а не от чувства вины», – говорят японцы. Сумев создать угодный для него климат, разместившись между двумя мирами, для себя Володя проблему решил. Я же оказывалась в роли беспомощного зрителя, когда после свиданий с бывшей женой он возвращался настроенным на совершенно иные ориентиры.

В предисловии к не так давно изданной Володиной книге «Записки периферийного главрежа» режиссёр Александр Николаевич Смирнов делится впечатлением о нас: «…мы встречались с Галицким в Ленинграде, в незабываемом Комарове, которое оба любили, в Тамбове, когда он приезжал к дочке и зятю… Помню, в Ленинграде после большого перерыва я увидел Галицкого в сопровождении удивительно красивой золотоволосой дамы. Он представил меня своей жене Тамаре Владиславовне. Мы остановились на Невском проспекте (запомнился угол с вывеской „Галстуки“). И толпа, заполнявшая в эти часы Невский, замедляла своё движение, заглядываясь на эту удивительно гармоничную пару». Лестная зарисовка. Преувеличенная, разумеется.

В процессе Володиной работы над книгой «Театр моей юности» мы с жаром обсуждали ситуации, оценки. Случались бурные споры, кончавшиеся обычно согласием. Я была предана его работе. Когда он закончил её, я с непростительным для себя простодушием спросила: «А кому ты её посвятишь?» Была наивная убеждённость, что он рассмеётся и скажет: «Ну кому же ещё? Конечно тебе». Володя невозмутимо ответил: «Никому!» Но позже компенсировал это широким росчерком пера на подаренном мне экземпляре: «Это твоя книга, моя родная, любимая! Всё, что в ней есть духовного, рождено тобой, твоим влиянием. Ты, как обильный дождь, оросила мою душу, заставила её помолодеть, давать новые всходы. А за все срывы – прости. Твой В.».

Срывы действительно случались. Если мне хватало самообладания оставаться при них внешне спокойной, Володя пугался: «Ты становишься всё сильнее. Скоро вообще не будешь во мне нуждаться». Но по какому-то неуяснённому закону мы были друг другу нужны. Однако к полному единству Володин расклад привязанностей – не вёл.

По делам службы я как-то ехала в трамвае. За окном увидела Володю. Он шёл вдоль Лебяжьей канавки в Институт культуры. Каким-то сторонним взглядом я увидела, как он идёт, упиваясь прелестью данной ему минуты, пленённый красотой Летнего сада, линейной безукоризненностью Марсова поля и тем, что он сам представителен и значим. Я же, не в пример ему, и в трамвае что-то напряжённо решала, куда-то мчалась внутри себя. Покой и неторопливая поступь мужа, как в откровении, явили, насколько он самодостаточнее и независимее меня. Мне оставалось только расписаться в уважении к его целостной, самобытной натуре. В первую очередь Володя принадлежал самому себе. А я по-прежнему оставалась один на один с пучиной жизни.

* * *

Для меня, не имевшей понятия, что такое дома отдыха, а тем более здравницы, санаторий «Актёр», построенный в Сочи Союзом театральных деятелей на паях с химиками, превосходил все представления о комфорте. Шестнадцатиэтажное здание у моря. Номера с балконами, столовая, водолечебница, библиотека, уютный кинозал. Вблизи – бассейн и корт. Высокий лесистый склон заслонял эту часть побережья от шума автомобильной магистрали, соединяющей Сочи с Адлером.

В первый раз в санаторий «Актёр» я приехала одна, без Володи. Приехала настолько обессиленной, что никакой отдых, казалось, не поможет накрывшей меня с головой усталости. Попросила дежурную:

– Пожалуйста, поселите меня в одноместный номер.

Скользнув по мне глазами, она уткнулась в план здания, сняла с доски ключ и протянула его мне:

– На пятнадцатом этаже.

Мне почему-то захотелось, чтобы на вопрос, как её зовут, она произнесла: «Анна».

– Анна Фёдоровна, – ответила она.

Было поздно. В санатории давно отужинали. Не распаковываясь, я отворила дверь номера, вышла на балкон, облокотилась на перила. Шум морского прибоя, его запах… Острое, непривычное ощущение высоты… Бездна воздуха. Мигающие звёзды над морем. Ни помыслов, ни желаний. Какое-то полное смыкание, подчинённость этому ошеломляюще живому мирозданию. Душа без усилий выскользнула из материи, из веса, распласталась и отчалила в безбрежность пространства. Без шалости, без резвости она стала планировать над морем вверх-вниз, в одну-другую сторону, высвобождая себя из пут всего частного…

* * *

Меня удивлял избавлявший от бытовых забот санаторный режим, трогал врачебный присмотр. В парах водолечебницы, куда я спускалась на процедуры, открылось, что подводный массаж может избавить от зажатости, а сухой – дать радость ощущения себя в пространстве. Всё было внове, поскольку – в самый первый раз.

Я не торопясь уплывала в море. Несколько дней спустя стала одолевать пятикилометровую пешеходную тропу, тянувшуюся вдоль берега. По обе стороны заасфальтированной дорожки цвели магнолии, кусты флёрдоранжа, белые соцветья которого Райский в «Обрыве» Гончарова преподносил Вере. Когда-то я любила эту роль. Сейчас сыграла бы её значительно глубже, тоньше… Из санатория я писала письма домой, друзьям. Володя просил, чтобы я спокойно отдыхала, не волновалась о нём, поскольку (следовало имя-отчество бывшей жены) приезжает и готовит ему обеды.

Я досадовала на себя за то, что принимаю жизнь всерьёз, и только всерьёз, а она не устаёт учить меня иронизировать, подсмеиваться над собой.

После двадцати четырёх дней в санатории, загоревшая, просоленная морем и натренированная ходьбой, я уверовала в то, что отпуск надо проводить только здесь. И в течение одиннадцати лет Володя, с его вельможной победительностью, доставал через Москву путёвки в полюбившийся нам обоим санаторий «Актёр». Особенно счастливыми бывали отпуска, когда к нам присоединялась Володина дочь Майя. В этом случае доплачивалась нужная сумма за номер люкс, и мы размещались к полному удовольствию каждого: Майя и я – в одной комнате, глава семьи – в другой.

Не избалованные благами цивилизованного отдыха, мы с Маечкой были отменными партнёршами. Не стесняясь друг друга, ахали, любуясь красотой долины, по которой нас возили на автобусах к сероводородным ваннам Мацесты. С благоговением погружались в таинственную зеленоватую воду, пробивавшуюся к нам в двадцатый век из каких-то древних известковых пластов палеозойской или мезозойской эры. Удивлялись тому, что эта колдовская вода оживляла и лечила. Пристрастились к сауне – выходили из сухой горячей камеры и бухались в бассейн с обжигающе холодной морской водой. И обе испытали детский восторг, когда в одно воскресное утро увидели в море яхты с алыми парусами: значит, не перевелись ещё на свете романтики.

Дочь укоряла отца, если он бывал невнимателен или нечуток ко мне: «Папа, неужели ты не понимаешь, что причиняешь боль Тамаре Владимировне?» или «Папа, ты не прав!». Для отца Майя была нравственным авторитетом, а понимание, кем стала Володина старшая дочь для меня, пришло однажды в том же санатории.

В 1976 году путёвки были взяты на сентябрь, выдавшийся необычайно знойным. Именно туда, в идиллическую атмосферу отдыха, от друга-судьи пришла телеграмма: «Умер Филипп Яковлевич». В суетных ритмах города я могла бы принять это известие с большей мерой защищённости. Но здесь оно лагерной стужей прошлого пробило навылет жаркий, сияющий день.

Филипп вызволил меня из произвола грязной лесоповальной зоны в страшное для меня время, когда нарядчик, поклявшийся меня «сгноить», мог в любой момент столкнуть в яму то, что от меня оставалось. Благодаря усилиям Филиппа меня положили в лазарет. Ему я была обязана тем, что стала работать операционной сестрой в хирургическом корпусе. Только сойдя с ума, можно было увязать это с его последующими действиями, касавшимися сына.

Меня бил озноб. Всесотрясающий. Неестественный. Дотащившись до номера, я протянула телеграмму мужу и его дочери. Маечка пробежала телеграмму глазами и кинулась ко мне с такой молниеносной быстротой, с какой метнулась бы мать выхватить ребёнка из волны, уносящей его в море:

– Милая моя, дорогая моя, не надо так, пожалуйста, не надо…

Ни от кого на свете я уже не ждала порыва такой силы. Где-то в глубине, про себя, я назвала Майю: «Доченька!» Она и впрямь меня откуда-то выловила в те минуты. Муж покружил, покружил вокруг нас и вышел из номера. Какая непрогнозируемая, в сущности, произошла история с взаимоотношениями в семье Володи! Его старенькая мать, его дочери и даже внук Вова чаще оказывались большей для меня защитой, чем он. Маечка высказала тогда надежду на то, что Филипп перед смертью что-то прояснил в душе сына, завещал ему дорогу ко мне. Я в это уже не верила. Представляла только, как тяжело сын принял смерть отца, каким участием окружил ту, которую почитал матерью.

* * *

В летние месяцы путёвки в санаторий «Актёр» предоставлялись, как правило, артистам, режиссёрам и другим работникам театра. Осенью же, когда открывались театральные сезоны, здесь только случайно можно было застать актрису БДТ, красавицу Нину Ольхину, в немыслимом дымчатом платье, или увидеть Инну Чурикову и Глеба Панфилова, быстрым шагом выходящих из столовой, оберегающих свою совместность от постороннего вторжения. В осенние месяцы сюда съезжались известные театроведы, театральные художники, сценаристы, работники радио и телевидения, мастера художественного слова.

Вечерами, на скамьях у санатория, деятели театра рассказывали о репетициях знаменитых режиссёров, на которых им посчастливилось побывать. Мы заслушивались воспоминаниями Вениамина Захаровича Радомысленского, работавшего вместе со Станиславским: «Как-то Константин Сергеевич тяжело заболел. Собираясь наведаться к нему, я запасся новостью, которой хотел его порадовать. „Ну вот видите, Константин Сергеевич, – говорю, – уже принято решение переименовать Леонтьевский переулок Москвы в переулок вашего имени. Будем теперь ходить по переулку Станиславского“. Константин Сергеевич как-то засмущался. „Конечно приятно, – отвечает. – Не слишком удобно, однако. Крайне даже неудобно: Леонтьев ведь как-никак мне дядей приходится“». В сумерках, когда ещё не зажигались фонари, в этом кругу всё начинало искриться от остроумия слов, от изящества речи. Я слушала, забывалась и думала: «Какое же это всё счастье!»

На протяжении тех лет, что мы ездили в «Актёр», наше пребывание там несколько раз совпадало с отдыхом Константина Лазаревича Рудницкого и его жены Татьяны Израилевны Бачелис. Когда-то, ещё в Вильнюсе, Константин Лазаревич пересказывал нам с Володей кадр за кадром фильм Феллини «Восемь с половиной». После его книг о Мейерхольде раскапывал в архивах материалы о забытых режиссёрах. Тогда, в частности, писал о режиссёре Терентьеве. Хотя знакомство с Рудницким и нельзя было считать близкой дружбой, оно было давним и сердечным. Приезжая в Ленинград, он навещал нас. Когда целью приезда бывали премьеры в БДТ, ходили на них вместе. В кабинете Товстоногова, куда нас сопровождала завлит Дина Морисовна Шварц, Георгий Александрович рассказывал гостям о смелом выступлении Володи на одном из давних съездов театральных деятелей. Высказанная Володей идея о том, что отвечать за творческую жизнь театра должен не директор – лицо, назначенное сверху, а художественный руководитель, тогда расценивалась как дерзкая, хотя думало так большинство деятелей театра.

Однажды, дня за три до нашего отъезда из санатория «Актёр», на море разразился шторм баллов в шесть-семь. В креслах под тентом на террасе, располагавшейся высоко над морем, сидели, укутавшись во что попало, человек пять-шесть. Сидели вразброс, оберегая своё tête-à-tête со стихией. Каждый в драматургии шторма видел что-то своё. Море с рёвом громоздило валы в бурую песчаную стену и в бешенстве гнало к берегу тяжёлые массы воды. Не выдерживая вертикали, они обрушивались к своему подножью, шипели, бесновались. Следующие за ними набирали высоту и с рычанием накидывались на сушу.

Наверное, свободный дух морской стихии и пробудил во мне шальную мысль показать Константину Лазаревичу свои воспоминания: «Рукопись ведь просто лежит и пылится. Что он скажет? Отзыв человека такого уровня…»

В гуще советского общества отношение к репрессиям оставалось несформированным. Кто-то из знакомых, прочитавших рукопись, болезненно реагировал на соседство политических заключённых с уголовниками. Кто-то не мог поверить, что я выдерживала работы на лесоповале. Для кого-то стало открытием, что в лагере мог быть театр. Одна из молодых знакомых «проникновенно» заключила: «То, что случилось с вами, не означает, что всё было именно так».

Близко к сердцу приняли описанное мною сокурсницы Аля Яровая, Любаша Смирнова да Нелли Каменева, приезжавшая в Ленинград на гастроли. Они по именам запомнили многих, о ком я писала, в самых неприметных эпизодах разглядели то значение, какое они имели для меня. Аля в тот год проводила отпуск в Зеленогорске. Говорить о рукописи мы с ней ушли в лес. Её восприятие не было похоже ни на чьё другое. Взволнованный разговор оставил неизгладимый след в душе.

Нынче, когда шёл уже 1987 год, я собралась в командировку в Москву и на случай, если рискну позвонить Рудницкому, захватила с собой рукопись. Решилась. Позвонила. Рудницкий пригласил приехать к нему в Институт литературы и искусства. После только что закончившегося заседания в кабинете было сильно накурено. Константин Лазаревич выглядел утомлённым, но, услышав, с чем я пришла, стал укорять:

– Почему вы раздумывали? Почему не решались дать мне прочесть?

В Ленинград он позвонил дней через пять:

– Как вы могли до сих пор молчать? Ждите письма. Уже отослал.

Время для меня сбилось с шага. Всё другое – замерло. Первый же вопрос в письме объяснил его интерес к теме: «Прочитав Вашу рукопись, я неотступно думаю об одном: почему, возвратившись домой после восьми лет лагерей на Колыме, моя бедная мать ничего не рассказывала о том, что там хлебнула? Боялась? Берегла меня? А сам-то я как мог не заставить её рассказать о пережитом?» В самом деле, почему уцелевшие матери не рассказывали сыновьям и дочерям о том, что ими было изведано и понято там? Думаю, молчание Маечкиной матери, Клары Михайловны, как и матери Константина Лазаревича, было их последним материнским подвигом. Они давали детям шанс оставаться в согласии с режимом страны, пока он сам «стыдливо» замалчивал свою бессовестность.

Константин Лазаревич обратился ко мне с настойчивым требованием – доработать рукопись, чтобы она могла стать книгой: «И не говорите мне, что у Вас не хватит на это сил. Книга, которую я от Вас жду, – Ваша миссия, Ваш долг. Может, Вы и родились на свет, и выстрадали всё для того, чтобы она была. Если бы я не чувствовал в Вас настоящего литературного дара, я бы к Вам не приставал. Но талант обязывает. И я уверен, что Бог даст Вам на это и время, и силы…» В конце следовала приписка: «Ждите. Скоро приеду в Ленинград».

Я была настолько потрясена серьёзностью его подхода к рукописи, её оценкой, его конкретными деловыми советами, что мне показалось: он переложил на себя часть моей ноши. Особенно когда он сказал по приезде в Ленинград:

– Я должен срочно поговорить со Светланой Дружининой, которую я прочу вам в редакторы. После встречи с ней определим остальное. В основном же вы, Тамара Владиславовна, своё дело сделали. Теперь доверьте рукопись мне! Её издание – моя забота.

Сколько я себя помню, в детстве, в юности, находясь за лагерной проволокой и выйдя на свободу, я всё время ожидала какой-то сверхмерной вести, какого-то невероятного события, которое непременно должно было произойти в моей жизни. Ждала постоянно. Во все часы суток. По-моему, даже во сне. Слова Рудницкого о рукописи и о том, что издание её – его забота, стали той вестью, тем внутренним событием, которое определяет жизненное самочувствие.

Светлана Владимировна Дружинина редактировала Володину книгу «Театр моей юности». Работать с ним приходила к нам домой. У меня была возможность слышать её советы и поправки. Если Володя какие-то из них не принимал, я про себя сердилась: мне её предложения представлялись неоспоримыми.

После разговора с Рудницким Светлана сказала, что за редактуру берётся, для работы будет приходить к нам по таким-то дням. И добавила:

– И не смейте предлагать мне никакой платы. Я с вас ничего не возьму.

* * *

Вспыхнувшая по поводу рукописи переписка с Рудницким оказалась настолько бурной, что, переворачивая мои воспоминания пласт за пластом, невольно переключала меня на несколько иное ви́дение собственной жизни. Прежде всего Константин Лазаревич призвал меня к максимальной откровенности: «Я аплодирую Вам как смелой писательнице, когда Вы пишете о том, как Вас избивал отец (мой отец выволакивал меня во двор и сёк ремнём на глазах у всех дворовых мальчишек)… Ничего не стесняться – вот главный закон».

Нелёгкий, надо сказать, закон. С одной стороны, он уточнял совет Анны Владимировны Тамарченко – писать, руководствуясь одним: «Так было на этой земле»; с другой – ставил перед дилеммой: смогу я или не смогу «ничего не стесняться»? Но я не только могла. Я изначально хотела откровенности и правды. Только так можно было выбраться из лжи и фальши, к которой меня неоднократно принуждали, заставляя скрывать, что я сидела.

Рудницкий считал, что у меня был роман с Александром Осиповичем, но из желания сохранить его образ целостным я об этом умолчала. Писал, что я вообще в некотором роде его «увеликанила». Я была пристыжена. То, что он мог так подумать, уличало меня в полном неумении писать. Никакого романа у нас не было. А «увеликанивание»? Боже мой! Только побывавшему в лагерном удушье человеку, который существовал с ощущением, что ему никогда оттуда не вырваться, могла быть понятна моя благодарность Александру Осиповичу Гавронскому. Он обладал даром отыскивать людей в их собственной тьме – и спасал их.

Те немногие, кто читал рукопись, то ли из деликатности, то ли из боязни причинить мне боль не решались оправдывать Филиппа. Константин Лазаревич горой встал на его защиту: «Давайте попробуем взглянуть на факты и понять, о чём они говорят. Бабник? Возможно. Но ведь когда он Вас спасал, Вы, больная, замученная, вся в цинге, вряд ли выглядели „лакомым кусочком“? Думаю, в этом его поступке, великодушном и смелом, сказались и доброта, и широта натуры. Да и в дальнейших его действиях то и дело проглядывают смелость до дерзости, истинная любовь к Вам и талант!»

Сама я никогда не забывала, из какого душегубства была вырвана Филиппом. Там ведь не только лишали жизни по приговору, а уничтожали просто по прихоти. Александру Осиповичу при встрече Филипп не понравился. Но надо было слышать его интонацию, когда он сказал: «Знаете, я очень благодарен этому человеку. Он вас фактически спас. Этого никуда не денешь». Да, но потом, пустившись в бега с сыном, переезжая с места на место в поисках спокойного пристанища, он с последовательной жестокостью отнимал у меня ребёнка. А это куда было деть?! Из-за несводимости «да» и «нет» со мной и случилась та дикая истерика при известии о его смерти. Простить бесчеловечность? Такую? Недопустимо.

В следующем письме Рудницкий продолжал: «Но вернусь к Филиппу, к талантливому и смелому Филиппу. Думаю, что при всей своей яркой талантливости он был не так уж умён. Вот этот недостаток и обрёк его на положение подкаблучника. Жена, которая им управляла – это Вы прекрасно показали, – была гораздо умнее и дальновиднее, предусмотрительнее, расчётливее, чем он… Когда ей не удавалось обуздать его страсти, она временно отступала и лавировала, чтобы потом крепче ухватить его за горло… И конечно же, весь бесчеловечный план отлучения от Вас Филиппа и похищения Юрика – творение её конструктивного, цепкого и хищного разума. Все её ссылки на то, что Филипп что-то запретил, так-то повелел, – ложь. Он повелел так, как она подсказывала». Прибегнув к дипломатическому виражу, Константин Лазаревич заключал: «В итоге он у Вас всё-таки получается подлецом, и вот с этим мне согласиться трудно просто потому, что тогда некая тень неизбежно ложится и на Вас… Уверен, что женское чутьё не могло Вас обмануть».

«Некая тень» меня не пугала. Бывает такая мера зла, что лучше увидеть его во весь безбожный рост. Только тогда проступает подлинный масштаб исторической правды. В залежавшиеся, наболевшие вопросы Константин Лазаревич вселил дыхание, профильтровал их, поднял на поверхность. И правда стала ещё более жестокой.

«Неотрывно читая рукопись, – писал Рудницкий, обратившись к другой теме, – я не мог не удивляться тому, что после всего чудовищного, жуткого, что мне страница за страницей открывалось, Вы тем не менее теперь такая же, какой я уже давно Вас знаю, – нежная, ясная, не утратившая ни солнечности, ни порыва к счастью, ни очаровательного легкомыслия».

Господи! «Легкомыслие»? Я и сама пыталась понять, почему мне удалось пройти все страшные дороги. Заморожена была? Оглушена до смерти? Ангелу-хранителю обязана? Замечательным людям? При чём же тут легкомыслие? Разве в нём дело?

В ответном письме Константину Лазаревичу я выразила сомнение в точности его формулировки. И тогда он по-мужски, со всей широтой души кинулся мне на выручку: «Смею всё же сказать по праву Вашего сверстника (я тоже 1920 года рождения), что молодость брала своё во всех превратностях моей судьбы и что когда я читал Вашу жизнь, то во многих поступках и даже побуждениях, как ни странно это Вам покажется, узнавал себя. Вас задело то, что я сказал о Вашей неистребимой жизненной силе и спасительном легкомыслии? Вы чувствовали себя всегда „в тисках боли“? Конечно. Я Вам верю. Верю абсолютно! Но ведь сквозь весь этот ужас не однажды пробилась подлинная любовь? И она ведь приносила Вам счастье? И в письмах к Вам того же Гавронского так явственно звучит восхищение Вашей духовной силой, весёлостью Вашего духа, его ясностью и светоносностью. Значит, была, была! Да и сейчас есть. Если бы в Вас не было этих энергетических ресурсов, Вы не выдержали бы всего, что Вам пришлось снести. А Ваша магнетическая притягательность чуть ли не для всех мужчин, которые встречали Вас в самых ужасных обстоятельствах? Неужто Вы воображаете, что она может быть объяснена только тем, что Вы были и остаётесь красивой? Во всех любовных письмах к Вам слышится надежда на Вашу силу, да, да, на спасительную для мужчин – и горемычных, и относительно удачливых – волю к жизни. Вы могли её не осознавать. Но она была. Она Вас вела и спасала…»

Константин Лазаревич пропутешествовал со мной в пещеры прошлого. Понял и объяснил мне – меня. Поразил своим рыцарским, активным погружением в мою судьбу, добрым желанием и решимостью содействовать изданию моей книги.

…Работа со Светланой Владимировной Дружининой была ещё не завершена, когда нам позвонили московские друзья:

– Вчера скоропостижно скончался Константин Лазаревич Рудницкий.

В памяти всегда живёт глубокая боль от его внезапного ухода и моя нескончаемая признательность за чувство счастья от встречи с ним.

Глава четырнадцатая

С учётом того, что мой выход на пенсию был не за горами, директор ЛДХС поднял мне зарплату до предельной в штатном расписании суммы. Я стала единственным сотрудником, чей оклад составлял не сто, а сто пять рублей. Превысить эту сумму значило нарушить закон. Пенсия тогда исчислялась в шестьдесят процентов от зарплаты. Нас ожидала реальная нищета.

После окончания института я получила несколько приглашений на работу. Усилия институтских учителей привлечь меня к преподаванию привели к тому, что проректор по научной части А. З. Юфит поручил мне посетить несколько заседаний проходившего тогда в Ленинграде симпозиума «Проблемы художественного восприятия» и выступить на худсовете с обзором докладов, после чего обещал зачислить в штат. За сообщение меня похвалили, но на том всё и завершилось. Один из дотошных искателей правды выяснил позже, что я была «не рекомендована» сотрудником ГБ, курирующим институт.

Года через два меня пригласили на переговоры во Всероссийское театральное общество. Там подыскивали референта. Ответственный секретарь, извиняясь за то, что «оклад не бог весть какой, но это только пока», была, казалось, искренне обрадована моим согласием: «Это мне лучший подарок к Новому году!» Финал был точно такой же. Был и третий раз. Один из закрытых НИИ, в котором я по долгу службы «принимала» остроумные капустники, имел совершенно изумительный конференц-зал. В нём проводились защиты диссертаций, встречи с учёными, концерты и т. д. По ходатайству сотрудника института Б. Г. Михалёвкина мне предложили должность директора этого зала – не просто с высокой, а, можно сказать, с весьма внушительной зарплатой. На следующий же день после заполнения анкеты первый отдел НИИ отказал впрямую: «Не подхо́дите по анкетным данным».

Где мы с мужем только не подрабатывали по совместительству все эти годы! Вели коллективы художественного слова в клубах, на комбинатах. Но хотя я достаточно поднаторела в искусстве сводить концы с концами, представить, как мы будем жить на маячившую впереди мизерную пенсию, не могла. Впала в неприкрытое отчаяние.

Предложение занять должность художественного руководителя Дома культуры имени Шелгунова во Всероссийском обществе слепых обещало зарплату в 160 рублей, с надбавкой «за сложность». Известные соображения («Надо!», «Должна!») сами по себе дела не решали: требовалось взвесить все за и против. Если на прежнем месте работы мои функции были только творческими (подбор репертуара, приёмка спектаклей), то в должности художественного руководителя предстояло взвалить на себя кучу новых обязанностей. Надо было научиться составлять смету, расписание занятий для восемнадцати коллективов художественной самодеятельности, подбирать педагогов, распределять аудитории, заказывать костюмы, обеспечивать выезды на фестивали и гастроли в другие города. Плюс многое другое. Но прежде всего я должна была выверить себя психологически: сумею ли я приноровиться к особенностям мировосприятия и поведения незнакомого мира незрячих людей? На мучительные раздумья ушло не меньше месяца. Но иного выхода не было. Я приняла предложение и приступила к работе.

Записанный на плёнку звук, имитирующий пение дрозда, помогал потерявшим зрение добраться до входа в Дом культуры на улице Шамшева. Сцена, уютный зрительный зал, помещения для занятий коллективов, библиотека в ДК были, похоже, спроектированы человеком с вдумчивым и внимательным сердцем – настолько всё было удобно. ВОС, Всероссийское общество слепых, называли «государством в государстве». Структура общества, его финансирование позволяли ДК справляться со многими проблемами. При опросах члены ВОС отвечали, что под защитой государства чувствуют себя уверенно.

Слепота или слабовидение доставались людям по наследству; проявлялись иногда через одно или несколько поколений; бывали следствием ранений и ожогов во времена Первой и Второй мировых войн – и всё-таки причиной причин был алкоголизм родителей. Случалось, что матери отказывались от незрячих детей прямо в роддоме. Но в большинстве своём родители преданно пеклись о детях-инвалидах. Пожизненно. Малышей сопровождали в школу, а повзрослевших отводили и встречали из Дома культуры, где они занимались спортом, шахматами или участвовали в самодеятельности. Мне довелось видеть женщин, выходивших замуж за слепых. Эти женщины брали на себя всю меру заботы о них и, как правило, на перегрузки – не жаловались. Многие же «инвалиды по зрению» справлялись со сложностями быта в одиночку.

Опасение, что жалость к обделённым судьбой людям будет мне помехой в работе, развеялось неожиданно быстро. «Здравствуйте!» – говорила я, входя в аудиторию на занятия; и если в голосе недоставало приветливости, кто-нибудь сразу чутко поворачивал голову в мою сторону или подходил с вопросом: «У вас что-то случилось?» То, что мы воспринимаем глазами, незрячим компенсирует обострённый слух.

Понять, что я попала в одну из самых таинственных мастерских Природы, мне помогло посещение УПП (учебно-производственного предприятия) Всероссийского общества слепых. На таких производствах незрячие люди собирали мельчайшие детали в электрические схемы для световой аппаратуры, клемм, плат для гальваники, реле и пакетных переключений. В каких-то УПП с отдельными операциями они управлялись индивидуально на рабочих местах. Но работа на конвейере показалась мне сущей фантастикой. Отлаженный труд на транспортёре отражал невидимый мир такой внутренней собранности и сосредоточенности, что картина получалась просто ошеломляющая. Чувствительность подушечек пальцев у слепых так велика, что, проводя ими по наколотым специальным металлическим грифелем точкам, изображающим ту или иную букву, они могут считывать с обратной стороны плотной бумаги всевозможные тексты, математические выкладки и даже ноты. Пользуясь этим шрифтом (метод Брайля), незрячие люди пишут письма, стихи и прочее.

Поразительные возможности воли лишённого зрения человека для меня особым образом персонифицировались в личности председателя ленинградского ВОС Леонида Алексеевича Матвеева, закончившего исторический факультет ЛГУ. Обе руки до локтя были у него ампутированы, правое плечо расщеплено ровно настолько, чтобы он, как щипцами, мог держать ручку и ставить подпись на документах общества. Поскольку кисти рук отсутствовали, он, ко всему, читал по Брайлю не кончиками пальцев, а губами. Говорят, это редчайший случай на земном шаре. Встречи по службе с этим поразительным человеком оставили чувство беспримерного уважения к его ёмкому и чёткому уму, к установленной им мере спроса с себя.

На должность директора Дома культуры в течение всех предыдущих лет приглашали зрячего человека. Эту практику сломал подтянутый, спортивный, но незрячий Трофим Пантелеевич Балан. Как он справлялся с контролем над платежами, расчётами, внешними связями, понять было трудно, но всё у него получалось. Наши отношения строились на понимании и абсолютном доверии. Не только сердце, но и выучка прошлой жизни помогли мне освоить законы и язык очередного «другого мира». С течением времени я перестала удивляться тому, что кто-то из слепых считал ощущения зрячих менее тонкими, чем у них.

Среди членов ВОС была масса творческих, особенно музыкально одарённых, людей. Я гордилась пианистом Олегом Романовичем Альбрантом, солистами и солистками, чтецами и чтицами. Мне редкостно повезло со штатом педагогов, как зрячих, так и незрячих. Эстрадным оркестром руководил незрячий, талантливый до мозга костей Владимир Николаевич Сапогов. Скульптурной лепке и рисунку своих питомцев обучал замечательный педагог и подвижник, зрячий Юрий Алексеевич Нашивочников. Грешно было не создать при ДК литературное объединение – хотя бы потому, что существовал такой поэт, как Олег Николаевич Пилюгин, потому, что хорошие стихи писала Галочка Матюшкина. Вёл это объединение Борис Константинович Рясенцев. Превосходный камерный хор создал выпускник Ленинградской консерватории Валерий Алексеевич Максимов, задержавшийся в ДК на несколько десятилетий. Осваивать такое сложное для незрячих понятие, как пространство, учила в театральном коллективе Валентина Васильевна Ваха, режиссёр высочайшей квалификации. В Доме культуры слепых имелся даже коллектив бального танца!

Смета ДК позволяла заказать в ателье новые костюмы для участников эстрадного оркестра и хора, купить бархат на платья солисткам вокального коллектива и чтицам. Я подбирала тот цвет ткани, который шёл каждой из них. Перед выходом на сцену женственные и одарённые певицы Нелли Паперная, Тамара Томашевич, чтицы Нина Балан, Люда Омелаева и другие, проводя ладонью по бархатистой поверхности концертных туалетов, ладно облегающих их фигуры, не могли скрыть своё удовольствие. У меня подкатывал к горлу ком, но я радовалась вместе с ними. Выводила под руку на сцену незрячих солистов, прилаживала по росту микрофон и оставляла их наедине с публикой.

Характеры? Как всюду, они и здесь были разные: от совершенно наивных и доверчивых натур до людей едкого ума и отъявленных гордецов. Многие были нервны, нередко срывались на грубость. Я тяжело переносила неурядицы, терялась. Но отчаяться не успевала, поскольку только что нагрубивший уже поджидал где-нибудь в коридоре, чтобы сказать: «Простите меня». Это было свойственно, к примеру, необычайно даровитому, рано ушедшему из жизни чтецу Лёнечке Иванову. Огорчение и радость отражались на лицах незрячих людей с такой полнотой, что грешно было бы не верить в искренность их порывов.

Здесь завязалась многолетняя дружба с прелестной Ниной Балан, занимавшейся у Володи в коллективе художественного слова. Удивительного таланта, тонкой и глубокой души человек, она улавливала любой сложности подсказки в работе над стихами Марины Цветаевой, Ольги Берггольц, Новеллы Матвеевой. Она любила слово. И читала – вдохновенно. Мы с мужем привязались к ней и с почтением относились к её маме, труженице Екатерине Григорьевне.

Однажды я пригласила психолога Софью Марковну Любинскую прочесть в ДК цикл лекций. Заходила её послушать и сама. Как-то раз она при мне поспорила с аудиторией:

– Вы неправильно поступаете, когда говорите: «Не надо! Я сам!» – тем, кто предлагает перевести вас через дорогу.

Ей возражали. Отстаивали право на гордость. Она не уступала:

– Вы должны понять, что в жизни есть нечто более важное, чем ваше самолюбие. Отказываясь от помощи, вы бьёте по рукам саму жизнь, пресекаете канал участия. Поймите, в эти минуты вы мешаете жизни стать добрее, чем она есть.

Многих это заставило задуматься. В моей работе был смысл! Впервые в жизни я оказалась в роли социально сильного человека, который страстно хотел и мог защитить тех, кто нуждался в этом.

На серьёзное препятствие я наткнулась, когда попыталась перейти «внутригосударственную» границу в определении Всероссийского общества слепых как «государства в государстве». Загоревшись желанием открыть городу творческие достижения людей ВОС, я обратилась с предложением записать их концерты на радио и на ТВ. На радио оценили высокий исполнительский уровень, записали выступление эстрадного оркестра, хора и солистов. На ТВ – отказали, якобы потому, что «показ незрячих людей на экране нанесёт зрителям травму». Редкостная по порочности практика заслонять общество от правды. Пряталась правдивая статистика, прятались суммы долгов мировой казне, нравственные и физические недостатки… На Валааме прятали инвалидов войны. Трудно было в таком обществе становиться разумнее и добрее.

Два года, понадобившиеся для начисления пенсии, пронеслись быстро. Пенсионная сумма составила 86 руб. 85 коп. Разрешённую приказом надбавку за работу по совместительству собес мне не засчитал. Чтобы иметь приработок к пенсии, через два месяца я вернулась в ДК на ту же должность художественного руководителя, где и проработала до 1982 года.

* * *

В 1979 году в должности директора Дома культуры дорабатывал до пенсии Максим Иванович Шутов. Его кабинет находился этажом ниже моего. Однажды вечером, когда занятия в коллективах шли своим чередом, зазвонил местный телефон:

– Тамара Владимировна, срочно спуститесь ко мне! Есть разговор.

Директор, необычайно бледный, стоял, опершись рукой на свой письменный стол. С губ у меня уже готово было слететь: «Что с вами?» Но меня опередил один из двух находившихся в кабинете незнакомцев:

– Вы – Тамара Владимировна Петкевич?

– Да.

– Вам придётся с нами проехать.

Убийственно знакомое словцо – «проехать». Арест? Вызов?

– Могу я подняться надеть пальто?

– Можете.

Войдя к себе в кабинет, я прислонилась к стене. Внутри что-то привычно сжалось. Нет, это был не страх. Скорее фантомный спазм. Позвонить домой? Нет. Что-что, а тут привычнее одной. Звонить – не стала.

Машина стояла у подъезда. Как при аресте в Средней Азии, меня усадили между двумя сотрудниками ГБ. Везли молча. Мозг перебирал одно событие за другим: «Что? Когда? Какой эпизод?» Стрелка компаса остановилась: «Что-то касающееся нашей институтской группы».

Из Штатов от Анны Владимировны приходили замечательно интересные и политически корректные письма с характеристиками трёх поколений эмиграции и отчётами о семейных событиях. Когда случались оказии, она присылала сумки с одеждой, предназначавшейся для «6-А». Неля Вексель с семьей перебралась из Израиля в Швецию. Ставила спектакли, разъезжая по белу свету. То из одной страны, то из другой писала или звонила мне по телефону. Приходила почта и от уехавшей во Францию Ирины Баскиной. Она присылала программки театральных фестивалей в Авиньоне, проспекты художественных выставок и десятки надписанных для каждого из сокурсников пакетиков с полезными пустячками. Мужчинам – зажигалки, одноразовые бритвы, блокноты, ручки. Женщинам – шапочки для душа, флакончики духов, перчатки, мыло и другие мелочи. Это???

А может, что-то касающееся наших «лицейских» дней? Лара Агеева и Володя Лавров говорили на этих сборах о поездках в Пушкинские Горы, о встречах с хранителем заповедника С. С. Гейченко, с которым они дружили, о поэзии Дудина. Аля Яровая рассказывала, как её студенты на постановочном факультете трактуют прозу Распутина, Инна Аграева – об экскурсиях на Валаам, о музее Ф. И. Шаляпина, где работала экскурсоводом. Всё было предельно невинно. Может, их интересует что-то связанное с Леной и Толей Бергером? Но срок Толиной ссылки уже закончился. Они возвратились. Так что же? Что?

Память, оказывается, занозой хранила дёрганое, невропатическое поведение одного из сокурсников на моём дне рождения. Что-то рассказывая, он был неестественно возбуждён, несколько раз грязно ругнулся, чего никто себе в нашем доме не позволял. Я тогда подумала: «Что с ним? Совершил какую-то подлость?» Сокурсницы, с которыми я поделилась своими подозрениями, горячо парировали: «Что вы, что вы! Быть такого не может!» Памятуя, как Оля в Кишинёве отреагировала на мои слова о приставленной к ней соседке («У тебя больное воображение»), я постаралась выкинуть это из головы.

В ГБ не стали томить неизвестностью. Изложили всё сразу, без плетения паутины:

– Нам доставили адресованный вам пакет с запрещёнными книгами. Ознакомьтесь с их описью.

– Пакет – от кого?

– От Ирины Баскиной. Из Франции. Читайте, читайте. Здесь перечислены названия всех этих книг.

– Кто же их вам принёс, если пакет адресован мне?

– Его передали нам товарищи… – была названа фамилия сокурсника и его жены.

Я пробежала глазами достаточно длинный перечень авторов: Пильняк, Булгаков, Зиновьев, Платонов, Оруэлл, несколько совершенно незнакомых имён, несколько экземпляров Библии…

– Прочла.

– Для чего вам Баскина прислала эти книги? Именно вам, Петкевич? Среди кого вы собирались их распространять?

«Именно вам»… Как же я могла забыть про вызов в Большой дом мужа одной из сокурсниц? Его расспрашивали о каждом из нас. Я и Анатолий Бергер фигурировали в их расспросах как «резиденты».

Толкучка вопросов-ответов и возврат к коронному:

– Среди кого вы собирались распространять книги?

– Я не просила присылать мне эти книги. И не собираюсь их распространять.

– Хотите сказать, что Баскина пишет вам и присылает подарки и книги без вашего разрешения?

– Почему же? С моего разрешения. Я дала согласие на переписку. Даже просила писать мне.

– Зачем?

– По-моему, это нормально. Я по себе знаю, каково остаться одинокой, без друзей. Да ещё в другой стране.

– Вы так уверены, что она там одна?

– Я этого не знаю. И я сказала не одна, а – одинока.

– Почему она выбрала именно вас?

– Потому, наверно, что хотела обезопасить тех, кто ещё не побывал у вас. С меня ведь иной спрос, не так ли? Я ведь вами помечена как «политически неблагонадёжная» на пожизненный срок.

Удивилась паузе. Неужели вняли смыслу ответа? Разговор ведь в сущности шутовской, дурацкий. Двадцать восемь лет назад, пытаясь завербовать меня, тридцатилетнюю, со мной «работал» микуньский шестидесятипятилетний начальник ГБ. Нынче всё наоборот. Тридцатилетние сотрудники ГБ рассматривали меня, пенсионного возраста особу, стараясь определить, заматерелая перед ними антисоветчица или не слишком.

– Мир давно читал книги, которая прислала Баскина! И вы, скорей всего, знаете о них не понаслышке. И что? Они, похоже, не изменили вашего мировоззрения. А про себя могу точно сказать: на моё мировоззрение повлияли не книги, а годы в лагерях.

Меня пробовали уязвить вопросом: «Разве не унизительно для вас получать посылки от тех, кто эмигрировал?» После освобождения из лагеря, едва устроившись на работу, я тратила всю свою ничтожную зарплату на продуктовые передачи для остававшихся в зоне друзей. Теперь всё, что уехавшие в эмиграцию присылали для «6-А», я воспринимала точно так же: как передачи «с воли в зону». У допрашивающих меня молодых людей была иная психология, другой способ существования. И мы опять друг друга – не разумели.

Внешне я держалась спокойно. Но когда после первого круга допроса меня оставили в кабинете одну, сработал рефлекс: «Задыхаюсь!» Так было при аресте во Фрунзе, при вызовах в микуньское ГБ. Следователи, видимо, пошли курить. Мне стало казаться, что всюду впаяны «глазки» и за мной наблюдает техника. Задыхаясь в буквальном смысле слова, я поднялась и тоже вышла в коридор. Он был пуст. Только дверь в соседний кабинет была полуоткрыта. В набитой аппаратурой комнате негромко перематывались бобины. Очевидно, велась запись допроса.

Выбежавший гэбист резко кинул:

– Мы ещё не закончили. Ещё не всё. Пройдите в кабинет… – И, неожиданно смягчившись: – Или вы покурить хотите?

– Я не курю.

Двое допрашивающих зачитывали по списку фамилии «6-А»:

– Вам все известны? Что можете о них сказать?

– Умные, одарённые!

– Не слишком ли?

– Педагоги считали: уровень – выше среднего, – проигнорировала я ехидство.

– Интересные – значит, предстоят знакомства. Посмотрим. Вызывать будем всех.

Я заволновалась, представив, каким испытанием вызов обернётся для одной из сокурсниц. Сказала:

– Не вызывайте, пожалуйста, N.

– Почему это?

– Не всем по силам такие вызовы.

(Мою просьбу учли: в учреждение не вызвали. Но на следующий же день поехали к N. на службу и допрос учинили там.)

В какие-то минуты происходящее казалось мне игрой, валяньем дурака. Нельзя читать разумные книги? Нельзя без цензуры что-то дарить друг другу? Нельзя принимать подарки? Следствие тем не менее объявили незаконченным. Сказали, что будут выяснять всё до конца; что книги возврату не подлежат; если я не хочу более серьёзных последствий, переписку с Баскиной следует прекратить.

По очереди допросили весь бывший «6-А». Интересовались, кто с кем больше дружит, что один думает о другом. Тот же хорошо зарекомендовавший себя приём: выдернуть нить, чтобы нанизанные на неё бусины сами раскатились в разные стороны. В итоге нас квалифицировали как «интеллектуальную диверсионную группу, которая изнутри разлагает искусство». В состряпанном на нас фельетоне мы были названы «антипатриотами, продавшимися Западу за колготки». Похоже, самим гэбистам уже надоело штамповать изношенные клише и клички: в какой-то из инстанций выход фельетона притормозили, и в печати он не появился.

Одна из сокурсниц спросила предателя: «Как ты мог сдать посылку с книгами в органы? Зачем? Ведь она не тебе была адресована». (В тот момент, когда её принесли, меня не было дома, и посылку передали другому из указанных Ириной для подстраховки адресатов.) Оправдание его звучало так:

– Мы её не в ГБ, а в парторганизацию снесли, это во-первых. А во-вторых, не сдай мы этой посылки, нас не выпустили бы в поездку за границу.

Резонно! Великовозрастного Павлика Морозова и его жену могли не выпустить за рубеж.

– А ты не боялся, что Тамаре Владимировне станет плохо с сердцем или того хуже?

– Чего волнуешься? Обошлось же, – человеколюбиво парировал он.

Без каких бы то ни было обсуждений между собой «6-А» пресёк отношения с тем, кто сдал книги в парторганизацию. Бойкот сокурсника стал вкладом – вольным или невольным – в «восстановление» норм чести.

В институтские годы «6-А» воспринимался мною как курс талантливых студентов. Затем мы стали друг для друга – средой, в которой протекали последние десятилетия. Благословенной средой. С годами возникали какие-то внутренние подвижки и переоценки, но мы остались друзьями – безоговорочными и дорогими друг другу.

* * *

История с запрещёнными книгами, слухи о возобновлении обысков вернули меня к мысли о рукописи. Уверенности, что у меня в запасе есть завтра, не было никогда. Думая о публикации, Константин Лазаревич Рудницкий полагался на то, что «оттепель» растопит промёрзшую почву, но лихолетье не спешило отступать. Рукописи предстояло, видимо, лежать без движения долгие годы. Ясно было, что её надо кому-то оставить. Кому-то, кто сможет её сохранить, защитить. Лучше всего молодым. Обрекать на дополнительные осложнения кого-то из бывших сокурсников я, понятно, не могла. Родственники? Сын – исключался. Чаще и настойчивее всего я думала о племянниках.

Сестра давно уже разрешила своим детям приезжать к нам в Ленинград. Наведываясь, оба мальчика становились роднее и ближе. Их и повзрослевших отличала та же доброта и открытость. В свой первый приезд старший, Серёжа, явился с небольшим чемоданчиком, заполненным не личными вещами, а подарками для нас. Он подрабатывал тогда на одной из московских парфюмерных фабрик, где зарплату выдавали натурой, и привёз тюбики с кремом для лица, для рук, а Владимиру Александровичу – крем для бритья. Старшему племяннику рано захотелось стать независимым. Он ушёл из дома. Сестра страдала, не знала, как быть, что делать. Приехав в Москву, я попросила его показать, где он живёт. Серёжа отвёз меня в страшненькую, с обшарпанными стенами дворницкую в доме на окраине Москвы, где он мирно уживался с философствующим пьянчугой, собиравшим в округе пустые бутылки. Серёжа показал трактор, приспособленный для уборки дворовой территории. Самостоятельная жизнь была в тот момент для него превыше всяких неудобств.

Во время следующего моего визита в Москву, желая порадовать «тётю Тамару» жильём поприличнее, Серёжа сам пригласил меня к себе. Мы поднялись на второй этаж. Он повернул в замке ключ, ожидая, как приятно я буду удивлена порядком в его новой обители. Но пол оказался усыпан осколками стекла: окно было разбито, всё в комнате перевёрнуто. Перед нашим приходом в квартире побывали воры. Правда, украли один кубик Рубика – больше взять было нечего.

Серёжа и впоследствии не гнушался никакой работы. Своими руками умел безукоризненно выложить паркетный пол в доме, всё починить и поправить. Узнав о нашем с Володей переезде в другую квартиру, примчался с другом в Ленинград. Помог нам перевезти и расставить мебель, прибил карнизы, наладил проводку и прочее.

Младший, Андрюша, приезжая в Ленинград, провожал меня на работу в ДК имени Шелгунова. Вечером встречал. Наговориться не хватало времени. Продолжали разговор и в транспорте, и в свободной аудитории у меня на службе. А слушать было что. Зорко срисованные с жизни картинки студенческой практики, надо сказать, пугали схожестью с повадками уголовного мира. Я боялась за будущее мальчиков, за то, как они будут справляться с опасным уклоном жизни. Серёжа успокаивал: «Не бойтесь за нас». Андрюша игриво утешал: «А я хорошо бегаю, тётя Тамара».

Неразлучные, соперничавшие между собой в детстве как спортсмены-бегуны (младший занимался ещё и греблей), братья окончили в Москве один и тот же институт – Плехановку. После армии Серёжа вернулся сдержанным, в чем-то даже закрытым человеком. На проводы в армию младшего, Андрюши, я ездила в Москву. Он познакомил меня с девушкой, которая собиралась его ждать. Держался браво. От закамуфлированной под шутку тоски, прозвучавшей во время застолья: «Ну скажите же обо мне хоть что-нибудь! Я хороший», – защемило сердце. Его отправили служить на Дальний Восток, в артиллерийскую часть. Он писал, что рота дружная. В доказательство прислал фотографии улыбчивой команды. Однажды мы с Володей получили извещение на посылку – из армии, от Андрюши. В набитый ветками лимонника ящик была вложена записка: «Пожалуйста, заваривайте и пейте с Владимиром Александровичем этот лимонник каждый день. Очень полезная штука. Здорово поддерживает. Андрей».

Мысленно я не однажды совершала путешествие к племянникам в армию. Была такая грёза. В реальности, ничего никому не сказав, Серёжа во время своего отпуска поехал через всю страну на Дальний Восток в часть к Андрюше, вызволил его в увольнительную. Вдвоём братья отправились во Владивосток – посмотреть город, пообедать и полакомиться мороженым. Хлебнувшему нелёгкой армейской службы Серёже необходимо было убедиться в том, что младший брат сможет обойтись без его защиты. Лучшей человеческой рекомендации моим племянникам, кажется, и быть не могло.

Оба женились. Жёны и дети у них прекрасные. Оба строят жизнь разумно, без советов и без подсказок. Родителей и даже меня окружили такой заботой, что невольно хочется спросить: откуда берётся этот редкий талант – стремление оберегать старших? Я могла не беспокоиться. Мне было кому оставить рукопись.

* * *

В большой семье Володи тем временем формировались судьбы его дочерей и внуков. Прихотливо, порой драматично. А в 1976 году семью потрясло неординарное событие. Я возвращалась из командировки. Встречавший меня Володя стоял на платформе потерянный и отрешённый.

– Скорей идём домой. Ты не представляешь, что случилось! – торопил он меня. – Похоже, Рая жива!

Старшая сестра Рая, которая пятьдесят четыре года назад, выйдя в Одессе замуж за немца, уехала в Германию? Жива та, которую вся семья считала погибшей в печах Освенцима? Было от чего взволноваться.

– Каким образом ты это узнал?

– Один знакомый сказал.

– Какой знакомый?

– Не могу вспомнить. Кто-то приехал из Москвы, позвонил и сказал.

– Что сказал? Повтори мне всё от первого до последнего слова!

Директор ленинградского Театра сказки Георгий Натанович Тураев, ожидая в Москве приёма в Министерстве культуры, увидел на столе секретарши бланк Красного Креста, фамилию «Галицкий», пометку «Не значится» и адрес отправителя: Германия! Вернувшись в Ленинград, позвонил Володе: «У вас есть кто-нибудь в Германии? Вас кто-то разыскивает через Красный Крест».

Мы тут же позвонили в московский Красный Крест. Выяснили: Володю ищет Раиса Александровна Галицкая-Штиглиц. Наткнувшись в одном из старых советских журналов «Театр» на его статью, Рая послала запрос о брате в Министерство культуры СССР. Без чести и совести чиновничье лицо на запрос ответило, что режиссёр с пятидесятилетним стажем работы в списках Министерства культуры СССР не значится!

Первый телефонный разговор брата с сестрой невозможно забыть: «Сестрёнка! Раечка! Это Вова. Неужели я слышу тебя? Невероятно!.. Как же ты уцелела?.. Нет, Раечка, нет, мама умерла. Умерла, не дождавшись этого чуда… Не так уж и давно. Шесть лет назад… Приеду, конечно. Что ты, сестричка, нет, завтра никак не смогу выехать… Нужен вызов, нужна виза… Это дело месяцев… Ну, это у вас. У нас иначе… Я? Да. Женат… Ты её сразу полюбишь. У меня? Две дочери, трое внуков… А что с Вильгельмом? Конечно, конечно, мы всё расскажем друг другу… Скажи только, как твой сын? Он с тобой? А где?..»

Вызов Рая прислала без промедления. Проверки, оформление требовали времени. Володя возмущался:

– Меня надо проверять? Неужели до сих пор непонятно, что я чист перед властью?

«А женитьбу на мне, – хотелось спросить, – сбрасываешь со счёта?»

Рая русский язык не забыла. За время волокиты с документами мы не однажды говорили с ней по телефону. Успели обменяться письмами по поводу предстоящей встречи, сокрушались, что нет в живых Марии Семёновны. Прогостив у сестры в Берлине сорок дней, Володя вернулся полный впечатлений от музеев, театров, одетый Раей на европейский лад, с подарками для всех членов семьи.

Рая имела в Берлине маленькую однокомнатную квартиру. Ради брата ей во многом пришлось себя стеснить. Мой баловень-муж был требователен в пище, привык к вниманию. Помогать по дому был неохоч; видимо, возникли некоторые бытовые сложности. Всё это, однако, отступало перед тем, что Рая рассказала брату о своей трагической жизни.

Несмотря на то что в ней трудно было опознать еврейку, её муж Вильгельм, учуяв тенденции власти по отношению к евреям, решил загодя с ней развестись. Забрал сына, переехал в другой город, запретил Рае писать ему и ребёнку или разыскивать их. Оставленная мужем, Рая попросила зачислить её как певицу в труппу цыганского ансамбля и выехала с ней на гастроли в Голландию. Очень скоро Германия завоевала приютившую Раю страну. Если бы каким-то образом открылось, что она еврейка, ее ожидало гетто. Опереться было не на кого. Тысячу раз перебрав возможные варианты, Рая приняла решение вернуться в Берлин. Чуть ли не ежедневно стала ходить в берлинскую магистратуру, в надежде найти отзывчивого чиновника. Наконец нашла и открылась ему: «Моя судьба в ваших руках. Можете сдать меня в гестапо, можете спасти».

Немецкий чиновник пожалел Раю. Выдал ей вид на жительство, благодаря которому она получила работу. Покровитель потребовал благодарности. Рая стала его любовницей. Она проработала на военном заводе в Берлине все самые страшные годы. После войны чиновник сделался воротилой чёрного рынка и нанял Раю на работу в ювелирную лавочку. Каждый месяц она должна была выплачивать ему определённый процент с выручки. А потом «спаситель» ушёл от Раи к её же богатой и жизнерадостной подруге. Правда, великодушно закрепил за ней лавочку, которую она сумела превратить в процветающую. Вильгельм, муж Раи, умер. Сын к матери любви не питал и к ней не вернулся.

Могла ли история Володиной сестры не перевернуть душу? Желание было одно: окружить её всепотопляющим теплом и заботой. Через год после того, как Володя побывал у сестры, Рая известила нас, что собирается приехать с подругой в Ленинград по туристической путевке. Всего на четыре дня. Жить они обязаны будут в гостинице. Мы сообщили Маечке о предстоящем визите тёти. Она взяла отпуск и приехала в Ленинград. Все были одержимы желанием дать Рае почувствовать, что у неё есть семья. Я заранее купила билеты на балет в Малый оперный театр. Договорилась, что нам приватно покажут заветные комнаты Юсуповского дворца. Сочиняла экзотические блюда. Пекла пироги и торты.

Рая выглядела опустошённым жизнью человеком. Искреннюю радость семьи приняла за экзальтированность. На следующий день после её приезда все были приглашены на день рождения Маши. Едва мы вышли из лифта, как тут же, на лестничной площадке, мать Маши со слезами кинулась обнимать Раю: «Раечка! Дорогая! Как мы вас искали! Как вас ждала мама!..» Праздничное настроение не помешало почувствовать Раину сухость и недоброжелательность по отношению ко мне.

При прощании она устроила надо мной судилище. Громогласно, при всех объявила: я не умею экономить деньги, не умею жить, не известно, для чего столько всего наготовила напоказ, потратилась на подарки, которые она в категорической форме запретила ей преподносить… И всё это – в ситуации, когда брат и сестра обрели друг друга после полувековой разлуки? Когда одному – под восемьдесят, а другой – за восемьдесят лет? Я просила Володю, чтобы он не вздумал объясняться и заступаться за меня.

Позже мы с Маечкой кое о чём догадались. Дама, с которой Рая приехала в Ленинград, и была той самой «богатой и жизнерадостной» подругой, ради которой Раин спаситель её оставил. Возможно, встреча Раи с бывшей женой Володи напомнила ей собственную драму, и я показалась Володиной сестре хоть и не «богатой», но бесхозяйственной и чересчур «жизнерадостной».

Перед приездом Раи я готовилась рассказать ей о её родных, думала, что она попросит меня об этом. Хороший отец и дед, Володя был истинно замечательным сыном. Не припомню, чтобы он когда-нибудь хоть на полтона повысил голос на мать или выказал ей своё недовольство. Если у меня была вечерняя работа, а его приглашали в театр, он отказывался, чтобы не оставить её без присмотра. Вечерами Мария Семёновна укутывалась в мохеровый палантин и садилась перед телевизором в кресло, предназначенное для неё одной. Когда у нас бывали гости, она надевала чёрный костюм, который ей шёл, и принимала положенные ей почести. Дружила с самой ветреной из моих молодых знакомых. Они часто играли в карты, и обе над чем-то хохотали. «Не хочу мороженого, – заявляла она мне лукаво. – Своди меня лучше в кафе и угости кружкой пива». В Доме творчества в Комарове, когда мы с Володей поджидали её у выхода из кинозала, она спрашивала с довольной усмешкой: «Что, пришли встречать свою недостойную старую даму?»

Она плакала, рассказывая о пропавшей в Германии Рае. Не уставала вспоминать: «Знаешь, мы всей семьёй пошли провожать их с Вильгельмом. Рая оставила нам всё, что у неё было, даже серебряные ложки и вилки. А когда мы вернулись с вокзала, кроме нашей облезлой мебели, не нашли ничего. Квартиру обчистили воры».

Увы, с Раей доверительной беседы не получилось. Вместо неё произошло какое-то обидное обрушение, которое я тогда не умела себе объяснить.

* * *

Летом того же 1976 года принесли телеграмму: «Заболела если можешь приезжай Ольга». Я оформила отпуск, прилетела в Кишинёв. Дверь в квартиру была не заперта. Оля лежала в постели.

– Операция нужна безотлагательно, – сказали врачи.

Наихудший диагноз заставлял торопиться. В маленькой послеоперационной палате на двоих поместилась и я, чтобы быть возле Оли. Послеоперационный период протекал крайне тяжело. Оля держалась изо всех сил: «А как Сашеньке было? Помнишь?»

К ночи третьего послеоперационного дня я погасила в палате электричество. В больничное окно, до половины затёртое мелом, бил яркий лунный свет. Оля ровно дышала. Казалось, уснула. Тихо лёжа на койке рядом, я вздрогнула от неожиданности, когда услышала её слабый, но ясный голос:

В поле не видно ни зги.

Кто-то зовёт: «Помоги!»

Что я могу?

Сам я и беден и мал,

Сам я смертельно устал.

Как помогу?..

– Что это, Олечка? Чьё?

– Фёдора Сологуба. Хорошо?

– Господи, как!..

Стихи разбередили душу. Я вышла на балкон больничной палаты. Видны были овраг, лес, холмы. На нижней незамощённой дороге грохотнула телега. Укрытый тёплой лунной ночью, в ней, должно быть, ехал одинокий человек. Рядом Олечкино сердце сводило счёты с болезнью, с жизнью, спасалось поэзией: «Кто-то зовёт: „Помоги!“» Откуда рядом с нашей беспомощностью перед несчастьем такая нежность и боль за другого человека? Что это за пронзительное, неличное чувство живого? И почему эта печаль кажется горчайшим и лучшим из всего, что мы испытываем? Может, вот так же от перенасыщенности когда-то на зелёном стебле появился цветок, родился аромат?..

Олюшка очень хотела жить. Ей даже стало чуть легче. Половина моего отпуска кончилась. Мы решили, что оставшиеся дни лучше приурочить к моменту второй операции. Из Ленинграда я звонила ежедневно. А она спешила что-то ещё досказать про нашу глубинную связанность в коротеньких письмах: «Сердце мое, Томик! Друг и товарищ многих здешних ночей и бесед! Смотрю на пустую койку рядом, и всё мне кажется, что ты здесь. Тебя вспоминают здесь все врачи, сёстры и нянечки. Ах, Томик, как полно сердце, как много хочется тебе сказать. Почувствуй всё, что во мне к тебе, как ты всегда умеешь это чувствовать. Обнимаю тебя, сестра моя Жизнь! Целую тебя».

Я почти верила, что, вопреки пессимистическим прогнозам врачей, Оля победит недуг. Но по телефону, когда я попросила подойти к палате и позвать её, вдруг ответили: «Там уже никого нет. Вынесли».

Утрата Оли для меня невосполнима. Когда жизнь карала даже за одну незастёгнутую пуговицу, мы были не просто открыты – распахнуты навстречу друг другу. Одна другой приходились не только сёстрами, но поочерёдно то дочерью, то матерью. Всё понимали без слов.

Друзья и сослуживцы по киностудии сделали всё возможное, чтобы прощание с Ольгой Петровной Улицкой стало достойным её судьбы, её высокой души. Позже студия «Молдова-фильм» установила Олюшке памятник из такого же, как у Александра Осиповича, серого гранита. Рядом с его могилой.

Проститься с Олей я прилетела в Кишинёв одновременно с другом её юности, Исидором Винокуровым. Молодые Олины родственники попросили нас уйти, оставить их одних в квартире. Вечером на площадке возле дома они разожгли костёр и сожгли все её бумаги: сценарии, стихи, всю переписку, все фотографии. «Первобытное», трусливое деяние повергло в шок. Невольно пришла на ум фатальная схожесть судьбы творческого наследия Оли и Александра Осиповича. О нём сказал один старый знакомый: «Беда в том, что Саша возомнил себя революционером, а он – учёный. Им бы ему и быть!»

* * *

После того как Оля увезла Александра Осиповича в кишинёвскую больницу, мне не давала покоя мысль о стопах исписанных листов, оставшихся в Весёлом Куте.

– Если хочешь, я съезжу, привезу бумаги Александра Осиповича, – предложила я Оле после его смерти.

– Спасибо, родная. Я как раз хотела тебя просить об этом. У самой нет сил туда ехать, – отозвалась она.

Поезд в Весёлый Кут приходил ночью. На вокзале меня ждал славный и умный мальчик Витя Врублевский, из которого Александр Осипович вырастил себе партнёра для игры в шахматы. Утром в комнату, где я ночевала, вошла Витина мать с малышом на руках. За подол держались ещё двое. А всего было семеро. Десятилетняя девочка внесла тарелку с творогом, огурцами и мёдом.

– Ишьте, ишьте, гостичка дорогая. Не соромтеся, – без улыбки сказала хозяйка.

В ожидании, когда отведают её угощения, она притулилась с ребёнком к дверному косяку. Дети сбились вокруг.

– Нету Осиповича! Нету!.. Не соромтеся! Ишьте, – продолжала приговаривать она и утирала слёзы.

От Врублевских я направилась к хате, где до отъезда жил Александр Осипович. Хозяйка возилась в огороде.

– Здравствуйте. Приехала взять бумаги Александра Осиповича.

– Всё я собрала. Всё сложила. Всё теперь на чердаке лежит, – степенно ответила она.

На чердаке было чисто, душно. В углу, завёрнутые в занавески, лежали вещи Александра Осиповича.

– А бумаги?

– И бумаги тут. Всё сложила. Ни одной бумажечки не выкинула.

Я перебирала аккуратно связанные письма: Олины, Хеллины, Тамары Цулукидзе, Нины Владимировны Гернет, мои, ещё и ещё.

– Нет, не письма. А листы такие были… Цифры там, много цифр. А на других записи. Не помните?

– Не было больше ничего. Всё тут.

Я немало знала об отношении сторонних людей к нашим судьбам. Говорили о ком-то: «враг народа» – так и относились как к врагу. Но было ведь и другое. Сердобольный вздох. Сочувственный взгляд. Протянутая кем-то кружка молока.

В Теньтюкове Мира Гальперн жила одно время в семье коми. «Как это вы не сядете с нами за стол? – выговаривали ей хозяева. – Как это мы чужие? Вы – люди, и мы – люди… И-и-и, каких людей уничтожают!..» В Ярославле в тридцать седьмом на расстрел возили в фургонах за город. Жители окраин рассказывали моим друзьям: «Постреляют там. Закопают кое-как. Так мы несколько часов переждём, а потом возьмём лопаты да набросаем землицы, чтоб ноги да руки у людей не торчали. Чтоб по-людски…»

Попробовала в последний раз:

– Вспомните. Листы были, большие. Ольга Петровна привозила специальные такие…

Хозяйка пожала плечами: не знаю, мол. И тогда я без обиняков спросила:

– Кто-нибудь приезжал сюда после смерти Александра Осиповича? Да?

Суровая украинская крестьянка была из раскулаченных. Долго не решалась ответить. Преодолев страх, уже у калитки сказала:

– Милицейский, что отмечать его ездил, что-то забрал.

Это я и предполагала. Как Александр Осипович страдал в Княжпогосте, когда вохровцы при обысках отбирали его труды! И вот уже в который раз – воровство! Будет всё пылиться неизвестно где?.. Или выйдет в свет под именем какого-нибудь пройдохи?..

Глава пятнадцатая

Заслуженная артистка Болгарии, эффектная и яркая Р., защиту диссертации которой Григорий Евсеевич и Анна Владимировна поручили мне довести до конца, позвонила из Софии сказать, что хочет выслать нам с Володей приглашение: как мы на это смотрим?

– Надоест София – отдохнёте на даче. У нас их две. Одна в горах, другая на берегу моря. Повозим вас всюду.

Объяснялся звонок, конечно, тем, что Григорий Евсеевич заранее оговорил с Р. это условие: в случае удачной защиты она пригласит нас в Болгарию. Защита же прошла успешно.

Мысль о поездке за рубеж меня, разумеется, посещала. После вызова в ГБ по поводу запрещённых книг – надолго улетучилась. Когда Р. всё-таки прислала приглашение, я с эдакой гусарской лихостью – «А, была не была!» – заполнила анкету, добросовестно вписав в неё всё, чем «наградила» меня власть. У Володи после поездки в Берлин всё прошло гладко. Но когда без особой волокиты визу дали и мне, я приняла это скорее за подвох, чем за логическое «наконец-то».

Послевоенное превращение нескольких европейских стран в «социалистический лагерь» происходило в годы, когда я ещё пребывала за колючей проволокой. Хотелось понять, в чём коренится устойчивость этого «лагеря», и любопытно было повидать одну из его образующих. Невероятно: я еду за границу! Р. часто звонила из Софии, весело перечисляла, куда они ещё придумали нас свозить, что показать; просила купить для них постельное бельё, что-то из посуды, но главное – мотор для лодки. Муж её лежал в больнице, но скоро должен был выписаться.

Когда поезд подходил к Софии, я стояла у окна, высматривая Р. на платформе. Показалось: вот она! Нет, обозналась. Приглядевшись, я поняла, что это всё-таки она. Что с ней случилось? Эта внезапно постаревшая, понурая женщина едва напоминала молодую, полыхавшую энергией Р., которую я видела около года назад в Ленинграде и которая ещё позавчера звенящим голосом сулила нам по телефону моря и горы. Всего за три часа до прибытия нашего поезда врачи сообщили ей результат обследования её мужа. Опухоль, из-за которой его положили в больницу, оказалась злокачественной. Р. находилась в состоянии невменяемости.

Мы хотели тут же уехать. Р. воспротивилась: «И не думайте. До выписки мужа из больницы будете жить у меня, а потом вас возьмёт к себе мой брат». Несчастье изменило все планы. Остаться в Софии можно было, лишь полностью погрузившись в обстоятельства случившегося, как если бы они касались нас самих.

Хозяин дома, известный кинорежиссёр, был любимым мужем и отцом, любимцем друзей и коллег. Секретарь ЦК болгарской компартии Живков заявил, что готов оплатить его операцию в любой валюте и в любой стране, которую изберёт Р. После многочисленных консультаций с друзьями, в том числе с находившимися в тот момент в Софии советскими журналистами, она решила оперировать мужа в Москве. Не все из её болгарских друзей настолько хорошо знали русский язык, чтобы вести переговоры с московским профессором. Вызвалась я. Профессор по телефону запросил результаты анализов, необходимые для того, чтобы уяснить характер болезни. Поразмыслив над полученной информацией, без особого энтузиазма всё-таки согласился: «Привозите. Возьмусь».

Дверь в их софийскую квартиру, украшенную кожаными панно, старинными картинами и домоткаными коврами, большую часть суток оставалась незапертой. Один за другим приходили друзья с выражением сочувствия, с разного рода советами. Варили кофе, курили. Расходились к трём-четырём часам ночи.

Шёл уже пятый час утра. В чаду прокуренной кухни мы с Р. обсуждали оброненную московским светилом фразу о том, что результат одного из анализов его серьёзно настораживает. И тут Р. сказала:

– Раз ты принимаешь такое участие в нашей беде, я поделюсь с тобой чем-то очень страшным. Слушай. Знакомые попросили меня приютить одну девушку из деревни – на время сдачи экзаменов в институт. И вот её приехала навестить мать. Обыкновенная крестьянка, без всякого образования. Привезла дочери провизию, поставила корзину на этот самый стол, за которым мы с тобой сидим. Собралась уже уходить. А вот здесь, на краю стола, лежал журнал, открытый на странице, где была напечатана статья мужа, с его фотографией. Она скользнула по ней глазами, взяла журнал в руки, всмотрелась в портрет и говорит: «Этот человек скоро умрёт… Умрёт даже без операции». Меня как обухом по голове ударило. Я не призналась, что это мой муж. И никому не сказала про её жуткое пророчество. Отмахнулась. Подумала: «Старуха вздор несёт!»

Я попросила Р. показать мне журнал. На фотографии в глазах сё мужа в самом деле присутствовала какая-то нездешность. Удивительнее всего было то, что в больнице, когда мы с Володей приходили его навестить, такого ощущения не возникало. Он был бледен, слаб, но включён в жизнь. А фотография была сделана задолго до нашего приезда. Предсказание крестьянки не выходило из головы, заслонив все обрывочные заграничные впечатления.

Однажды Р. всё-таки усадила нас в машину и отвезла на дачу в горах – как она сказала, «хотя бы только посмотреть». Именно это и осталось в памяти чисто болгарской картинкой – начиная от крестьянского убранства дома и кончая тем, как соседи начали нести угощение: крынки с молоком, простоквашу, пироги с брынзой, ещё и ещё что-то.

Муж Р. был выписан из больницы. Нас перевезли к себе в дом брат Р., красавец, знаменитый киноактёр, и его жена Мария. Мы удивлялись всему: чистым подъездам, где электричество зажигалось только на короткое время, чтобы жильцы успели подняться на нужный этаж, двум туалетам, двум ванным комнатам в квартире. Побродили по городу, по музеям Софии. Посидели за вынесенными на улицу столиками кафе, попробовали швепс. В столичных театрах посмотрели два превосходных спектакля: «Дантон» по пьесе Ромена Роллана и «Последний срок» Валентина Распутина. В финальной сцене, после отъезда детей, не дождавшихся смерти матери, в одиночестве умирала старуха Анна. В хате гас свет. С тихим космическим посвистом вихрь начинал ввинчивать опустевший дом в воронку высоты. Поднимаясь к колосникам, дом стремительно уменьшался в размере и исчезал где-то в вышине, вместе со своей неповторимой земной атмосферой, запахами и обличьем. Успели посмотреть в Софии без купюр фильм Копполы «Апокалипсис», беспощадно высветивший прямую зависимость режима от уродливого сознания того, кто его насаждает. Фильм шёл на болгарском языке, но его образный ряд был так выразителен, что не оставлял иллюзий по поводу будущего человечества, погрязшего в бойнях.

Не желая стеснять гостеприимных хозяев, мы пробыли в Болгарии всего восемь дней, поменяли билеты и уехали домой.

Р. отвезла мужа в Москву. «Я не выходила из больницы на Каширском шоссе, – писала она. – Повторённые там анализы говорили о том, что операция уже бессмысленна. 9 сентября мы с Костей вернулись в Болгарию, и 13 сентября он скончался. Успел всё-таки увидеть дочь и родину. После первого шока, свидетелями которого вы были, мы овладели собой. Мой храбрый муж до последнего дыхания работал: переводил для театра пьесу Теннесси Уильямса. Он диктовал, а я писала».

Муж Р. действительно умер непрооперированным. Каким образом обыкновенная крестьянка вычитала это в остановившемся фотомгновении, до сих пор представляется мне загадкой.

* * *

Так получилось, что с самого детства слово «эмигранты» означало для меня ломку жизни, разор и чувство тоски. Из книг, а в конце сороковых и от солдат, получавших в военные и послевоенные годы лагерные сроки за то, что побывали в плену, мы узнавали, что русские эмигранты первой волны до сих пор хранят у себя мешочки с горстью русской земли. Фронтовики, воевавшие за эту самую землю, были потрясены. Под политической подоплёкой эмиграции обнаруживалось сокровенное значение человеческой связи с землёй.

Но глубоко личной мукой для меня оставалось всё связанное с эмиграцией Анны Владимировны. Она часто писала из Штатов. Письмо, которое я привожу, лишь условно адресовано мне. Тем обнажённее являет себя страдание, которым оно диктовалось:

«Вы мне поможете тем, что мысленно я буду обращаться именно к Вам… Это бесконечное письмо, и я начинаю его с объяснения в любви – ко всем друзьям сразу:

Дорогие мои и любимые!

Лучше было бы мне сказать: „Мои единственно дорогие и любимые!“ Но по-русски это звучит странно, когда обращаешься ко множеству людей, да ещё таких разных по возрасту и жизненному опыту, образованию и кругу интересов, людей, чаще всего даже незнакомых между собой, объединённых только моей любовью, тем, как я тоскую без вас на другой стороне планеты, как мне катастрофически недостаёт вас всех. Ведь это „только“ – для меня всё, что я нажила за целую, уже достаточно долгую жизнь.

Собственные дети и внуки, за которыми я и потащилась в такую даль, – не в счёт. Прав был Лев Толстой, когда утверждал – в мыслях князя Андрея, – что отец, сестра, ребёнок – это не другие, а прямое продолжение нашего собственного „я“. И верно, это самый плотный состав того „пучка связей“, из которого сделана отдельная личность.

За полные три года со времени нашего расставания я, как и прежде, люблю только вас, больше никого не нажила. Хотя хороших и доброжелательных людей встретила и в Италии, и здесь… Дружбы в нашем смысле слова, в смысле общности судеб, душевной близости и сердечной привязанности, когда „друг“ значит не меньше, чем „брат“, а утрата друга переживается столь же остро, как потеря возлюбленного, – такой дружбы здесь, по-видимому, попросту не знают…

Разумеется, ни Америка, ни американцы не повинны в этой неспособности к новым привязанностям. Виновато с детства присущее мне постоянство человеческих привязанностей, неумение разлюбить, отвыкнуть, выбросить из души хотя бы тех, кому моя преданность в дружбе вовсе не нужна… Так нет же, „место“ не освобождается, а только становится болевой точкой. В результате:

Я не домой иду,

Я никого не жду,

Я никого уже не в силах полюбить!

…Даже и природой здешней я могу уже любоваться (особенно осенью, когда краски очень уж пышные и яркие), но полюбить? Вся моя любовь к чему-нибудь тоже осталась около вас. Я могу зареветь, увидев берёзовый перелесок, потому что он похож на наш, хотя и вставлен в другую раму; могу кинуться обнимать в ботаническом саду дуб той породы, что и в царскосельских аллеях, с прямым стройным стволом, расходящимся на три лишь у самой вершины… Здесь растут десятки пород дуба, ничуть не похожих на наш, пушкинский дуб. Только по желудям и можно догадаться, кто они такие. Как их любить, почти не дающих тени?..»

Присылая нам книги, посылки с одеждой для друзей и для кого-то из «6-А», Анна Владимировна, несмотря на собственную боль, с прежней силой откликалась на происходящее со всеми нами, в частности со мной: «Ваше письмо от 14 апреля меня просто перевернуло… Я слышу Вашу растерянность и подавленность – из собственного сердца, при всей разнице биографий (я ведь гораздо благополучнее и беднее историческим опытом, проехавшимся прямо по Вашему позвоночнику)».

Даже сама по себе её душевная и духовная напряжённость не разрешала увязать в бессмыслии бездействия, помогала выбраться из кризиса. «Исходную точку неустроенности и растерянности» Анна Владимировна считала у нас общей. «Мы сошли с рельсов, – писала она. – Мы не приучены к свободе, даже самой жалкой… Я не имею рецепта ни для себя, ни тем более для Вас. Правда бесконечно индивидуальна, и отказываться от собственной внутренней биографии никто не может и не должен… Я придерживаюсь: 1. Открытого ума, готовности к любому: рациональному, мистическому или практическому – опыту и знанию… 2. Стремления найти свой индивидуальный путь к смыслу своего и общего существования, что для меня до сих пор неотделимо от мысли о перспективах истории для всех и для России в особенности. В этом смысле я вовсе не отрекаюсь от того, что Вы называете навыками моего „марксистского мышления“… 3. Что касается исторических перспектив, то (если не произойдет светопреставление по Апокалипсису в его термоядерном варианте) я больше всего жду какого-то скачка в истории, а главное – в человеческой природе. В сторону расширения способностей восприятия и межчеловеческих связей (это в парапсихологии называется „сверхчувственным восприятием“ чужих мыслей и состояний), но также и „внушений свыше“ как особой формы познания или постижения вещей, плохо поддающихся рациональному и систематическому познаванию».

Меня захватывала в Анне Владимировне и сама направленность поиска смысла существования, и идея «скачка» в человеческой природе. Эта идея в сущности была упованием. «Скачки» в истории совершались и неминуемо должны были повторяться. Один человек как-то сказал (речь шла о Дарвине), что ещё никто и никогда не был свидетелем момента превращения одного вида в другой, что при подобных преобразованиях присутствует только Бог. Поддержку своим исканиям Анна Владимировна черпала в проповедях владыки Антония Блума, митрополита Сурожского. Её привлекала в них любовь к этому миру, к земному человеку, зверю, природе, то, что они утверждали задачу человека в его историческом существовании как «одухотворение материи» – не только собственной телесности, но и материи природы и общества…

Покоряла в Анне Владимировне её искренность и отсутствие какой бы то ни было формы лукавства, когда она говорила о готовности к рациональному, мистическому и практическому опыту. Трогала её фотография с папой римским, где она застенчиво смотрит ему в глаза. Снимок был сделан на симпозиуме, посвящённом Вячеславу Иванову, который проходил в Италии. А до этого она ведь писала: «Поверить во Всевышнего – так, в одночасье – тоже всем нам нелегко. Я как тот евангельский фарисей: „Веруешь ли?“ – „Верую, Господи, помоги моему неверию!“»

Я не могла существовать без людей, умеющих любить без меры, признающих, что любовь выше справедливости. Встреча с Александром Осиповичем и Анной Владимировной, обладавшими личным талантом любви, утверждала меня в ощущении, что строительство фундамента для жизни человечества не завершено.

В семидесятые годы мы прощались с уезжавшими в эмиграцию навсегда. Когда же советским эмигрантам вдруг разрешили навещать Россию, люди моего поколения приняли это как запоздалый «скачок» в сознании государства. Пробное «подобрение» властей было встречено с энтузиазмом, и многие недавние эмигранты поспешили им воспользоваться. В первый раз, в 1986 году, Анна Владимировна приехала с группой туристов: из США до Финляндии на самолёте, а оттуда до Питера – на поезде. Поезд из Хельсинки встречали десятки её друзей. Надо было видеть их радость!

В тот же вечер на сборе «6-А», подняв бокал, Анна Владимировна сказала:

– Мы с Гришенькой не смогли бы пережить того, что нам выпало в эти годы, если бы не письма… – И она назвала два наших с Женей Биневичем имени.

Володя в те дни уезжал по путёвке в санаторий. Анна Владимировна жила у нас. Повидаться с ней хотели друзья из Эстонии, с Украины, из Свердловска. Паломничество было нескончаемым. Шли студенты всех её бывших курсов, чтобы побыть и поговорить с ней хотя бы час. Свидания с сестрой, родственниками занимали всё остальное время. Оказавшись в своей стихии, она забывала про сон, про еду. Она была – счастлива.

Следующий приезд Анны Владимировны пришёлся на 1988 год. Они с Григорием Евсеевичем уже получили американское гражданство и приехали вдвоём. Тут же, при встрече на вокзале, сказали, что привезли мне приглашение в Штаты и деньги на дорогу. В шутку ли, всерьёз ли, давным-давно кто-то спросил: до каких событий я хотела бы дожить? Нимало не задумываясь, я тогда ответила: «До того, как откроют границы и долетят до Марса». О намерении пригласить меня к себе в Бостон оба писали и раньше. Но – реальная поездка в Америку?! Можно ли такое вообразить?

Я и дальше пребывала бы в столь же феерическом настрое, если бы не одно недоразумение. До эмиграции из Союза Анна Владимировна прочла только часть моей рукописи. К моменту приезда супругов Тамарченко в Россию в 1988 году рукопись всё так же лежала без движения. Ничего мне так не хотелось, как дать прочесть дописанное Анне Владимировне. Но днём она была постоянно окружена людьми, а к вечеру оставалась без сил. Всю свою любовь к ней я вложила в то, чтобы оберечь её силы: не посмела и заикнуться о рукописи.

Анна Владимировна собиралась к друзьям в Москву. И тут кто-то из общих знакомых сказал ей, что читал мою рукопись. Буквально за час до отъезда она обрушилась на меня с упрёками: как я могла скрыть, что рукопись завершена, как могла не показать ей законченное! Больше она никогда не остановится у меня…

А как же наше двадцатипятилетнее взаимопонимание? Куда оно делось? Недоразумение разбухло до размеров катастрофы. Не видать мне теперь Америки.

Дела задерживали Григория Евсеевича в Ленинграде. Бурная сцена разразилась при нём. Проводив Анну Владимировну, он попытался меня успокоить. Говорил об их особом отношении ко мне, уверял, что не отдаст нашу долгую верную дружбу в жертву вспыльчивости и ревности. Но привести меня в чувство было не просто.

На следующий вечер Анна Владимировна позвонила из Москвы: «Вы сумеете когда-нибудь простить меня?» Наверное, это была единственная форма, которая могла рассеять наваждение и всё решить.

– Уже простила, – ответила я.

План поездки, однако, надо было существенно подкорректировать. Ехать без рукописи я теперь ни в коем случае не могла. Мы с Володей отправились в аэропорт узнать, у кого надо брать разрешение на провоз. Чиновник пограничной службы с обезоруживающим «простодушием» ответил:

– В чём проблема? Если рукопись залитована (то есть имеет штамп цензуры: «Разрешено»), никто вам препятствовать не станет.

На дворе 1988 год. Официально получить разрешение цензуры на рукопись, в которой речь идёт о репрессиях? Об этом и думать было нечего. Виза тем временем была уже оформлена, билет на рейс авиакомпании «Пан-Американ» взят. Я пришла к окончательному решению: провезти рукопись на собственный страх и риск. Володя подсказал отвлекающий манёвр:

– Озаглавь воспоминания: «Театр северных широт».

Напечатав это название на титульном листе, я подобрала десяток своих фотографий в ролях и приложила их к толстенной рукописи. О театре так о театре.

В те же дни из Ленинграда в США вылетали две мои молодые приятельницы: Ирена Милевская – к старшей дочери Анны Владимировны Нате и её мужу Фиме, Танечка Золотницкая – к тётке и для встречи с Иосифом Бродским и Михаилом Барышниковым. Никто не мешал нам сговориться лететь одним рейсом. Но ни одна из нас тогда на это не решилась.

Самолёт вылетал около часа ночи. Проводить меня вызвался муж сокурсницы, Александр Яровой. Когда мы с ним добрались до аэропорта, пассажиры только начинали съезжаться. В зале аэропорта было ещё полутемно. Никаких других рейсов в расписании не значилось. Я решила проявить изобретательность и встать в очередь на регистрацию последней: «Пока до меня дойдёт, таможенник устанет, пропустит без досмотра». Но нервничала, конечно, страшно.

Очередь продвигалась довольно быстро. Ни к кому не придирались. Но когда я положила перед таможенным служащим паспорт и визу, он тут же поднял трубку местного телефона и как-то уж очень «между прочим» произнёс несколько бессвязных междометий:

– Угу. Да, да. Ага.

Опыт расшифровщика перевёл эту абракадабру: «Ожидаемая персона подошла». Слишком много людей знало о планах провоза, чтобы на меня не донесли. Железным голосом таможенник велел: «Откройте чемодан. Выньте. Покажите. Что это?» Все подарки, которые я везла, были мгновенно вытряхнуты из чемодана не куда-нибудь, а прямо на пол у досмотрового стола. Рукопись явилась пред ясны очи таможенника во всём своём объёме. По тому же телефону он вызвал погранначальство: «Везёт печатный материал». И вот я уже смотрю из психологического «отчуждения», из трезвого отсека сознания, как майор пограничной службы кладёт поверх рукописи мой заграничный паспорт, билет, забирает всё и куда-то удаляется…

Мой провожатый Саша Яровой, слышавший всё из-за перегородки, без лишних слов забежал за таможенную стойку и принялся укладывать всё вышвырнутое на пол обратно в чемодан. На окрики и угрозы ответил:

– Помогу женщине и тогда уйду.

Дверь за пассажирами, пропущенными в зал, закрылась. Таможенник выключил свет и… ушёл. Сесть было не на что. Понимая, что никакой Америки мне теперь уж точно не видать, я думала о том, что ночью общественный транспорт не ходит, а дождётся ли меня Саша, неясно. Предоставленная самой себе, я прислонилась к кабине, в которой, видимо, обыскивали без всяких экивоков, всерьёз. Сколько времени я так стою в полутьме? Двадцать минут… Полчаса… Самолёт, конечно, улетел…

В конце концов, когда я уже ничего не ждала, майор пограничной службы появился – с рукописью в руках. Приближался не торопясь:

– Ваше?

– Моё.

С любопытством посмотрел на меня:

– Везёте, чтобы там опубликовать?

– Нет. И не думала о публикации.

– Тогда зачем?

– Еду к друзьям. Хотела, чтобы они прочли. Нуждаюсь в их совете.

– Чем вы это можете доказать?

– Доказать?.. Ничем… Смотрю вот вам в глаза. Вы – профессионал. Всё! – с неизвестно откуда взявшимся спокойствием ответила я.

– Как же это у вас так получилось, – спросил он вдруг каким-то неслужебным голосом, – и лагерь, и театр, и прочее?

Надо же, сколько он успел просмотреть!

– Как бы ни получилось, ничего уже не переиначить, – ответила я.

– Пожалуй, – согласился он, протягивая мне рукопись, паспорт, билет и кивком головы указывая на дверь, где пассажиры, видимо, ещё ожидали вылета.

Я не сразу смогла переключиться с отупляющей безнадёжности на надежду. В зале, где сидели пассажиры, сказала, словно извиняясь за задержку рейса:

– Вот, вас так легко пропустили, а меня…

– А мы не возим с собой запрещённых вещей, – припечатала меня дама, с которой, заполняя декларацию, мы успели перекинуться парой любезных слов.

Этот тон… Тяжёлое молчание остальных… Публичный урок общественной морали. Что-то это мне напоминает… A-а, да… «Пышку» Ги де Мопассана. Я оскорбила их гражданские чувства! Впрочем, это не всё. Ещё что-то, необычайно важное… Да-да, в Средней Азии… Четверо конвоиров с автоматами ведут меня по центральной улице города Фрунзе на суд. У дороги играют мальчишки лет двенадцати. Бросили игру. Замерли. И почти одновременно – закричали. Один: «Расстреляйте её, мерзавку!» Другой – просительно: «Отпустите её, дядьки!» А вдруг этот майор-пограничник и есть тот подросший мальчик, что выкрикнул тогда: «Отпустите её, дядьки!»?

Перед выходом на лётное поле мы проходили последний кордон: там стояли военные в фуражках с синими и зелёными околышами. Среди них – пограничник, собственной властью допустивший меня к полёту. Все силы души я вложила в молитву: «Ни при какой беде, Господи, не оставь без милости Твоей человека, поступившего не по правилу, а по чутью!»

В пузатом салоне самолёта компании «Пан-Американ» два прохода между креслами; для каждого пассажира припасена подушка и одеяло; на большом экране показывают фильм. Стюардессы то и дело подкатывают тележки с едой, с минеральной водой, спрашивают: «Кофе? Вино? Чай?»

Все тринадцать часов перелёта через океан мне страстно хотелось провести в полном отрыве от привычной реальности, один на один с мировым пространством. Истоки такой потребности замечательно определяли философ Николай Бердяев и писатель Иван Бунин. Бердяев писал: «Я всегда был ничьим человеком…» «Мне более свойственно орфическое понимание происхождения души, чувство ниспадания её из высшего мира в низший… я никогда не ощущал, что родился от родителей». Почти то же и у Бунина: «„Я родился там-то и тогда-то…“ Но, Боже, как это сухо, ничтожно и неверно! Я ведь чувствую совсем не то! Это стыдно, неловко сказать, но это так: я родился во вселенной, в бесконечности времени и пространства…» Они помогли мне сверить свои неясности с опытом их прови́дения. В кои-то веки!.. И придётся ли ещё когда-нибудь вкусить такой свободы? Побывать никем, ничем, нигде – и самой собою!

В нью-йоркском аэропорту служащие авиалиний – белые и чёрные – так быстро рассортировали огромную очередь к контрольным стойкам на десять-двенадцать ручьёв, что я и оглянуться не успела, как миновала все проверки. Встречала меня старшая дочь Тамарченко, Ната, с прилетевшей к ней за два дня до меня подругой Иреной Милевской. Первой подбежала Ирена и вместо приветствия вложила мне в рот ломтик киви – о существовании такого фрукта я до той секунды не ведала. Самолёт на Бостон отлетал через тридцать минут. Подруги почти бегом провели меня к выходу на пересадку.

Из окошка в ожидании отправки я наблюдала за чернокожим грузчиком, который отъезжал от самолёта на пустом фургончике. Вцепившись руками в руль, вжавшись ногами в педали и запрокинув голову, он лихо катил по асфальту лётного поля и издавал странный певучий звук, похожий на «уа-уа». Человек экзотической внешности, истый сын природы, на фоне ультрасовременного аэропорта, спаянный с техникой и при этом раскованный, получающий удовольствие от жизни, остался в памяти как первое непосредственное впечатление от заокеанской страны.

Узнав, что я из СССР, соседка-югославка стала по-английски засыпать меня вопросами о нашей жизни. Я кое-как сумела ответить на два-три. Зато, услышав русскую речь, с которой я мешала английскую, со мной заговорила вторая соседка, эмигрантка из СССР:

– Откуда вы?

– Из Ленинграда. А вы?

– Из Москвы. Уже пять лет живу в Штатах, а так и не пойму, зачем и почему здесь существую и что делаю… – И до самого Бостона она говорила о тоске, одиночестве и кошмарных снах, которые её замучили.

В бостонском аэропорту меня ждали Анна Владимировна и Григорий Евсеевич. Когда мы входили в дом, там звонил телефон.

– Приехала твоя Тамара Владимировна, приехала. Даю ей трубку, – отвечал Григорий Евсеевич.

Звонил его старший брат Мирон Евсеевич. Двенадцать немыслимых лет они с женой ждали, когда их выпустят к сыну и внукам в Штаты. Бывая в Риге, мы с Володей навещали их и подружились. Мирон Евсеевич за годы «отказа» перенёс инсульт, нажил болезнь Паркинсона.

– Как вы? – кричала я в телефонную трубку.

– Пусть вас скорее привезут к нам! Ждём с нетерпением! Вам уже успели рассказать, как меня здесь встречали с носилками у трапа самолёта? Мы объясним вам, как влюбились в эту страну и как ей благодарны!

Так, под слова бывшей москвички («не пойму, зачем и почему здесь существую») и объяснение в любви к этой стране Мирона Евсеевича я переступила порог Америки.

– …Вы провезли рукопись?! – Голоса друзей зашкаливало от эмоций. – Каким чудом? Они вам разрешили её провезти? Немыслимо! Объясните. Это чрезвычайно важно.

– Да нет же, нет, не они, а он! Один человек взял – и пропустил!

– Подождите, подождите. Расскажите всё подробно. С самого начала.

Точно так же тридцать шесть лет назад, выйдя из учреждения ГБ в Москве, я пытала свой рассудок и сердце: они или один человек пообещал, что меня больше не будут преследовать?

Потребность услышать что-то обнадёживающее о признаках свободы в СССР была у Анны Владимировна так велика, что тут же, в телефонном разговоре с поэтом Коржавиным и семьёй Шварцманов, «один человек» укрупнился до безоговорочного аргумента в пользу продолжающихся в Союзе перемен к лучшему.

– Но ведь нашёлся же этот один человек, решился же пропустить Тамару Владимировну с рукописью! Значит, процессов внутри общества уже НЕ ОСТАНОВИТЬ!

И это стало для друзей лучшей вестью и лучшим подарком из всех возможных, что я могла привезти.

За ужином мы в тот вечер празднично и отдохновенно сидели втроём. Разлив по бокалам шампанское, Григорий Евсеевич произнёс тост:

– За «ты» после стольких лет верности! Я для вас – Гриша и «ты». Анна Владимировна – Анка и «ты». А ты для нас – Томочка. Согласна? Так пьём!

И я была – богачкой. И я была – счастливой. И, Господи Боже, как же я была обласкана судьбой!

В предместье Бостона, на втором этаже двухэтажного дома друзья занимали шесть комнат. Целиком перевезённая огромная библиотека, скромная мебель напоминали ленинградский интерьер. Только кухня с верандой не походила на питерскую. В окна ломились упругие ветви осины и липы, и по их стволам резво взбегали озабоченные поиском пропитания белки. Из-за огромного окна с натянутыми на рамы сетками в отведённой мне комнате была бездна воздуха. Прямо на полу возле широченной тахты я воздвигла башню из запрещённых книг, которые поглощала ночами. Звук сирен полицейских машин сёк предутренний сон. Объезжая город, полиция с определёнными интервалами возвещала обитателям, что охраняет их.

Анка заявила, что хочет читать рукопись в тишине. На семейном совете решили забросить нас с ней дней на восемь в штат Нью-Гемпшир, на дачу старших детей. В машине, которую вёл их зять Фима, с кассет лились песни Окуджавы и Вероники Долиной, царила русская речь, и только американские флаги, водружённые на домах небольших городков, опровергали иллюзию России. Фима предложил уклониться в сторону от дороги, чтобы показать нам «нечто удивительное». В лесу мы увидели длинный, плоский камень, сантиметров на пятнадцать покрытый водой. На его тёмно-серой зернистой поверхности проступали очертания креста, не уступавшего по величине тому, что нёс на себе к Голгофе Иисус. Крест не был ни высечен, ни нарисован, а как бы сам по себе исходил из таинственной плоти камня…

До отказа загрузив холодильник, провожающие уехали. В притихшем доме мы с Анкой остались вдвоём. Она на первом этаже, я – на втором. Что-то об обитателях этого дома рассказывали со стен картины, написанные сыном Наты и Фимы – Андреем. От яркого, многоцветного мира Человек на них был отделён каймой собственного золотистого свечения.

За понятием «частной собственности» для таких, как я, в те годы не значилось ровным счётом ничего, кроме штампа «капиталистический образ жизни». И вот вдруг – двухэтажный дом, луг, поросший густой зелёной травой, смыкающийся с лесом. Гектар леса, огороженный с обеих сторон забором. Выход к реке. Уединённость. И всё это неприкосновенная собственность семьи.

По утрам я выходила в лес, срезала белые грибы в одном месте, подосиновики и подберёзовики – в другом. Там же срезала их и назавтра, убеждаясь в том, что никто на этом участке леса ни на грибы, ни на ягоды не покушается. На страже частной собственности стоял закон, вторжение в её пределы каралось.

Какие-то странные отношения завязались у меня с рекой, огибавшей этот кусок земли. Вокруг – ни души. Вода обжигающе студёная. Несмотря на то что я любила купаться в холодной воде, в эту реку входить было знобко, я долго примерялась. Но, наплававшись, не хотела из неё выходить. Что в этой воде было такого, что колдовским образом удерживало в себе? Анка рассеяла моё недоумение:

– Что ж тут загадочного? Река берёт начало в близлежащих горах. Ты купаешься в воде, ещё не побывавшей в цивилизации. Вот и всё.

Именно! Колдовство – в первозданности. И до чего же радостна простота истин!

Анка была погружена в рукопись. Я – в книги: Берберова, Платонов, Булгаков, Оруэлл… Выйдя к завтраку на четвёртый день, Анка раздумчиво сказала:

– Ты написала бестселлер.

Первым чувством был испуг. Мне отзыв представлялся в другом словесном выражении. Я не поняла: «бестселлер» – это что? Определение с оттенком неодобрения? Или напротив? Но, следуя своей всеохватной логике, Анка уже говорила о чём-то, чего предыдущие читатели рукописи не угадали, не заметили. Потом доверительно добавила:

– Ты ведь знаешь, мне не слишком свойственно плакать, но я плакала, Томочка.

С приехавшим за нами Гришей мы ещё долго и на все лады судили-рядили: сможет ли это быть напечатано? Кем? Где? Сколько должно пройти времени? Где в таком случае искать денежную субсидию?

Америка открывала себя медленно, исподволь, начиная со своих провинций.

– Утром поедем завтракать «к губернатору», – интриговал нас Гриша.

Так говорили в штате Нью-Гемпшир о таверне в горах, которую содержал местный житель – бывший губернатор, ушедший в отставку. Мы приехали рано, таверна была ещё заперта. Зато на домике рядом, где рокотала соковыжимальная машина, висела табличка: «Открыто». Внутри на полках выстроилась батарея трёхлитровых бутылей с яблочным соком. Можно было положить плату на поднос с безнадзорно лежащими на нём долларами, взять бутыль и уйти. Стародавний уклад, доверительность и наивность умиляли, трогали душу.

Обслужить нас вышла вся семья от мала до велика. Две девочки лет шести-семи быстро разложили салфетки на скатерти в крупную клетку, на прилавке у входа разместили всё, что взрослые мастерили на продажу, – от безделушек из дерева до вязаных носков и кофт. Одна за другой подъезжали машины с желающими перекусить. Тепло таверны. Говорок. Уют. Кристально чистый, вкусный воздух, напомнивший Яремчу в Карпатах, где мы с Володей провели счастливые дни. Просмотрев меню, мы дружно заказали кофе, блинчики с кленовым сиропом, что-то ещё.

* * *

Поселившись поблизости от детей в Бостоне, Григорий Евсеевич начал планомерно осуществлять выношенную им мечту о взаимонасыщении культур. Он задумал открыть в Бостоне Русский институт для молодых американцев. Нашёл спонсоров, подыскал помещение, набрал штат, пригласил в институт интересных преподавателей. Мало кто верил, что институт сможет функционировать. Но для супругов Тамарченко существование в культуре было способом жить и дышать. Анна Владимировна начала вести там курс русской литературы. За организованным под крылом Бостонского университета детищем Григория Евсеевича – Russian Studies Institute – вскоре утвердилась репутация уважаемого и популярного учебного заведения.

Когда кто-то из их студентов ехал в Ленинград, Анка и Гриша давали мой адрес. Со знакомой восторженной интонацией американские студенты рассказывали об уроках Анны Владимировны, открывавшей им Достоевского, Толстого и Россию. Так мы сдружились с необычайно милой Мелиссой Смит, хорошо говорившей по-русски. Она переводила пьесы многих наших драматургов-женщин: Людмилы Петрушевской, Нины Садур и других. Однажды Мелисса попросила разрешения прийти к нам вместе со своими родителями: «Мне очень хочется, чтобы они побывали в русской семье». Родители оказались жизнерадостными, визит – обоюдно приятным и лёгким. Теперь, в Бостоне, вместе с Анкой и Гришей я была приглашена в эту американскую семью на помолвку Мелиссы.

Когда мы подъехали к трёхэтажному дому «на выселках», у леса, там стояло уже машин тридцать. Гостей соответственно было втрое или даже вчетверо больше. Стоял тёплый, ослепительно солнечный день. Приглашённые расположились кто где хотел: в гостиной, на веранде, на поляне, на пологой горке рядом с домом. Несколько кореянок разносили гостям вино. Для желающих закусить поплотнее на втором этаже был накрыт стол.

Приглашены были коллеги по университету, в котором работали Мелисса и её жених, их родственники. Чужая речь. Добродушная тональность бесед. Смех. От оживлённых, беспечных гостей, от Анки и Гриши меня увела в свою мастерскую мать Мелиссы – художница Джоан, чтобы показать свои работы: превосходные портреты, пейзажи. Тут же вынула из шкатулки кольцо с бирюзой, предназначенное мне в подарок. При нашей первой встрече в Ленинграде, дегустируя то одно, то другое блюдо, Джоан всё время восклицала: «Оу-оу! Новый вкус!» Американская помолвка Мелиссы, открытость их окружения, подаренное кольцо стали «новым вкусом» другой страны – для меня.

Супруги Шварцманы, друзья Анки и Гриши, водили меня по территории Гарвардского университета. Обход зданий, отдых на траве в университетском саду, обед в шумной студенческой столовой оставили ощущение незатруднённости и лёгкости существования американцев. Я с интересом слушала преподавательницу Гарварда Галину Александровну Шабельскую, посвящавшую меня в здешние неписаные законы: не полагалось вслух оглашать оценки студенческих работ, не принято было интересоваться, какой политической ориентации придерживается тот или другой студент, и т. д. С женственной, добрейшей Галиной Александровной мы поочерёдно побывали во всех бостонских музеях.

Навестили мы и Гришиного старшего брата с женой. Их небольшая квартира размещалась в одном из шести коттеджей, построенных для эмигрантов пенсионного возраста. Жена Мирона Евсеевича, Сарра, первым делом показала установленные в квартире кнопки: «Видите? Одна – для вызова врача, другая – для вызова мастера, если надо что-то починить». На столе красовались приготовленные хлебосольной хозяйкой яства. Освещение в столовой было каким-то перламутровым. Поблёскивало семейное столовое серебро. Восседая во главе стола, Мирон Евсеевич тихим, глухим голосом произносил торжественный тост в честь Америки, которая их приветила, обеспечила пособием: «Здесь есть закон! И он – работает!»

Надрывно-горькое, надо сказать, это было свидание. Старые люди вытерпели всё, дождались встречи с сыном и внуками. Радовались и гордились. Но ценой их счастья была инвалидность, подорванное здоровье, поправить которое было уже нельзя.

Прогулки по Бостону с внучкой Анки и Гриши, неотразимо красивой девятнадцатилетней Анулей, открыли двери в мастерские молодых художников. Какую психологическую ломку, связанную с переездом в другую страну в двенадцать-тринадцать лет, пережила эта девочка! В компании таких же растерявшихся подростков она сбежала однажды из дома и отправилась за приключениями в Вашингтон. Там они были задержаны полицией и доставлены в участок. По американским законам, если родители на запрос полиции сообщают, что дети находятся в поездке с их ведома и согласия, несовершеннолетних путешественников отпускают, в противном же случае – задерживают. Ануля вся превратилась в слух, когда полицейский, набрав номер телефона её матери, поинтересовался, знает ли она, что дочь в Вашингтоне. Последовал отважный ответ Веки: «Да, знаю. Я в курсе». То, что мать защитила её перед законом, не предала, послужило серьёзной нравственной основой для становления характера девочки. «Для Анули мать – ближайшая подруга и конфидентка», – говорила мне позже Анна Владимировна.

Каждый штат в США как административная единица имеет право на свои узаконенные капризы. В одном штате пристёгиваться ремнём в машине обязательно, в другом – нет. В одном дороги освещаются лампами дневного света, в другом – фонарями минувшего века. Где-то налогами не облагается вино, а где-то – рыба. Зато в любом штате, стоило машине съехать с шоссе на обочину, едущие вслед тут же притормаживали: «Вам не надо помочь?» «Можем ли мы быть чем-то полезны?» Минутами казалось, что ты взят под опеку не только друзьями и знакомыми, но и целой страной.

Гриша хорошо водил свою старенькую «тойоту», на которой мы колесили из Бостона в Нью-Гемпшир, на Кейп-Код (знаменитый «Тресковый мыс»), с Кейп-Кода снова в Бостон и т. д. Безупречное покрытие многокилометровых трасс. Никаких рекламных щитов, только дорожные указатели и знаки. Оптимальная скорость.

Анка сидела рядом с Гришей на переднем, я – на заднем сиденье. Земля будто другая, только небо – то же, что и дома.

Анка – мне:

– Ты что там притихла? Дремлешь?

– Что ты, что ты! Нет.

Гриша:

– Может, чего-нибудь хочешь?

– Хочу!

Оба:

– Чего?

– Увидеть, как НЛО приземляется. Только не близко. Эдак, пожалуй, метров за двести—триста от нас.

– И только?

– Угу… Больше ничего…

Меня восхищал новый стиль Анны Владимировны в причёске, в одежде. О платьях вроде того, в котором она защищала докторскую диссертацию, здесь не могло быть и речи. Она носила брюки, яркие блузоны, широкополые шляпы. Всё это ей было к лицу. К моему приезду она нам обеим накупила шорты, купальные костюмы, халаты и блузки.

На Кейп-Коде, где находилась дача младших детей, я, как чего-то чрезвычайного, ожидала выхода к Атлантическому океану. Представляла себе географическую карту – и то, что я нахожусь здесь, казалось головокружительным, невероятным. Уплывать в океан вдвоём с Анкой тоже было чем-то неправдоподобным. Века сидела на берегу со своей четырёхлетней дочуркой Машей. Озябшая, укутанная в махровую простыню, девочка прильнула к матери. В наступающих сумерках обе молчали. Выглядели единым целым. Меня поразили глаза ребёнка. Выйдя из воды, я буквально споткнулась об этот взгляд, растерялась перед его загадкой. На фоне шумящего океана мы были малой деталью пейзажа. Девочка видела всё иным, чем мы. Мир обещал ей что-то своё, недоступное нашему разумению.

Прогуливаясь перед сном на Кейп-Коде, мы с Анкой от недооценённых стихов Некрасова переходили к невесёлой судьбе России. Говорили об эмиграции, о тоске, с которой она так и не справилась. Года за два до моего визита сюда в связи с сокращением «компьютерного кольца» вокруг Бостона с работы уволили двух зятьёв Анки и Гриши. Семьи обеих дочерей вынуждены были переехать в штат Нью-Джерси. Примириться с отъездом детей из Бостона родителям было непросто, но оставить созданный Гришей Русский институт они тоже не могли.

По делам своего института Грише надо было съездить в Вашингтон. Я, в смущении от затрат на меня, выслушала разработанный на семейном совете план:

– Анка едет к детям в штат Нью-Джерси, под Нью-Йорк. Мы с тобой летим на два дня в Вашингтон, затем заезжаем за ней и вместе возвращаемся в Бостон.

В вашингтонской поездке меня поражало решительно всё, начиная с мобильных телефонов, которыми американцы пользовались уже тогда, в 1988 году: звонили прямо из салона самолёта, предупреждая родных о задержке рейса из-за грозы. Показать мне достопримечательности Вашингтонского университета любезно вызвался знакомый Гриши, профессор М. Когда мы подошли к лифту, огромную кабину заполняли студенты самых разных национальностей, резко отличавшиеся друг от друга цветом кожи, кроем и расцветкой одежды. Зрелище было скорее фестивальное, чем повседневно-студенческое. Я обратилась к спутнику:

– Интересно, здешние студенты такие же разные по одарённости, как и по внешности?

– Можно сказать, да! – ответил он. – У египтян превалируют способности к математике, европейцев больше влекут к себе гуманитарные науки…

В зале компьютерных каталогов профессор М. спросил:

– Чьи труды вас интересуют?

Я ответила:

– Ваши.

Он нажал несколько клавиш, и на экране высветился длинный список названий его книг, брошюр и статей.

– Ещё?

– Анны и Григория Тамарченко.

Через минуту появились столбцы с перечнем их работ. А я вспомнила деревянные каталожные ящички в ленинградской Публичной библиотеке, бесконечные карточки, в которых так долго приходилось разыскивать информацию о нужных книгах…

Стены деканата факультета славистики были увешаны портретами русских писателей, репродукциями с картин И. Левитана, Ф. Васильева. Звучала чистая русская речь. Университет был окружён садом – настоящий рай для студентов, листающих здесь учебники и конспекты и одновременно загорающих. После обхода университета меня поручили русской студентке Кате, с которой мы выстояли длинную очередь, чтобы попасть на экскурсию в Белый дом, а затем в Капитолий и в музей. Впечатлений от всего увиденного за два дня – от гостиницы до вечера в ресторане – было непомерно много. И всё-таки я не могла не поразиться тому, как при отлёте из Вашингтона в аэропорту Кеннеди нас усадили в автобус на четвёртом этаже, лифт плавно опустил его на лётное поле и на нём же нас подвезли к трапу самолёта.

В Нью-Джерси семьи Наты и Веки жили недалеко друг от друга. В первый же вечер после моего приезда из Вашингтона Ната с Фимой и гостившей у них Иреной Милевской заехали за мной на машине и повезли на берег Гудзона – посмотреть на вечерний Нью-Йорк со стороны Нью-Джерси. Развернувшаяся оттуда необычная в своей графике панорама с разновеликими прямоугольниками небоскрёбов, с «боингами», по шесть-семь одновременно идущими на посадку и взлетающими с разных аэродромов, – ошеломляла. Ряды зажжённых окон в домах Нью-Йорка казались фразами из каких-то внеземных текстов. Не уверена, что испытанное мною тогда чувство было восхищением. Но материализованная продуктивность гиганта – Нью-Йорка – провоцировала воображение заглянуть куда-то дальше завтрашнего дня. Этот город казался предисловием к не совсем понятному и чем-то пугающему будущему.

Назавтра Века повезла меня посмотреть дневной Нью-Йорк и офис на Манхэттене, в котором работали мужья обеих дочерей. Их фирма отмечала тридцатилетие. Среди пальм в нижнем фойе одной из башен-близнецов на десятке составленных в ряд столов красовался многометровый пирог, стояли разного цвета бутылки с напитками.

С набережной Гудзона я смогла рассмотреть «в лицо» статую Свободы. Спокойная и завершённая фигура женщины, на голове которой сверкали в венце, как мне привиделось, острия мечей, будто призывала человека: «Перед тем как ступить сюда, отдай себе отчёт, спасительна или обременительна для тебя свобода!»

– Оставьте нам Тамару Владимировну ещё на несколько дней, – обратилась Века к родителям, когда мы собрались уезжать в Бостон.

Я и не подозревала, какую уйму впечатлений я почерпну за три дня, проведённые в этих семьях. Насмотревшись в своей жизни на несметное количество разрушенных раскулачиванием, войной и политическими репрессиями судеб, я знала цену целостности семьи. И не могла не удивляться государственной установке США – не рвать души эмигрантов разлукой родителей с детьми и внуками. В самом понятии «воссоединение семей», в материальном обеспечении нетрудоспособных стариков крылся секрет, почему люди хотели стать гражданами этой страны.

После рабочего дня муж Веки не сразу выходил из комнаты. Какое-то время ни жена, ни дети не обращались к нему ни с расспросами, ни с разговорами. Расход интеллекта и сил на службе не возмещался часами отдыха. Его компенсировала оплата труда. Оплата, которой хватало на жизнь всей семьи в целом. Особенно высоко оплачивался талант. Но это факт внешний, я не о нём. Если от работающих тридцатилетних-сорокалетних эмигрантов Америка требовала физических и творческих затрат, то на долю домочадцев приходилась организация семейной жизни. Чтобы создать тот ясный мир внутрисемейных отношений, которому я беспрерывно удивлялась, надо было умело координировать его с жёсткой реальностью новой страны. Обеим дочерям Анки и Гриши дано было понимание чего-то самого глубокого про суть, смысл и ответственность за жизнь в целом. Я вбирала в себя предельно серьёзное и выверенное отношение членов семьи друг к другу, к любому обещанию, к каждому произнесённому слову, особенно если слово адресовалось детям. В семье умели разговаривать глазами, молчанием, наклоном головы. Мера эмоций регулировалась разумом и тактом.

Память часто возвращала меня к суждениям молодого Бориса Маевского о «ноже-разуме» для усмирения «лишних веток дикого дерева, хлещущих прохожих», о «треба дисциплинки»; к его прогнозу: «Откристаллизуешься когда-нибудь, басурманка».

Может, и в самом деле разум – шанс человечества? Может, американское внимание власти к охране семьи сумеет приблизить появление «нового человека» из русской мечты Чернышевского? И выверение чувств разумом не только скучный акт самостеснения? Вспомнились строки Шелли:

Привычка к рабству мысли их тиранит;

Дыханьем осквернив небесный свод,

Их род бесчисленный в забвенье канет,

А человеком станет только тот,

Кто властелином над собою станет,

Своим престолом разум стать принудит,

И свергнет страхов и мечтаний гнёт,

И лишь самим собой всегда пребудет.

Я долго не могла сформулировать впечатление, которое у меня осталось от пребывания у Наты и Фимы в Нью-Джерси. Притягательная сила их дома и сада была так велика, что по моей просьбе Века однажды вечером отвезла меня туда ещё раз. Там, как всегда, царила благоуханная чистота. Ната подтвердила моё определение:

– Чего же вы хотите? Дом и сад до нас «чистили» прежние хозяева. Мы – продолжили.

Так исчерпывающе просто был назван духовный труд и бывших, и нынешних владельцев дома.

В Бостон, получив приглашение читать лекции в Гарвардском университете, приехал из Парижа Ефим Григорьевич Эткинд.

Прошло уже много лет после его выдворения из страны. Перед отъездом, осенью 1974 года, он назначил нам с Володей встречу за городом, в Репине. Прощались там. Он просил не беспокоиться о нём, поскольку уже тогда имел приглашения во многие университеты мира. Он был действительно востребован. Но главные годы были прожиты им в России.

Мы сидели в гостиной бостонского дома Тамарченко, кто в креслах, кто на диване. Только пленительная Ануля стояла на коленях у журнального столика и, положив головку на согнутую в локте руку, жадно слушала, о чём говорит гость. За окнами подвывал ветер, да такой, что будто и впрямь «ведьму замуж выдавали». Гриша разводил в камине огонь. Настроем мы, кажется, походили на картину Сурикова «Меншиков в Берёзове», разве что в шубы не были укутаны. Чужбина. Как же раскиданы мы были по свету! Какая была в том скорбь!

Находившиеся в гостиной люди были ценностью, неотъемлемой частью культуры России. Реальная их вина для власти заключалась в стремлении расшевелить жизнь, добиться перемен самим, у себя дома.

* * *

Сорок дней пребывания в Америке подходили к концу.

Вручая перед прощаньем ответные письма для «6-А», Анка вдруг спросила:

– Ты знаешь, что нам написал Миша Пятницкий в письме, которое ты привезла?

– Нет, разумеется.

– Он благодарит нас за то, что мы пригласили в гости их Тамару Владимировну… Нет-нет, Россия выберется! Россия не погибнет!

Анка и Гриша проводили меня до бостонского аэропорта. В Нью-Йорке меня должны были встретить и посадить на самолёт в Ленинград обе их дочери.

Ната и Века встретили. В запасе у нас было часа три. У сестёр родилась шальная идея съездить в Бруклин и пообедать там в кавказском ресторане. Сдав вещи в багаж, я оставила при себе две сумки: одну – с рукописью и какими-то мелочами, другую – с подарками.

В затенённом зале ресторана во время обеда одна из сестёр спросила:

– Хочется домой?

«А разве я не дома?» – растерялась я. Мне было так тепло в этой семье! Но я понимала: пора возвращаться к тому сложившемуся, что я называла этим словом. В шестьдесят восемь лет меня уже было не выломать из биографии, из языковой среды. Я должна была долюбить дорогих людей – там, у себя.

Из Бруклина в нью-йоркский аэропорт мы вернулись ко времени. Века вынула из багажника одну сумку, дала мне её в руки, повернулась, чтобы взять вторую… Второй, с рукописью, в багажнике не оказалось. Обшарили всё. Результат нулевой… Мистика.

Как и при вылете из Ленинграда, когда майор унёс эту горемычную рукопись на просмотр, всё стало ирреальным, зыбким… Я наблюдала словно со стороны, как взволнованные сёстры обшаривали машину ещё и ещё раз, о чём-то переговаривались между собой, не обращая на меня внимания. И хотя всё это имело прямое отношение ко мне, сама я ничего не предпринимала, полагаясь на Веку и Нату. Неожиданно сёстры быстрым шагом направились в сторону какого-то ангара, скрылись в нём – и вышли не одни, а в сопровождении высокого негра. Он нёс в руках мою сумку! Оказалось: торопясь в Бруклин, в машину мы забросили только одну сумку, а другую забыли на земле. В «небольшом городишке» Нью-Йорке уборщик-негр сумку подобрал и спрятал «до востребования». Просчитав все реальные и бредовые варианты, сёстры вычислили этот единственный – и разыскали уборщика территории.

Я поднималась по трапу. Сердце сжималось. В Америке тремя поколениями любимой мною семьи на меня был излит поток щедрот и доброты. И я уже тосковала о прожитых здесь днях.

Глава шестнадцатая

«Говорят, очень приятная, достойная девушка. По профессии программист, как и ваш сын», – сообщила мне о жене Юры верный друг-судья, узнав случайно и много времени спустя после самого события о его женитьбе.

Свекровью для Юриной жены Ани была Вера Петровна. Потому раздавшийся года через три телефонный звонок Аниных родителей стал неожиданностью:

– Хотели бы познакомиться с вами… Мы сейчас в Ленинграде.

Им, видимо, хотелось уяснить обстоятельства, при которых у зятя образовалось две матери, а я надеялась составить представление о родителях той, которая, по мнению судьи, «могла бы всё изменить».

Родители невестки окончили Ленинградский горный институт. Это были деликатные, спокойные люди. Чего-то они вообще не коснулись, что-то им после разговора стало понятнее. И наверное, наша встреча осталась бы добрым знакомством, если бы не новость, которую они приберегли под конец:

– А вы знаете, Тамара Владиславовна, что у вас есть внук?

…Я и не предполагала, что боль может быть острее той, которая с таким постоянством снедала. Внук? Мой внук! Он есть – и он недоступен? Над внуком склоняется всё та же Вера Петровна?

Мне было двадцать четыре года, когда меня с лесоповала привезли в лагерный лазарет Урдомы. У вахты меня обжёг взгляд вышедшей из зоны Веры Петровны. Я не знала, кто она такая, но тут же окрестила её: «Надзирательница!» Работая в лазарете под её началом, никогда не успевала угадать её непредсказуемых действий. У неё было не одно, не три, а четыре дна. И через десятилетия не улёгся ужас, пережитый в амбулатории Вельска, когда она, имевшая собственного сына, упала передо мной на колени и принялась умолять: «Отдайте мне Юрика! У вас ещё будут дети, а у меня – нет». Ребёнок был ей нужен, чтобы удержать Филиппа.

Теперь я была свободна. И это ничего не изменило. О моём внуке заботилась Вера Петровна.

Вскоре после визита родителей невестки из Севастополя приехали знакомиться её дядя и тётя. Нам с мужем нравились обе пары, с их добротным и основательным подходом к жизни. Когда же я получила вежливое письмо от самой невестки, отозвалась на него всей душой. Мы стали переписываться.

Процесс «разоблачения культа личности» со времён Хрущёва глубины не набирал. Но какие-то материалы на тему репрессий в конце восьмидесятых годов уже прорывались в печать. Многое определяла личность редакторов газет и тележурналистов. В Ленинграде появилась телепередача «Пятое колесо». Имя Бэллы Курковой стало сопрягаться с понятиями свободы и смелости. У бывших репрессированных брали интервью. В канун моего семидесятилетия корреспонденты наведались и ко мне. В «Ленинградской правде», в других газетах появились статьи: «Крепостная актриса», «Жизнь и Судьба», «Жила-была девочка». В начале марта 1990 года режиссёр Лариса Викторовна Погосьян возглавила группу энтузиастов, задумавших отметить мою круглую дату. Володя загорелся идеей пригласить на юбилей Юру. Мне эта мысль не казалась удачной. Но должной твёрдости я не проявила, и Володя набрал номер телефона сына:

– Мне кажется, ты должен приехать на семидесятилетие матери. Как полагаешь?

Из Москвы приехали Валечка с Аркадием, племянники с жёнами, Маечка с сыном Вовой. Много друзей – из самого разного «далёка». Ко всеобщему удивлению, приехал и сын.

Юбилей отмечался во Дворце искусств, при большом стечении народа. Я неотрывно следила за сыном: где он сидит, с кем говорит, что делает. Когда появились теле- и видеокамеры, как сквозь туман увидела, что он поднялся с места и стал пробираться к выходу. Нельзя же его задерживать? Не нужно! Что ж, пусть уходит… Позже мне рассказали, как его уже на лестнице остановила режиссёр телевидения Надежда Виноградова: «Помилуйте, не уходите! Зачем же наносить матери такой удар? Хватит уже с неё». Юра вернулся. Уступил и на этот раз.

Мои попытки объяснить ему обстоятельства прошлого никогда не встречали в нём отклика. Но рассказать ведь хотелось не только о мраке застенка, но и о светлом чувстве, с которым я ожидала его появления. То время было уже нашим общим.

Я пережидала. Пробовала вновь. Видя, каким отчуждённым становится его лицо, привычно замолкала. Как-то обратилась к нему, собравшись с духом:

– Юра, привези своего первенца! Дай увидеть внука! Как-никак мне уже семьдесят…

Вскоре мне позвонила мать невестки:

– Знаете, что сегодня сказал по телефону наш с вами внук? С крайним ребячьим удивлением: «Бабушка Нина, у меня, оказывается, есть ещё одна бабушка! Её зовут бабушка Тамара. Она живёт в Ленинграде, и мы с папой собираемся к ней в гости».

Значит, Юра решился сказать обо мне малышу? Грандиозное событие!

Незадолго до этого, когда Аня с ребёнком отдыхала у севастопольских родственников, моя сокурсница Аля Яровая собралась вместе с дочерью в археологическую экспедицию в Херсонес под Севастополем. Я попросила у севастопольцев разрешения дать Але их адрес, позволить к ним зайти.

– Мальчик прелестный. Невестка, знаете, из «тургеневских женщин», – делилась впечатлениями Аля.

* * *

В ожидании, что вот-вот сейчас из поезда выйдет пятилетний мальчик Алёша и скажет: «Здравствуй, бабушка», – сердце колотилось не там, где нужно, и не так, как следовало. Сын с внуком не появлялись. Я зашла в вагон. Увидев, как нарочито медленно Юра зашнуровывает малышу ботинки, поняла, что он уже жалеет о своём согласии привезти его ко мне.

Мальчик сиял улыбкой. А сорокапятилетний сын и его семидесятилетняя мать, как два беспомощных погодка, трепыхались в тенётах, дальновидно накинутых на них умельцами бороться за себя. На какие-то минуты мы, малознакомые и кровно родные, ещё задержались в купе. И даже оробевший перед происходящим поезд не посмел двинуться в парк.

Все десять дней, что сын и внук гостили у нас, как и в первый приезд Юры, я была счастлива. Что-то рассказывала маленькому Алёше, не отходила от плиты, чтобы побаловать чем-нибудь вкусным детей и мужа, самозабвенно включившегося в наш общий союз. Стоило ребёнку раскапризничаться или по какому-то поводу призвать меня на помощь криком: «Бабушка!» – мир теплел сразу и безоговорочно.

Из писем судьи я знала, что Юра любит дачу, доставшуюся ему от отца, много сил и времени отдаёт работе на земле. Руки у него были грубоватые, трудовые. Я спросила, кем он себя более всего ощущает: программистом, инженером? Он славно усмехнулся и ответил: «Фермером». Мне такое признание пришлось по душе. Что могло быть естественней любви к земле? И я приняла это за ключ, которым можно будет что-то отпереть в сыне.

В тот приезд случилось и вовсе непредвиденное. При прощании на вокзале сын вполголоса вымолвил: «Не тронь чемодан, мама. Я сам». Я не ослышалась. Взрослый сын впервые попробовал назвать меня мамой?!

Пока он находился здесь, то и дело повторял: «Что ты всё о нас и для нас? Подумай о себе». Уехав, замолчал снова. Какое-то время спустя невестка написала, что ждёт второго ребёнка. Ровное и ласковое обращение Юры с Алёшей, ожидание ещё одного ребёнка… Значит, семья состоялась? Не это ли главное?

В память о юбилее осталась публикация: «Такого юбилея – с охапками гвоздик и роз, с искренними, добрыми поздравлениями, признаниями в любви, с прекрасным юбиляром, которая строгим туалетом, красотой и достоинством напоминала об актрисах прошлого века, – мне видеть не доводилось… Театральные деятели со всей страны и из-за рубежа поздравляли с семидесятилетием Тамару Владимировну Петкевич…» Скорее всего, именно эта юбилейная картинка послужила для Юры одновременно и толчком к тому, чтобы привезти внука, попробовать сделать шаг мне навстречу, и стимулом к новому приливу раздражения. Я ведь условилась сама с собой, что буду сколько угодно ждать его прихода ко мне, лишь бы это свершилось по его личной и доброй воле.

– Отец оставил застенографированные дневники, – сказал при предыдущей встрече сын.

– Ты их пытаешься прочесть?

– Да. Хотя это не просто. Он пользовался старой системой, двадцатых годов.

– И пока не разберёшь, не успокоишься? Так?

– Да.

Не знаю, о какой поре своей жизни писал Филипп, что доверил дневникам, какую свою зашифровал в них «истину». Но сына переполняло ненасытное любопытство к фигуре отца, а относящееся ко мне его не интересовало. Я надеялась, что Юра справится с расшифровкой отцовских дневников и они помогут ему осмыслить всё, что с нами случилось. Но он к этой теме больше не возвращался.

Меня и сейчас ещё спрашивают, как я могла при всём этом жить. Наверное, природа подарила мне способность всегда ощущать здоровую основу жизни. И ещё меня выручало то, что некая высшая воля разместила меня на причудливом перекрёстке между теми, кто родился ещё на рубеже веков, и более поздними поколениями.

В первой книге я рассказывала об Ольге Петровне Тарасовой, дворянке, профессиональной революционерке, которая в одно время со мной отбывала срок в Межоге и одарила меня своей дружбой. В 1985 году я была приглашена в Москву на её столетие (всего она прожила сто шесть лет). Ольга Петровна обладала редким талантом любви: сам воздух вокруг неё всегда был насыщен любовью. И столетие своё она встречала окружённая любовью обеих дочерей и нескольких внуков. Соседи по московскому многоэтажному дому несли на её праздник пироги, варенье и салаты.

Родственники и друзья, съехавшиеся на столетие «последней эсерки», как её назвала одна из московских газет, произносили растерянно-восторженные тосты: «Сто лет?! Прекрасно! Восхитительно! Такая живость чувств! Откуда берутся силы?» За Ольгой Петровной Тарасовой стояла богатейшая родословная. История и человек в девятнадцатом веке ещё более или менее уважительно шли рука об руку. Происходившие из позапрошлого века люди, такие как она и Александр Осипович, завещали нам свою мудрость – любовь.

Силы самых близких моих друзей-женщин, родившихся в начале двадцатого века, – Тамары Цулукидзе, Хеллы Фришер, Ольги Улицкой – были подорваны расстрелами мужей или многолетним ожиданием их из лагерей. Все до одной потеряли детей. Сын Хеллы остался в Чехословакии, и она его никогда больше не увидела, поскольку и после освобождения уехать на родину ей не разрешили. Четырёхлетний сын Оли и Александра Осиповича умер в ссылке на Кольском полуострове. Сын Тамары Цулукидзе погиб, едва она вышла из лагеря. Гонки с современной историей эти прекрасные женщины выиграть уже не могли.

Собственный суровый опыт подорвал Олину веру в то, что моя ситуация с Юрой может разрешиться «по-человечески». «Сын тебя не знает, тебя не помнит, – повторяла она. – Ты не справишься с этим одна». И я – не справилась.

После Олиной смерти я получила письмо от одной журналистки из Молдавии. У неё в руках случайно оказалась записная книжка Ольги Петровны Улицкой. Журналистка слышала о том, что мы были близки, искала встречи со мной, поскольку собиралась писать о фильмах Улицкой и о ней самой.

Журналистку тоже звали Ольга: Ольга Александровна Тиховская. Мы встретились. Начав собирать в архивах Одессы и подмосковных Белых Столбах материалы об Ольге Петровне, пылкая молодая Ольга Тиховская попутно читала рецензии на фильмы Александра Осиповича. Нашла не только кадры из его кинолент, но и резолюции о запрете его картин. Увлеклась и его творчеством. Успела взять интервью у актрис, снимавшихся в его фильмах. Все материалы фотографировала, дубликаты присылала мне.

Бывает так, что знакомство и дружба выявляют вдруг звенья глубокой и таинственной внутренней связи между людьми. Старшая Оля, Улицкая, и младшая, Тиховская, не были знакомы друг с другом при жизни. Однако… В записях старшей младшая Оля прочла, как маленький Петя, сын Ольги Петровны и Александра Осиповича, перед смертью повернул голову к матери, долго смотрел на неё и произнёс ставшие последними слова: «Бедная моя!» И с Олей Тиховской произошло похожее, когда её заболевшая пятилетняя дочь, заметив на лице матери страх, озабоченно, по-взрослому сказала: «Бедная моя Оля!»

Какими нитями и перепутьями мы связаны? Что наследуем, в чём повторяем чужие судьбы? И как схожи наши истории любви и вражды, наши исповеди друг другу! Как материален этот мир связей, заветов и взаимных прорастаний! Может быть, мы недостаточно умны, чтобы постичь истоки всех многообразных причинно-следственных связей? И не всегда понимаем, чем спасаемся, преодолевая невозможное?

* * *

Будучи в 1967 году в Москве, мы с Володей навестили Славиных на даче в Переделкине. Софье Наумовне надо было что-то оплатить в административном корпусе писательского Дома творчества. Ожидая её, я просматривала список отдыхающих и вдруг увидела фамилию: Цулукидзе, Тамара Григорьевна. Всё сходилось. Невероятно! Мы не виделись с ней пятнадцать лет. В первую минуту самым натуральным образом не узнали друг друга. Обе были потрясены встречей. Проговорили несколько часов кряду. Без утайки делились всем пережитым за эти годы.

Есть судьбы, к которым даже мысленно решаешься приблизиться, едва дыша, на цыпочках. Такой мне видится судьба Тамары Цулукидзе. Напомню: её муж, знаменитый театральный режиссёр Сандро Ахметели, был в 1937 году расстрелян. Пятнадцатилетний сын накануне отъезда в Сыктывкар к освободившейся после лагеря матери попал под трамвай и погиб. Основываясь на тех же ложных обвинениях, за которые она отсидела десять лет, в 1951 году её арестовали вторично. Без суда и следствия отправили в ссылку в Красноярский край. Пожизненную.

В том же 1951 году в места ссылок за подписью Молотова был разослан правительственный циркуляр, который предписывал: бывших политических заключённых использовать только на физической работе. Этот человеконенавистнический документ коснулся судьбы Тамары Цулукидзе. В красноярской деревне с клубной работы её уволили. Блистательную когда-то актрису определили в колхоз – птичницей. На одной из любительских фотографий, сделанных там, Тамара сидит на срубе колодца, держит в руках курицу и, запрокинув голову, смотрит в небо.

Пережить ссылку ей помог такой же одинокий человек – белорусский писатель Алесь Осипович Пальчевский. Он тоже был выслан в Красноярский край. Их спасло то, что они встретились. Это была встреча двух измученных людей, одинаково понимающих то, что происходило в стране, и сострадающих друг другу.

После возвращения из ссылки Тамара сыграла в тбилисском Театре Руставели несколько ролей, но вскоре переехала в Минск. Рассказывая о своей жизни там, Тамара затронула одну больную для меня тему.

После ареста Алеся Осиповича у его жены со следователем, который вёл его дело, начался роман. Видимо, серьёзный. Она потребовала у мужа развода. Следователь женился на ней и воспитал сына Алеся Осиповича.

– Если бы ты только видела, что творится с Алесем, когда сын иногда заходит к нам! Кроме насторожённости и недоброжелательности, мальчик ничего не проявляет, – сетовала Тамара. – Ни-че-го! Понимаешь? Одно раздражение и отчуждение.

На все последующие годы нас четверых связала глубокая и сердечная дружба. Мы с Володей ездили к ним в Минск. Тамара и Алесь приезжали к нам в Ленинград. Мы писали друг другу, перезванивались. Давали друг другу читать рукописи.

Любя Грузию и тоскуя по ней, Тамара после смерти Алеся была уже не в силах вернуться в Тбилиси, но настояла, чтобы мы с Володей съездили на её родину:

– Это мой подарок вам! Сестра Кэтована примет вас, как родных! Это мне надо, чтобы вы побывали в Грузии! Мне! Больше, чем вам.

Поездка оказалась незабываемой. А в 1990 году от Грузинского театрального общества я получила приглашение на празднование столетия со дня рождения Сандро Ахметели, совмещённое с днём рождения Тамары, которой на свете уже не было. Грузия отмечала эту дату с размахом.

Из Тбилиси автобусом нас повезли в село, где родился Ахметели. Там, с холма, я увидела Алазанскую долину, окутанную то ли дымкой, то ли лёгким туманом. Она запомнилась мне каким-то неправдоподобным видением.

Председатель колхоза стоял стеной:

– Ни в какой ресторан вы не поедете. Праздновать столетие нашего земляка будем в моём доме!

Из дома вынесли всю мебель, оставили только столы и скамьи. Вина, яства появлялись невесть откуда. Звучали тосты, часто проникнутые горечью.

Главное торжество происходило вечером в Тбилиси, в зале Грузинского театрального общества. Зал был переполнен. Выступали театроведы, актёры, друзья. Тут же присутствовала семья хирурга Мухадзе, воспитавшая сына Сандро Ахметели и Тамары Цулукидзе. Был выпущен фотоальбом, посвящённый спектаклям Ахметели. Динамичные, темпераментные массовки, размещённые на сложных декорационных конструкциях, говорили о мощи его театрального мышления. Была издана книга Тамары «Всего одна жизнь». На радио сумели восстановить запись одного из спектаклей, и в композиции вечера прозвучал её голос.

Как единственный свидетель её «северной» жизни, я пересказала историю возникновения театра кукол, созданного ею в Севжелдорлаге. В финале вечера был показан отрывок документальной ленты, снятой в Минске: у подъезда дома, где жила Тамара, стояла «скорая помощь», а она силилась ещё что-то дорассказать телевизионщикам об актёрах театра Ахметели, с которыми сидела в тюремной камере. В зале плакали.

Единственным выходом Тамары на публику за последние годы был юбилей Театра Руставели. В знак признания заслуг руководителя театра Роберта Стуруа она преподнесла ему репетиционный колокольчик Сандро Ахметели, покорив присутствующих своей речью.

Умерла Тамара Цулукидзе в Минске, но её прах перевезли в Тбилиси и захоронили рядом с матерью и сыном Сандиком.

* * *

Мы с Борисом не оборвали нашей переписки.

Временами она затихала, становилась формальной, но и при этом сохраняла смысл и инерцию прежней поры. В этой переписке мы, как всегда, пытались затронуть недосягаемые глубины. Так и получилось, что длилась она более пятидесяти лет.

Борис рассказывал о своих выставках здесь и за рубежом. Горько упрекал: «Глухим недоумением остается засекреченность от меня твоей поездки в Штаты и другие страны. Ты всегда находила силы, чтоб специально съездить к друзьям, по-разному дорогим и интересным тебе. В любую даль: в Одессу, Тбилиси, Кишинёв, ещё бог знает куда. Только не ко мне. Пока был здоров, пытался сам бывать в Питере. Правда, всегда – неудачно».

Эволюционировали его поздравления ко дню рождения. От: «Ну, не могу я от души пожелать тебе счастья с кем-то, так что по-честному: пусть тебе всегда будет тоскливо без меня, как мне без тебя». До: «Ты самый мой близкий и родной человек на земле. Что было горького – всё отгоревало, облетело напрочь. Пока стучит твоё сердце на свете – и я не один». Жалуясь на то, что стал лениться, просил: «Крикни мне что-нибудь сердитое, чтоб мне стало стыдно. Я совсем перестал в себя верить. Шибко ты мне надобен, бродяга Том».

Подняв недавно пачки лагерных писем Бориса, я по-новому была ошеломлена картиной тех усилий, которые предпринимали мы, молодые, пытаясь во что бы то ни стало противостоять силам, которые деформировали и калечили нас. Это не столько письма, сколько очерки об опыте умствований, о капканах, в которых мы то и дело оказывались. Борис видел меня и себя в постоянном стремлении ввысь, «выше и выше… ещё и ещё дальше от грешной, изумительной и обыкновенной земли (где жить не дают) – туда, где это уже только Дух и Красота (где и нас не всегда застанешь, но и мы не всегда согреваемся)». «Как же не буянить здесь дикарству и разрушительным силам, – писал он, – которые хотят просто жить!!! Ломая всё к чёрту, но чтоб во всей распространённой правде чувств! Трижды возвышенная, благородная абракадабра рождается от честного голого крика: „Жить! Жить!“ Хоть гибнуть, хоть вкривь, в страх, но всем естеством, любя, не любя, вместе, врозь, с миром, без него, но – до дна истинно… и тут уж разум исчезает, начинает бушевать лава души со всеми полагающимися молниями, потасовками демонов и роков над головой и глазами, открытыми в горную тишину… И снова надо карабкаться вверх, вверх, „работая“ над чувствами, переводя их в неподсудное, во всё большее духовное общение и совершенство. В общем, занеслись мы с тобой до такого, что никому живому не под силу. Требуя день за днём всё больше и больше друг от друга, увидели, что, убегая от преследований, мы на такую высоту забрались, где мужчине и женщине пробыть жизнь нельзя… Чувства, годами переводимые в разум, направили нас к бесполому выращиванию человеческих ценностей друг в друге… Близость, запрещённая „дядями“, нашла себе форму, недосягаемую для них, но она же кого хочешь опустошит и утомит…»

И правда: из какой мглы, из какой бездны прорывались мы в ту искусственную высь! И как же полетели в тартарары те достижения духа при нашей встрече в Москве после освобождения Бориса!

Борис страстно хотел познакомиться с Владимиром Александровичем. Они с женой приглашали нас в гости, когда мы бывали в Москве, но Володя и слышать об этом не хотел. На вопрос: «Почему?» – отвечал: «Ну, это особый случай». А потом внезапно взял и – уступил: «Ладно, поедем. Хочу его увидеть!»

Борис увёл Володю в мастерскую, под которую была оборудована одна из комнат их четырёхкомнатной квартиры. Показал ему свой офортный станок, литографии, картины. Одна стена мастерской была увешана фотографиями и афишами концертных выступлений Александры Фёдоровны. Мужчины долго и увлечённо беседовали о театре, о книгах. Неожиданно, непредвиденно образовалась атмосфера дружелюбия и обоюдного признания. Услышав, что Борис рассказывает Володе о своём боге – художнике Серове, а Володя читает ему отрывки из своего любимого «Графа Нулина», я поняла: они понравились друг другу.

– Ну, давайте выпьем за вашу старую дружбу, – предложил Володя.

– И за новую тоже, – поторопился Борис.

– Ну, новая пока ещё неизвестно, родится или нет, и неизвестно, какой будет, – отвёл этот тост мой муж.

– Тогда пьём за старую, – примирительно согласился хозяин.

– Давайте выпьем за таланты Бориса, – вмешалась я.

– Том, а ты что, до сих пор не поняла, что все мои таланты – мнимость? – наклонился он ко мне. – Ты не знаешь моей боли. Она заключается в том, что я не успеваю и уже не успею сделать своего главного…

При прощании Борис подытожил впечатление от знакомства с мужем, шепнув: «Слушай, он же прелестный мужик, твой Владимир Александрович!» Володя обошёлся без оценок. Смолчал. А я утвердилась в своём представлении о жене Бориса: умная, жестковатая, любящая, готовая ради Бориса превозмочь недружелюбие ко мне.

Через год или полтора Борис написал, что хочет приехать в Ленинград, сделать в Царском Селе зарисовки Камероновой галереи и павильона «Грот». Володя сделал широкий жест: «Если хочешь, пусть остановится у нас. Отдай ему свою комнату». Появившись в Питере, Борис поблагодарил за приглашение, сказал, что обещал поселиться у брата своей жены, но если мы разрешим, то дня на два задержится у нас. И тут же потребовал: «Рукопись! Дай мне прочесть свою рукопись!»

Он читал её двое суток напролёт. Вечером, когда я постучала в дверь, чтобы позвать его ужинать, он сидел, вжавшись в кресло. Он плакал: «Я прочёл. Я не знал, малышок… Совсем не так представлял твою жизнь, Томушка».

Повесть Бориса «После победы» я тоже читала в рукописном варианте. Опубликовал он её в 1996 году в журнале «Казань». Выяснилось: как и он обо мне, я тоже многого не знала о нём. Во всяком случае, о его довоенных и фронтовых перипетиях. В лагере мы были так вмурованы в вопрос жизни и смерти, что всё биографическое отодвигалось в дальний угол. Борис провоевал четыре года. Арестован был сразу после Дня Победы. Книгочея, собравшего на разбомблённых складах Польши и Западной Украины «странную» библиотеку, осудили за неё на восемь лет. Оперативники вынули из его вещмешка Ницше, Розанова, альбомы репродукций мюнхенской Пинакотеки, эмигрантское издание стихов Гумилёва, томик Фрейда. В моравской Остраве он подобрал «гениальные рисунки шизофреников», а в каком-то дворе выхватил из огня нацистские журналы. Самой же страшной уликой была «книжица с ярким красно-чёрным рисунком на обложке: Сталин по пояс в кровавом болоте, в маршальском мундире с закатанными рукавами. А за ним призраки Чингисхана и Ивана Грозного».

Началось для него всё, как рассказывал Борис, с вопроса: «Откуда берётся патологическая, воспалённая жестокость расправ бандеровцев с коммунистами?» – и с виселицы, на которой были повешены пятеро бандеровцев: трое студентов, один гимназист и один старик – церковный староста. Борис был назначен в ночной караул, охранять повешенных: «Шёл сырой снег, к ночи заметелило, город спал или притворялся спящим, трупы крутило ветром… Я ждал пули, сам постреливал согласно инструкции… и у меня было время подумать, что привело на виселицу этих пятерых».

Зная всегдашнюю страсть Бориса – докапываться до мотивов и причин явлений и фактов, – я понимала, почему двадцатичетырёхлетний солдат так жадно впился в крамольные журналы и книги, из которых надеялся выудить правду о безумии стычек, схваток и мировых войн.

В тот приезд Бориса, в самом конце восьмидесятых, жизнь подарила нам момент простоты. Когда-то первая моя попытка познакомить Бориса с «6-А» закончилась ничем. Тем не менее я и на этот раз уговорила его пойти на постановочный факультет моего любимого Театрального института, где работала Аля Яровая. Несмотря на занятость, на присутствие в деканате нескольких студентов, Аля поняла чрезвычайность нашего появления и приняла Бориса с тем языческим жаром, который был ей так присущ. Глазами выспросила у Бориса всё, что её интересовало. Подаренные ей кем-то чайные розы перекочевали к нам. Борис был потрясён проявленной Алей сопричастностью нашему прошлому, фактически чужому, лично её не задевшему. Мы шли с ним к троллейбусной остановке. Остановились на углу Моховой и улицы Белинского, в крошечном скверике со скамьёй.

– Сядем, – попросил выбитый из колеи Борис.

Со всей силы ударил по скамье кулаком:

– Не скажешь, во имя чего я затоптал себя? И как затоптал! Всё подмял, чтобы прочно стоять на ногах. Ты ведь знаешь, что я всегда был за то, чтобы тратиться как можно больше. Только ведь за это воздаётся. И вот – жил, как кастрированный. Даже хуже: самооскоплённый! А ты? Ты – копилка чужих судеб, чувствилище эпохи. Написала дикую по воздействию книгу. Завидую тебе. Прошу, побереги себя! Тебе как-то надо собрать силы – для тебя же, для всех нас. Родненькая ты моя, спасибо тебе за всё, от чего ожила душа.

Может, и в самом деле я одна понимала, что произошло и что происходило с моим ровесником, получившим от власти сначала – наказание, затем – почести, признание, звание заслуженного… В тот момент он предстал таким, каким его явила Природа при рождении. Исповедь? Да, это была исповедь! И, Господи, мне довелось её выслушать!

* * *

По инициативе нашего с Володей друга, народной артистки Молдавской ССР Нелли Каменевой, мы были приглашены в Молдавию на празднование пятидесятилетия Русского драматического театра.

Новое руководство Министерства культуры Молдавии благоволило к Володе. К тому же там теперь работала его ученица – Светлана Гладкова, окончившая в Ленинграде режиссёрский курс. Володю приглашали то прочесть цикл лекций по режиссуре, то в жюри какого-нибудь творческого конкурса. Он соглашался на эти поездки ради заработка, но более всего – из-за тоски по театру, из непреходящего интереса к актёрам. Это составляло смысл его прошлого. Немало значило и то, что у Володи установились собственные отношения с Дмитрием Фемистоклевичем. Когда вышла его книга «Театр моей юности», Володя захотел послать её Диме. Задумался: «Не знаю, что ему написать. Не могу же я желать ему счастья, если сам у него это счастье отнял». До ареста Дима какое-то время работал в бакинском Театре русской драмы заведующим музыкальной частью, дружил с главрежем Савченко. Театр знал и понимал. Володина книга ему понравилась. Он поблагодарил его. Письмо закончил так: «Берегите Тамарочку, Владимир Александрович!»

Я бывала в Кишинёве не раз, но даже близко не подходила к кварталу, где располагался театр, из которого меня выдворили. Володя уговаривал предать давние события забвению, доказывал, что они никакого отношения к новому руководству и к новой труппе не имеют.

Зал, сцена, фойе театра – всё оказалось перестроенным, обновлённым. Вечер вела Нелли Каменева. Рассказывала об истории театра, перечисляла имена работавших в нём режиссёров. Володю назвала в числе самых ярких. Говорила и обо мне.

Бывшего парторга, который когда-то провозгласил: «Такие, как вы, всегда будут зависеть от нас», – уже не было в живых. Инициатор же моего увольнения, прежний директор, приравнявший себя к «океану», присутствовал. Сидел в числе почётных гостей. Вперив в меня тупой взгляд, казалось, искал ответа на гвоздивший его вопрос: «Что за времена? Ведь я же её угробил! Так что же я упустил, если они оба здесь, на равных правах со мной?»

Сожалела ли я о том, что этот злобный «идеолог» пресёк мою актёрскую биографию? Не знаю. Я работала в театре, не имея за плечами профессиональной школы, да и спасительная молодость к тому времени уже прошла. Но сцену мне пришлось оставить именно в тот момент, когда, по формуле Бориса Пастернака, дыхание «почвы и судьбы» могло перерасти в искусство.

Однажды Союз писателей Молдавии проводил конкурс по прозе, и Володя как член жюри проголосовал за присвоение второй премии талантливому, как он считал, рассказу. По условиям конкурса имена авторов значились под девизами. Когда фамилию писателя С. обнародовали, они с Володей познакомились, и между ними завязались добрые отношения. Он настойчиво приглашал Володю приехать погостить у его родственников в деревне, на самом берегу Днестра. Володя когда-то снимал у А. П. Довженко фильм о коллективизации на Украине и мечтал побывать в молдавском селе, славившемся крепким хозяйством. После двух наших поездок на озеро Селигер, где колхозное хозяйство чахло и деревня спивалась, это было ему особенно интересно.

Получилось так, что мы заехали в село к новому Володиному знакомому, когда он сам находился в поездке по Сибири. Встретить нас он поручил семье своей сестры. И только дней через пять во двор въехала повидавшая виды хозяйская «Волга». Вечером за столом, уставленным молдавскими винами, мамалыгой, соленьями из погребов и прочей деревенской снедью, хозяин всё говорил и говорил о могучих реках Сибири, о промыслах, лесах, людях. Искренне восторгался. Хорошо смеялся. И был трогательно благодарен, что среди общего шума я одна его внимательно слушала.

Молдавское село было действительно зажиточное, дом – гостеприимный. Но нам ещё предстояли встречи в Кишинёве, и мы торопились туда. По дороге в Кишинёв С. стал просить уделить ему один день, чтобы послушать его новую военную повесть. Читал её сам. Мы слушали с интересом. Он не только ждал, а прямо-таки требовал советов. Крупным мастером он, разумеется, не был, но талантливым самородком – несомненно. Позже мы предлагали его повесть в разные издательства, досадовали на отказы.

Редко, кстати, приходилось видеть более бедную квартиру, чем та, в которой С. жил в Кишинёве: железная кровать, полка с книгами, телевизор первого выпуска. В кухне на двух столах сушился липовый цвет: ранение задело лёгкие фронтовика. Разуверившись во врачебной помощи, он лечился, как советовали знахари. Показал нам фотографии двух своих дочерей. А почему он живёт один, мы спросить не решились.

Я задерживалась в Кишинёве. Володе надо было уезжать в Ленинград. С. вызвался отвезти его к поезду. Когда мы возвращались с вокзала, увлечённо рассказывал о своих «лучших днях в году». Так он называл сбор полка: совместные поездки с однополчанами на места сражений, ночёвки, рыбалка, варка ухи на костре. Неожиданно прервав рассказ, повернулся ко мне: «Я всё про себя талдычу, а вы о себе – ни слова. Расскажите хоть что-нибудь». Я отшутилась: если он узнает, кто я такая, то высадит посреди дороги. Он тут же съехал на обочину, остановил машину и продолжал уговаривать: «Хоть что-нибудь! Из самого-самого главного!»

– Самое главное, – попробовала я сформулировать экономно, но ёмко, – заключается в том, что ваше прошлое связано с бедой войны, а моё – с лагерем: пятьдесят восьмая статья и всё, что за сим следует.

На том, собственно, разговор и прервался. С. завёл машину и молча довёз меня до правительственной гостиницы, в которую нас с Володей поселила его ученица Светлана Гладкова. При прощании сказал, что завтра утром заедет за мной и отвезёт на рынок – купить орехи и ещё что-то местное.

Его реакцию на мою откровенность нельзя было назвать стандартной. На следующее утро С. вышел из машины в форме подполковника ГБ. В первые секунды я его попросту не узнала. Узнав, не знала, что сказать. Он спас ситуацию тем, что тут же взял инициативу разговора на себя:

– Давайте выберем здесь, в парке, место потенистее, немного посидим, ладно? Я всю ночь промучился и решил, знаете ли, быть с вами предельно открытым.

Выяснилось: спустя некоторое время после войны Министерство внутренних дел «мобилизовало» его на должность начальника лагеря.

– Я верил, что зоны заполнены врагами народа. Вёл себя непримиримо и жёстко. А как же? Мы били фашистов, проливали кровь, стольких своих теряли, и каких своих, а эти в то самое время шкодили здесь, клеветали на советскую власть, мусорили, подрывали и прочее.

С. не скрыл, что люто презирал заключённых. И крепко стоял на этом, пока этапом не привели в лагерь одного из его бывших однополчан. Он с ним ходил в атаку, бывал в таких переделках, после которых точно знаешь: трус человек или храбрец.

– Я помнил его как годного по всем меркам солдата, а тут – срок десять лет! Пошёл во второй отдел, взял его формуляр, прочёл, что он такой-разэтакий. Был в плену. В общем, «изменник Родины». Голова кругом пошла. Концы с концами не сходились. А если подтасовка? Так во имя чего? Кому нужно фабриковать такие «дела»? Или я, отвоевав, ни черта в жизни не смыслю? Стал листать другие «дела». Одно схоже с другим. Все как под копирку.

И целостное сознание солдата-победителя дало трещину. Начистоту ни с кем не поговоришь, разъяснений у высокого начальства не попросишь.

– Маялся, маялся. Понял, что не могу больше нести службу. Попросил перевести на любую другую. Это квалифицировали как нарушение устава, партийное отступничество. Конец карьеры. Отставка. Очутился нигде и ни при чём.

– Не сожалейте о «нигде и ни при чём», – попробовала я подытожить его историю. – Фронт вы прошли. Долг выполнили. Живым остались. Премию за рассказ получили. Допишите повесть, которую читали нам. И вообще, когда с совестью всё в порядке, дела обстоят не так уж плохо.

Вот тут-то и вскрылась суть его сегодняшней драмы.

– Не так уж и плохо, говорите? Хуже не бывает! Они же мне всё перекрыли! Ни в журналах, ни в газетах печатать не разрешают. Премию я получил только потому, что рассказ был под девизом, а не под фамилией. Они следят за мной. Понимаете? Следят! – старался он донести до меня степень безысходности своего положения.

– Что вы, право, – прикинулась я непонимающей. – Так уж всё время и следят? И сейчас следят?

– Эх, вы! – ответил он. – Всюду. Всегда. И сейчас.

И я тут же вспомнила: 1950 год… После освобождения, зная, что в дальнем северном лагере погибает Платон Романович Зубрицкий, я при первой командировке в Москву решила попросить помощи у его закадычного друга Семёна. Платон познакомил меня с ним ещё в юности, когда они оба приезжали в Ленинград. Позвонила ему:

– Может, помните? Такая-то. Платон… Ленинград… Хотела бы повидать вас…

– Конечно помню. Да-да…

После длительного обдумывания он попросил меня приехать на Центральный телеграф:

– К вам подойдёт моя жена. Обрисую ей вас. Надеюсь, вы не слишком изменились?

«Дело в том, – растолковывала мне его супруга, когда мы встретились, – что после войны Семёна мобилизовали на работу в органы. Он – капитан МГБ. Какая-либо связь с Платоном грозит ему крупными неприятностями. Встреча с вами, простите, – тоже. Мы знаем, что вы сидели». На мой мгновенный отказ от встречи она заторопилась защитить мужа: «Нет-нет, пожалуйста, не горячитесь. Мой муж порядочный человек. Он как был, так и остается другом Платона. Он очень хочет всё о нём узнать. Очень! Мы с вами вместе доедем до выхода из метро на Арбате, а дальше он просил вас, не подходя к нему, следовать за ним на некотором расстоянии».

Семён боялся улиц, телефонных будок. Каждый встречный мог быть шпиком, телефонная будка – пунктом связи с его же учреждением. Он вёл меня по одному ему известному лабиринту дворов и задворков Арбата. Отставая шагов на пятнадцать, я шла следом и кляла себя за то, что подчинилась этому иезуитскому расчёту. Мне, сбросившей вериги лагерной поднадзорности, этот капитан МГБ виделся до неприличия перепуганным служакой.

Лишь войдя в квартиру, он протянул мне руку:

– Ну, здравствуйте. Проходите. Рассказывайте обо всём.

Оттого что я вынудила его предстать предо мной в таком неприглядном виде, рассказ «обо всём» отменялся. Я попросила дать адреса московских друзей Платона и ушла.

И сейчас, сидя с молдавским писателем в парке, среди зелени и цветов, я поняла, что бедой для психики одного и другого была их осведомлённость о технологии тотального сыска изнутри. Моим преимуществом было отсутствие этих знаний. Я была свободнее их.

Провожая в Ленинград теперь уже не Володю, а меня, С. стал уговаривать:

– Вы просто обязаны написать о себе и обо всём том, пережитом.

Не без горького лукавства я предложила ему:

– Давайте сделаем это вместе! В форме переписки между бывшей заключённой и бывшим начальником лагеря.

Он даже не улыбнулся в ответ.

С. был серьёзно болен. Приехал в ленинградскую пульмонологическую клинику лечиться голодом. По воскресеньям бывал у нас. В дни выхода из голодовки я готовила ему сыворотку, потом куриный бульон. Он был деликатен и тих. Только однажды сорвался так, что ещё раз подтвердил умение века добираться до корней наших нервов, когда там и глодать уже нечего.

Наезжая в Кишинёв, я неизменно звонила ему, справлялась о его здоровье. Он всегда стремился помочь: предлагал купить по его инвалидной книжке железнодорожный билет без очереди или доехать до вокзала на его одряхлевшей «Волге».

И всё же он поборол недуг страха.

В 1990 году мы виделись, как потом оказалось, в последний раз. Республики уже «самоопределялись». Он пришёл в тот же парк и на ту же скамью с докладными записками, которые собирался отправить в Верховный Совет:

– Я изложил здесь всё по пунктам. Нельзя Молдавии отделяться от России. Глупцы! Видят братьев в нищей Румынии!

С. не побоялся изложить свои доводы письменно, но из осторожности нёс свои бумаги в коробке из-под обуви.

Это был очень честный, очень хороший человек, воин, защищавший родину.

Когда он умер, напечатать некролог, судя по всему, не разрешили.

Глава семнадцатая

От Нели Вексель, сокурсницы, эмигрировавшей одной из первых, письма приходили из стран, в которых она находила работу как режиссёр или отдыхала. На конвертах стояли штемпели Венгрии, Греции, Израиля, Швеции. В Швеции она поставила интереснейший спектакль по пьесе Чехова «Три сестры». Видеозапись дала нам возможность его оценить.

Ленинград она навестила лет через восемь после отъезда. Жила у нас. Через год после её визита от неё прилетело лёгкое, как пёрышко, письмо из Барселоны, где она проводила мастер-класс для актёров. «Всё время думаю здесь о Вас. Не знаю как и чем, но каким-то образом Вы связаны с этой землёй. Хочу Вас здесь видеть. Высылаю приглашение».

Неожиданно к этому приглашению подверсталось ещё одно. Старший внук Володи – Вова, ставший к тому времени довольно известным математиком и выезжавший на симпозиумы в разные страны, попросил деда и меня принять у себя четверых его друзей из Франции. Жильём они были обеспечены, обедать приходили к нам. Мы подыскивали им для экскурсий владеющих французским языком гидов, доставали билеты в театры. Уезжая, от имени всех четверых француженка Клер пригласила меня приехать в Париж и остановиться у неё.

В сентябре 1990 года я купила билет в Барселону – не на самолёт, а на поезд. Это давало возможность увидеть Германию и пару дней побыть в Париже. Попутно возникло одно мучительное для меня поручение: Володя надеялся, что я остановлюсь в Берлине и развяжу дурной узел несложившихся отношений с его сестрой Раей.

Учитывая моё безденежье, руководство к парижской части вояжа мне пункт за пунктом разработала редактор моей рукописи Светлана Дружинина. Многое исключалось: посещение Лувра, театров, кладбища Сен-Женевьев, речной трамвай по Сене, чашка кофе в центре города. Я могла походить по Парижу пешком, посмотреть витражи в церкви Сент-Шапель, посетить музей Клюни…

В Париже у Клер была более чем скромная квартирка, тем не менее француженка приняла меня очень радушно. Уступила свою спальню. Утром, перед её уходом на работу, мы по-английски оговаривали мои маршруты. Из дома выходили вместе. Клер шла к метро, а я садилась в автобус и ехала в центр. Прежде и более всего мне хотелось очутиться в соборе Парижской Богоматери.

Высокие, узкие готические своды. Ряды пламенеющих свечей в красных пластмассовых стаканчиках с порога отсекали от внешнего мира. Чтобы освоиться, я дошла до апсиды, села на одно из «мест для молчания». Рассматривала библейские сюжеты на разноцветных витражах. Звучал орган, и мало-помалу внутренняя активность собора полностью подчинила меня себе, беспрепятственно вспарывая заштукованные швы прикрывавших меня заплат. Кажется, нигде и никогда я так откровенно и беззастенчиво не плакала, как в этом «зачитанном» соборе. Плакала обо всём, обо всех. Это была исповедь и молитва одновременно.

С места подняться смогла часа через два. Вышла из храма. Было солнечно, тепло. По земле расхаживали раскормленные голуби. Тут и там щёлкали фотоаппаратами туристы. Особенно много было японцев. Куда-то я было направилась, но остановилась. Собор не отпускал меня. Я вернулась на те же «места для молчания», чтобы как-то успокоиться, договориться с собой. Может, для душевной разгрузки мне и была назначена эта точка земли: Франция, Париж, Нотр-Дам.

На ходу перекусывая батоном, я за два дня набродилась по Парижу, по набережным Сены, разглядывала на книжных лотках старые книги, открытки, иконки. Но противостоять желанию проехать на пароходике по Сене всё-таки не смогла. С открытой палубы любовалась вереницей парижских домов с мансардами, с чугунными плетениями узоров на балконных решётках. А по Елисейским Полям, по ночному Парижу меня водила вся компания французских друзей Вовочки.

С Ириной Баскиной мы встретились, когда я уже возвращалась из Испании. Тогда я и побывала в её маленькой парижской квартире, количеством книг и картин напоминавшей ленинградскую. Ирина преподавала в университете историю цивилизации, писала рецензии на спектакли, пеклась о художниках, организовывала им вернисажи и заботилась о своём роскошном коте по имени Террорист. До Ирины успели дойти слухи о том, что наш сокурсник отнёс её посылку с книгами в парторганизацию, что в ГБ вызывали весь «6-А», интересовались её деятельностью. Спрашивать, что принёс Ирине отъезд из СССР, было излишне. Одного ощущения, что она живёт в свободном мире, для её независимой натуры было, видимо, достаточно, хотя отдачи это требовало полной. Милая журналистка Элен Шатлен (нас познакомила Ирина) свозила меня на своей машине на Монмартр и поводила по Центру Помпиду.

Я прониклась неизъяснимой прелестью Парижа, влюбилась в него.

Через Францию до испанской границы меня мчал скоростной поезд. Городки с черепичными крышами домов, утопавшие в садах, смотрелись через окно вагона необычайно нарядно. Сегодняшняя Франция не посрамляла ту, что была так хорошо известна по книгам, гравюрам и фильмам. Ближе к Испании пейзаж стал меняться. Скалы в прибрежной полосе Средиземного моря выглядели диче и угрюмее, дома – скромнее.

В Монпелье предстояла пересадка на Барселону. В вагоне было много цыган. Рассевшись прямо на полу, они ели, пили, кормили грудью детей. Вели себя сдержаннее, чем в России.

Когда поезд подошёл к Барселоне, стрелки на часах показывали двенадцать ночи. Меня встретила красивая, элегантно одетая Неля, вполне уверенная в себе, но безмерно усталая. Нам с ней, как оказалось, надо было совершить ещё одну пересадку – уже на пригородный поезд, так как квартиру она сняла в пригороде Барселоны, городке Эль-Масноу. К месту назначения мы прибыли в половине второго ночи.

Городок располагался на берегу Средиземного моря. Возле морской кромки сияло огнями открытое для ночных посетителей кафе. За выносными столиками сидел один-единственный полуночник.

– Что-нибудь хотите? – спросила Неля.

– Разве что стакан воды.

Я была взволнована переездом, тишиной ночи. Хотелось просто сидеть и осознавать реальность плещущих о берег волн Средиземного моря, благословляя сокурсницу, которой пришла мысль пригласить меня в экзотическую Испанию.

– Нам предстоит ещё немного подняться в гору, – поторопила Неля.

Мы проходили мимо особнячков и садов за высокими заборами. Квартиру Неля сняла в четырёхэтажном доме. Едва мы открыли парадную дверь, в холле зажёгся по-столичному яркий электрический свет, осветивший ковёр, две кадки с раскидистыми цветущими олеандрами и безукоризненную чистоту подъезда. Бесшумный лифт поднял нас на третий этаж.

Неля заняла маленькую комнатушку, а меня провела в уютную хозяйскую спальню, где после двенадцатичасового пути я тут же провалилась в сон. Проснувшись в ночной темноте, я никак не могла взять в толк, где нахожусь. Уж слишком приближены были ко мне свисающие с неба звёзды. Раз так, значит я лежу на земле? Но разве возможно, чтобы земля была такой удобной и мягкой, а простыни такими хрустящими? Утром Неля объяснила, что хозяйка квартиры, испанка Мэрчи, заказала художнику нарисовать флуоресцентными красками на потолке спальни созвездие, под которым она родилась. Это лучше всего остального помогло понять, что я нахожусь в незнакомой для меня действительности.

Трёхкомнатная квартира с мраморными полами, с удобной и добротной мебелью. Сияющей белизны ванная комната с бездной цветных замысловатых флаконов с лосьонами, кремами, благовонными маслами. Современно оборудованная кухня. Достопримечательностью квартиры был, конечно, балкон с видом на море. Впрочем, какой там балкон! – терраса с уймой вазонов и ящиков, в которых были рассажены всевозможных оттенков и форм цветы. В этот сад на третьем этаже был даже выведен шланг для полива. Собираясь завтракать, пить кофе, мы выносили столик на эту террасу. А кресла ожидали нас там круглосуточно.

Показывая Эль-Масноу, Неля завела меня к хозяйке, у которой снимала комнату в прежние приезды в Испанию. «Это мой друг из Советского Союза», – отрекомендовала она меня восьмидесятилетней женщине. Маленькая темпераментная испанка в удивлении всплеснула руками, воскликнула: «Оу-оу! Комуниста!» – и помчалась в подвал за трёхлитровой бутылью вина. Запомнилось, однако, не вино, а небольшое патио. Пространство внутреннего дворика без крыши напрямую вписывало жильё в мироздание, позволяло ощущать его под боком – ночью и днём, с солнцем и луной и со всеми особенностями времён года.

Палило солнце. Манило море. Установив на берегу палатку, перед тем как уйти плавать, Неля присела возле меня на песок. Многозначительно помолчала и, будто вручая потаённый ключ к двухнедельному отдыху, дала мне задание:

– Прошу вас, сидите и просто смотрите на всё, что вокруг… Я плаваю долго. Вернусь минут через сорок…

Неля пригласила меня сюда, чтобы подарить и разделить со мной покой, в котором нуждалась сама, который находила здесь. Это был невообразимо щедрый подарок.

Она и впрямь уплыла далеко. А я, полежав в забытьи и чуть освоившись, действительно стала оглядывать пляж и людей. Невдалеке расположился дед с внуком лет пяти. Ребёнок шалил, дед молча, улыбкой и жестами, подыгрывал ему. Брызгались и ныряли в море дети. Кто-то, лёжа под зонтиком, читал. Девушки загорали без лифчиков. Простором и свежестью пахло Средиземное море. Мир? Мирность? Да! В естественном поведении людей проглядывала не только беспечность отдыхающих, но и невозмутимость уверенных в своей жизни людей. Рядом с ними я наслаждалась солнцем, жалась к горячему песку и повторяла про себя: «Дивен мир Твой, Господи!»

Неля писала мне, что ей кажется, будто я каким-то образом связана с этой землёй. Видимой связи с Испанией не было. Но Гражданская война 1936–1939 годов, гордые установки республиканцев: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», «No pasaran!» – крепко запали в память со школьных времён. Воевавшие в Испании представлялись нам героями. Увы, к власти тогда пришёл диктатор Франко. Теперь же, через пятьдесят четыре года, Испанией снова правил король. Любили его, однако, не как наследника династии Бурбонов, а за личное мужество и отвагу.

Историю этой страны регулировали мудрость и воля нации. Я помнила кадры кинохроники: испанские матери в чёрных одеждах, ряды погибших сыновей… Горем, статуарностью люди требовали прекращения бойни. Спокойствие общества, говорят, зависит от справедливости. Её здесь – жаждали.

Неля предупредила, что на пляж придут её друзья: француженка Элизабет с мужем, перуанцем Эмилио. Они пришли: оба высокого роста, худощавые, красивые, на вид около пятидесяти. До возвращения Нели мы кое-как объяснялись по-английски, восполняя нехватку слов улыбкой и жестами. С Нелей они стали оживлённо болтать по-французски.

Попрощавшись с ними, Неля объявила:

– Мы с вами приглашены к ним завтра на ужин!

Подошёл час сиесты. Все, кто находился на пляже, разошлись по домам. Когда я отправилась поплавать, пляж был почти пуст. Отплыв от берега на приличное расстояние, я услышала сзади чьё-то сбивчивое, учащённое дыхание. Похоже было, что какой-то лихач-мальчишка задался целью во что бы то ни стало меня перегнать. Я обернулась. За мной плыла огромная собака. Это было так неожиданно, что у меня вырвался вопрос:

– Зачем ты так далеко заплыла? Смотри, как запыхалась.

Собака чуть сбавила темп, но продолжала плыть.

– Чего ты от меня хочешь?

Удерживая дистанцию, собака упорно плыла за мной. Не на шутку забеспокоившись, я ещё раз спросила её:

– Ну, в чём дело? Мне что, пора возвращаться?

В ту же секунду собака развернулась и поплыла к берегу. Мне ничего не оставалось, как послушно последовать за ней. Опередив меня, собака выбралась на сушу, отряхнулась и затрусила вдоль берега. Стоявшая у воды Неля принялась встревоженно допрашивать меня:

– Что это было, Тамара Владимировна?

– Не знаю. Не поняла. Собака меня от чего-то спасла.

«От чего» – не объяснила…

На следующее утро Неля, прожившая двенадцать лет в Европе, принялась придирчиво осматривать и браковать мои туалеты.

– Вы не можете идти в этом платье на ужин, – заключила она. – И причёска эта совсем не ваша. Мы с Элизабет отведём вас к мастеру, и вам сделают модную стрижку.

– Помилуйте, я не хочу делать стрижку! – отбивалась я.

Но две дамы в полном согласии друг с другом повели меня на заклание моде в какую-то суперпарикмахерскую, располагавшуюся на набережной рядом с дорогими магазинами.

После одного эпизода я вообще никогда к парикмахерским не приближалась. В первый после лагеря приезд в Ленинград, проходя по Невскому мимо одного такого заведения, я через окно загляделась на его уют. Под абажуром настольной лампы, в её оранжевом отсвете за маникюрным столиком священнодействовала мастерица, задушевно воркуя с клиенткой. Мир, в котором за тобой могут ухаживать, делать причёску, маникюр, и раньше был мне чужд. Но вот он всплыл, он наяву и рядом. Забыв, что мои руки много лет были орудием производства на земле и на лесоповале, я не устояла и зашла в парикмахерскую. «Окуните руку в ванночку. Дайте этот палец, дайте тот», – распоряжалась маникюрша. Но мои непослушные, негибкие пальцы не отзывались ни на одну из команд. Мастерица поглядывала на меня, как на тупицу в шапке не по Сеньке. Делая героические усилия, чтобы не расплакаться, я пережила тогда полную меру унижения и стыда и с тех пор затаила обиду на все парикмахерские мира.

В средиземноморской обители красоты мастерица-испанка, прищурив глаза, оглядывала меня с разных сторон. Определившись, резюмировала:

– Стрижка мадам не пойдёт.

– Тогда сделайте причёску, которая, по-вашему, будет ей к лицу, – не отступались мои революционно настроенные спутницы.

Неле так хотелось преобразить меня в современную светскую даму, что, невзирая на мольбы о пощаде, она настояла на том, чтобы я примерила её длинную, до пола, юбку в яркую жёлто-зелёную и красно-синюю полосу и такую же яркую блузу. Экстравагантность наряда взывала к небу, но, Бог ты мой, Испания так далеко от дома! Здесь даже на потолках рисуют созвездия! И я уступила: отправилась на приём в ярком одеянии – с той же мерой вызывающей обречённости, с какой носила когда-то лагерную робу в разноцветных заплатах.

В доме Элизабет всё было из стародавних времён: портреты предков и пейзажи Рейсдала в дорогих рамах, мебель красного дерева, посуда, бокалы в серебряной оправе, гортанный бой часов. На хозяйке было красивое, зеленоватого цвета платье. На руках – кольца, позвякивающие браслеты. Шею охватывал дутый позолоченный обруч.

Стол был накрыт на веранде. Эмилио беседовал там с мужчиной лет сорока пяти. Гостя представили: «Это наш знакомый – Митко. Приехал из Болгарии».

– Мне не нравится этот человек, – сказала я Неле, как только мы отошли.

– Чем?

– Пока не знаю.

За ужином, впрочем, всё было мило. Дыхание моря. Негромкая музыка. Непривычного вкуса вино. Непонятные блюда, приготовленные Элизабет.

У Нели был редкостный талант к языкам, поэтому она с завидной лёгкостью включалась в беседы, которые велись на французском, немецком и даже на испанском. Мне же оставалось только догадываться, что́ веселит, а что́ заставляет в удивлении поднимать брови увлечённых беседой людей. И конечно, я была благодарна Неле, когда в паузах она успевала что-то для меня перевести.

По дороге домой, желая выказать свою осведомлённость, я спросила у Нели:

– Всё в их доме такое дорогое, подлинное – почему же на Элизабет не настоящие драгоценности?

– Что значит «не настоящие»?

– Ну вот эта позолоченная дуга на шее…

– Но ведь все её украшения из чистейшего перуанского золота! – залилась смехом Неля, развеселив и меня.

Ранней осенью в Испании устраиваются карнавалы. Увидеть это было, конечно, везением. Перед днём Fiesta de la Merce (праздник в честь покровительницы Барселоны) нам посоветовали: «Если поедете в Барселону, наденьте на себя что похуже». Мы решили, что нас разыгрывают, и, наоборот, – принарядились.

Занимавшиеся в Нелином мастер-классе актёры, мексиканка Юлия и её муж, немец Франц, провели нас до начала празднеств по городу, показали места, откуда брали старт марши и шоу. Я была изумлена, увидев, что основную работу организаторы карнавала поручают юнцам и девушкам лет шестнадцати-восемнадцати, обученным пиротехнике и досконально изучившим план города со всеми его улицами и завитками переулков. Им вменялось в обязанность до секунд просчитывать время продвижения колонн, чтобы в определённой точке города одни шествия могли слиться с другими.

Вовлечённые в атмосферу праздника, люди следовали за бутафорскими, огромных размеров драконами, птицами и ящерами. Я и вообразить не могла, что почтенные граждане могут так самозабвенно предаваться карнавальным утехам. Неожиданно мы с Нелей попали в весёлый, бездумный людской водоворот, выдавивший нас с центральной улицы в параллельный переулок, по которому тоже проносили макеты чудищ, изрыгавших огонь. Искры разлетались во все стороны. И только в кутерьме и тесноте узкого переулка мы оценили совет одеться похуже. Заряженная бесшабашным весельем, пропитанная зноем дня публика призывала жителей квартала обливать их с балконов водой, что те охотно и делали. Кто-то шарахался прочь, кого-то толпа прижимала к стенам домов. Меня вдруг куда-то оттеснили от Нели, и я совсем потеряла её из виду. Толпа растекалась по незнакомым улицам и переулкам. В числе немногих меня в конце концов вынесло на главную улицу, по которой чеканили шаг юные оркестранты в красных мундирах с позолотой и киверах с кистями…

Я искала глазами скамью, чтобы сесть и обдумать, что следует предпринять. Наобум свернула на улицу, ведущую к небольшой площади, также забитой людьми, и вдруг заметила Юлию и Франца. Когда же минут через пятнадцать в многотысячной бурлящей толчее мы увидели Нелю, то ничем, кроме мистики, объяснить это не могли.

– Ваша собака из моря обернулась невидимкой и вывела нас друг к другу, – высказала Неля свою версию этого чуда.

Из вечерних представлений карнавального дня мне было предложены на выбор фламенко, оперные певцы, гитары и классическая музыка с цветными фонтанами у Национального дворца.

– Последнее! – выбрала я.

Симфонии Моцарта, Гайдна сопровождались то взвивавшимися ввысь, то ниспадавшими, то скрещивавшимися разноцветными струями могучих фонтанов. Зрители сидели здесь на ступенях лестницы, ведущей к королевскому дворцу. Тут же, на площади, шла торговля веерами, масками, пирожками, мороженым. С желающих художники при электрическом свете писали портреты. Всё чаще вглядываясь в черноту неба, я уже хотела выпасть, отделиться от буйства звуков и красок, очутиться в тишине Эль-Масноу.

Не понравившийся мне болгарин Митко раза три сопровождал нас в Барселону. Был малоинтересен, но – ненавязчив. Присутствовал, казалось, и всё. И тем не менее не оставляло ощущение: происходит что-то непонятное.

В Барселоне на бульваре продавались билеты на кресла, в которых можно было отдохнуть, наблюдая жизнь города. Во время одной передышки я спросила Нелю, где тут поблизости может быть почта. Я хотела опустить письмо живущим здесь ленинградским друзьям – Асе Латышевой и Борису Ротенштейну. Неля пожала плечами: не знаю, сейчас, мол, не время. Случайно оглянувшись на Митко, я заметила мелькнувшее в его глазах сочувствие. По-русски он не понимал. Но едва мы встали с кресел, как Митко будто случайно увидел конверт и, обратившись к Неле по-испански, предложил отправить моё письмо.

Когда мы оказались в Барселоне в следующий раз, Неле предстояла очередная встреча с актёрами, а я хотела побывать в соборе Святого Семейства Гауди. Митко вызвался меня сопроводить.

На входящих в собор с горельефа – сверху вниз – взирает Христос. За его затылком – не до конца зашторенный проём. Христос как бы посредничает между нами и мирозданием. Поскольку пять сужающихся кверху башен за оградой собора существуют независимо одна от другой, то, перешагнув порог, оказываешься не под крышей собора, а под открытым небом. Укрыться от Божьего ока – негде. Так мне увиделся замысел архитектора. Возможно, я что-то дофантазировала, но впечатлением хотелось поделиться. Спутник вежливо пережидал, пока я подыскивала нужные английские слова, а затем с расчётом на эффект на отменном русском языке произнёс:

– Интересное наблюдение. Мне это в голову не приходило.

Насколько же я здесь расслабилась, отключила своё «больное воображение»! Мысль о слежке ни разу не пришла в голову. Да и по возрасту я, честно говоря, считала себя уже «снятой с учёта». На неожиданное саморазоблачение Митко внешне я не отреагировала. Зачем? Мы молча дошли до места встречи с Нелей. Прощаясь с нами у эскалатора метро, он сказал, что возвращается в Болгарию – и больше мы не увидимся. Мне он явно демонстрировал «дружелюбие» и мелькнувшее уже однажды усталое сочувствие. По-видимому, старая методика сосуществования надзирающего и поднадзорной отживала своё. Требовались «новые формы». И они, несомненно, были задействованы и давали высокотехнологичные результаты.

Я не решилась сказать Неле, что Митко прекрасно говорит по-русски, что он был ко мне – или к нам обеим – «приставлен»: это значило бы напомнить ей то, от чего она уехала в эмиграцию. Поэтому про «болгарина» я рассказала ей только при следующей встрече.

В двухнедельных впечатлениях от Испании было в избытке «и ситца и парчи». Мне оставалось встретиться с ленинградцами, которым было адресовано опущенное Митко письмо.

Отъезд режиссёра Бориса Ротенштейна из Ленинграда в Испанию был вызван разного рода притеснениями. Для постановок он, с точки зрения начальства, не всегда брал рекомендованную драматургию, а если «рекомендованную», то «не так» её ставил. Дружба с правозащитниками, конфликты с чиновниками. Смирным он не был и не обещал стать. Попал в творческую блокаду, подвергся обструкции – и уехал. В Барселоне ему выпал просто-напросто выдающийся успех. Актёры и студийцы его обожали. Некоторые из его спектаклей рецензенты называли блестящими.

На площади Каталонии, в кафе на крыше гигантского супермаркета, Борис, его жена Ася и я отмечали счастливый поворот их судьбы шампанским и мороженым.

Каким-то седьмым чувством я ощущала, что поезд из Барселоны в Эль-Масноу, в который друзья меня усадили, – не тот. Просила уточнить. Они смеялись: «Вы здесь всё знаете лучше, чем мы?» Оказалось: я беспокоилась не зря. В том пункте, где железнодорожные пути расходились в разные стороны, контролёр проверял мой билет. Только взглянув, он стал что-то торопливо втолковывать мне по-испански. В мою сторону повернулись даже те пассажиры, которые сидели спиной. Увидев их реакцию, я показала рукой на себя и на дверь: «Мне надо выйти?» Все в вагоне разом заговорили, энергично закивали: «Да! Да! Да!» Когда я очутилась в одиннадцать часов вечера на пустой и тёмной платформе неизвестной станции, утешаться оставалось только общим участием. Услышав минут через сорок, что к станции приближается ещё какой-то поезд, я решила, что буду спрашивать: «Эль-Масноу? Эль-Масноу?» – и указывать рукой то в сторону паровоза, то в противоположную сторону. Но тут же увидела в первом вагоне по пояс высунувшихся из окна Бориса и Асю. Поняв, что права была я, они кинулись вдогонку выручать меня.

В канун отъезда домой уснуть не удавалось. Накинув на себя плед, я вышла на террасу. Села в плетёное кресло. Чарующая тёплая ночь. Чужая страна. Часы на башне ратуши били четыре.

Господи! Как мало мы знаем про смысл существования! Может, новые друзья Нели, Элизабет и Эмилио, – эталон и мера? У них двое взрослых детей. Сын – известный дирижёр. Дочка – врач. Элизабет признавалась Неле, что у них счастливый брак: они до сих пор «волнуют» друг друга. Они не бедны. Напротив, состоятельны. Разве всего этого не достаточно для счастья? И неужели не достаточно?

А что же моя Неля – отважная, великодушная? В студенческие годы она была гораздо глубже связана с ровесниками по «6-А», чем со мной. Но в её органике существовало какое-то горемычное знание о крайностях жизни. Оно, кажется, и переписало наши отношения. Только при отъезде Нелиной семьи в эмиграцию я поняла своевременность её переключения с театроведения на режиссуру. Профессия театроведа ни при каких обстоятельствах не дала бы ей возможности устоять на ногах. К режиссуре же её готовили семинары талантливого А. И. Кацмана, которого она боготворила и верной ученицей которого была.

Когда она в первый раз приехала в Ленинград как гостья, мне удалось договориться в театральном училище, чтобы она провела там мастер-класс. Нас, нескольких её сокурсников по «6-А», присутствовавших на этих занятиях, поразила нестандартность разработанных ею упражнений и то, как виртуозно она их выполняла сама. После её уроков студенты атаковали директора просьбами повторить встречу. Тренинги по актёрской технике, которые она ежегодно проводила в двух-трёх странах, способности к языкам, хорошая спортивная форма помогали ей выигрывать жизненные сражения. Неля могла гордиться собой. И гордилась. Но эмиграция дала ей не один суровый урок.

Необходимость зарабатывать на жизнь раскидала их семью по разным странам. Хозяйка спускалась к нам с верхнего этажа позвать Нелю к телефону, когда ей из Швеции звонил муж, из Франции – сын. Комментарий всегда был один: «Всё равно мы – семья». Таково было их обобщённое самосознание. Но когда мы созванивались перед моим приездом в Испанию и я спросила, что ей привезти из России, она горько хохотнула и после паузы ответила:

– Привезите мне русскую сказку о Колобке.

«…Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл… и от тебя, лиса, не хитро уйти…» Оказалось – хитро. Начиная с первой поездки в Болгарию мои туристические опыты чаще всего сводились к путешествиям по судьбам. За судьбу Нелиной семьи было тревожно.

* * *

В Берлин я прибыла утром 3 октября 1990 года, в день воссоединения двух Германий. Неля позаботилась о том, чтобы меня встретил её друг, немецкий актёр Ральф. Он помог сдать вещи в камеру хранения. Поезд на Ленинград отходил в полночь. Впереди был долгий день.

Событие было поистине грандиозное. Казалось, решительно все жители западного и восточного секторов высыпали из домов на площади и улицы. Праздничный, разукрашенный Берлин тяжело проворачивал неспокойные, возбуждённые людские толпы. Мы с Ральфом одолели длинную улицу Унтер-ден-Линден, прошли по улице Курфюрстендамм. Берлинцы пели, танцевали на мостовых, на возведённых подмостках, закусывали и пили пиво у множества расставленных всюду ларьков и палаток.

Берлинская стена была разобрана до основания. Как памятник был оставлен лишь один фрагмент. Праздник то полыхал, то гаснул. В одночасье он не мог развязать все узлы национальной драмы. На ступенях Рейхстага, у Бранденбургских ворот митинговали отдельные группы. Дух идеологического несогласия должен был отбушевать свой срок сам.

Здесь, в Берлине, Володина просьба позвонить Рае, навестить её потребовала от меня определённого решения. Смогу? Не смогу? Мужу за восемьдесят, Рая ещё старше. Он о ней тревожится. Я попросила Ральфа показать мне Шаперштрассе, где жила Рая. Мы прошли с ним по этой небольшой и милой улице, даже посидели возле дома, в котором Володя провёл у сестры сорок дней. Я не позвонила Рае на пути в Испанию. Поняла, что не смогу этого сделать и сейчас.

Ральф пригласил пойти с ним вечером в театр. Обещал, что мы уйдём после первого акта и до отхода поезда будет ещё уйма времени. Первый акт оказался длинным. Ральф был так увлечён спектаклем, что отмахивался от моих попыток показать на часы: «No problem! No problem!» Кончилось всё тем, что мы приехали не на тот вокзал. А когда сломя голову добрались до нужного, то увидели красные огоньки последнего вагона удалявшегося поезда. Такого в моей жизни ещё не случалось.

Наступившая ночь тем временем готовила такую тьму гримас, что и по сей день я вспоминаю её не иначе как живое, злобное существо.

Чтобы билет не пропал, я попросила Ральфа подойти в кассу и проставить на нём штамп, подтверждающий опоздание. Ральф ушёл. Я стояла возле вещей одна. И тут на платформе появилась компания агрессивных бритоголовых молодчиков. У одного на плечо на русский манер был закинут топор. Памятуя лагерную заповедь – не смотреть в глаза разогретым злобой уркам, – я обречённо повернулась к ним спиной. Что меня уберегло – не ведаю. Через полчаса в многолюдном зале ожидания они нашли себе жертву – турчанку.

Ральф вернулся и сообщил: мой железнодорожный билет утратил силу, восстановлению не подлежит. Из телефонной будки он безрезультатно названивал знакомым, пытаясь устроить меня к кому-нибудь на ночлег. Праздник на улицах ещё продолжался. Телефоны не отвечали.

Семиэтажный дом, где жили Ральф с товарищем, был поставлен на ремонт. Электричество, вода были отключены, вход заперт. В этом пустом и жутком доме я просидела всю ночь на подоконнике, когда оба молодых человека ушли ночевать невесть куда.

На следующее утро Ральф, чувствуя себя виноватым, раздобыл деньги, купил новый билет. Вручил его мне, ушёл на репетицию и пообещал приехать на вокзал как можно раньше.

Озадаченная зловещими событиями бессонной ночи, отягощённая сознанием, что не нашла в себе сил простить Раю спустя целых двенадцать лет после того, как она устроила надо мной глупый суд, я набрала номер её телефона – из чистого суеверия:

– Здравствуйте, Рая. Говорит Володина жена, Тамара. Володя беспокоится о вашем здоровье. Просил меня позвонить и узнать, как вы себя чувствуете.

– Откуда вы говорите, Тамара? Вы что, в Берлине? – живо откликнулась она.

– Проездом.

– Куда вы едете? Где находитесь? Немедленно приезжайте ко мне!.. Что значит нет времени? Тогда я сейчас же беру такси и еду к вам. Диктуйте адрес.

Я проявила непреклонность, сказала, что исполняю только просьбу Володи и приехать к ней не успеваю. Она настаивала:

– Я живу в центре. Такси довезёт вас за десять-пятнадцать минут. Почему вы не хотите сказать, где находитесь?

После нелепого и тягостного спора я в конце концов согласилась:

– Хорошо. Я приеду.

– Я выйду вас встретить. Вы заблудитесь, не найдёте.

– Не заблужусь. Я вчера была возле вашего дома, – не удержалась я.

– Возле моего дома?.. И не зашли?

– И не зашла.

– Вы выглядите утомлённой. Примите душ. Отдохните, – хлопотливо встретила она меня. – Я сейчас попрошу соседку купить нам что-нибудь поесть.

Взволнованная воссоединением, празднествами минувшего дня, Рая была неузнаваемо оживлённой. Ни единым словом не коснувшись её визита в Ленинград, мы провели вместе несколько часов почти по-дружески. Казалось, познакомились впервые.

Она подробно вспоминала о своём прошлом. В её изложении оно выглядело ещё безжалостнее, чем в пересказе Володи. О годах, проведённых ею при нацистах в Берлине, о своём поругании она говорила безучастно, без эмоций, как пишут протокол. Жизнь её была чередой пережитых измен и предательств. Я поняла, что психологически она из своего прошлого не выбралась и не выберется – никогда. Так же, как не выбралась из него я.

Общение её с сыном, который жил в другом городе, носило чисто деловой характер. Выстоять Рае помогли, как я поняла, практичный ум и сметливость. То, что в свои восемьдесят пять лет она ещё была связана с продажей недвижимости, говорило о её деятельной натуре.

– Меня ведь, Тамара, никто из родственников никогда не разыскивал. Ни до, ни после войны! – говорила она. – Ни братья, ни сестра! Лев Славин был в Берлине, присутствовал при подписании акта о капитуляции и не сделал даже попытки что-нибудь узнать обо мне.

Я думала о том, что родные ей никогда не признаются, что в те годы одна строчка в анкете – «Сестра живёт за границей, в Германии» – могла порушить их жизнь. Не расскажут, как родственники, узнав, что она жива, затёрли её портрет, выбитый на семейном надгробье в Риге.

– Вы верующий человек, Рая? – спросила я.

– Нет! – ответила она чеканно.

– Во что-то же вы верите?

– Ни во что!

В категоричности Раиных ответов была её правда, её опыт, её характер. Она жила без обольщений. Люди виделись ей корыстными, заинтересованными в её небольших деньгах. И вся она была переполненной чашей этого однобокого ве́дения. Оказалось, что мы обе боимся любого после. Жил? Был? Не стало? И всё! Лишь бы вновь не испытать познанной в жизни боли, только бы она не напомнила о себе.

Сестра мужа раскладывала по тарелкам рыбу, копчености, салат, принесённые соседкой. Всего понемногу, но всё дорогое. Я вспомнила, как она обвиняла меня в транжирстве, в излишествах застолья, но увидела всё иначе, чем тогда. Рядом сидел мало кому нужный, выжженный дотла человек. В какое-то мгновенье показалось, что её никто не любит и она не любит никого. Не может любить. Она была не виновата, поскольку когда-то отдавала себя целиком мужу, сыну, а её предали. Мне стало страшно за неё. Такого рода выстуженность была образом моего собственного страха. Очень глубокого, очень личного. Как о самом для себя важном и главном, я просила высшие силы: наказывать меня, если заслуживаю, но только не лишать дара любить. Я понимала, что этот тёплый дар – спасение и дар Небес.

В тот день я благодарила Бога за опоздание на поезд, за перенесённые страхи прошедшей ночи, за всё, что заставило меня позвонить этой женщине с такой изуверской судьбой. Мы с ней были из одного века, из однотипных тоталитарных систем, а судьбы при них – неизбежно схожи.

В 1977 году, после визита в Ленинград, Рая выслала приглашение своей младшей племяннице Маше. Маша ездила к ней. Впоследствии, ближе познакомившись с Майей и Николаем Николаевичем, часто бывавшими в Берлине у друзей, Рая по-доброму отнеслась и к ним, и к их детям Вове и Андрюше.

Во время следующего своего приезда в Берлин я почти ежедневно навещала Раю в больнице. Её прооперировали после перелома шейки бедра. Медсестра вывозила её на веранду, выходившую в сад, где бил фонтан, а на клумбах алели и голубели цветы. Она меня ждала. Я рассказывала ей о Володиных спектаклях, о наших с ним поездках на отдых, о его дочерях и внуках. Подробно рассказала наконец о её маме – моей свекрови. Рая с полным доверием слушала то, что касалось забот Марии Семёновны о детях и их семьях, но с большим сомнением отнеслась к моим воспоминаниям о её шутках или о том, как она просила угостить её кружкой хорошего пива…

После нашей встречи она стала часто звонить нам в Ленинград. Поговорив с Володей, непременно просила дать трубку мне.

Прошло около двадцати лет после нашего расставания с Димой, когда в одном из писем он поделился новостью: «Списался с Грецией. Мамы и братьев в живых нет. А сестра и племянник зовут в гости. Оформляю визу. Если разрешат, поеду. Придумай, что им повезти в подарок. Деньги вышлю».

Подарки для Греции помогла купить Маечка, гостившая тогда в Латвии: янтарные бусы, кулон, браслет, запонки, ещё что-то. Я хотела попрощаться с Димой, отвезти подарки сама. Не отпускали дела. Но в первый же образовавшийся зазор купила билет на самолёт в Кишинёв, не успев оповестить его, что лечу.

Самолёт шёл на посадку часов в семь вечера. Мотор стих. Шурша обутыми в резину колёсами, из сумерек подкатил трап. Автобус не подали. К аэровокзалу пришлось идти пешком. Я была один на один с югом, теплынью и запахами: до одури пахнущим сеном и цветами душистого табака.

Дима открыл дверь:

– О-о!

Перед моим приходом лежал, читал.

– Прости. Не предупредила.

– Чудачка, – отозвался он.

На табуретке стоял открытый чемодан с уже сложенными вещами, хотя до отлёта оставалось три дня. Дима был отчуждён, выглядел подавленным.

– Можно я распахну окно?

– Делай что хочешь.

«Греция? Родина? Через столько лет к родным?» Дима читал газету. Я принялась за мытьё посуды. И вдруг, в продолжение каких-то трудных раздумий, впервые за все эти годы врозь Дима чётко и жёстко произнёс:

– Не думай, что у меня всегда мирно на сердце. Я иногда ненавижу тебя.

Настой такого «ненавижу» мог бы раньше сойти за «люблю». Был бы приемлемее братского существования последних лет нашей жизни. Потребность донести до меня эту правду была выношена. Понимая, как ему худо, я смолчала. «Ненавижу» – слово беспросветное. Утешение было одно: «Мы честны и чисты друг перед другом! И оба доподлинно знаем это!»

Я улетала на следующий день. Он приехал проводить. В аэропорту я спросила:

– Может, останешься там?

– Видно будет. Но вряд ли. Там уже всё чужое.

– Увидимся ли?.. Прости за боль, которую причинила тебе, дорогой Дим! Прости!

Самолёт уже готовился к взлёту, когда на Кишинёв, поистине «как гром среди ясного неба», обрушилась страшной силы гроза. Около получаса мы пережидали буйство природы в нестерпимой духоте салона. Тропическая вакханалия прекратилась так же внезапно, как и началась, но рейс выбился из расписания. Нам разрешили выйти из самолёта и подождать отправки на лётном поле. Небо в один миг очистилось, выкатило солнце. Лужи на асфальте, мокрая трава серебрились до рези в глазах. Всё вокруг стало прозрачным и освежённым.

Застигнутые грозой провожающие, выйдя из здания аэропорта, безбоязненно направились по лётному полю к тем, кого провожали. Мы с Димой обходили лужи, выбирая, куда ступить, неторопливо кружили вокруг самолёта. Я слушала его рассказ о юности, о грозе и девушке, которую он любил когда-то. Мы могли больше не увидеться. И, переступив через вечные умолчания, через установленные для себя запреты, я спросила человека, с которым прошла тьму бед, за которым была замужем:

– Скажи мне, Дим, а меня ты когда-нибудь любил?

– Я и сейчас тебя люблю, – ответил он стремительно, без паузы, видимо в благодарность за облегчение задачи – перекрыть своё «ненавижу», вырвавшееся накануне.

Вновь объявили посадку. Мы простились. Самолёт помчал к взлётной полосе. Приостановился. И, включив все свои мощности, машина сорвалась в разгон к высоте.

Решительно не представляя, что после смерти Колюшки сердце ещё оживёт, я приняла за сущее чудо, когда какая-то его створка открылась навстречу проверенному жизнью другу. «Вам ничего не оставалось, как полюбить этого обаятельного грека», – заметил один наш северный знакомый. Так это выглядело со стороны. Но замысел жизни имел в виду что-то иное. Как же я заклинала Диму про себя в Шадринске на Урале, в Чебоксарах на Волге: «Люби меня, Дим! Согрей! Люби меня отчаянно!» Димино «люблю-ненавижу-люблю» только кое-что проясняло про жизнь.

Он вернулся из Греции. Встреча с родными и родиной изрядно выбила его из колеи. Привезённые им подарки сопровождало письмо, которое перечёркивало восстановившиеся, как мне казалось, дружеские отношения. Он писал, что долго не понимал моего ухода от него. Теперь понял: я хотела упрочить своё положение в театре. Владимир Александрович помог мне этого достичь. Допускаю, он изобрёл этот довод, объясняя родственникам, почему у него нет семьи. Отвечать на это письмо не захотелось: и это всё, что он понял? Неужели?

И только ещё лет через пять Дима решил договорить всё до конца: «Как же ты, дорогая Тамарочка, не поняла, что я живу с сознанием своей вины перед тобой, перед собой. Я во всём виноват. Я! Один я! Тобою было сделано всё, больше, чем всё, чтобы наша жизнь была прекрасной. Я – безумец… Прости меня ты. Прости, если сможешь».

Он никогда больше не женился.

О прожитых вместе годах что-то в письмах Димы прорывалось и после: «Какой хорошей была наша жизнь! Если бы можно было её вернуть!» «Очень страдаю, Томчик. Не перестаю думать о тебе как о самом близком и самом родном мне человеке на этом свете».

Мы действительно остались родными людьми. Чувство моей вины тоже осталось. И Димино «ненавижу» – никуда нельзя было деть. Но когда, переступив через каркас мужского самолюбия, он расставил всё по местам, утвердил ясность и правду, что-то в мире – упорядочилось.

Глава восемнадцатая

До отъезда друзей в эмиграцию знакомство с их родственниками, с их окружением чаще всего бывало шапочным. Позднее, при передаче друг другу писем и приветов из-за рубежа, с кем-то из них складывались более тесные отношения. Так в восьмидесятые годы мы сблизились с Иреной Милевской, подругой Наты – старшей дочери Анки и Гриши Тамарченко.

Роль «винтиков», которую социально-политическая система СССР продолжала отводить гражданам, в те годы переставала устраивать человека. В людях уже выбродило ощущение себя как более сложной структуры. У части молодёжи, не подготовленной к встрече с жизнью один на один, это выразилось в кризисе духа. Нехватка кислорода в то глухое меланхоличное время прорывалась даже в песнях молодых:

Остановите Землю, я сойду.

Мама, я не в силах выжить

В этом бреду.

Бывало так и в эмиграции. Кто-то из четырнадцати-пятнадцатилетних подростков, оказавшихся лицом к лицу с новой средой, незнакомым языком и с совершенно иными подходами к жизни, предпочитал уйти из неё, не успев познать ни самих себя, ни того, что человек вообще собою представляет. Люди более зрелого возраста тоже стали всматриваться в собственный психобиологический мир, через который лунатически перешагивали в течение десятилетий. Количество тех, кто захотел осознать, с чем он теснее всего связан – с Богом, с традициями, с КПСС, со «строительством коммунизма» или с природой, – заметно увеличилось. Как по волшебству появились психоаналитики, психотерапевты. Активно набирали популярность коллективы аутотренинга, где советских людей громогласно призывали «любить себя». Для населения нашей страны этот уклон был одновременно и шоковым, и соблазнительным. И как бы неуклюже он ни выглядел, для многих это стало поворотным пунктом от обезличенного существования к себе как к основному «резерву» жизни. У Чехова это выражено предельно кратко и ёмко: «Добывание себя из себя в качестве акта личной воли – единственная продуктивная форма участия человека в собственной судьбе». Общество такого поворота не предусматривало, было к нему не подготовлено. Духовной литературы было крайне мало. Старого толка книги давно не переиздавались.

В стремлении пробиться к пониманию проблемы «человек и жизнь» на философском уровне, в НИИ, где работала Ирена, сотрудники переводили и распечатывали для себя книги индийского мудреца Шри Ауробиндо, Блаватской, американского антрополога и этнографа Кастанеды и многих других. Кастанеда положил жизнь на то, чтобы передать американцам смысл уроков, полученных им при личном общении со старым мексиканцем, ведуном доном Хуаном, не имевшим никакого образования. Дон Хуан обладал опытом, который в нашем обиходе вообще не принимался в расчёт и категорически игнорировался наукой.

Если бы я на Урале не залезала в пещеру на обрывистом берегу в желании спрятаться от проблем и вопросов послелагерной действительности, не всматривалась бы в жизнь реки, если бы не замечала, как одному ветру хочется подставить лицо, а от другого укрыться, – грамота ведуна не затронула бы меня. Но в бессловесных диалогах с уральской природой я поняла, что за постижением одной тайны следует другая, ещё менее объяснимая и отнюдь не последняя, что решительно всё связано между собой и что природа не только мать-утешительница, но и – каратель.

Доверие к урокам ведуна возникло, как только я прочла о первом задании, полученном Кастанедой от учителя: отыскать на небольшой веранде у дона Хуана свою точку. Потребность осознавать себя в подчинённости астральному плану Бытия не казалась мне бессмысленной. Возникавшая порой душевная согласованность с каким-нибудь местом убеждала, что мне удавалось найти мою точку – даже среди хаоса.

Погружение в беседы с Иреной Милевской после перевода очередной книги Кастанеды или похожей литературы и определило наше союзничество. Вообще при шаткости и валкости общественного самочувствия духовная устойчивость Ирены была необычайно притягательна. Её появление в доме таинственным образом налаживало настроение. Даже Володя, на дух не принимавший обсуждаемых нами тем и книг, неизменно радовался визитам Ирены.

Общение с друзьями из этого умного поколения мне вообще очень много давало. Мой ближайший друг Кира Теверовская, как и Ирена, покоряла способностью полезно формулировать личный опыт своих отношений с жизнью и с людьми. «Надо учиться жить без тех, кому мы не нужны», – говорила Кира. «Откуда вы, собственно, берёте право на то, чтобы переделывать другого человека? – спрашивала Ирена. – Он же не по вашему замыслу создан?» Самих моих молодых подруг эти формулы ни от чего не спасали, но выбираться из неразберихи чувств, похоже, помогали.

С сиддха-йогой познакомила меня тоже Ирена. И надо сказать, что в постулатах незнакомой йоговской системы оказалось для меня не так уж много неожиданного. То, что при медитации человек может в собственных глубинах отыскать и осознать среди многих «я» – своё Высшее, что «Бог обитает внутри нас и в виде нас», я кустарно познавала в лагерях: выносить неволю не было сил, а как-то – выносила.

Неподалёку от Нью-Йорка, в горах Саут-Фоллсбурга, находится ашрам Сиддха Йоги. В 1992 году оттуда в Ленинград прибыла миссия сиддха-йоги в составе двенадцати человек. В качестве переводчиков эту группу сопровождали Века и Ната, дочери Тамарченко, и сын Наты Андрей. В момент их приезда я была больна. Мне был предписан постельный режим. Ната и Века предложили возить меня на машине к месту занятий и лекций. Я согласилась – больше из-за желания видеться с ними, чем из интереса к йоге. Кто мог предположить, что одно из сопутствующих визиту этой миссии обстоятельств так ощутимо скажется на моей дальнейшей судьбе?

Приехавшие миссионеры оказались не отрешёнными, суховатыми монахами-свами, а современными американскими бизнесменами, ориентированными на духовную и физическую упорядоченность чувств и поведения. В целом их чистосердечные, лишённые корысти проповеди как раз и сводились к методам чеховского «добывания себя из себя». Заключал три встречи с американцами, исповедующими методы йоги, так называемый «интенсив»: в этот день Гурумаи (их гуру) должна была «обратить свою духовную энергию и энергию последователей сиддха-йоги непосредственно на Россию». Под «интенсив» был снят актовый зал Педагогического института имени Герцена. Чтобы каждый чувствовал себя ни от кого не зависимым, нас рассадили «вразрядку», через кресло. Программа включала показ американских видеолент с проповедями Гурумаи. На этих видеозаписях тысячная аудитория – преимущественно американская молодёжь – внимательно слушала речь изящной, мудрой индианки. Её проповедь сочеталась с остроумными притчами, обличавшими человеческие заблуждения и слабости. Тишина зала то и дело взрывалась смехом. Ассоциируя собственные промахи с оплошностями персонажей притч, слушатели с немалым удовольствием смеялись над собой.

Из проповедей следовало, что определяющими свойствами человека должны быть искренность и чистосердечие. Она подчёркивала: только в этом случае человеку может открыться доступ к духовному опыту. Только «распахивающему дверь в царство сердца раскрывается скрытая в нём тайна – огонь Сознания, божественного и вечного, неизменного Высшего Я, – говорила гуру. – Это и есть то, чем вы в действительности являетесь».

После урока, преподанного мне Векой в Нью-Джерси, язык энергий и йоги перестал быть для меня отвлечённым. Озадачивал один применяемый гуру термин – «игра сознания». Я никак не могла определить место «игры» рядом с искренностью и чистосердечием, пока не поняла, что под «игрой» надо понимать не форму отношений человека с миром, а характер и обогащённость самой этой творческой силы.

В перерыве присутствующие вышли в фойе. Собравшись с силами, поднялась и я. И тут ко мне подошла Аля Яровая с молодым человеком, приехавшим в составе американской миссии.

– Это Эндрю Шарп, актёр из Австралии, – представила она его. – Хочет познакомиться с русской актрисой. – И вполголоса добавила: – Был бы не прочь прийти к вам в гости.

То, что желание прийти в наш дом возникло под воздействием рассказа Али Яровой о моём прошлом, угадать было нетрудно. Я уже говорила, что сокурсница обладала поразительным талантом соучастия в судьбе другого человека. Вопреки нездоровью, я пригласила его к нам.

Это был тот уникальный случай, когда полыхавшее в глазах человека любопытство кричало о его искренности и чистосердечии. Его распахнутость просто требовала к себе внимания. Не отозваться на интерес австралийца к людям другого рода-племени казалось недопустимым грехом.

Вместе с ним пришёл переводчик – Андрей, внук Анки и Гриши Тамарченко. Пока я накрывала на стол, муж расспрашивал Эндрю о театрах и киностудиях Австралии, о сыгранных им ролях.

– О-о! Однажды мне пришлось играть роль майора вашего КГБ! – воскликнул актёр.

– Таким его играли? – сведя брови и изобразив на лице твердокаменность, спросила я.

Австралиец весело рассмеялся и отрицательно замотал головой. Мимикой показал, что имел в виду умного и даже галантного офицера.

Эндрю рассматривал висевшие на стенах фотографии, книги на стеллажах, безделушки. В российском доме его, казалось, занимало решительно всё. Его любознательность вполне укладывалась в рамки хорошего тона. Он был воспитан. И всё было бы мило. Но когда с неотрывным вниманием наблюдавший за всем, что я делала, чужестранец вдруг смолк и глаза его увлажнились, я не на шутку растерялась:

– Что-то случилось, Эндрю?

– Я хотел… я хочу понять, как можно было жить без свободы, и – не могу! – ответил он, не стесняясь навернувшихся слёз.

Напротив меня сидел человек с земель, омываемых Индийским и Тихим океанами, ужаснувшийся чужой и чуждой ему судьбе. Его занимал не государственный, не политический аспект, а экзистенциальный смысл несвободы. Для него свобода была – дыханием, безоговорочным условием существования. Меня никто и никогда не поражал такой первородностью удивления перед несвободой. Он не мог себе представить, как можно дышать без свободы, а я много лет прожила без неё. И теперь я дрогнула перед годившимся мне в сыновья молодым человеком. Наверное, от стыда за то, что смогла приспособиться к отсутствию этой свободы. Я и охнуть не успела, как разговор с малознакомым человеком из личного выметнулся во вселенский.

– Что ты там сделала с Эндрю? – кричали в две трубки позвонившие из Америки Анка и Гриша Тамарченко.

– О чём вы?

– Эндрю с группой вернулся в США. Перед отъездом в Австралию пришёл к нам знакомиться. Наши дети сказали ему, что ты наш друг. Он собирается добыть деньги на издание твоей рукописи.

– Что вы?! С какой стати? Бред! Вспомните, куда ведёт дорога, вымощенная благими намерениями! – И разве что смешок обежал сердце: «Ну и ну! Помысел-то какой!»

А месяцев через восемь Гриша взволнованно и с расстановкой говорил мне по телефону:

– Слушай внимательно, Томочка! Знаешь, этот австралиец Эндрю действительно собрал деньги на издание твоей книги. Всё серьёзно. Мы здесь с Мелиссой Смит и Галей Шабельской сколько-то доложили. В Петербург едет человек, деньги посылаем с ним. Запоминай, что ты должна сделать. Первое: пригласи ту знакомую из газеты «Час пик», которая хотела издать твои воспоминания. Пригласи также профессора Бориса Фёдоровича Егорова. Пусть он эти деньги передаст ей из рук в руки и возьмёт расписку. Как заключать договор, что в нём должно быть непременно оговорено, тебе тоже подскажет Борис Фёдорович. Я сейчас буду ему звонить. Ты всё поняла?

– Нет! Конечно же нет! Ничего я не поняла… Помилуйте! Дайте опомниться! Господи!

Шесть лет назад Константин Лазаревич Рудницкий пытался напечатать книгу в государственном издательстве. Его усилия я понимала: они объяснялись судьбой его матери. Но почему актёр из Австралии хочет оплатить издание воспоминаний человека, которого видел один раз в чужой стране?! По незнанию языка не прочитав рукописи, по той же причине не имея перспектив ознакомиться с книгой в будущем? Константин Лазаревич Рудницкий – и австралийский актёр Эндрю Шарп? Почему? Почему? Почему?

Всё было как во сне. Я начала действовать согласно предписаниям Гриши.

Задолго до этого театральный критик Елена Алексеева распропагандировала рукопись молодому редактору одного из отделов газеты «Час пик» Маргарите Тоскиной, только-только организовавшей собственное издательство. Маргарита Васильевна проявила к изданию воспоминаний глубокий интерес. И вот мы с Володей сидим напротив Бориса Фёдоровича и Маргариты Васильевны. Деньги ей вручены, договор заключён…

Мы с издательницей подбираем фотографии. Подыскиваем книге название. Маргарита Васильевна отвергает одно за другим. Наконец соглашается на видоизменённую строку Марины Цветаевой. «Молодость! Мой сапожок непарный!» я предлагаю заменить на «Жизнь – сапожок непарный»… Через некоторое время она показывает мне эскиз обложки. Допытывается: «Вас устраивает? Нравится?» Я не очень его понимаю. На эскизе изображено что-то вроде вдребезги разлетевшегося метеорита. Чему-то это отвечает. Говорю: «Да!»

Маргарита Васильевна приносит корректуру первой главы…

И вскоре, не доверяя ни глазам, ни пальцам, я держу в руках КНИГУ. Тираж – пятнадцать тысяч экземпляров.

Она – часть меня!

* * *

Когда книга вышла, Елена Сергеевна Алексеева предложила устроить презентацию в Доме актёра. Мне было страшно – чуть ли не до потери сознания.

Когда-то в фильме Эдуардо де Филиппо «Неаполь – город миллионеров» меня потряс такой эпизод. С фронта Второй мировой возвращается домой итальянец, отец семейства. Жаждет одного: рассказать жене, родственникам, как существовал под бомбёжками и пулями, чего натерпелся, когда армия отступала. Но его никто не слушает. Никому это не интересно. Семья, соседи сами хватили лиха: жили впроголодь, спекулировали, выкручивались как могли. Страдания войны были никому не в новинку. И вот вояку озарило: купить уличным мальчишкам по палочке эскимо! Они будут уплетать мороженое, а он – рассказывать. Увы: едва он успевал подступиться к фабуле, как покончившая с лакомством детвора разбегалась. Примерно так я представляла себе презентацию и судьбу книги.

Увидев, как заполняется карельская гостиная Дома актёра, как в зал входят театральные педагоги, у которых я занималась, известные театроведы, сокурсники, знакомые, я испытывала только испуг. Мне предстояло находиться на сцене без роли, один на один с аудиторией и с пережитым.

Я намерена была говорить о времени, а рассказала про первую ночь в тюрьме: про карцер, в который меня отвели, про то, как я пыталась в его кромешной тьме нащупать какой-нибудь уступ, чтобы сесть, но были только стены и каменный пол. Я до ужаса боялась нашествия крыс. От холода решила натянуть на голову шляпу, которую держала в руках, и обнаружила два ломтика хлеба, подложенные следователем…

В зале стояла озадачивающая тишина. Потом последовало несколько коротких и скупых вопросов; нестерпимо горячие слова друзей. И поразившее меня выступление мужа в незнакомом обличье стороннего наблюдателя: «Она может работать по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки… Книгу писала по ночам… Мои дети и внуки звонят не мне, а ей. Узнают, как я себя чувствую, и тут же просят: „Дед, дай трубку тёте Тамаре“…»

Прошли встречи в музее Анны Ахматовой, в польском консульстве. Инициативная и щедрая Лариса Погосьян провела презентацию в библиотечно-культурном комплексе Кировского района. Меня приглашали то в одну организацию, то в другую. Залы оказывались переполненными. На сцену выходили дети и внуки погибших в лагерях людей, рассказывали схожие истории. Даже я не представляла, сколько в Петербурге семей, пострадавших от репрессий.

День прилёта Анны Владимировны и Григория Евсеевича Тамарченко из США в Петербург совпал со встречей с читателями в музее А. С. Пушкина. Вопрос: «Каким образом была издана книга?» – на таких встречах возникал неизменно. Я обычно рассказывала об Эндрю так, как это описано выше. Точно так же изложила эту историю и на сей раз. И вдруг услышала с места голос Анны Владимировны:

– Ты не всё рассказала.

– Я что-то упустила? – заволновалась я. – Что?

– Из твоего рассказа следует, что Эндрю заработал деньги как актёр театра и кино или просто организовал сбор средств.

– Да! А разве было иначе?

– Существенно иначе, – поднялась с места Анна Владимировна. – Чтобы добыть деньги на издание этой книги, Эндрю полгода проработал у себя в Австралии мойщиком посуды в ресторане.

Как жаль, что Эндрю Шарп не слышал бурных и долгих аплодисментов зала!

На фотографии, присланной им из Австралии, он сидит за столом вдвоём с матерью; перед ними лежит не прочитанная ими книга, изданная на незнакомом языке, о непонятной для них жизни. Оба потерянно и по-доброму улыбаются.

После выхода книги Эндрю приезжал в наш город дважды. Перед третьим его приездом, в 2000 году, от него по факсу прибежало письмо из Англии – он вёл там курс оперной режиссуры в лондонском театральном колледже: «Наконец-то я прочитал по-английски несколько страниц Вашей прекрасной книги! Прямо сегодня. Проходя по Брайтону мимо книжного магазина, в который люблю заглядывать, увидел в витрине выставленный там английский перевод „Доднесь тяготеет. Записки вашей современницы“. Это женские мемуары о ГУЛАГе, том составлен Семёном Виленским. Книга была издана на английском в 1999 году. Я о ней ничего не слышал и не знал о её существовании. Книга лежала поверх груды других. Я сначала прошёл мимо, но слово „ГУЛАГ“ заставило меня остановиться и повернуть обратно. Владелец магазина сидел у двери, я сразу попросил его: „Пожалуйста, покажите мне эту книгу“. Книга фактически бросилась мне в руки! Я раскрыл её на алфавитном указателе и увидел имя: Петкевич Тамара Владимировна. Конечно, это были Вы! У меня закружилась голова. Наконец-то я мог прочитать Ваши слова! Я протянул продавцу деньги, выхватил у него книгу, начал листать её прямо на улице! Побежал в ближайшее кафе. Сел и немедленно прочитал всю главу, которая была взята из книги „Жизнь – сапожок непарный“. Там была Ваша замечательная фотография, которую я раньше не видел… Сначала шла страница о Вас, написанная Владимиром Галицким… Читая то, что написали Вы, я был переполнен смесью сострадания, печали и восхищения Вами. История была недлинная: о Вашем пребывании в Джангиджире. Дошёл до слов: „Все страдания жизни до той минуты… были ложь, неправда, игрушки! А это было настоящее! Правда! Буква «А» подлинного алфавита страдания и муки рода человеческого“. Здесь я должен был остановиться на некоторое время. Меня пронзила сила Ваших искренних слов. Я не впервые задавался вопросом: как я был выбран судьбой, чтобы вести такую привилегированную, защищённую жизнь и пребывать в полном неведении? Я уверен, что Вы бы сказали, что я счастливец, и, конечно, со всеобщей точки зрения так и есть. Но не проходит ли жизнь как таковая мимо меня? Как я могу считать, что знаю себя и жизнь? Мы, немногие, кто проводит жизнь в удовольствиях и потворстве своим желаниям, в таком долгу перед вами, многими, кто страдает за нас! Много раз Вы благодарили меня за мою скромную помощь, но в действительности это я снова и снова должен благодарить Вас за предоставленную мне возможность помочь Вам в публикации книги, за возможность прикоснуться к реальной жизни и способствовать, пусть самым незначительным образом, заживлению одной из самых больных ран этого столетия… Вам и всем Вашим любимым мой самый глубокий поклон…»

Однако это ещё не всё об Эндрю Шарпе.

Съёмки документального фильма «Жизнь – сапожок непарный» (режиссёр Марина Разбежкина) пришлись на момент пребывания Эндрю в Петербурге. Повесть о том, как рамки частной судьбы благополучно живущего на другом континенте человека раздвинулись до ощущения «ран этого столетия», осталась бы не до конца уяснённой без интервью с ним. Вот фрагмент этого интервью:

«Я пытался понять, как в России могут жить палачи и их жертвы. Думал, что группы узников будут собираться вместе, чтобы найти охранников и следователей и наказать их. Однажды Тамара Владимировна пригласила меня в музей Ахматовой, где были выставлены реликвии прошедших лагеря людей. Это были страницы из дневников, издания Библии, фотографии. Я спрашивал бывших узников: „Не хотите ли вы отомстить?“ И получал один ответ: они сожалеют о происшедшем с их страной, но, находясь в лагере, они поняли – революция началась потому, что люди жаждали мести. Это и привело ко всем последующим печальным событиям. Месть – не способ решения исторических вопросов. Эти люди научили меня, что прощение – самая большая добродетель. Не забыть, но простить».

* * *

Большую партию «Сапожка» закупил областной центр народного творчества, директор которого, удивительной теплоты и сердечности человек, Людмила Парфёновна Шахнова, тоже вложила немалую сумму в издание. Много книг приобрёл заведующий отделом культуры Кировского района Александр Александрович Кравчук. Из Ухты приехал председатель общества «Мемориал» Аркадий Ильич Галкин и увёз с собой в Республику Коми, где я провела более восьми лет, две тысячи экземпляров…

«Сапожок» читали. Как-то я вынула из почтового ящика конверт с запиской театроведа Саши Уреса: «По слову Булгакова, Ваша книга принесёт Вам ещё много сюрпризов». В ответ на вопрос: «Почему?» – Саша Урес с загадочной улыбкой сказал: «Сами увидите».

Если сюрпризами считать пропажи, то в рукописи она однажды пропала в Москве – и благодаря стараниям моего друга обнаружилась под матрацем у взявшей её читать дамы. Какое-то количество готовых книг сгорело при пожаре на складе. Книги пропадали и непонятным образом обнаруживались по самым неожиданным адресам, в разных городах, в семьях, которые их не покупали. Не говоря уже о том, как забытую у машины сумку с рукописью подобрал уборщик в нью-йоркском аэропорту.

* * *

Разумеется, мне хотелось передать книгу сыну. Он по-прежнему не давал о себе знать. Невестка, с которой мы так пока и не познакомились, тоже редко откликалась на письма.

Внуки подрастали. После рождения второго мальчика прошло уже три с лишним года, а я его ни разу не видела. Поехать в город, где было пережито столько отъявленно тяжёлого, искать встреч с маленькими внуками на стороне, в чужих квартирах, в кафе я не могла.

Летом 1993 года из Севастополя мне позвонили родственники невестки, которые когда-то приезжали в Ленинград:

– Аня с детьми едет отдыхать в севастопольский пансионат. Приезжайте. Будем рады вас видеть.

В разгар летнего сезона, когда люди простаивали у железнодорожных касс по трое суток, приехавший из Швеции Натан Горелик одному ему известными путями добыл для меня билет в Крым. Дети Натана и Наташи Казимировской прибежали на вокзал с цветами проводить меня на свидание с внуками. Неизменный друг Саша Жолондзь упросил начальника поезда поменять мне верхнюю полку на нижнюю. Взволнованы были, кажется, не только близкие, но и просто знакомые: «Наконец-то! Увидите обоих внуков, познакомитесь с невесткой!»

Пансионат располагался на берегу севастопольской бухты. В восемнадцатиметровой комнате, кроме Ани с детьми, жили ещё мать с семилетним сыном. Попытки легально поселиться в пансионат или на квартиру к кому-то из обслуживающего персонала терпели крах. Везде и всё было занято. В конце концов сестра-хозяйка шепнула:

– Да не ходите вы никуда. Попросите соседку не жаловаться и ночуйте вместе со своими. Я подкину вам одеяло с подушкой.

Благодарная сердобольной соседке, согласившейся на увеличение коммуны, и смущённая тем, что невестка уступила мне свою кровать, я провела возле детей весь срок путёвки на птичьих правах. Дети радовались морю так, что ничего, кроме него, и знать не хотели. Прямо из столовой наперегонки мчались на пляж.

– Хочешь, я научу тебя плавать? – зазывала я то одного, то другого. – Хочешь, покажу, как лежать на спине?

– Я сам, я сам, – восставали оба против посягательств на их свободу.

Старший, Алёша, раздумчивый, с мягким сердцем, незамедлительно вставал на защиту, если кто-то обижал младшего. А маленький Андрей, олицетворявший собой страсть и азарт, бросался в воду, барахтался до посинения и ни за что не желал вылезать на берег. Мне нравилось полное растворение невестки в детях, степенное внимание, с которым она вникала в любую их просьбу. Дети к ней льнули.

Моё имя в доме сына не произносилось. Старший внук меня уже забыл. Младший вообще не понимал, кто я такая. Аня представила меня детям как «Тамару Владимировну». Мой приезд ставил её в крайне сложное положение. Она не могла решить: признаться мужу по телефону, что я здесь, или продолжать скрывать.

Поддерживать какое-то подобие совместности в восемнадцатиметровом общежитии на шестерых было нелегко. Я не имела возможности предстать перед детьми ни родной бабушкой, ни щедрой «тётей», покупающей им лакомства и фрукты, организующей прогулки по морю. На это у меня просто не было денег. Безличное присутствие рядом с детьми мне самой виделось неестественным.

К ночи прибрежный песок остывал, становился колким. Море отчуждалось, будто над ним воцарялся какой-то мрачный властелин. В коттеджах пансионата одно за другим гасли освещённые окна. Я сидела на погружённом во тьму берегу с окаменелым, жёстким сознанием своей фатальной ненужности. Уложив детей спать, невестка пришла за мной, отыскала в темноте, села рядом. Невесело, напевно стала уговаривать:

– Что же вы так убиваетесь, Тамара Владимировна? Пойдёмте домой. Уже поздно.

По скупости и односложности её рассказов о доме трудно было понять, как сложились их отношения с Юрой. В тот поздний вечер на берегу моря кое о чём я отважилась её спросить:

– Скажи, пожалуйста, как мой сын относится к Вере Петровне?

– Бывает, срывается, резко ей отвечает, но вообще, по-моему, любит её, – ответила Аня.

– А она?

– Она плоха.

– Что значит «плоха»?

– У неё… онкология.

– Так серьёзно?

– Похоже, очень серьёзно. Встает иногда с постели что-то ему сготовить.

– Сготовить ему? Ему одному?

– Да.

С чем же таким феноменальным я встретилась в собственной жизни, если женщина, имея своего ребёнка, вписывает себя матерью в фальшивые метрики чужого, воспитывает его и любит так сильно и преданно? Кроме того, что он был для неё ставкой в борьбе за брак с Филиппом, было, значит, ещё и другое? Если, не обращая внимания на его жену и детей, Вера Петровна, больная, вставала с постели, чтобы приготовить обед ему одному, это не могло не отразиться на Юриной семейной жизни.

Разговор невестке был явно в тягость. Позже я узнала, что они со свекровью с самого начала не питали друг к другу приязни, что Аня, несмотря ни на что, ухаживала за Верой Петровной до конца. Но тогда она добавила только, что у Веры Петровны рак гайморовой полости, причиняющий ей мучения.

Семья севастопольских родственников Ани была необычайно тёплой. Взрослые и дети дружно лепили пельмени, дружно их уничтожали; все вместе ходили на прогулки, вместе играли и шутили… Два дня, проведённые в их доме после пансионата, были бесценным даром. Даже близость с детьми показалась возможной.

Несколько лет назад, в один из приездов Юры, в попытке вызвать интерес сына к моим воспоминаниям я прочла ему страницы о его рождении. Через некоторое время Юра неожиданно позвонил:

– Хочешь, я дам здесь одному знакомому твою рукопись?

– Зачем?

– Может, он попробует её издать.

– Но ты же рукопись не читал. Сначала прочти её сам.

Юра снова замолчал. Снова на годы.

Собираясь в Севастополь, я написала на титульном листе: «Сыну! С надеждой!» – и взяла книгу с собой, чтобы передать её через невестку. Узнав, что Вера Петровна так тяжело больна, с просьбой решила повременить.

– Я привезла Юре свои воспоминания о прошлом. Но сейчас не самый подходящий момент. Отдашь ему книгу, когда увидишь, что острый период прошёл и он успокоился, – попросила я Аню.

Вера Петровна умерла через девять месяцев, 10 мая 1994 года.

Уже много времени спустя я в телефонном разговоре с невесткой спросила, отдала ли она сыну книгу.

– Отдала. Видела, как он её читал, – ответила Аня.

И наконец он позвонил. Был собран. Разящим тоном принялся рубить:

– Филипп Яковлевич и Вера Петровна – мои родители, а ты их – ненавидишь! Двадцать пять лет бьёшь меня этим! Сколько я себя помню, била своими поступками, своими письмами!

– Поступками? Какими?.. Письмами?

– Ты никогда меня не понимала! Не умеешь, не можешь, не хочешь понять!

– Они украли у меня ребёнка, Юра. То, что я к ним чувствую, имени не имеет. Это не ненависть. Это – иное. Я могла совершить тьму ошибок в поиске путей к тебе. Но то, что двадцать пять лет бью тебя ненавистью, – несправедливое обвинение.

– Я только теперь понял, почему меня к тебе не тянуло. Я приезжал в командировки в Ленинград, в Кронштадт, шёл к тебе, но поворачивал обратно. Не хотел к тебе идти. Для меня родители – они. Ясно? Я говорю искренне…

Сердце у меня леденело.

– При всей тяжести разговора за искренность и правду – благодарю. Так лучше. Яснее, чем не прочитанные и возвращённые тобой письма. Я в этих письмах писала не о твоих родителях. Это были попытки найти общий язык с тобой.

Накопленные сорокавосьмилетним человеком чувства хлестали через край. Но я – слушала. Должна была выслушать его. Ему надо было высказаться до конца, а мне – до конца понять его.

– Ты говоришь обо всём этом только сейчас, потому что прочёл книгу?

– Я её не читал!

– Но видел хотя бы?

– Да. Видел. Прочёл то, что касается меня. Там всё ложь! Там всё не так!

– И ты знаешь как?

– Да, знаю. Ты мне в армию писала, что они меня настраивают против тебя, а они вообще о тебе никогда ничего не говорили. Ты пишешь в книге, что отец вошёл в комнату и зло сказал: «Юра, это твоя вторая мать». А детская память, она знаешь какая? Он не зло сказал, а ласково: «Юрик! Это твоя вторая мать». Я их любил и люблю! Понятно?!

– Да! Так, до конца – впервые.

Я была предметом его воспалённой и уже неискоренимой ненависти. Действительно, только любовь к ним могла так всё уложить в его голове и сердце. Даже Филипп не посмел, представляя меня ему, сказать «твоя вторая мать».

При первом атакующем срыве сын не выговорил всего, что накопил. Звонил ещё несколько раз. Добавлял:

– Ты передала книгу через чужих людей. Чужие люди прочли её раньше, чем я.

– Через каких «чужих», Юра? Я передала тебе книгу через твою жену. Не хотела посылать по почте. Ты бы её вернул непрочитанной, как возвращал все мои письма. А мне это было бы тяжело.

В длинный список его упрёков было занесено всё возможное и – самое немыслимое. Я не должна была общаться с родителями жены за его спиной. Не имела права тайком ездить в Севастополь к детям. Я вообще ни на что не имела права! Его лютая неприязнь отказывала мне во всём.

Не заставил себя ждать и суд со стороны. Возвращая «Сапожок» своей знакомой, некий священник сказал: «Не каждая мать может навесить такую книгу на сына». Поистине так. Не каждая. Я – навесила. Когда-то в одном из среднеазиатских этапов я поклялась Небу рассказать обо всём увиденном и пережитом кому-то одному или – ВСЕМ. Это было до рождения сына. И оставалось не только клятвой, но и долгом.

Ни приговор сына, ни приговор священнослужителя мне уже с себя не сбросить. А предстоит ещё и Страшный суд.

* * *

Жизнь подарила мне встречу с двумя замечательными женщинами. Удивительны были не только их судьбы, но и их духовное мужество.

Мы сидели втроём в одной из старинных петербургских квартир; разговор шёл об отношениях родителей со взрослыми детьми. Поводом к разговору стал день рождения Юры. Подлинная дата рождения ему ничего не говорила. Он праздновал вымышленную. А я каждый год поздравляла его в день, когда он на самом деле появился на свет. Мои собеседницы считали, что этого делать не следовало. Оправданием мне могло послужить то, что я поздравляла не ребёнка, а мужчину – начиная с двадцативосьмилетнего возраста.

Получилось так, что каждая из них рассказала историю: одна – стороннюю, другая – свою. Первая история была о драме материнского чувства, о претензиях сына, который не простил свою знаменитую мать. Подсудны были не она, не он, а «времена, где солнце – смертный грех». Рассказанное было особенно тяжело тем, что примириться они так и не смогли.

Вторая история была о матери, похоронившей тридцатилетнюю дочь, больную раком. Здесь, напротив, речь шла о духовном и душевном единстве, в котором семья прожила эти тридцать лет. Особая глубина отношений, как подчеркивала моя прекрасная собеседница, связывала дочь с отцом: они понимали друг друга без слов и во всём. В последний раз родители отправились к дочери в больницу, не зная, что ей остаётся жить чуть больше суток.

– Пусть завтра ко мне придёт только N., – назвав имя своего возлюбленного, сказала им дочь при прощании. – Ни отца, ни мать я больше видеть не хочу.

Какую задачу так сурово решала перед смертью молодая женщина – понять непросто. Меня потрясло другое – откровение матери:

– Я была рада, что перед уходом туда она освободилась от нас.

«Не плачь! Отпусти его (её) душу!» – советуют людям, теряющим близких. Так просят порой и живые – живых: «Отпусти! Освободи от себя!»

За злым раздражением сына: «Отвяжитесь от меня, наконец!» – я когда-то не захотела и не сумела расслышать мольбу. Не смогла смириться с его отречением от меня. Несколько попыток побывать у нас в доме, попытка отнести ко мне слово «мама» были его усилиями. И освободился он от меня тоже сам, прежде чем отпустила его я.

А здесь, отчаянно страдая, мать сумела понять и принять решение дочери уйти из жизни освобождённой от неё и от отца. Непоправимо запоздалым оказался этот высокий урок для моего теперешнего «Отпускаю».

Глава девятнадцатая

– А вам не кажется, что силой духа вы обязаны вашему польскому происхождению? – спросила меня не так давно полуфранцуженка-полуполька Мариэтта Эрнестовна.

Считал же немецкий философ Шеллинг национальную принадлежность «индивидуальной чертой человечества». Значит, смысл в этом вопросе был. Национальные особенности крепко впаяны в дух и в земное тело как вековечные свойства человека. И всё-таки сила духа – нечто другое. Зная, как она выковывается и чем оплачивается, я не относила себя к числу сильных. Вот поляка-отца сильным считала. С детства была загипнотизирована рассказами его фронтовых друзей о смелом и решительном комиссаре, бравшем на себя ответственность в самых рискованных ситуациях. Его характер интриговал меня – возможно, отчасти и формировал.

Во всяком случае, в шестнадцать лет при получении паспорта я на вопрос паспортистки о национальности без колебаний ответила: «Полька!» Это было решением собственным и категорическим. Что стояло за ним? Желание сказать отцу спасибо за пробуждающийся интерес к школьным успехам нелюбимой дочери? Или сыграли роль фотографии его сестёр с глазами-озёрами в пол-лица? Но мне нравилось, когда меня останавливали на улице словами: «Девочка с коньками, вы, часом, не полька?» – или когда я слышала брошенное кем-то: «Ну разумеется, полячка».

Бабушка и мама тайком крестили меня в православной церкви. В бархатной, бордового цвета коробочке-яйце хранился мой крестик. Для безбожных двадцатых—тридцатых годов никакого значения не имело, православная ты или католичка. Для меня же самой важно было то, что в шестнадцать лет я от корки до корки прочла стоявшие в книжном шкафу книги Сенкевича, Крашевского, что пленительная мелодия модного в тридцатые годы польского танго «Чи жучиш мне» создавала неизъяснимый романтический ореол вокруг всего польского.

Я приметила мелькнувшее в глазах отца любопытство, когда мама объявила: «Что скажешь? Она записала себя в паспорт полькой!»

В 1937 году родные сёстры отца, жившие за границей – в Латвии, напрочь не поняли эзопова языка, на котором мама давала им понять, что отец арестован: «Осталась одна с тремя дочерьми. Владек неизвестно где». Решив, что он изменил маме и бросил семью, негодующие и возмущённые сёстры потребовали, чтобы мама незамедлительно выслала им его адрес. Но наши знания о месте его пребывания ограничивались сведениями из справочного бюро Большого дома: «Магадан. Десять лет без права переписки».

Моя переписка с рижской кузиной Бенитой при исключении из комсомола стала пунктом обвинения в «связях с заграницей». Поняв, чем чревато общение с роднёй отца, мама его оборвала. А последовавшие после ареста отца события – война, смерть мамы и Реночки, мой арест и лагерные годы – вообще загнали родственные связи в небытие. Прихотливая память сохранила имена сестёр отца: Леокадия, Виктория, Иогася – и адрес Леокадии: Рига, улица Кришьяна Барона (без номера дома и квартиры).

В среднеазиатских лагерях моё польское происхождение стало поводом к разного рода превратностям. Меня заносили в «польские» списки на этап. Когда выяснялось, что место рождения – СССР, вычёркивали. Иногда я всё же попадала в «польские» пересылки. В 1943 году в Беловодский лагерь в Киргизии пригнали большой этап с поляками. Меня поразила их вера в то, что государство так или иначе вызволит их из лагерей. В основе моих представлений о мире лежала убеждённость, что государство противостоит человеку, враждебно ему. Она сложилась после предъявленного мне ещё в школе, в 1937 году, ультиматума: «Хочешь остаться в рядах ВЛКСМ – отрекись от отца! Не отречёшься – исключим, изгоним!» Поэтому чистосердечное упование тридцатипяти-сорокалетних поляков на то, что государство хлопочет за них, казалось мне постыдной наивностью. Попав в лагерь, я поняла, что это путь к смерти. А они шутили, уговаривали: «Давайте учить польский! Он вам понадобится в Варшаве». Я была уверена, что их ночами уводят на расстрел, а их увозили в армию, на фронт. Встреча с поляками тогда поставила моё двадцатитрёхлетнее сознание в тупик.

С 1940 года Латвия превратилась в одну из республик СССР. И когда после освобождения из лагеря в 1950 году мне в очередной раз предложили командировку – из Микуни в санаторий на Рижское взморье надо было доставить группу из шестнадцати подростков, детей железнодорожников, – я не раздумывая согласилась. Если отец чудом остался жив и не сумел отыскать нас с Валечкой, он мог дать знать о себе сёстрам. Встретиться с отцом было одним из самых сильных желаний. Теперь мы могли бы стать друг для друга серьёзными оппонентами.

Командировка оказалась не из лёгких. Только добравшись до пригорода Риги – Дзинтари, оформив все документы и сдав детей в санаторий, я смогла оглядеться.

То, что при выходе из поезда я приняла за сияние дали, оказалось взморьем. На бесконечном песчаном пляже, который я увидела с пригорка, было неправдоподобно много народа. Для меня, только что вышедшей из лагеря, зрелище людей, купающихся в море, загорающих, играющих в волейбол, было скорее миражом, чем действительностью. Всеобщая беспечность, расслабленность, взрывы смеха, глуховатые звуки шлепков по волейбольным мячам… Я забыла, что такое бывает. Если бы мне вдруг дали купальный костюм, я бы съёжилась, не решилась бы раздеться и выкупаться.

Припекало. Я присела на песок, потом прилегла. Измотанная поездкой, уснула. Очнувшись от тяжёлого сна на солнцепёке, долго не могла поднять головы. Слева от меня разговаривали две женщины.

– А как же, – говорила одна, – я дочке за каждую хорошую оценку плачу.

– А сколько платишь? – интересовалась другая.

– За четвёрки по триста рублей даю. А если пятёрку приносит, пятьсот отваливаю. Поощряю. Если хорошо окончит школу, кругленькую сумму получит…

Называемые суммы казались баснословными, факт, что за хорошие оценки родители платят детям деньги, – каким-то вывертом. Мужчины справа вторили:

– За рождение сына подарил жене бриллиантовое кольцо.

– Почему бриллиантовое?

– Так положено. За дочь можно с рубином, с сапфиром, а за сына надо с бриллиантом.

За эти годы всё так изменилось? В какую же дверь мне стучаться, чтобы попасть в нормальную вольную жизнь?

Чтобы разыскать сестёр отца, из Дзинтари надо было доехать до Риги. В адресном бюро я уточнила номер дома на улице Кришьяна Барона. На звонок никто не ответил. Соседка из другой квартиры неохотно сообщила, что тётя Леокадия с семьёй отдыхает в Дзинтари, то есть там, откуда я только что приехала. Пришлось ехать обратно. В конце концов я отыскала нужную дачу. Калитка открылась без труда. У распахнутого настежь окна на первом этаже сидела пожилая дама с маленьким ребёнком на руках. Подойдя ближе, я спросила:

– Скажите, пожалуйста, здесь отдыхает Леокадия Иосифовна?

Женщина как-то напряглась и неожиданно вскрикнула:

– Та-ма-ра! Ты?!

Вскрик прошёл по мне судорогой. Мы с тётей ни разу в жизни не виделись. Мама могла послать ей мою фотографию, на которой мне было пятнадцать-шестнадцать лет. Перед ней стояла тридцатилетняя.

– Вылитый Владек! Ты же вылитый Владек! – обнимала меня, плача, седая тётя. – Ты специально приехала ко мне? Мой брат жив? Столько лет прошло! Рассказывай. Рассказывай всё. Сейчас придёт твоя кузина Бригита. Познакомитесь. Она пошла выкупаться на взморье. А это её дочурка – Сандра.

Потрясённая рассказом об аресте отца, о гибели мамы и Реночки, о моих скитаниях по ссылкам и лагерям, тётя говорила:

– Конечно, мы кое-что знаем. У нас тоже многие пострадали… Но я всё-таки хочу понять, за что Владека арестовали? Ты, может, что-то недоговариваешь, скрываешь? А тебя за что? Объясни мне, пожалуйста! Объясни!

Война разгромно прошлась по судьбам сестёр отца. После немецкой оккупации одна из сестёр, Иогася, с трудом отыскала в Германии дочь Бениту и уехала к ней. Мать и дочь находились в Германии и поныне, поскольку Бенита лечилась в какой-то частной клинике. Были осложнения и в семье младшего брата. А третья сестра отца, Виктория, с дочерью Вероникой жила в Риге. С ними я непременно должна буду повидаться.

Погружаясь в воспоминания о детстве, тётя Леокадия открывала мне отца с неожиданной стороны. Он был, оказывается, заботливым и нежным братом.

– Нас было пятеро, – говорила она. – Два брата и три сестры. Отец и старший брат Казимир умерли рано. Владеку пришлось бросить учёбу и пойти работать, чтобы помогать многодетной семье. Он, знаешь, франт был. Носил шляпу. Так красиво поигрывал тростью. Мы гордились тем, что у нас такой шикарный брат. Весёлый был, обожал нас смешить, всегда что-то придумывал. Маму нашу очень любил. И до чего же нам туго пришлось, когда в девятьсот десятом году Владека взяли в армию!

Она извлекала из памяти ещё и ещё какие-то чёрточки характера брата. Но в её описании я с трудом узнавала отца. Рано пошёл работать, чтоб помогать семье? Этому я верила. Насколько помнила, отец всегда был занят работой. Задаривал сестёр? Да. Он и мне покупал книги, собрания сочинений классиков… Но весельчак, франт? Впрочем, он действительно одно время носил модную толстовку и бабочку. Это потом, став начальником на стройке, опростился. Чем непосредственнее и глубже были воспоминания тёти, тем охотнее моя память начала отзываться на незнакомые подробности. Я даже вспомнила что-то похожее на шутку. Мне было лет пять. На выходные дни папа приезжал в пригород Петрограда, Парголово, где мы с мамой проводили лето. Там была довольно высокая гора – Парнас. С её вершины был виден купол Исаакиевского собора. Уезжая, папа сказал мне как-то: «Завтра в двенадцать часов дня заберись на Парнас, а я в городе поднимусь на Исаакиевский собор, и мы с тобой увидим друг друга». Я не поверила, хотела возразить: «Это же далеко. Я тебя не увижу», но почему-то промолчала.

Ночевала я на даче у тёти в небольшой опрятной комнате. Ветер со взморья трепал, пригибал ветви кустов, резко смещая на стенах границы света и тени, и никак не мог угомониться. В голове утвердилась мысль: «Раз отец не дал о себе знать сёстрам, значит погиб в Магадане».

Мои кузины, Бригита и Вероника, водили меня по Риге, по театрам. Одна из них училась на юриста, вторая только собиралась поступать в вуз. Юные, романтичные, они щебетали что-то про моду, делились мечтами увидеть Москву, Красную площадь и побывать в Мавзолее Ленина. Были милы, любознательны. Обращали моё внимание на красивые дома, на скверы и кусты роз. Им очень хотелось, чтобы я полюбила Ригу.

Не знаю, чему я тогда радовалась, но на общей с кузинами рижской фотографии выгляжу почти счастливой. Впрочем, тётя познакомила меня с молодым, почти незнакомым отцом. И меня долго ещё согревал её взволнованный возглас: «Та-ма-ра! Ты же вылитый Владек!»

Прошло тридцать семь лет после той встречи с сёстрами отца. В 1987 году в Ленинграде я неожиданно получила от генерального консула Польши приглашение «на чашку кофе». Поводом к приглашению послужило то, что с консулом встретился Александр Львович Жолондзь. Он рассказал о нашей с отцом судьбе и упомянул, что в Беловодском лагере я находилась вместе с поляками.

Неподдельное внимание и интерес, с которыми генеральный консул расспрашивал о спаянности поляков между собой, обо мне и моей семье, поколебало моё предубеждение против институтов власти, которые все виделись мне на одно казённое и бесчувственное лицо. Память о вере поляков в своё государство перешла в доверие к польскому представительству.

При Генеральном консульстве Республики Польша существовало общество «Полония», объединявшее ленинградских поляков. Желающим изучать польский язык такая возможность предоставлялась бесплатно. Много внимания консульство уделяло жертвам необоснованных репрессий.

В 1993 году по инициативе «Полонии» в консульстве была проведена презентация моей книги «Жизнь – сапожок непарный». Со временем я обрела там много добрых знакомых, друзей, отмеченных схожей судьбой. И меня не переставало удивлять, какими причудливыми путями люди порой приходили друг к другу. То оказывалось, что мы с кем-то были в одном лагере, то кто-то о ком-то слышал.

По мере того как наши власти рассекречивали архивы и становились известны указы о разнарядках ГБ на аресты и расстрелы людей по национальному признаку, польское консульство присоединилось к обществу «Мемориал», которое разыскивало места захоронений расстрелянных поляков. На встречах в «Мемориале» журналисты рассказывали о работе комиссии по розыску этих захоронений. Говорили, что в состав комиссии включены видные лица из КГБ, которым лучше, чем кому-либо другому, была известна засекреченная подземная «география». Видные лица, однако, часто ссылались на утрату архивов. Отвечали: «Не знаем! Но, разумеется, будем искать и, конечно, найдём».

Наняв вертолёт и облетев по разработанному плану окрестности города, журналисты сами отыскали одно из таких мест. В посёлке Левашово под Ленинградом лесной массив выглядел с высоты подозрительно линейным и правильным. Никаких посадок леса на этом участке не производилось. Всё указывало на то, что здесь когда-то были выкопаны рвы. Предположение подтвердилось: в эти рвы сваливали людей, расстрелянных в 1937 году.

Левашовскую пустошь огородили. Когда 30 октября было объявлено Днём памяти жертв политических репрессий, сюда стали приезжать родственники расстрелянных, представители общества «Мемориал», а со временем и священнослужители всех конфессий. По уничтоженным людям здесь совершают литию, на эту землю возлагают венки и цветы. Никто из посетителей пустоши, понятно, не знает, в эти ли рвы сброшены их родные или в какие-то другие, ещё неизвестные. Поскольку отец, как я думала, покоился на краю света, в Магадане, я стала приезжать сюда.

В 1993 году польское консульство воздвигло в Левашове католический крест с начертанной на плите эпитафией: «Памяти поляков – жертв массовых репрессий, расстрелянных в 1937–1938 гг. Соотечественники». О подпись «Соотечественники» всегда спотыкается сердце.

Осенью 1994 года в День памяти, когда мы, выйдя из автобуса, заказанного польским консульством, направились к сгруппированным на одном участке памятным крестам, ко мне подошёл поляк Евгений Вацлавович Вольский.

– Прочёл вашу книгу. Замечательно написано, – сказал он. – Но, Тамара Владиславовна, вы ведь умная женщина, так разрешите спросить: неужели вы верите в то, что с приговором «десять лет без права переписки» вашего отца довезли до Магадана и он отбывал срок там?

Да! Верила! Разве можно было как-то иначе истолковать реальный приезд в наш дом в 1938 году освободившегося из магаданских лагерей реального человека, который передал нам написанное рукой отца письмо с вложенными в него ста рублями?! Для нас это было потрясением, первой вестью: отец жив! Десятки раз мы с мамой перечитывали отцовское письмо. Посланец рассказал, что отец работает в бухте Нагаева по колено в воде, что у всех заключённых на бушлатах нашиты номера. Какой ещё более жестокой правды можно было требовать?

Как мы благодарили посланца! Как упрашивали передать отцу ответ! Он куда-то съездил, вернулся, обрадовал нас тем, что договорился с лесосплавщиком и тот взялся доставить наше письмо.

Заданный спустя пятьдесят шесть лет вопрос: «Неужели вы в это верите?» – был обращён не только к дочери репрессированного отца, но и к человеку, который сам прошёл следствие, тюрьму и семь лет лагерей. Вопрос сверлил мозг. Все и всё вдалбливало: формулировка «без права переписки» расшифровывается однозначно, единственно как расстрел. Но разве рассказ солагерника отца, его собственноручное письмо были меньшей реальностью?! Мы поверили: наш случай особый.

Точно так же в 1956 году мы поверили фальшивому «свидетельству о смерти», присланному на наш с сестрой запрос.

СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ

П-Б № 293408

Гр. Петкевич Владислав Иосифович умер 10 февраля 1942 года. Возраст 66 лет. Причина смерти – абсцесс печени, о чём в книге записей актов гражданского состояния о смерти 1956 года июня месяца 29 числа произведена соответствующая запись за № 2.

Место смерти: город, селение __________

Место регистрации: Мгинский райЗАГС Ленинградской области.

Дата выдачи: 29 июня 1956 г.

Заведующий бюро ЗАГС

(подпись) Николаева

Согласно этой бумаге, в 1938 году отец мог быть жив, мог находиться в Магадане. Мы продолжали верить, хотя заметили, что составлявший справку чиновник не потрудился даже высчитать папин возраст. Если он действительно умер в 1942 году, ему было не шестьдесят шесть, а всего пятьдесят два…

Столько было пройдено, узнано – а я всё ещё нахожусь под гипнозом лжи?

Знакомством с супругами Вишневскими я тоже была обязана обществу «Полония». Юрий Константинович отсидел десять лет. Его жена Ия Васильевна старалась оберегать оставшиеся силы мужа.

– Мы с Юрием Константиновичем сходим в Большой дом и попросим дать вам ознакомиться с делом отца вне очереди, – самоотверженно предложила она.

Несмотря на мои возражения, они опередили меня. Получили разрешение. И категорично заявили:

– Не пустим вас одну читать дело.

Я упрашивала больных, пожилых людей не провожать меня. Они не уступили. Остались поджидать меня в вестибюле Большого дома.

В закутке, который никак не назовёшь комнатой, нас, онемевших и отрешённых, разместилось человек пять. Принесли «дела». Я открыла пугающе толстый том с протоколами допросов тридцати шести поляков. Первый допрос отца: его имя, фамилия, сведения о маме и о нас, трёх сёстрах. Даты рождения дочерей смещены на год-два. Может, от шока при аресте? Впрочем, отец никогда точно не знал, кто из нас в каком классе учится, когда у нас дни рождения…

На первом листе допроса внизу – знакомая подпись отца. Чёткие каллиграфические буквы. Точно так же он шутливой резолюцией заверял письма, которые мама писала мне в пионерлагерь: «Согласен! В. Петкевич». Боже мой! И ведь точно такая же подпись стояла в конце письма из Магадана! Только сейчас выметнулся вопрос: «Почему фамилия?» Письмо было адресовано мне, дочери. Почему же он подписался не «папа», а «В. Петкевич»? Бессонно, вечно, до изнурения надо было всё сопоставлять! Не упускать самой незначительной детали! Тогда, в восемнадцать лет, я была в этой науке начинающей.

Как начальнику торфоразработок, отцу вменялся в вину план: «Путём диверсионной и вредительской деятельности срывать механизм добычи, сушки и уборки торфа. Подрывать снабжение важнейших промышленных предприятий торфотопливом. Организовывать диверсионные акты путём поджога болот и караванов добытого торфа. В случае войны по заданию польской разведки подготовить взрывы на железных дорогах». И всюду, где ни попадя, «собирать сведения шпионского характера»…

Далее следовал возмущённый ответ отца на первое предъявленное обвинение: «Мой арест рассматриваю как недоразумение, поскольку являюсь честным советским гражданином и коммунистом. Больше мне сказать нечего!» Такой же чёткости подпись «В. Петкевич» стояла в конце протокола.

Общее дело поляков состояло из нескольких групповых. Протоколы допросов отца были совмещены с допросами ещё двух обвиняемых. Все трое причислялись к членам шпионско-диверсионной польской организации. Дальше стандартного набора: «Вредитель, враг, с кем сговаривался взрывать железную дорогу? Где собирался добыть динамит? Кто вербовал? Сколько платили?» – следователь не шёл. Такого рода дознавателей набирали в те годы не для выяснения истины, а для работы костоломами: бить и увечить! Увечить и бить!

На втором и третьем протоколах подпись отца резко изменилась. Теперь это были корявые, разъехавшиеся буквы – вопиющее свидетельство того, что его били. Память слуха хранила крики мужчин, избиваемых во внутренней тюрьме НКВД города Фрунзе, в которой я находилась во время следствия. Я живо представила на их месте отца… На последнем листе протокола, под написанным за него «признанием»: «Будучи убеждённым польским националистом, был в 1936 году завербован… снабжал негодными рельсами… засыпал в песок железные опилки… собирал сведения шпионского характера», вместо подписи – каракули.

В трёх местах дела были вклеены бумажные карманчики. Я вынула из первого сложенный вчетверо акт:

15 января 1938 г. старшим лейтенантом Гос. безопасности П. А. Р. на основании предписания зам. начальника УНКВД ЛО ст. майора Гос. безопасности т. Г. от 14.01.1938 г. за № 219057 и отношения наркома внутренних дел СССР от 12.01.1938 г. – приговор в отношении Петкевич В. И. приведён в исполнение 15.01.1938 г. Вышеуказанный осуждённый – расстрелян.

В том же первом карманчике – акт о расстреле 15.01.1938 года еще двенадцати человек. В других карманчиках дела – также акты о расстрелах. Уничтожены были все тридцать шесть поляков.

Не было никакого Магадана в жизни отца. 15 января 1938 года отец был расстрелян здесь, в Ленинграде. Возможно, в подвале этого дома. Понимал ли он, что его волокут на расстрел? В сознании ли был? В упор его? В затылок? Честнейшего, преданного «делу партии» отца, не знавшего, что такое отдых, что такое время обеда, что значит провести день дома с семьёй и детьми, уничтожили в сорок восемь лет.

Толстый том дополнен вшитым в него листом:

Проверкой установлено, что принимавшие участие в следствии по данному делу бывшие сотрудники УНКВД К. и З. за нарушение социалистической законности и применение незаконных методов следствия осуждены Военным трибуналом (Л-д, 144 т. 2).

И даже если самих следователей расстреляли, даже если это так, то искуплением за преступления власти это служить не смеет! Целые ведомства были выучены презирать людей, лгать – не только перед лицом жизни, но и перед лицом смерти.

К делу отца приобщены прекрасные характеристики, которые дали ему бесстрашные партийцы: Вениамин Михайлович Агеев и Константин Михайлович Афиногенов. Хочу, чтобы имена этих людей были известны. Спасибо им! Спасибо Евгению Вацлавовичу Вольскому за толчок к уяснению полной правды о гибели отца. Спасибо супругам Вишневским, дождавшимся моего выхода из каморки Большого дома. Спасибо за то, что они обняли меня тогда. Без всяких слов. Без пояснений.

При выходе из здания, где в 1937 году я выстаивала нескончаемо длинные очереди за лживыми сведениями о приговоре отцу, к нам подошёл майор ФСБ, разрешивший вне очереди познакомиться с делом.

– Прочёл я вашу книгу, – натянутый, как тетива, сказал он. – Досталось вам. Но всё-таки хотел бы посоветовать…

Я остановила его:

– Вам не кажется, что советовать – неудобно?

Власть спустя двадцать лет «извинилась» перед моим отцом:

Военный трибунал Ленинградского

военного округа

28 сентября 1957 г.

№ 6864

СПРАВКА

Дело по обвинению гражданина Петкевич Владислава Иосифовича, 1890 года рождения, уроженца города Риги, арестованного 23 ноября 1937 года, пересмотрено Военным трибуналом Ленинградского военного округа 16 сентября 1957 года.

Постановление комиссии НКВД и Прокурора СССР от 20 января 1938 года в отношении Петкевич В. И. ОТМЕНЕНО и дело производством ПРЕКРАЩЕНО ЗА ОТСУТСТВИЕМ СОСТАВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ.

Гр-н Петкевич В. И. РЕАБИЛИТИРОВАН ПОСМЕРТНО.

Зам. председателя ВТ ЛенВО полковник юстиции

(подпись) Ананьев

В 1994 году прежнего генерального консула сменил обаятельный, сердечный и верующий человек – Здислав Новицкий. Его выступления по ленинградскому радио о польской литературе и музыке переполняла пылкая влюблённость в Польшу. Он посетил Республику Коми, где сидело и погибло много поляков, установил там памятный знак. Поздравляя меня с семидесятипятилетием, сказал:

– Ваша книга – улыбка из ада.

Пани Тереса Конопелько, работавшая в консульстве со дня его основания и вникавшая во все детали жизни и во все нужды «полонистов», в 1995 году объявила, что польское консульство дарит мне поездку в Польшу. Генеральный консул хотел, чтобы я побывала на родине отца.

* * *

Я ехала в Познань в канун Рождества. Ночь. Соседи по купе спали. Сидя впотьмах, я смотрела в окно. Едва мы миновали Белосток, во тьме неожиданно засветились рождественские огни на лесной ели. Несрубленная, сверху донизу увешанная разноцветными лампочками, она была приветствием и предвестьем Рождества для пассажиров поезда.

Знакомство с Польшей в те годы осуществлялось в основном через польское кино. После войны оно переживало расцвет. Польские фильмы – независимо от того, касались ли они национальных резонов, войны или области чувств, – воссоздавали особенности времени, пейзаж и характеры. В польских кинокартинах, таких как «Эроика», «Пепел и алмаз», «Березняк», «Всё на продажу», «Пейзаж после битвы», «Дирижёр», «Как быть любимой», всегда происходило сражение незаурядных человеческих натур с историческим вывихом жизни и времени. В этих поединках человек, как правило, не побеждал. И тем не менее это было гордое кино. Мы также много знали о театре, о школе исполнительской подлинности, созданном в Польше режиссёром Гротовским, и читали умопомрачительные пьесы Мрожека.

«А как хорошо Колюшка говорил по-польски!» – пронзило вдруг меня. Ведь немецкий концлагерь, в который он попал в числе других военнопленных, находился на территории Польши. Где именно? Об этом отрезке его жизни я так бы ничего и не узнала, если бы не один телефонный звонок в конце восьмидесятых. Позвонивший представился: «Меня зовут Николай Владимирович Вишневский. Сотрудники принесли газету со статьёй „Крепостная актриса“. Честно говоря, ничего не хотел читать на тему лагерей, но мелькнуло имя Николая Даниловича Теслика. Как я понял, он был дорогим для вас человеком. Значит, вам небезынтересно будет узнать, что какое-то время мы находились с ним в одном концлагере».

Из дворян, образованный, яркий человек с необычной судьбой, Николай Владимирович тут же приехал к нам знакомиться. Вспоминал Колю как красивого, артистичного и надёжного человека. К сожалению, Колю не успели включить в небольшую группу сговорившихся бежать пленных. Побег был прекрасно подготовлен и – удался. Сначала Николая Владимировича прятала в своём погребе польская семья. Потом его переправили в Австрию. Там его укрывало другое семейство, тоже поляки. И во все последующие годы жизни Николай Владимирович Вишневский делил свой отпуск между Польшей и Австрией: ездил к тем, кто его спас.

Только после рассказа Вишневского мне стало до конца понятно то, что Коля повторял в последние месяцы жизни: «Обещаю, что окажусь за зоной раньше, чем ты можешь себе представить». По-видимому, удачный побег Вишневского с товарищами обнадёживающе глубоко запал ему в душу.

* * *

Дом «Спульноты польской» – организации, объединившей польские диаспоры, – находился в Старом городе. В нём было всего два гостиничных номера, оба – на последнем этаже. Потолок повторял рельеф крыши. Не покрытые ни краской, ни лаком деревянные скосы потолка и стен источали заключённое в дереве здоровье. Через открытую форточку комнату наполнял морозный декабрьский воздух. Я укрывалась периной, положенной на постель вместо одеяла. Сон там был непривычно глубок и отраден.

В кухне этажом ниже стояло несколько ящиков с минеральной водой. В любое время суток там можно было вскипятить чай или выпить кофе.

Не знаю, что пани Тереса написала в сопроводительном письме, только оказанный мне в Познани приём изобиловал умными и тёплыми неожиданностями. На кафедре литературы и искусства в Познанском университете профессор Доброхна Ратайчик обратила моё внимание на стеллажи с красиво и аккуратно переплетёнными томами архивов. Это были дневники и письма, сценарии, проза, стихи погибших в войну или не выживших в годы репрессий поляков. Бережное и любовное отношение к архивному наследию трогало и покоряло. Заинтересованность в беседах возрастала порой до такой степени, что, несмотря на моё незнание языка, выделенный для этих встреч переводчик оказывался ненужным.

В преподавательском кругу университета, за «круглым столом», который тогда ещё не приобрёл популярности в России, внимательно относились к частным авторским суждениям и высказываниям. Обсуждались вопросы смешения культур, в том числе проблемы, связанные с захоронением жертв войны на территории бывших противников. Говорили об этом как об акте неизбежной справедливости: «Солдаты воюющих сторон исполняли воинский долг, и если пали на „вражеской земле“, то и там имели право на достойное захоронение».

В «Союзе сибиряков», куда меня пригласили на чаепитие, хранились списки прошедших наши лагеря поляков: десятки тысяч фамилий. Я со стеснённым сердцем смотрела, как перелистывают эти списки. «Сибиряков» живо интересовало то, что происходит в России. В разговорах о переменах то и дело возникали одобряющие и примирительные интонации. Две сидевшие рядом со мной пожилые польки жестами объясняли, что начисто забыли русские слова, усвоенные в сибирской ссылке. А две другие пронзительно искренне признались: «Наглядевшись на то, как сибирские женщины принимали безногих, безруких мужей, возвращавшихся с фронта, как, сами будучи полуголодными, делились хлебом-солью с нами, мы полюбили Россию».

Ко мне в номер беспрерывно кто-то приходил: познакомиться, взять интервью, спросить, пригласить, подарить свои книги. Молодой хирург Михал, сын пани Тересы, только что окончивший в Познани Медицинский университет, рассказывал о первых опытах своей врачебной практики. Он внёс нотку изысканности в мои польские впечатления: «Если пациентка старый человек, я пытаюсь представить её такой, какой она была в молодости. Это мне помогает».

С польской поэтессой Эвой Найвер, стихи которой в прекрасном переводе А. Нехая мне нравились, мы тоже познакомились в Познани. Нас с ней (а пару раз и с молодым поэтом Владимиром Ноговицыным из Котласа) приглашали на ужин в несколько домов. Зажжённые свечи, накрахмаленные скатерти теплее и чуть иначе высвечивали круг семейных отношений и польский быт. Более тесные знакомства с откровенными беседами, альбомами, интересом друг к другу дарили неумирающую надежду на то, что мир ещё образумится…

В «Познанской газете» за подписью журналистки Лидии Закшевской появилась статья обо мне – «Полька из Петербурга». В журнале «Аркус» писатель Юзеф Ратайчик опубликовал перевод отрывка из книги «Жизнь – сапожок непарный».

В сочельник «Спульнота польска» собрала молодежь из всех бывших советских республик – студентов, обучающихся в Познанском университете. Было непривычно, что Советский Союз распался, что его – нет. Не приноровившись к существованию врозь, собравшаяся молодёжь как-то инстинктивно сплотилась. Студентам явно не хватало старших, тем более в предрождественский вечер. На ковре, при горящих свечах молодёжь сгрудилась вокруг меня. Задавались трудные вопросы про жизнь. И мне отчаянно хотелось внятно и ясно вселить в них веру в себя и в будущее.

Величественные, просторные католические храмы Познани были переполнены людьми. Шли торжественные службы. После одной из них Володя Ноговицын преподнёс мне листок:

В костёле

Тамаре Владиславовне Петкевич

За дубовою стойкой

Молитва звучала,

И красивая полька

О чём-то шептала

И листочек бумажный

К груди прижимала…

Семидесятипятилетняя полька шептала слова молитвы о многом и многих, крепко прижимая к груди нескончаемо длинный поминальный листок.

С некоторыми из поляков переписка возникла ещё до поездки. Приходили отзывы на книгу. Спрашивали, не встречала ли в лагерях Республики Коми таких-то и таких-то. Я связывала своих корреспондентов с легендарным Михаилом Борисовичем Рогачёвым, председателем общества «Мемориал» в Сыктывкаре. Отвечать на подобные запросы он считал для себя святым делом.

Домой я возвращалась с гостившими в Познани учениками младших классов петербургской школы имени Мицкевича. Нам предстояла пересадка в Варшаве. Там меня встречали друзья Марыси Будкевич, а теперь и мои (по переписке) – пан Рышард Калицкий с женой. Заслышав русскую речь, имевший к России свой счёт водитель автобуса нарочно не стал высаживать нас у вокзала, а провёз дальше. Польские друзья, засучив рукава, помогли детям дотащить вещи до вокзала и поднять их на платформу.

Глядя на Рышарда, на его красавицу-жену, пришедших на вокзал с цветами, одна из молодых преподавательниц простодушно заметила: «До чего же я вам, Тамара Владиславовна, завидую!» Зависть ко мне? Как парадоксально это звучало!

Когда произошла очередная смена консулов, я очень сожалела об отъезде пана Здислава Новицкого. Очень! Великая это подмога – общение на таком безыскусном языке, как душевное взаимоприятие одного человека другим.

Из Польши в Петербург приезжали сенаторы, музыканты, актёры, была встреча с Мрожеком и многими другими деятелями культуры. Я получала из консульства приглашения на приёмы и с удовольствием бывала в этом гостеприимном и тёплом доме.

12 ноября 1998 года новый генеральный консул, умный, элегантный Ежи Скотарек, огласил на приёме небольшой список поляков-петербуржцев, награждённых орденами. Среди них оказалась и я. Польское правительство наградило меня Кавалерским Крестом ордена Заслуги Республики Польша.

На слова благодарности, адресованные мною президенту Польши Александру Квасневскому, пришёл ответ: «…сердечно благодарю Вас за письмо, которое я получил вместе с Вашей книгой „Жизнь – сапожок непарный“. Книга будет теперь храниться в моей личной библиотеке. Я глубоко взволнован тем, что Вы мне написали, и рад, что награду высоким польским орденом Вы приняли как искреннее выражение нашей памяти и признания. В ответ на Ваши добрые слова хочу пожелать Вам здоровья и благополучия. С уважением…» – и подпись президента.

На награждение откликнулась Молдавия – статьёй журналистки Ольги Тиховской «Орден Польши – русской актрисе»: «Тамара Петкевич – автор получившей международное признание книги „Жизнь – сапожок непарный“. Это документальное свидетельство о сталинских лагерях, созданное в память мучеников Большого террора в СССР, в память расстрелянного отца, поляка Владислава Петкевича… Особым маршрутом судьба соединила Тамару Петкевич с Молдовой и Кишинёвом… Первые постановки пьес М. Горького, A. Н. Островского в Кишинёве связаны с её именем. Зрители старшего поколения и сегодня вспоминают таких героинь актрисы, как Вера в „Обрыве“, Мона в „Безымянной звезде“ и других. <…> Когда русская актриса Тамара Петкевич, полька по рождению, работала в Кишинёве, официально признанной польской общины здесь не существовало. „Теперь у нас есть Дом Польский, и двери его гостеприимно распахнутся перед нашей соплеменницей“, – сказал Эдвард Ярошевский, председатель Польского общества в Республике Молдова».

В газете Республики Коми статью озаглавили «Тамара Петкевич – кавалер „Кавалера“»: «Вышедшая несколько лет назад из-под её пера книга сделала автора другом, советчицей, утешительницей для тысяч её читателей. Для жителей нашей республики автор и её книга-исповедь притягательны и близки вдвойне. Большая часть пережитого и рассказанного в ней происходило на Коми земле в 30–40-е годы…»

Горячее чувство благодарности моё сердце адресует значительному и дорогому человеку – генеральному консулу пану Эугениушу Мельцареку. Он придавал уют и праздничность вечерам польского консульства в Петербурге и принимал участие во многих событиях моей жизни. 29 марта 2005 года я получила от него поздравление:

«Глубокоуважаемая Тамара Владиславовна!

От имени Генерального консульства Республики Польша в Санкт-Петербурге, от себя лично, от сотрудников представительства имею честь от всей души поздравить Вас с юбилеем – 85-летием.

Droga Pani Tamaro,

Санкт-Петербург – город, в котором мне довелось работать почти пять лет, – подарил ряд незабываемых встреч с замечательными людьми. Мне посчастливилось познакомиться с Вами, с Вашей судьбой, Вашим мужеством, увидеть в Вас до боли знакомую, родную черту характера польской женщины – гордость.

Мы, в свою очередь, гордимся тем, что в городе святого Петра, на Неве живёт пани Тамара, у которой мир, создавший нас, неоднократно тускнел от времени, был клубком изощрённых иллюзий и драм, но она выстояла и радует нас своей скромностью, обаянием, женственностью, мудростью, искусством понимания другого человека.

Для Польши Вы сделали очень много – сказали окружающему миру: „Я – полька“. Мы преклоняемся перед Вами.

Тамара Владиславовна, желаем Вам доброго здоровья, творческого долголетия, неиссякаемой бодрости духа и жизненного оптимизма. Мы Вас любим и ценим!

С пожеланиями всего наилучшего и глубоким уважением

Эугениуш Мельцарек».

Глава двадцатая

О моём восприятии переломных девяностых годов говорить излишне. Стать свидетелем того, как люди освобождают себя от тоталитарного режима сами, доставило наивысшую степень удовлетворения. Такое может испытывать только человек, десятилетиями всячески сминаемый этой системой. В сопоставлении со зрелищем заговорённого, рыдающего по Сталину в 1953 году народа, то, что происходило в девяностые, несомненно было прежде всего грандиозным прорывом к бытийному просветлению. Необычайным было то, что руководители страны, объявившие «перестройку» и «гласность», понимали перемены как живой и совместный процесс. Мы – в роли блудного сына – возвращались в человеческий дом с общими законами существования.

Как за чем-то фантастическим, мы следили за переговорами мэра Ленинграда А. А. Собчака с военкомом, получившим приказ ввести в город войска. Военные приказы не обсуждались. На сей раз это был уже диалог с оглядкой на разум и совесть. Ни войска, ни танки в город не вошли. Мы с Володей не отрывались от экрана телевизора. Захватывало дух от неисчислимости людей, вышедших на улицы Москвы, чтобы противостоять упорству косности в августе 1991 года. Историю конца двадцатого века творили люди на два – на три поколения моложе нас. Младшие соотечественники, ученики, живущие в разных городах, в те кризисные дни держались единой позиции. Мои сокурсницы Лена Фролова, Лара Агеева, поэт Анатолий Бергер, физик Леонид Рикенглаз дежурили во время путча у стен Мариинского дворца в Ленинграде. В телевизионных репортажах Москвы под транспарантом «Зеленоградцы» в группе единомышленников мы видели Лиру Ионовну Андрееву, мать двоих детей, чистейшей совести человека, в других колоннах замечали Киру Теверовскую с друзьями.

Противники перемен не уступали позиций и позже, когда вместе с группой депутатов А. А. Собчак переименовывал Ленинград в Петербург, возвращая городу его исконное имя.

Потрясение девяностых оказалось всеохватным. Вывернутое наружу неблагополучие наглядно показало, что вторжение в жизнь насилия не остаётся безнаказанным. Не только будущему, но и настоящему предстояло расплачиваться самым непредсказуемым образом.

В одном из народных театров меня попросили проконсультировать постановку пьесы Дворецкого «Колыма». Постановщика и актёров интересовали вопросы лагерного быта: чем кормили, какая разница между нарами и вагонками, были ли матрацы, посуда и т. д. Неминуемо коснулись и подоплёки репрессий. Молодые актёры отказывались верить в то, что для осуждения на десять лет лишения свободы было достаточно критически отозваться о трудах Сталина по языкознанию, рассказать о нём анекдот или подобрать на поле несколько колосков, как делали после сбора урожая голодные крестьяне.

– Как вы могли допустить тридцатые годы? Как разрешили поработить себя такому страху? Почему не прибегали к вооружённым восстаниям? – с возмущением спрашивали меня. Счёт предъявляли не государству, а самим репрессированным!

Не было сопротивления, считало молодое поколение? Было! Как объяснить, что те, кто подлежал уничтожению, сражались поначалу с не понятым ими явлением? Только окончательно убедившись, что от них добиваются не правды, а подписи под признанием: «Да, я враг», чтобы превратить их в неоплачиваемую рабочую силу для «строительства коммунизма», арестованные, у которых отбирались ремни и подтяжки, дабы они не смогли покончить с собой, стали хватать чернильницы и запускать ими в мучителей. Именно после этого арестованных стали отсаживать от столов следователей к дверям кабинетов, чтобы успеть засучить рукава и начать избивать поднявшего голос или руку.

Никто теперь не вызволит из небытия ни душераздирающих сцен, ни слов протеста, ни отчаянных действий тех, кого арестовывали ночами на квартирах, при детях и жёнах. НКВД, переименованное в МВД, мобильно меняло практику арестов: начинали брать на вокзалах, в поездах, и всегда врасплох. Впихивали в машину с надписью «Хлеб» или «Мясо» и увозили… В лагерях заключённые объявляли голодовки. Бывали восстания. Их подавляли силой. Участников сопротивления в живых не оставляли. Свидетели были не нужны. Увы, эта правда уходила на дно и ржавела – на манер затонувших кораблей.

А разве «Архипелаг ГУЛАГ» А. И. Солженицына, с цифрами репрессированных и уничтоженных людей, с реальными названиями лагерей, запрудивших географическую карту страны, мог открыть глаза не желающим видеть? То, что сегодня именуют беспределом, зачиналось не в тридцатые годы, как считают «не помнящие родства». «Заказчики», «исполнители» тоже произросли из этих внутриутробных маний.

Когда в Грузии вышла книга Тамары Цулукидзе «Всего одна жизнь», в которой она восстанавливала честное имя своего расстрелянного мужа, внук одного известного лица, по доносу которого уничтожили Сандро Ахметели, так избил издателя книги, что того увезли в больницу с сотрясением мозга. Сам по себе факт, что дед предстал для внука в ипостаси доносчика, сокрушал его жизнь. А за расстрелянного Сандро Ахметели, за жизнь Тамары, отсидевшей десять лет и вторично осуждённой на пожизненную ссылку в Сибирь, ответственности на себя не брал никто.

В ситуации, отчасти схожей с ситуацией Тамары, очутилась и я.

К концу восьмидесятых из нас, четырёх подруг юности, в живых остались только мы с Лизой. Первой умерла Рая, чьи показания на меня как на «врага» советской власти я отказалась читать на следствии: после доноса Роксаны знакомиться со вторым доносом было невмоготу. Глазами я только схватила псевдоним и сбросила дело со стола. Вопрос, кто скрывался за псевдонимом, долго мучил меня. Позже, путём додумывания и сопоставлений, я всё-таки «вычислила» доносчицу. Вернувшись после освобождения в Ленинград, поделилась выводами с Лизой.

Телефонный звонок был неожиданным:

– Здравствуйте, Тамарочка. Это Саша, младшая сестра Раи. Помните меня?

Разумеется, помнила!

– Как я рада вас слышать! Вы себе не представляете, как вас любила Раечка! Всегда ссылалась на вас: «Тамарочка сказала… Тамарочка считает…» Вы были для неё авторитетом, – взволнованно говорила Саша. – Я долго добивалась у Лизы номера вашего телефона. Она сказала, что вас не надо беспокоить, но мы с дочерью уезжаем в Израиль, насовсем. Разрешите зайти к вам минут на десять. Я возле вашего дома.

Младшая сестра бывшей подруги мало изменилась. Была такой же ясной и тёплой. После визита ко мне она позвонила Лизе:

– Напрасно ты не давала мне номер телефона Тамары. Она так хорошо меня приняла. Мы обо всём поговорили.

– Да? – спросила Лиза. – И о том, что Рая её предавала, тоже?

– Что значит «предавала»?!

Чем бы ни руководствовалась Лиза, это было жестоко по отношению к не посвящённому во все эти превратности человеку. Поняв по реакции Саши, что совершила ошибку, Лиза заторопилась поставить меня в известность:

– Я сказала Саше, что Рая стучала на тебя…

– Зачем? – содрогнулась я, представив, что происходит в этот момент с Сашей.

– …Рая не могла вас предавать. Не могла, – твердила Саша, когда я набрала номер её телефона. – Лиза говорит, что после похорон Раин муж остановил вас и сказал: «Вы должны её простить». Но мы с сестрой были гораздо ближе и откровеннее. Я бы знала об этом, знала бы непременно. Рая поделилась бы со мной…

Мысль о том, что её старшая сестра могла доносить на меня, была для Саши нестерпима.

– Если бы вы не позвонили, я бы что-то сделала с собой, – сказала она.

И тогда уже я попросила её приехать ко мне, чтобы рассказать всё, что знала.

Полностью устранившись, власть оставила взаимные претензии на откуп тем, кто сидел, и тем, кто доносил…

* * *

В 1992 году в слаженное течение жизни смерчем ворвалась Володина болезнь.

Он жил всё так же неугомонно, жадно. После выхода первой книги продолжал писать о театре. Издал сборник своих рассказов «Одесские были». По приглашению бывших студентов ездил смотреть их спектакли. Пугающий диагноз приостановил эту активность. Требовалась незамедлительная операция. С дочерьми Володи мы решили скрыть от него истинный диагноз, но прибегли ко всем возможным средствам вразумления, настаивая на срочности хирургического вмешательства.

– Нет! – твердил он с озадачивающей беспечностью. – Пока не отпраздную своё восьмидесятипятилетие, в больницу не лягу!

На предыдущие юбилеи собиралось много народа. Мы с Машей загодя всё организовывали. Приезжала Маечка, приходила бывшая жена Володи. Старшие внуки, Вова и Андрюша, за ночь придумывали смешные стенгазеты с фотографиями деда. С разных концов Союза съезжались ученики, друзья и актёры. Бывали случаи, что за столом не хватало мест и кто-то ожидал своего часа в коридоре. Телеграммы, поздравления… Володя чувствовал себя счастливым.

Когда врач объявил мне результат обследований, я выбралась из поликлиники через чёрный ход на какой-то пустырь. Но ни закутки, ни открытое пространство ни от чего не спасали. Вопросы жизни и смерти, думала я, должны решаться вдвоём, в тишине. При очередной попытке образумить мужа прибегла к крайним доводам:

– Вдруг всё гораздо страшнее, чем мы себе представляем? Вдруг это смертельно?

Володя жёстко осадил:

– Ты пользуешься правдой как средством пытки. Не страшно умереть! Страшно не жить жизнью, которая есть у нас с тобой!

Восьмидесятипятилетие было отпраздновано.

После операции отца самоотверженно выхаживали обе дочери. Я лежала с воспалением лёгких. Послеоперационные сложности, которых можно было избежать, согласись он вовремя на операцию, изменили нашу жизнь решительно во всём. В течение шести последующих лет проблемы пришлось преодолевать со всей мерой перегрузок. Пленявшая всех победная лёгкость Володи позволяла болезни не сказываться на общении с людьми. Он по-прежнему сохранял живейший интерес к жизни.

* * *

Хелла в своих последних письмах точно определяла суть своей драмы: «Я не только одинока, но и раздвоена!..» «День-ночь, день-ночь я на родине, с теми, кто давно меня похоронил». Чехословакия—Россия, свобода—неволя в самом деле располовинили ее душу. После освобождения в Прагу её не выпустили. Когда через несколько лет появилась возможность съездить туда хотя бы по туристической путевке, Хелла на поездку не решилась сама: «Долгие ночи думала. Отказалась. Зачем я ей, Лилли (сестре), которая уже 37 лет считает меня мёртвой?»

Узнав об Олюшкиной смерти, Хелла написала мне: «О жизни Ольги вспоминать не могу. Думаю как о несправедливом потоке мук, ожидания, самоотверженности, непосильном труде. Справедливость? Откуда её ждать?.. Ты сделала много сверх возможного для своей подруги. Пусть это облегчит твою боль, которая неутолима. А вот я в себе могу отыскать только горечь и вину, вину, вину!»

Её снедало чувство вины: перед сыном, сестрой, расстрелянным мужем. И перед Ольгой Улицкой. Хелла пережила крушение социальных идей, любви, материнства. Но жизнь для неё не оскудевала, интерес к тому, что происходит в мире, не пропадал.

Ей должно было исполниться семьдесят пять лет.

«Приезжай! Непременно! Хочу познакомить тебя с моими молодыми друзьями: Кирой, Розикой, Ритой, Аликом, Наташей», – требовали её письма.

Из тостов на Хеллином юбилее явствовало: молодые друзья угадали и поняли её объёмнее, чем мы. Для нас мостом к взаимопониманию была общая боль. Новым друзьям было в ней интересно всё: и речь, и юмор, и игра натуры. Вызывала удивление сопричастность мыслящих молодых людей к исковерканной Судьбе во многом уже творчески погасшего человека. «…О родине, родных – о самом больном и далёком – они никогда не спрашивают, – писала Хелла. – А в доме у Киры (Киры Ефимовны Теверовской) стоит на видном месте фото Александра Осиповича. Господи! Какая она всем нужная, Кирюша! А трудно ей, преподаёт электронику, даже суббот нет свободных. Собрания. Конференции. Стиральная машина. Большая квартира, трое мужчин, но всегда приветлива, на высоте… Алик притащил огромный рюкзак с подарками. Рита пригласила меня на дачу». «Доживу до восьмидесяти лет! Благодарность заставит!» – обещала Хелла.

Удивительные Хеллины друзья из другого поколения выхлопотали для одинокой иностранки отдельную комнату в доме престарелых. Каждое воскресенье навещали её, вывозили в театры, на концерты.

Обещание своё Хелла выполнила: до восьмидесяти – дожила. На её надгробном памятнике три даты: «1904–1937–1984» и имя Елены Густавовны Фришер – Хеллы.

* * *

В 1994 году Кира Теверовская, эмигрировавшая с мужем в Израиль вслед за сыновьями, прислала мне приглашение. Я нуждалась в передышке, хотела побыть возле неё и жаждала увидеть Святую землю, припасть к ней. Дочери мужа отпустили меня: «Езжайте! Отдохните пару недель. За папу не волнуйтесь».

Лететь надо было через Москву. Встретили меня и отвезли в аэропорт Шереметьево племянники. Пока они парковали машину, я одним махом заполнила декларацию: «Нет», «Не везу», «Не имею».

– Перепишите декларацию, тётя Тамара, – сказали Серёжа с Андрюшей. – Не хочется, чтобы вы там чувствовали себя стеснённо. Вот кое-какие доллары… Не смущайтесь…

Я уже давно соорудила себе защитную маску, которой научилась прикрывать хроническое безденежье. Сами вышедшие из кромешной нужды, двое родных мальчиков с сыновним чутьём решили обеспечить мне душевный комфорт.

– А жёны ваши знают об этом? – нерешительно спросила я.

– Да, тётя Тамара. Конечно знают, – хором ответили братья. – Они с нами «во всём согласные».

Уже через три часа самолёт пошёл на снижение над страной, которую я до массовой еврейской эмиграции считала мифом. Израиль? Иерусалим? Гефсиманский сад? Эти древние символы неожиданно тесно переплелись теперь с реальными судьбами друзей.

Скрежет экскаваторов, катков, ремонтники в знакомо оранжевых спецовках, асфальтировавшие дороги вокруг аэропорта, пригасили взволнованность. Увидев встречающих меня Киру и внука школьного друга Давида – Вадика, я поразилась: почему они вместе? Впрочем, конечно, все они здесь перезнакомились сами, без моего посредничества.

…Мы проезжали мимо банановых рощ. Гроздья бананов прямо на деревьях были упакованы в синие целлофановые мешки и дозревали в них.

– Зачем?

– Это те, что на экспорт.

На полях, где выращивалась клубника, виднелись расчищенные площадки для вертолётов.

– Зачем?

– Клубнику собирают в корзиночки и тут же на вертолёте отправляют в аэропорт. Оттуда – в другие страны.

Каналы. Хранилища с очищенной водой. Каждый кусок земли использован подо что-то полезное. Это первые впечатления от страны. Современный Израиль упрямо заслонял древний.

Город, в котором жили Кира Ефимовна и Юрий Абрамович, назывался Мигдаль ха-Эмэк. В переводе – Башня в Долине. Возле дома играли темнокожие дети.

– Посмотрите, какие прелестные шоколадки, – остановила моё внимание Кира.

В доме, до отказа населённом эмигрантами из Марокко и Эфиопии, лифта не было. На перилах лестницы, по которой мы поднимались на четвёртый этаж, – развешенные на время уборки квартир ковры. Вся кухонная мебель в квартире сработана руками Юрия Абрамовича. Три небольшие комнаты: две спальни, столовая-гостиная. Полностью перевезённая сюда фонотека и проигрыватель. На стене – портрет отца Киры, скончавшегося после чернобыльской катастрофы. Новое приобретение – кондиционер (мазган), без которого на последнем этаже в беспощадную жару октября того года впору было бы расплавиться.

Было часа четыре того первого израильского дня, когда Кира вдруг подозвала меня к окну:

– Скорее, скорее сюда! Смотрите!

Окна выходили на долину. Виднелись пахотные земли, лес. Но Кира торопила взглянуть не на пейзаж, а на свет. Она караулила миг, чтобы застичь начало его семи-десятиминутного феерического царствования. Казалось, будто свет медленно переливают из одного гигантского небесного кувшина в другой. Розовато-синевато-лиловое волшебство стремительно превращало день в сумерки. Возможность видеть такое чудо я после этого дня сторожила сама, ожидая его, как ежедневного Воскресения.

Программист по специальности, Кира, переехав в Израиль, захотела прочувствовать прошлое этой земли, узнавала о нём из книг и фильмов. Уже года через два она стала водить экскурсии. Показывать мне Израиль Кира и Юрий Абрамович начали с облюбованных ими самими мест. Первым городом в экскурсионном расписании значился Ципори, где велись археологические раскопки. С заслышавшими русскую речь эмигрантами, переобученными на археологов, то и дело возникали мимолётные диалоги:

– Откуда?

– Из Питера.

– И я. Работал на мебельной фабрике «Нева». Слышали о такой?

– Конечно. Не жалеете, что уехали?

– Не-а.

Целью раскопок был памятник римско-византийской эпохи – вилла и расположенный вблизи неё амфитеатр. Чтобы дать представление о жилом доме в целом, не подлежащая реставрации часть фасада по высоте была затянута чёрным холстом. Мозаики пола воспроизводили сцены из жизни Диониса. Одна, сложенная из камней двадцати трёх цветов, изображала женскую голову с подобранными вверх роскошными волосами. Красота лица когда-то существовавшей матроны поражала вневременностью совершенства. Мозаичный пол богатого жилища, выпростанный на белый свет из незапамятных времён, запомнился надолго.

Экскурсии школьников на раскопки сопровождали люди с автоматами.

– Мы тоже из России, – сказал нам один из них. – Вот мой сын. Пришлось обучиться стрелять из автомата. Иначе нельзя: опасно.

– Настолько серьёзно осложняют жизнь отношения с палестинцами?

– Они нас ненавидят даже тогда, когда любят.

С раскопок в Ципори Кира повела нас в старый монастырь. Монах-привратник выдал ей ключи. Она открыла заржавевшую калитку в запущенный сад с проросшей сквозь трещины каменных ступеней высокой травой. Подвела к притвору, открыла дверь там. И мы увидели написанную маслом картину, изображавшую семейство святой Анны, матери будущей Девы Марии. Над головой девочки Анны был необычный нимб – венок из звёздочек. Так странно было рассматривать одну-единственную картину, стоя в одичавшем саду, огороженном монастырской стеной, в безлюдье жаркого израильского дня.

В продолжение темы Кира повезла нас в Назарет, где в галерее храма Благовещения со всего мира собраны изображения Девы Марии (подарки католических общин). Перед тем как войти в галерею, Кира подвела нас к скульптурной композиции: архангел Гавриил сообщает Марии о её избранничестве. Будущая Матерь Божья изображена там девочкой-подростком, испуганной, словно громом поражённой Благой Вестью. Евангелическая история приобретала житейскую достоверность. Размеренный звук капель, падающих в источник, из которого Мария когда-то набирала воду, оглушительно резонировал под каменными сводами греческой православной церкви Святого Гавриила. Этот звук на свой лад оживлял легенду о Деве Марии.

Прохлада, исходящая от мощных церковных стен, и обжигающая жара улиц сопровождали нас во всех поездках. На горе Блаженств у озера Киннерет, где Сын Божий читал Нагорную проповедь, кто-то из компании принёс сорванный в роще грейпфрут: «Ешьте». Взяв плод в руки, я даже надкусить его не посмела. Здесь вообще хотелось молиться Земле точно так же, как Небу. Я ехала сюда с физической потребностью припасть к сухому теплу этой Земли. Однажды отстала от всех. Распростёрлась. Но друзья спохватились, вернулись. Не дали насытиться таинством.

Меня волновала каждая буква названия города Иерусалим!

Три дня мы прожили в его пригороде, в доме замечательной писательницы и очаровательной женщины Светланы Шенбрунн. За разговорами засиживались до глубокой ночи. Всех вместе нас пригласили к себе живущие в Старом Иерусалиме друзья Киры и Светланы. Современные платья и обувь не согласовывались здесь ни с проёмами дверей, ни с вытянутыми в высоту окнами. Современная чашка с чаем утрачивала смысл, была нелепа. Тут требовалась другая посуда. Странные узкие комнаты позволяли себя разглядывать, но в своё историческое время не допускали. Оно открывалось далеко не всем.

Раскопки в Старом городе обнажили мостовые римской поры, по которым раскатывали колесницы властолюбцев, чеканили шаг воины, шумели толпы простолюдинов. Когда мы к вечеру набрели на разрушенную, без крыши синагогу, светила луна. В полной отлучённости от жизни на ободе каменного полукружья фонтана сидела женщина. В таком же молчании, присев на корточки, возле неё забавлялся игрой с камушками ребёнок лет пяти. Обострившиеся в Израиле слух и чутьё заставили нас молча обойти это неправдоподобное видение.

Покидая Старый город, мы неожиданно вышли к Стене Плача. Ничуть не стесняясь наивности веры (оставь в узкой щели стены записку с просьбой о спасении твоих близких – и мольба будет услышана), у Стены рядами стояли углублённые в молитву люди.

Когда в храме Гроба Господня, невзирая на «нельзя», пожилой турист улёгся на камень Помазания, где лежал снятый с креста Иисус, он был – понят. Здесь с такой силой овеществлялись неповседневные человеческие чувства, что человек мигом дозревал до меры самого себя. Правда Гефсиманского сада, где ученики Сына Божьего уснули, а сам Он осознал, как беспредельно, как безысходно одинок, понял, что будет предан (и был предан), – убеждала в земном существовании Богочеловека, становилась для меня бесспорной.

Мы, разумеется, от начала до конца прошли путь, по которому безжалостная толпа сопровождала Иисуса, несущего свой крест на Голгофу. В муках Христа божественное перекрывалось человеческим. Оборачивалось всё не туристским впечатлением, а оглушительным чувством стыда за людское несовершенство.

Мы с Кирой купались в Средиземном и Мёртвом морях, в озере Киннерет. А перед отъездом окунулись в горячие источники на границе с Иорданией. Граница представляла собой высокий, крутой склон горы, густо опутанный клубками проволоки. Под горой из-под земли бил горячий источник. Целебная вода заряжала такой недюжинной силой, что, забыв про свой возраст, я скинула туфли и впервые в жизни встала на батут. Соревнуясь с Кирой, мы взлетали: кто отчаянней и выше? В компании, с которой мы направлялись тогда от источника к крокодильему питомнику, оказались эмигранты из Молдавии, знавшие меня по кишинёвскому театру. Прыжки на батуте были награждены аплодисментами.

Мне было интересно увидеть кибуц (род коммуны). Тот, в который нас привезли славные люди Аврош и Римма, имел свою обойную фабрику, коровник, птицеферму, магазины, гигантскую кухню, столовую, где на всех жителей готовили завтраки, обеды и ужины. Свой детский сад, школа, дом престарелых. Показывал нам всё председатель кибуца – отец семерых сыновей (восьмой был приёмный).

– Окупает себя коммуна? – спросила я.

Председатель честно ответил:

– Нет.

– Как же вы справляетесь?

– Правительство дотирует.

На территории кибуца стояло несколько вагончиков-общежитий для молодых людей из других стран. Они приезжали сюда изучать незнакомый социальный опыт.

Все мои друзья по Северу, по Петербургу в Израиле жили более чем скромно. Дороговизна транспорта лимитировала поездки в другие города. И времени было в обрез. Кое-кто из друзей приезжал в дом Киры и Юрия Абрамовича. Кого-то навестили мы с Кирой. Побывали в старинном городе Акко в семье школьного друга, Давида. Самого Давида давно уже не было в живых. Его прелестная жена Лиза подвела меня к окну комнаты, откуда был виден берег Средиземного моря: «Когда тоскую по Питеру, стою на этом месте, смотрю в даль далёкую». Я обрадовалась признанию её дочери: «Вы себе не представляете, как интересно с мамой. Я раньше не догадывалась, что она так много знает, так может всё понять и объяснить». С бывшим моим одноклассником Борей Магаршаком, приехавшим из Штатов, мы встретились в Израиле случайно. И тоже наговорились всласть, на всю жизнь.

Работали эмигранты в большинстве своём не по специальности. Кто-то жил в одном городе, а на работу ездил в неблизкий другой. Но творческий вклад, результаты труда приехавших ощутимо меняли страну. Ортодоксальный иудаизм не жаловал полуверующих. Неверующих эмигрантов из СССР отвергал вообще. Мир между ними даже не намечался. При этом удивляла готовность, с какой юноши и девушки шли на службу в израильскую армию. Удивляло отношение властей и граждан к своим военнослужащим. Политическая и военная ситуация никогда не бывала спокойной и мирной. Драматизм ощущался во всём, но общее настроение сводилось к одному: «Всё равно жизнь прекрасна».

По русскому радио «Рэ́ка» шли содержательные, умные передачи. Иногда не хотелось уходить из дома, не дослушав выступлений специалистов и комментаторов. Я тогда ещё не знала, что передачу «Прогулки фраеров» с умными, высокого вкуса поэтическими композициями здесь будут вести талантливые Люда и Игорь Мушкатины.

«Разве в Израиле как-то проявлял себя быт?» – пыталась я вспомнить позже, вернувшись домой. Да, разумеется. Поздним вечером мы однажды попали на рынок в Хайфе. Невероятное количество и разнообразие свежей рыбы. Названий не счесть. По желанию покупателей её тут же чистили и разделывали. Невиданное изобилие овощей и фруктов…

И вот ещё особый бытовой экспонат: старое, с порванными пружинами кресло. Дети Киры только-только приобрели в кредит небольшой одноэтажный дом с участком в долине под Афулой. Кресло они притащили с помойки и поставили на границе с соседним участком, шагах в шестидесяти от дома.

Был поздний вечер. Канун отъезда. Все сидели за ужином. Меня притягивала дверь, выходившая прямо в долину. Почти впотьмах я выбралась наружу, нашла кресло и опустилась в него. Голая, никем ещё не обработанная земля долины. На холмах электрическими огнями перемигивались города Назарет и Афула. Только гора Фавор с часовней на её вершине оставалась погружённой во тьму, хотя я была уверена, что кто-то там в отшельничестве непременно зажигает свечу в часовне. Небо тяжелили низкие, внушительные звёзды. Ошеломляющая живость инобытия. Я ощутила себя на оси Земли, в самой сердцевине Вселенной. Неизмеримость пространства вбирала в себя и укачивала.

Я догадывалась, что Кира не позволяет звать меня из долины в дом: «Не надо. Не трогайте её. Ей сейчас хорошо». Загадка этого «хорошо» была заземлена в прочности наших отношений, в моей уверенности в ней как в человеке, который никогда, ни в чём не подведёт. Не склонная к велеречивости, Кира бралась за неодолимо трудные дела и успокаивалась только тогда, когда их завершала. Она добилась посмертной публикации воспоминаний Хеллы в изданной С. С. Виленским книге «Доднесь тяготеет». В этот же сборник по её инициативе были включены воспоминания Хавы Волович, Миры Гальперн и глава из моего «Сапожка». Ещё не так давно прекрасное лицо Киры можно было видеть на кадрах наших кинолент в скорбном потоке тех, кто провожал в последний путь А. Д. Сахарова. Программист по профессии, друг в тысячах проявлений, участница гражданских акций в Союзе, теперь она воспитывала внуков и растила цветы и деревья на голой земле Израиля. Всё это она, Кира, внёсшая в мою жизнь последних лет заботу, теплоту и опеку. Как рассказывают недавно побывавшие у неё знакомые, деревья, посаженные в 1994 году, сравнялись теперь с антенной на крыше дома. На них поспевают лимоны, апельсины, гранаты.

А внуки? Важно не то, где они растут, важно – какими. Одному из Кириных внуков иврит давался непросто. Учительница мальчика не жаловала. Во время урока ему понадобилось выйти в туалет. Он поднял руку, спросил: «Можно выйти?» Недовольная учительница ответила: «Нельзя!» Немного подумав, ребёнок поднялся и пошёл к дверям класса. На окрик учительницы: «Я сказала: нельзя!» – мальчик остановился, повернулся к ней и спокойно дал ей на иврите совет: «Возлюби ближнего своего, как самого себя».

Те, с кем не удалось повидаться, приехали проводить меня в аэропорт. Воспоминания. Слёзы. В стороне ожидала младшая сестра Раи – Саша (я позвонила ей в Израиле). Кто бы мог представить, глядя со стороны на двух обнявшихся женщин, каким мучительно трудным чувством они были связаны?

Трудно сказать, почему ощущение от поездки на землю Израиля остаётся таким щемящим. Я увидела, как эту землю раскапывают, как раскрывают её прошлое. Видела, с какой тщательностью и отдачей, как разумно и грамотно обустраивают эту землю во имя сегодняшнего дня, в надежде на день будущий.

Благодарность за годы удивительной дружбы, за счастье побывать на земле Израиля я адресую бесценной Кире и её семье.

Глава двадцать первая

После того как председатель общества «Мемориал» города Ухты Аркадий Ильич Галкин закупил и увез в Республику Коми целую партию «Сапожка», из многих северных городов стали приходить письма с описанием схожих судеб и откликами на книгу. А ещё какое-то время спустя из Ухты, Печоры, Княжпогоста, Котласа и других городов последовали приглашения приехать для встреч с читателями. Настойчивее других звали из Финно-угорского центра Сыктывкара:

– Приезжайте. Очень ждём. Оплатим дорогу, оплатим проживание в гостинице…

Не умолкал и зов навестить могилу Коли. Мой возраст и непредсказуемый исход операции, лечь на которую предстояло теперь мне, не давали права на отсрочку. Я согласилась побывать в трёх городах – Сыктывкаре, Княжпогосте и Ухте – и осенью 1996 года собралась в поездку по местам моего прошлого.

В Княжпогост на могилу к Колюшке я до этого ездила в конце августа 1972 года. Предварили эту поездку две встречи. Как-то на Невском я на бегу задержалась взглядом на шагавшей навстречу женщине. Успела подумать: «Как хороша!» И мысль эту тут же сопроводил толчок в сердце. Обернулись мы обе, одновременно. Поначалу скорее угадали, чем узнали друг друга.

– Ванда? Вы?

– Тамара! Где я только вас не искала!

Ванда Разумовская поразила собравшихся у меня вечером знакомых: «Королева!» Год назад у неё обнаружили рак, удалили почку. Эффектная, темпераментная, она яростно сопротивлялась болезни.

Взаимоотношения Ванды с дочерью Кирой интересовали меня более прочего. Трудно было забыть их ссоры, их конвульсивные схватки, после того как Ванда, освободившись из лагеря в 1947 году, отыскала Киру в детдоме в Вологодской области и привезла в Княжпогост.

– В общем, Кира оказалась совсем неплохой дочерью, – сказала в тот раз Ванда. – Но совсем неразвита. Упряма. Даже женщину в ней не могу пробудить. Ей безразлично, как причесаться, что на себя надеть. Самолюбия нет никакого.

– Она и замуж не вышла?

– Господи, да кто возьмет замуж мою убогую дочь?

Месяца через четыре после отъезда Ванды от Киры пришло письмо: «Мамочке совсем плохо. Мамочка не встаёт. Просит апельсины, а их тут не бывает».

Я выслала посылку с лимонами и апельсинами. Кира ответила благодарственным письмом и вскоре сообщила, что Ванда умерла.

Услышав, как я открываю дверь в квартиру, вышла соседка по площадке:

– У меня сидит женщина. Вас дожидается. Говорит, приехала издалека.

Навстречу мне поднялась незнакомка:

– Здравствуйте. Вы меня не помните? Я дочь Ванды Георгиевны Разумовской – Кира.

Я помнила ее двенадцатилетней. Теперь ей было тридцать пять.

Я отвела гостью в ванну: «Прими с дороги душ, пока я что-то приготовлю». Всё показала: «Захочешь воду сделать погорячее – кран справа, похолоднее – другой». Хлопотала на кухне и вдруг поймала себя на том, что не слышу, чтобы в ванне лилась вода. Постучала: «Как ты там?»

Взрослая женщина стояла в ванне раздетая, озябшая, скрестив на груди руки.

– Не получается. Не знаю как…

– Почему же ты не позвала? Почему не постучала?

– Неудобно. Вы же заняты.

Забитость. Самочувствие человека, привыкшего жить где-то сбоку, на краешке стула. Как мучительно, Боже мой! Как знакомо!

– Да что же ты, Киронька? Что же это такое, детка?..

Вечером я осторожно спросила: как было с мамой? Кира не заплакала даже, а, захлебнувшись слезами, жутковато, тоскливо завыла:

– Я так виновата перед мамочкой! Так перед ней виновата!

– Господь с тобой! В чём ты перед ней виновата?

– Мамочка так хотела, чтоб я была умная, чтоб много читала, училась дальше, а я не хотела, не могла. Ей за меня было перед всеми стыдно. Она ведь такая образованная, такая красивая была, так хорошо играла на пианино…

Вот оно, оказывается, как бывает в жизни! «Убогие» дети пронзительно жалели своих красивых матерей. Стыдились собственного несовершенства, не ведая, кто и в чём так неискупимо виновен перед ними.

Подробные рассказы Киры о детдомовской жизни, о помойках, о том, как их лупили и отнимали добытое те, кто был сильнее и подлее, её душераздирающие и безутешные истерики заставили нас с Володей проявить активность. Подыскали ей место воспитательницы в детском саду: диплом Горьковского педагогического техникума давал на это право. В пригороде, с жильём. Но после недолгого раздумья Кира категорически отказалась:

– А как же мамочкина могила?

– Будешь ездить на могилу в отпуск.

– Нет. Мамочка станет сердиться, если я оттуда уеду. Я не могу.

* * *

Кира вернулась в Княжпогост. Вскоре собралась и поехала туда я.

Поезд приходил ночью. Кира встретила меня и повела по пыльной дороге к дому. Справа, в полутора километрах от посёлка, находилось кладбище, Колина могила. Некая сила требовала меня туда сейчас же. Но была ночь, тьма и дым от пожаров. В августе 1972 года горели леса под Москвой, полыхали на Севере.

Стены Кириной комнаты в двухквартирном домике были увешаны фотографиями Ванды. В углу стояло старенькое пианино. Шкаф. Коробки одна на другой до самого потолка. Возле штепселя за проводкой – листок с начертанными рукой Ванды «Наказами самой себе»: «1. Воспитание воли. 2. Ежедневная гимнастика…» Было ещё и третье, и четвёртое… Я споткнулась о первые два пункта. Не смогла читать дальше. Изувеченная судьба, не вызывавшая сочувствия у окружающих…

На кухонном столе у Киры стояла батарея трёхлитровых банок с маринованными огурцами, помидорами и соками – всё, что продавалось в сельпо и райпищеторгах. Обездоленная дочь моей приятельницы готовилась встретить меня «по-царски».

Отправляясь на кладбище, я взяла с собой привезённую краску для ограды, гвозди, молоток. Иссохшиеся, потрескавшиеся планки ограды ненасытно вбирали в себя голубую масляную краску. Было тихо. Едко. Дымно. Я ждала. Должно было прийти либо чувство нестерпимой боли, либо успокоения… Не приходило ни то ни другое. Я перебирала в памяти Колюшкину лучащуюся доброту, истовость, артистизм, любовь, налетевшую на две наши жизни. Пробыла у могилы долго, несколько часов. Прошлое со мной не заговорило, отступилось, не приняло меня. Колюшка на меня сердился, что живу без него. Так же, как, по искреннему убеждению Киры, могла бы сердиться Ванда, если бы дочь осталась в Питере. Наивно? Глупо? А может, и не слишком.

Тем, что на земле существовала Колюшкина могила, я была обязана стальноглазому надзирателю ЦОЛПа. Помнила его всегда. Хотела найти его или хотя бы узнать его адрес. Пошла в посёлок: вдруг?! Спрашивала в каждом доме: «Не помните? Был такой!..» Описывала, какой именно.

– Как будто знаю, – ответил наконец кто-то. – Он потом долго здесь сапожничал. Уехал куда-то на Украину, что ли. А как его имя?

– Имя? Не знаю! Это не принято было знать. Старший надзиратель Сергеев – и всё!

Облокотившись о низкий забор, у ветхого дома стояла сухонькая женщина. Её лицо показалось знакомым. Я помедлила:

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, Тамара! – отозвалась она тусклым, равнодушным голосом.

Я с трудом узнала в ней привлекательную кавэжединку Веру Бусыгину.

– На могилу к Коле приехали? – Она спросила это так, словно видела меня не через двадцать два года, а неделю назад, когда я часто приезжала на кладбище из Микуни.

И вот тут-то открылись все шлюзы. Я проломилась наконец к чувствам, к которым с такой тоской рвалась. Прошлое подцепило и потащило меня, начало втягивать, всасывать в себя. Раскрутившаяся энергия, до которой я посмела дотронуться в поисках отрадных воспоминаний, стала бить наотмашь, требуя, чтоб я посторонилась, если хочу уцелеть. Казалось, что никакое сопротивление натиску мстительных сил меня не спасёт, что я ни за что не вынесу их агрессии, если немедленно не сяду в поезд и не уеду отсюда.

Билетов на Ленинград не было. Но Север активно гнал от себя. Я попросила взять плацкарту на Москву.

* * *

В 1996 году десятки раз езженая дорога – через станции Андога и Суда, где когда-то отец работал начальником торфоразработок и куда я приезжала на школьные каникулы, – не воскрешала больше элегических настроений. Расстрел как реальный финал судьбы отца решительным образом перестроил воспоминания.

Поезд вёз дальше на Север. Мелькали названия станций, вовлекая в пропасть прошлого. Я поймала себя на том, что память воскрешает что-то прочно забытое, не то привычное, что сопровождало мои командировки из Микуни в Ленинград.

Проезжая теперь место, где родился, где с удивлением и заливистым смехом впервые встал на ножки мой сын, я уже не пыталась соединить в одно младенца, которого по пять раз в день одержимо бегала кормить в детприёмник, с не признающим во мне мать сегодняшним взрослым мужчиной. В сознании они существовали – порознь.

Через окно вагона я смотрела на валявшиеся возле железнодорожного полотна сгнившие деревянные шпалы, которые мы укладывали в сороковые годы. Нынче их заменяли железобетонными… Как же я стара, Боже! И какой невероятной силы память ведёт меня – через сорок шесть лет после освобождения – в эти места!..

От Микуни на Сыктывкар теперь была проложена железнодорожная ветка. В Микуни поезд имел длительную стоянку. По прямой, как линейка, дороге я быстрым шагом успела дойти до Дома культуры. Там у входа стояли посеревшие, но целёхонькие скульптуры, созданные заключённым Борисом. В сторону дома, в котором я жила в Микуни, не повернула головы.

В столицу Коми, Сыктывкар, поезд прибыл к ночи. К вагону подбегали молодые незнакомые люди. Вглядевшись, в одной из женщин я узнала ученицу мужа, Верочку Морозову. С самого начала всё в этой поездке было неожиданным. Приглашена я была, оказывается, не ровесниками и солагерниками, а юными сотрудницами Финно-угорского центра, никакого отношения к лагерю не имевшими. Поселили меня не в гостинице, а в каком-то ведомственном профилактории, в необычайно уютном и чистом номере, в тишине. Это помогало справляться со всем нахлынувшим.

– Сюда, Тамара Владиславовна, сюда садитесь, к окошечку, – встретила меня наутро заведующая столовой.

На кухне громыхали пустыми кастрюлями. Все уже были накормлены. На отведённом мне месте стоял стакан берёзового сока и прозрачный мёд в розетке. И как-то совсем уж по-домашнему мне сказали: «Сейчас принесём вам горяченькой каши и судака».

Республика Коми! 1996 год. Октябрь. За окном на алеющую листву с хмурого неба неторопливо слетали снежинки. Я всё ещё в пути. Пора бы примириться с тем, что «в пути» означает – «дома»…

Мне предстояло побывать в двух музеях и встретиться с читателями в Финно-угорском центре. У входа в краеведческий музей ожидала группа сотрудников. Заочно, по переписке, с кем-то из них мы были уже знакомы. Музейная экспозиция рассказывала историю этой земли. На богатства природа тут не поскупилась: лес, уголь, нефть, радиоактивная вода. Государственная стратегия развития края, по примеру щедрости недр, беззастенчиво размашисто использовала рабский труд. Вдоль стен – стенды с фотографиями множества людей, подневольной рабочей силы. Это мы, заключённые, свезённые сюда с разных концов СССР. Мы – на строительстве железной дороги. Мы – на лесоповале, на распиловке стволов, на погрузке брёвен, досок. В шахтах, при добыче руды, тоже мы. Завершали этот визуальный ряд фотографии кладбища заключённых: над свалочными ямами – ряды колышков, к которым прибиты дощечки с номерами. Так на новом языке времени фотодокументы излагали повесть о нас.

А вот за стеклом стенда – плошки, черпак, пара глиняных горшков. Эта незамысловатая утварь была изъята по описи при раскулачивании крестьянской семьи. Другой этап истории отечества.

Экскурсия была организована для меня одной. Как перед полпредом трудившихся здесь невольников, молоденькая сотрудница музея с сопровождавшими её коллегами держали передо мной экзамен на Совесть и Память. Я была глазами и ушами ушедших. И хорошо, что музейная подача «материала» не обнажала преступную правду до дна. Боль и так была сильна, волнение – обоюдно.

После чаепития в кабинете директора музея, при прощании молоденькая девушка-экскурсовод сказала: «Я и подумать не могла, что вы ещё живы и я смогу сказать вам, как люблю вашу книгу».

Затем был поход в картинную галерею. Художники Коми запечатлели свой народ литым и цельно скроенным. Косая сажень в развороте плеч у охотников-коми, у коми-рыболовов. Тундра, тайга – и они, богатыри. Озёра, реки – и они, добытчики. И тут же – нечто из другого миропонимания: вместо самолёта по небу движется танк-вездеход, погубитель не только земли, но и неба… Или картина «У камина», где пасть камина черна, об огне нет и речи; рядом с камином – мольберт, на который устремлён опустошённый взгляд художницы… В углу зала теплела вырезанная из светлого дерева скульптура лукаво-улыбчивого пасечника.

На встрече с читателями в Финно-угорском центре в роли ведущей выступала недавняя студентка Володи Верочка Морозова. В тёмном платье с белым кружевным воротничком, она выглядела ничуть не смущённой темой встречи. Мне оставалось только удивляться трезвости её оценок «исторического прошлого» и незатасканности формулировок.

Читатели просили перечислить, в каких местах республики я отбывала срок, кто-то называл имена родных и знакомых с надеждой: «Не встречали?..» Интересовались режимом дня заключённых. Спрашивали: «Сумели ли вы забыть прошлое?», «Есть ли у вас семья?», «Как вы относитесь к общественным переменам?», «Верите ли в Бога?». Форма «вопрос-ответ» помогала ненароком выявить не букварную, а живую правду. В каждой аудитории возникал свой климат, выкристаллизовывалась своя тема. Здесь ключевым вопросом стал такой:

– Как вы относились и относитесь к тем, кто вас охранял?

Обычно я отвечала:

– В зависимости от того, каким был тот «человек с ружьём».

В лагере заключённые наклеивали на вохровцев меткие ярлыки: «садист», «куркуль», «зверь». Бывали «молчуны». Бывали – «бати». Редко. Случались «соловьи» и «розы» – поклонники солистов и музыкантов, сопровождавшие наш ТЭК.

Нынче в местах, где после ликвидации лагерей бывшие узники и те, кто их охранял, остались работать и жить бок о бок, бытовое, неслужебное соседство, переподчинённость приводили к беспрерывным баталиям. Проволоку, отделявшую заключённых от вохры, заменил идеологический сумбур в головах вохровцев. В присланном с Севера сборнике «Мемориала» я прочла однажды воспоминания охранника, описывающего, как политических заключённых кормили в зоне икрой и копчёностями, а охрану – хлебом и картофельной шелухой. Засевший в голове бред до сих пор разъедал недоброкачественную память этого «стража порядка».

Опять и опять возникал вопрос: думал ли тот, кто планово изготовлял из народа «друзей» и «врагов», натравливая одних на других, к чему это приведёт? «Посеешь ветер – пожнёшь бурю». Посеяв бурю, пожинали всё тот же дух гражданской войны. Устоять не могли ни те ни другие. И разве не злополучный узел отношений вольного с заключённой произвёл на свет нашу беду с сыном?

Один из присутствующих на той встрече сказал:

– Я узнал человека, которого вы в своей книге скрыли под вымышленным именем.

Все имена в книге были подлинные, кроме трёх. Я заменяла их только в случае, когда настоящее имя могло задеть детей тех, о ком шла речь. Этот человек вычислил «Филиппа». Так уже бывало не раз. Чья-то интуиция обнаруживала спрятанное событие или чувство. Переждав всех, кто после встречи подходил ко мне с вопросами, этот человек с открытым, светлым лицом подсел к моему столику.

– Я много лет проработал с Филиппом, – сказал он. – Не однажды видел вашего сына. Понимаю его, понимаю вас. Боль вашу принял близко к сердцу. И всё-таки… всё-таки хочу, чтобы вы мне поверили: Филипп был неплохим человеком.

Он рассказал, как и сколько раз Филипп выручал его из безнадёжных ситуаций. Я молча слушала. Доводы в пользу «неплохого» Филиппа ничего уже не могли изменить. Разговор прервала сотрудница Финно-угорского центра: «Можно включить телевизор? Встречу снимали. Сейчас покажут». Вручив мне свои отпечатанные на ротапринте воспоминания, заступник Филиппа поднялся. Уходя, пару раз обернулся.

В потоке местных новостей по телевидению были показаны кадры заседания правительства, выступление главы республики Спиридонова – и «встреча в Финно-угорском центре с автором книги „Жизнь – сапожок непарный“ Тамарой Петкевич, которая много лет провела в лагерях на нашей земле». Соединение сюжетов в одном выпуске новостей удивило. Республику относили к «красному поясу». Но здешние руководители, кажется, не были настроены на ложь. Сама земля здесь этого не потерпела бы.

– Изменилась наша республика с той поры? – спрашивали меня.

Когда после двадцати пяти дней этапа в мае 1944 года из тёмных ночей Киргизии нас высадили в белую ночь Коми АССР, я увидела только вышки и опутанные проволокой зоны. По-настоящему мне предстояло разглядеть республику только теперь.

Прежний Сыктывкар, в который я однажды приезжала после освобождения (тогда здесь ещё жили Хелла, Иван Георгиевич Белов, Тамара Цулукидзе и китаец Шань), произвёл впечатление только видом с холма на место слияния рек – Вычегды и Сысолы. Обе долго ещё сохраняли цвет своих вод, оберегая себя друг от друга чёткой линией раздела. Сейчас столицу Республики Коми застраивали многоэтажными, продуманной архитектуры домами, комбинируя красноватый и серый кирпич. Были отреставрированы старинные дома, разбиты парки, скверы. Город удивлял чистотой.

Я побывала в радостном, сияющем такой опрятностью, что и пылинке не нашлось бы места, доме Веры Морозовой. Там царила взаимная любовь дочери и матери. Приглашённые в гости подруги пели дерзкие по тем временам песни северного барда Вячеслава Кушнира. Вера сводила меня в мастерскую одного сыктывкарского художника. На полотне серой, вяло вьющейся лентой был прорисован последний выдох распятого на кресте и перевёрнутого вниз головой человека. По молодости лет о таких муках художник мог знать разве что из книг или понаслышке.

С непререкаемым уважением говорили здесь о Михаиле Борисовиче Рогачёве, который организовал местное общество «Мемориал» и составил полные списки всех, кто прошёл лагеря Коми. Рассказывали о геологе Викторе Ложкине: он отправился сюда на поиски полезных ископаемых и наткнулся на безымянные захоронения заключённых. Человек этот принял беспримерное решение: ничего не говорящие номера на фанерных дощечках заменить реальными фамилиями сгинувших людей.

Неизгладимое впечатление оставило знакомство с пленительно-талантливым, глубоким человеком – журналисткой Анной Сивковой. Не с любопытством, а с пронзительным сочувствием она тихо спросила меня:

– Как вы смогли рассказать о себе так откровенно?

Для себя я находила тому объяснение, но, ответив: «Сама не знаю», – тоже не покривила душой.

* * *

Из Сыктывкара в Княжпогост вела автомобильная дорога. Солнце золотило её и припорошённый снежком лес в буйстве осенних красок. Молчали сопровождавшие меня Розалия Павловна Сливкова и Верочка Морозова. Меня неизъяснимой силой влекли к себе две княжпогостские точки: могила Колюшки и пятачок у железной дороги, где мы с ним прощались за десять дней до моего освобождения из лагеря. Во время моей поездки на Колюшкину могилу летом 1972 года Княжпогост застилал дым. Потревоженные тени прошлого хватали за полы, куда-то утягивали. Покрасив старую деревянную ограду, я уехала. Две небольшие сосенки возле могилы выкопать не успела. Все эти годы меня мучило то, что они разрослись. Задачи было две: найти кого-нибудь, кто их спилит и кто заменит деревянную ограду на железную.

И теперь, после двадцати с лишним лет, мы приближались к Княжпогосту. Вот-вот справа я должна была увидеть кладбище…

В первый момент ввела в заблуждение протоптанная вглубь кладбища широкая дорога – не совсем там, где мне помнилось. Дорога привела к оврагу, которого прежде не было. Я вернулась ко входу, пошла снова, повинуясь подсказке клеточной памяти. Сейчас могила должна быть слева. Я точно знала: Колюшкина могила – тут, и только тут. Но выкрашенной в голубой цвет ограды глаза не находили. Оглядывая всё вокруг ещё и ещё раз, за железной оградой соседней могилы неожиданно увидела на кресте табличку с Колиным именем, датами его жизни и чёрную ленту: «Безвременно ушедшему человеку трагической судьбы»…

Первое чувство – испуг. Через столько лет – наедине с могилой, которую не узнаю! Что это? Кто мог её преобразить? Ну а потом – одно Господне безмолвие вокруг. Между желанием быть здесь и свершением края сомкнулись. Исчезло вообще всё. Ни прошлого, ни настоящего. Может быть, суть в беспамятстве? Я – здесь, и это единственно главное. Много, много времени спустя стало приходить реальное успокоение…

На одной из встреч с читателями в петербургском музее Анны Ахматовой я получила записку: «Открылся ли Вам с годами смысл сказанного Николаем Даниловичем в Вашем сне: „Теперь я должен уйти навсегда“?» Я и предположить не могла, что кто-то, читая книгу, обратит на это внимание, запомнит. Исходя из представления Данте о «кругах», об иерархии того света, я ответила: «Да». Верилось, что отстрадавший войну, плен, камеру смертников, мучительнейшую болезнь и смерть в зоне Коля был допущен куда-то выше, где для души вообще нет муки. На самом деле я не знала, куда могут уходить ушедшие, если память ни за что и никому не хочет отдавать их, если пережитое с Колей как было, так и остаётся мерой любви и полноты? К тому же слово «навсегда» обдавало холодом окончательности, которую и на этом рубеже душа принимать не хотела.

* * *

В краеведческом музее Княжпогоста нас ожидали с накрытым для чаепития столом, с усердно пыхтящим самоваром. Едва познакомившись с приветливыми работниками музея, я стала допытываться:

– Кто поставил ограду и новый крест? Как это вышло? Почему?

– Первыми приехали дети-следопыты из Ухты с учительницей Илзой Брауэр, – рассказывали мне. – По описанию в вашей книге отыскали могилу. Ну а потом уже жители Княжпогоста заменили Николаю Даниловичу крест и поставили железную ограду.

Да, о приезде детей с Илзой Брауэр, о том, как они зимой зажгли на могиле свечи и стали в снег на коленки «перед Страданием», мне писали. Это потрясло тогда до глубины души. А далее?

– Что значит «жители Княжпогоста»? Кто именно поставил ограду и крест?

– Здешняя учительница, Капитолина Васильевна Ворсина.

– Дайте мне её адрес.

– Да увидитесь вы с ней, увидитесь. Не волнуйтесь. Она вот-вот должна сюда прийти.

В музей один за другим входили жители Княжпогоста. Никто не говорил мне, как выглядит Капитолина Васильевна, но я на полуслове прервала разговор с корреспонденткой местного радио и поднялась навстречу вошедшей в музей неторопливой, за полсекунды до того незнакомой, с безоговорочно добрым лицом женщине. И разом все вопросы получили ответ. Такие, как она, совершают добро не для кого-то, не для себя. Во имя Творца, видимо. Так им – велено. Мы обнялись.

У завотделом культуры Елены Юрьевны Нофит и у директора музея Галины Валерьяновны Тягиновой всё было приготовлено к поездке на могилу: венок, цветы, вино и свечи. В качестве кого же, Господи, побывав на кладбище наедине с Колей, я поеду теперь? В качестве гостьи?

В поездке 1996 года на Север жизнь моя в известной мере перестала быть только моею. Она превратилась в часть соборной повести о жителях этого края. Ясным рассудком я ощутила себя в тот момент полумузейным экспонатом. Живым лишь в том остатке, над которым никто, кроме Бога, не властен.

В летописи края мне в полный рост увиделись конкретные люди с их конкретными поступками. Неразговорчивый старший надзиратель Сергеев, который в 1950 году разрешил вырыть могилу Колюшке на местном кладбище для вольных, сам вывел из зоны лошадь с дрогами, на которых стоял Колин гроб, передал мне поводья, сказал: «Везите!» Немка Илза Брауэр, родившаяся на Севере в ссылке, приезжавшая сюда с учениками-следопытами. Капитолина Васильевна, муж которой погиб в дорожной катастрофе. Не теряющая силы любовь к мужу повелела этой женщине принять в душу нас с Колей…

* * *

На месте бараков Центральной колонны Княжпогоста высились нынче пятиэтажные дома. Сам Княжпогост был переименован в город Емву. Вместо секретаря горкома партии с нуждами города управлялась Ангелина Михайловна Барбашева – мэр. Она и организовала встречу, проходившую во вновь отстроенном Доме культуры. Прежний, в котором наш ТЭК давал для вольнонаёмных спектакли и концерты, сгорел.

За столиками с угощением сидели люди двух-трёх следующих за мной поколений: дети и внуки тех, кого я знала по прошлому, и вовсе незнакомые. Выступавшие делились впечатлениями от «Сапожка». Рассказали о десятикласснице Наташе, написавшей по книге сочинение. Девочка с родными присутствовала тут же, в зале. Гости постарше вспоминали наш лагерный театр. Ещё сохранялась легенда о вдохновенном и прекрасном слове, о песнях и спектаклях, которые в те мрачные годы дарил им наш ТЭК. Кто-то принёс с собой извлечённые из домашних архивов письма родных. Принесли в подарок фотографию Дмитрия Фемистоклевича: блестящий пианист разучивает в детском садике с трёх- и четырёхлетними детьми песенки о зайке и ёлочке, аккомпанируя им на аккордеоне. Судя по дате на снимке, он был сделан, когда Дима вернулся сюда после увольнения с работы в Шадринске. Никогда мне так ясно и до конца не виделась драма Диминой жизни. Как же не миловала нас после заключения свобода! А мы, осознавая её немилость, продолжали трудиться, тщетно пытались вписаться в жизнь. Вопреки всему учились ходить на двух ногах.

– Можно я прочту стихотворение, посвящённое вам? – поднялась с места молодая обаятельная женщина. – Только оно любительское.

– А можно узнать ваше имя?

– Уляшова Наталья Сергеевна.

Вам много писали красивых стихов.

Смогу ли набрать столько ласковых слов,

Чтоб вас всей душою обнять,

Чтоб вы меня также сумели понять?..

Мне хочется рядышком с вами сидеть,

В глаза ваши мудрые долго глядеть

И слушать внимательно, смирно рассказ

О том, что прошло, хоть без нас, но о нас.

Меняется всё. Быстро годы бегут,

Уже Княжпогост люди Емвой зовут.

И каждый мечтает, чтоб сбылось скорей:

Не стало б на нашей земле лагерей.

Но то, что свершилось, уже не забыть,

Нам с памятью горькой приходится жить.

Чтоб к нам не вернулась обманом беда,

Сапожки пусть парными будут всегда.

Не всё в жизни просто, мы знаем о том,

Но в жизни, как ваша, мы силу найдём,

Чтоб мудро и радостно деток растить,

Чтоб им не пришлось снова ад пережить.

Поэтому кланяюсь вам до земли.

Мы здесь, в Княжпогосте, друг друга нашли.

Так ведь это – заплачка! Самое что ни на есть народное творчество! Наговор, заговор, колыбельная… Такое сочиняют люди, способные «чуять» жизнь других, как свою…

Понятие «народ» я осознаю как мощную, нередко беспощадную силу. На сей раз я столкнулась с одним из суровых проявлений этой силы – с правом судить сородичей.

На княжпогостском кладбище была похоронена и Ванда Разумовская. Я стала искать могилу её дочери, которая к этому времени тоже умерла, но Кириной могилы не нашла. Стала спрашивать: «Почему Киру захоронили в другом месте? Ведь она оставила для себя место рядом с матерью?» Отвечали глухо: «Не знаем». Знали!

Княжпогостцы наблюдали драму отношений Киры с матерью, о которой я уже рассказывала. Сострадали девочке. Превращение подростка в редкостно несчастливую, невезучую женщину тоже происходило у них на глазах. После смерти Ванды они продолжали жалеть сироту. Захоронив Киру в другом месте, таким образом «защитили» её.

«Суд народа» – не «общественное мнение». Нечто более исконное.

* * *

Из Княжпогоста в Ухту мы отъезжали поздним вечером. Глядя через стекло машины в непроглядную темень леса, я пыталась угадать место, где располагалась когда-то зона Ракпас, в которой много лет томились Александр Осипович, Хелла и Борис. Бог мой! Какой густой завар Судьбы. Насколько же все наши судьбы – отсюда!

В сороковые годы нам, разъезжавшим с ТЭКом по зонам не только Севжелдорлага, но и Ухтинского лагеря, Ухта виделась самым богатым и уютным городом Коми АССР. Я была зачислена в труппу филиала Сыктывкарского театра, и Ухта оказалась первым городом, в который я попала после освобождения – на следующий же день, 31 января 1950 года. Мы начинали нашу гастрольную поездку с Ухты. Ухта знаменовала для меня волю.

Хотя была уже глубокая ночь, в вестибюле гостиницы «Тимман» нас терпеливо дожидалось несколько человек: Илза Брауэр и четверо её учеников, лет шестнадцати-семнадцати, и председатель общества «Мемориал» – по-матерински заботливый и внимательный Аркадий Ильич Галкин, который закупил партию «Сапожка» сразу после выхода книги и, собственно, возобновил мои отношения с Севером. Юноши тут же преподнесли мне набор, который выручал их в походах: спички, бересту для разжигания костров, куль с сухарями и банку сгущёнки.

Илза Степановна Брауэр с детства руководствовалась немудрёными наставлениями ссыльной матери: «Приветствуй людей с улыбкой, с добром… Бережно относись к труду каждого человека». Теперь она внушала это ученикам. Наделённая недюжинной энергией, вместе с другими преподавателями она ввела в практику походы и поездки со школьниками по республике. Во время этих путешествий дети брались что-то подремонтировать в монастырях, помочь в деревнях по хозяйству. Там их привечали, селили у себя. Обедали они в трапезных вместе с послушниками или в крестьянских семьях. Более тесное знакомство с краем неминуемо подводило к теме репрессий. Педагогам приходилось отвечать на вопросы детей. Письмо из Ухты, полученное мною в 1995 году, даёт представление об этих беседах и походах:

«Благодарность – Петкевич Тамаре Владиславовне!

Ассоциация скаут-краеведов г. Ухты выражает Вам глубокую благодарность за Ваш труд на земле Севера. Мы читаем Вашу книгу „Жизнь – сапожок непарный“. Узнаём правду, восхищаемся Вашей красотой. Все места по ж/д Севера мы прошли, встречаясь и записывая воспоминания старожилов деревень и сёл. Вы, дорогая Тамара Владиславовна, открыли нам много новых людей, познакомили нас с их трудом. Вашу книгу берём в путь-дорогу. Пройдём по всем указанным Вами местам. Надеемся, что скаут-краеведы Ухты нашли в Вашем лице искреннего друга… С уважением к Вам – мы, дети Севера. 20.3.1995 г.».

И отрывок из другого письма:

«Дорогая Тамара Владиславовна!

Мы, учащиеся школы № 16 г. Ухты, передали в дар Вашу книгу „Сапожок“ школе № 2 г. Емва (Княжпогост) и провели там презентацию Вашей книги. Присутствовало более 70 человек, учителей и учеников школ № 1, 2 г. Емвы и школ № 13, 16, 20 г. Ухты. Потом мы посетили места захоронений 40-х – 50-х годов в Княжпогосте. С утра была метель и ураганный ветер с обильным снегопадом, но мы ещё посетили одну разорённую церковь в селе и прочитали на её развалинах поминальную молитву по безвинно убиенным. Потом в гостях у директора музея Галины Петровны было чаепитие в тёплой избе, у русской печи. Галина Петровна испекла для нас ночью хлеб и коми-шаньги…

Спасибо Вам, дорогая наша Тамара Владиславовна. Все мы».

И подписи…

* * *

Не знаю, какой мыслилась организаторам встреча с учениками пятых-шестых классов, но я, войдя в зал Городской публичной библиотеки Ухты, заполненный совсем ещё юными школьниками, была не на шутку озадачена. Вспомнив, что они с учителями побывали на Карельском перешейке, повидали там настоящие доты, землянки, нашли в лесах заржавевшие солдатские каски, я взяла инициативу на себя, рассказала им несколько военных историй, и беседа таким образом состоялась. После окончания встречи дети стали выстраиваться в очередь, чтобы вручить мне свои подарки: поделки из дерева, клюкву в туесках, собранную на болотах. Кто-то держал в руках каравай, кулёчки с шанежками, испечёнными бабушками и мамами. Об одном из мальчиков педагоги сообщили:

– Он сам заработал деньги вам на торт: мыл автомобильные стёкла.

Только родниковой чистоте детских глаз, только искренности детей под силу дарить такое утешение.

Председатель общества «Мемориал» А. И. Галкин превратил моё посещение Ухты в непрерывную вереницу встреч с самыми разными людьми: по-особому содержательными библиотекарями, умными педагогами, чиновниками нового поколения. Познакомилась я с вдовой художника Николая Миллера, сохранявшей все его картины. К моему тридцатилетию по просьбе Колюшки этот художник написал мой портрет. Я по сию пору горюю о его пропаже.

Поездка по Северу была завершена. Я намечала побывать в трёх городах – и это было исполнено. Билет домой лежал в сумочке.

Возвращаясь с последней встречи, при входе в гостиницу я обратила внимание на человека, с бойцовским видом ожидавшего кого-то в фойе. Оказалось, он ждал меня. Взгляд у человека был решительный, речь не допускала возражений:

– Даже и не думайте уехать с Севера без встречи с мемориальцами города Сосногорска! Встречи ждёт столько людей! Вы должны у нас побывать – и баста!

Георгий Иванович Устиловский, председатель сосногорского «Мемориала», отступничества с моей стороны не допускал. Главный смысл существования таких людей, как он, состоял в одном: обеспечить справедливостью ближнего и дальнего. Пешим ходом или на коне, но – до победы! Такие – щедры. Такие – резки. Таких именуют «корень жизни». Позже в его книге «Многоликая правда» прочла: «Мой отец – крестьянин, сапожник, железнодорожник – имел трёх сыновей и пять дочерей… Мать растила нас так: утром ставила на колени, и мы молились Богу. При этом убеждала, что ничего плохого делать нельзя даже украдкой, потому что Бог всё видит, всё слышит… В настоящее время живых наследников моего деда Астапа 1200 человек. Рабочие, крестьяне, врачи, учёные. Среди этой многочисленной семьи нет ни одного вора, ни одного мошенника, ни одной проститутки. Все живут честно, правдиво…» Установку на честную жизнь Георгий Иванович сохранял и в лагерях, где провёл десять лет, держался её и поныне.

Билет домой мне поменяли. Машину из Сосногорска прислали на следующее утро.

Я помнила Сосногорск как крупный железнодорожный узел – под прежним названием Ижма. Боже мой, каким безумием, каким обжигающим холодом мартовской ночи 1950 года была во мне прописана эта Ижма! Уже освободившись, сюда из Ухты в тридцатиградусный мороз, сквозь волчий лес, я в одиночку пробежала восемнадцать километров, чтобы повидать Колюшку. И вот сорок шесть лет спустя машина угнетающе долго катила меня по той же самой дороге. Уже на половине пути я отказалась верить в то, что могла когда-то одолеть эти километры ночью, одна, в дикий мороз. Кто наделил меня бесстрашием и выносливостью? Кто дал мне на это силы? Кто хранил? Ни Коля, ни я не посмели тогда подумать, что подкравшаяся к нему болезнь – смертельна. Нам так хотелось жить!

На встрече в Доме культуры Сосногорска сидели мои погодки. Их кровно волновало, может ли когда-нибудь повториться былое.

– Не думаю. Ведь мы уже другие, – храбро отвечала я.

Вопросов было много: «Что проглядывает дальше?», «Что делают московский и ленинградский „Мемориалы“?», «Расскажите, как сложилась ваша жизнь».

И вдруг кто-то с задором выкрикнул:

– А золото где?

– Не поняла.

– Где золото ваших волос? Куда вы его дели? Не помните нас с женой? Мы жили после освобождения в одном доме с вами, стенка в стенку.

– Ах Боже мой! Боже мой, вы?

До 1996 года памятника жертвам сталинских репрессий мне видеть не доводилось. Кое-где попадались закладные камни. К сосногорскому памятнику нас гордо вёл Георгий Иванович Устиловский. В небольшом сквере, на постаменте, теснясь друг к другу, словно Вера, Надежда, Любовь, три белые изящные колонны-свечи, увенчанные позолоченными церковными луковками. Между колоннами – крест.

Молодой мэр города Владимир Андреевич Стромцов пригласил в ресторан на обед немногословного, удивительно милого и обаятельного начальника железнодорожного узла Николая Григорьевича Пидченко, Георгия Ивановича Устиловского и меня. По репликам, обрывкам разговора я поняла: какими бы разными ни были эти управленцы, сложности они одолевали – союзничеством. У каждого из них была своя «епархия», у двоих – свой бюджет. Администрация города и начальник отделения железной дороги подкидывали деньги сосногорскому «Мемориалу». Они же, по всей видимости, субсидировали и трогающий душу памятник.

Разговор неминуемо коснулся противостояния между отсидевшими людьми и их бывшими охранниками.

– Сражаются? – спросила я.

– Без правил! – был ответ.

– Как же быть?

– Как-то – будем!

– Пьют?

– По-чёрному!

– А верят во что-нибудь?

– Нам – верят!

Потом молодой мэр спросил:

– Хотите, покажу вам, что понастроил в городе? Едем?

– Едем!

– Тогда начнём с кладбища. Строю – новое. И церковь на нём возвожу. Говорю нашим людям: не забывайте, что человеческая жизнь – путь от роддома до могилы. Так-то.

Церковь была поставлена недалеко от входа на кладбище. Идущие от неё дороги делили погост на сектора. Всё уже было обнесено забором.

От кладбища мэр повёз к памятнику воинам, погибшим в Отечественную войну. Памятник представлял собой огромную мраморную книгу, лежащую на пьедестале. На развороте страниц – имена погибших на войне жителей Ижмы и близлежащих деревень.

У колодца под навесом мэр предложил испить воды. Заскрежетала цепь. В глубине ведро брякнуло о тугую воду. Он наполнил его, поднял:

– Отпейте. Гарантирую: не простудитесь. Колодец освящён. И на дно серебро брошено.

К мэру подошли женщины. Просили изменить расписание автобусов, чтобы детям было удобнее ездить в школу…

До сих пор не могу объяснить, почему моментом, нарушившим все представления о людях, для меня явился не столько лагерь, сколько похороны Сталина, когда я увидела рыдающие толпы. В мозгу жужжало: «Как можно не сострадать тем, кому изувечили судьбы, а оплакивать вождя, истребившего несметное количество народа? Отчего бедствия войны сплачивают, а бедствия диктатур секут человеческие связи?» Ничем не отменить наивную потребность в вере, будто общество, к которому принадлежишь, нравственно состоятельно. Эта вера нам – вода и хлеб. Открытость северных встреч в 1996 году потрясала меня активностью человеческого участия и доброты.

Руководители Коми – её глава Ю. В. Спиридонов, И. Е. Кулаков и многие другие – правдой и делом приводили в чувство искалеченную рабовладельческим укладом республику. Председатели местных «Мемориалов» М. Б. Рогачёв, А. И. Галкин, Г. И. Устиловский, В. Н. Дубровина тратили бездну сил на починку раскрошенных судеб. Внимание к отдельному человеку? За прежним режимом такого не водилось. Во всяком случае, мой опыт такого не знал. Чтобы справляться с идеологическим хаосом и междоусобицами, требовался характер. Находившиеся здесь у власти мужчины его предъявляли и проявляли. Это было залогом перемен и одним из самых оптимистичных впечатлений, оставшихся от поездки в Республику Коми.

Уже на пути домой, на станции Котлас, к вагону, в котором я ехала, подошло человек десять – «за автографом». Был ветреный, холодный вечер. Проводник окинул взглядом стоявших у вагона пожилых людей и сказал:

– Чего ж тут дрогнуть-то? Есть свободное купе, поезд стоит полчаса – заходите.

* * *

В том же 1996 году я должна была лечь на операцию, третью по счёту. Если честно, выжить я не надеялась. И на Север ездила для «последнего поклона».

Друзья нашли специалиста нужного профиля в одной из лучших клиник Петербурга. Договорились с ним. А дочь Володи, Маша, продолжала настаивать: «Ну хотя бы только проконсультируйтесь у профессора, которого рекомендуют мои друзья. Прошу».

Вняв её уговорам, я согласилась на консультацию. Зимним питерским утром накануне того дня, когда нужно было ложиться в клинику, Маша и её друг, врач Наталья Алексеевна Яковлева, проводили меня в Мариинскую больницу, к профессору Королёву.

– Оперироваться надо было позавчера, – сказал он, едва ли не дублируя ситуацию с Володей, оставившую его инвалидом на шесть послеоперационных лет.

Что может сделать человеческое обаяние! Тупое равнодушие к себе сменилось желанием тут же, на месте, на всё – решиться. Я захотела довериться только этому излучающему свет врачу, только его рукам.

Шёпот Маши, прорвавшейся ко мне в реанимацию: «Всё хорошо! Всё хорошо! Михаил Павлович всё сделал наилучшим образом!» – вызволил сознание из наркотического бесчувствия. И первым, нескончаемо долго длящимся чувством было – удивление.

– Я о-ста-лась на бе-лом све-те?.. Как это стран-но!

Профессор Королёв справился с моим возрастом, со смертельной болезнью. Это была победа его высокого мастерства – и чудо!

Выхаживали меня дочери мужа и мой верный молодой друг – Олечка Рубинчик. Я уже готовилась к выписке. Ожидая, когда профессор появится возле своего кабинета, я безуспешно пыталась справиться с волнением уцелевшего в передрягах истории человека, жизнь которого была ещё раз спасена.

– Я… я…

Вернувшийся с очередной операции Михаил Павлович Королёв положил мне руку на плечо, завёл в кабинет. Ни тени улыбки не было на его лице.

– Это я благодарен за то, что вы дали мне возможность помочь вам.

Выразив таким образом почтение к тем, чьё страдание глянуло на него со страниц моих воспоминаний (как говорили, он прочёл их за сутки), своим словом врач перевернул мне душу и, казалось, обязал – жить.

Ещё одна встреча в 1996 году стала нечаянной точкой опоры.

Московские друзья Люда и Володя Мезенцевы после рождения у них пятого ребёнка позвонили – и смутили просьбой стать крёстной матерью новорождённой девочки Василисы. По приезде в Москву выяснилось, что у образованного и строгого священника есть два условия, которым я должна соответствовать. Первое: быть крещёной. «Крещёная», – ответила я. Второе: перед крещением я должна была у него исповедаться. До сих пор исповедь мне заменял жёсткий собственный суд. Встретить мудрого духовника было заветным и несбыточным, как представлялось, упованием. И вдруг!

Ночевала я в семье моего старшего племянника, на Крылатских Холмах. Окно гостиной, отведённой мне для ночлега, выходило во двор их огромного многоквартирного дома. Во всех окнах давно уже погасили свет, а я добросовестно переворачивала пласты своей неудобоваримой жизни и безжалостно формулировала свои проступки и вины.

К восьми часам утра Серёжа отвез меня на машине к небольшому храму Успения Пресвятой Богородицы неподалёку от Лубянки. Молодые по преимуществу прихожане стояли тесной группой у левой стены храма. Люда и Володя с детьми, с новорождённой Василисой на руках были там же. У священника, отца Георгия Кочеткова, исповедовался юноша лет семнадцати. Трудно было представить, сколько «джинсовому» парнишке надо было сотворить грехов, чтобы в течение двадцати минут в них признаваться. За юношей следовал кто-то ещё. Третьей была я.

Подходя к священнику, я поняла, что не знаю, надо ли дожидаться вопроса духовника или самой приступить к исповеди. В ту же самую секунду отец Георгий задал мне не соответствующий, казалось бы, моменту вопрос:

– Как вы себя чувствуете?

Застигнутая врасплох столь щадящим началом таинства, с ощущением взявшейся бог весть откуда лёгкости после мучительной и горькой ночи, я неожиданно и с полной мерой искренности ответила:

– Я чувствую себя очень хорошо!

Ни о чём более не спросив, священник наложил мне на голову епитрахиль, прочёл разрешительную молитву, перекрестил, причастил и, указав в сторону стоявших у стены прихожан, сказал:

– Пройдите туда и прочтите пятидесятый псалом.

Люда смотрела на меня едва ли не с испугом:

– Что это было, Та-ма-ра Вла-ди-сла-вовна?

Да простят меня молодые друзья: я никого не могла подпустить к тому, что со мной происходило. Закрылась ответом: «Не знаю», сознавая, что необычайное не только было, но и продолжает быть… Прочла псалом. Приняла на руки ребёнка. Послушно следовала тому, что диктовалось ходом крещения.

Глава двадцать вторая

10 февраля 1997 года в карельской гостиной Дома актёра театральный Петербург отмечал девяностолетие Владимира Галицкого – старейшего режиссёра, имя которого славно вписано в историю русского советского театра и значится в Театральной энциклопедии Украины.

Я сидела вместе с его детьми, его внуками, его бывшей женой. Прошла уже добрая треть торжества, как юбиляр вдруг громогласно потребовал, чтобы я заняла место возле него. Мне хотелось остаться в прежнем окружении, но верх одержала категоричность Володи:

– Нет! Я хочу, чтобы ты сидела рядом со мной.

Непостижимым образом в тот юбилейный вечер болезнь последних шести лет никак не напоминала о себе. Владимир Александрович был внутренне собран, выглядел величественным патриархом, с достоинством принимал поздравления друзей и коллег – педагогов Института культуры, режиссёров, актёров, студентов. С чувством благоговейной благодарности к прошлому он рассказывал о спектаклях, поразивших его в юности в «общедоступном» МХАТе, театрах Мейерхольда, Таирова. Отдал дань замечательному петербургскому педагогу ЛГИТМиКа, режиссёру В. В. Петрову, подробно пересказав две-три мизансцены поставленного им в ЛГУ спектакля по пьесе Островского «Праздничный сон до обеда», где Андрей Толубеев неподражаемо играл Бальзаминова. С похвалой говорил о спектаклях Ю. А. Смирнова-Несвицкого в созданном им экспериментальном клубе-театре «Суббота». И экстравагантно завершил своё выступление, пропев две дореволюционные одесские песни.

Право, это был праздник воли и жизнелюбия режиссёра и человека, прожившего «честную жизнь в искусстве», как назвала свою статью о нём в газете «Невское время» Татьяна Золотницкая. Самое же главное заключалось в важном, итоговом для Володи осознании самого себя и прожитой им жизни. В свои предъюбилейные и юбилейные дни он был спокоен и счастлив. Старший внук Вова сказал на одном из его юбилеев: «А ведь тебя, дед, можно назвать „счастливым сыном трагического века!“» Сам Владимир Александрович именно так оценивал свою жизнь. Испытывал порой смущение, сбивался в иных ситуациях, но ощущение себя как человека счастливого было в общем благом и для него самого, и для близких.

В тандеме с возрастом болезнь, однако, безжалостно и решительно губила его. Он уходил из жизни тяжело, неспокойно. Как всегда, в трудную минуту приехала Майя, но мы и вдвоём не справлялись с появившейся в нём агрессией. Я приглашала врачей, Володя им не доверял. Не признавал ни уговоров, ни просьб. Всё ещё полагаясь на свой победительный нрав, со свойственным ему упрямством («я так хочу!»), категорическим образом потребовал поместить его в больницу: «Там меня поставят на ноги!»

Как всегда, всё, что касалось лечения и больниц, организовала Маша: поехала, договорилась. «Скорая» увезла Володю.

– Кто это к вам пришёл, Владимир Александрович? – спросила лечащий врач, когда я вошла в палату.

– Это моя жёнка пришла, – незнакомо ответил он.

Уезжая в больницу с утра, я проводила возле Володи всё время. На календаре 1997 года значился уже декабрь. Майя уехала домой, к семье. У Маши начались предновогодние утренники и вечерние спектакли.

Метания и беспокойство Володи вскоре сменились полным безразличием ко всему. Он ни о ком и ни о чём не спрашивал, был глубоко погружён во что-то своё. Я водила бритвой по его щеке, когда он вдруг еле слышно произнёс:

– Я не сжёг и никуда не сдал свой партбилет.

– Я знаю. Ты молодец, – поддержала я его.

В те мгновенья в нём говорил, видимо, и мальчик, взбиравшийся на фонарный столб, чтобы увидеть царя и цесаревича, когда царская семья приезжала в 1915 году в Одессу, и голодавший во время Гражданской войны подросток, и осыпанный почётными званиями, государственными наградами зрелого возраста режиссёр. Более всего ему хотелось удержать ощущение целостности.

На краю жизни Володе не изменяли его всегдашние чистосердечие и честность. Его свойство быть правдивым во всём, до конца порой нестерпимо больно ранило. И в такой же мере трогало. После своего выступления на обсуждении какого-то спектакля он мог посетовать: «А я думал, тебе понравятся мои замечания и оценки. Мне так хотелось, чтобы ты мной гордилась!» И я благодарила жизнь за правдивость его сердца, раз не случилось «всепоглощающей любви».

Володя не признавал религии, не любил разговоров о реинкарнации. Но как-то раз чётко и кратко сказал:

– Я ещё – буду – жить – на земле!

Я мысленно согласилась: «Да! Неизвестно, каким образом, но он будет существовать! Он так жадно любит Жизнь! И так не израсходован!»

В последний день декабря у Маши закончились предновогодние концерты. 1 января 1998 года у неё был выходной.

– Отдохните, – сказала она. – Завтра я посижу возле папы.

Маша позвонила из больницы около двенадцати часов дня:

– Папа в коме.

В этот же первый день Нового, 1998 года Володя умер. Ничего адресованного кому-то лично он перед уходом не сказал.

По брошенным вскользь в разное время фразам было ясно, что Володе хотелось быть похороненным в Комарове на кладбище деятелей культуры и науки. Верные ему ученики по Институту культуры и приехавшие внуки добились разрешения. Желание его было исполнено.

* * *

Володина сестра Рая пережила брата всего на пять месяцев.

Ещё года за три до смерти Володи австралиец Эндрю Шарп сообщил нам, что едет в Германию. Я дала ему номер телефона Раи и попросила навестить её. Их совместный звонок к нам был необычным. Эндрю был в восторге от знакомства и нашёл Раю «потрясающей собеседницей». Она, устало и тем не менее кокетливо смеясь, назвала его «очаровательным молодым человеком». Это был единственный случай, когда я слышала, что Рая умеет не без игривости смеяться.

После выхода «Сапожка» она звонила, говорила, что не расстаётся с книгой:

– Я её перечитываю с лупой уже в третий раз.

Мы не стали друзьями в привычном смысле слова. Мы пришли к признанию друг друга. И нас связывала тема сыновей, отрешивших нас от материнства. Ещё при жизни Володи сын Раи обанкротился. Она продала все имеющиеся у неё акции, отдала ему вырученные деньги. Положения это не спасло. Мы с Володей пережили самый натуральный шок, когда она по телефону сообщила:

– Мой сын и его жена не перенесли разорения. Оба покончили с собой.

Присущая Раиной судьбе беспощадность проявила себя и на этот раз. Незадолго до смерти она позвонила мне:

– Тамара, ко мне приехал мой внук. Я хочу, чтобы вы с ним поговорили по телефону.

– На каком языке, Раечка? – Он не знал русского, я – немецкого.

Но на следующий день я сама набрала номер её телефона:

– Я всё-таки попробую с ним поговорить, Рая. Как звать вашего внука?

Она вдруг замешкалась. Беспомощно ответила:

– Я забыла.

Ей было уже девяносто пять лет. Умерла она 25 мая 1998 года.

О её кончине мне сообщила мой друг Ольга Александровна Завадовская – в два приёма. Позвонила из Берлина: «Умерла Раиса Александровна». Второй звонок последовал часа через три: «Успокоились хоть немного? Должна вам сказать кое-что ещё: Раиса Александровна завещала её сжечь, урну из крематория не брать, прах нигде не захоранивать и не ставить никаких памятных знаков».

Этим завещанием Рая как бы говорила: «Сама считаю, и вы считайте: меня – не было! Я на этом свете – не жила!»

* * *

1998 и 1999 годы так наступательно и неуклонно уносили из жизни всех, с кем сводила меня судьба, с кем я была теснее всего связана, что я не успевала опомниться. Я ещё не оправилась после смерти Володи, когда от Дмитрия Фемистоклевича пришло тяжелейшее письмо: «Мучает аритмия. Изменяют ноги. Кружится голова. Не могу уже ходить по квартире». Я давно не навещала Диму. Ему становилось всё хуже. Он надеялся на мой отклик. Телефонный звонок его приятеля из Кишинёва вообще сбил меня с ног:

– Дмитрий Фемистоклевич согласен, чтобы вы взяли его к себе в Петербург.

Плохо понимая, что происходит, я поспешила к своему другу, к своему бывшему мужу. Дима действительно не мог уже передвигаться по комнате. К моему приходу его усадили на постель. Полные растерянности глаза выражали одно: «Видишь, какой я стал? Видишь, что со мной делается?»

Из-за состояния его здоровья ни о каком переезде речь уже идти не могла. Заниматься продажей квартиры, переоформлением пенсии было некому, а главное – Дима не пережил бы самого переезда.

Вокруг него кипели страсти. На то, чтобы ухаживать за ним и получить за это завещание на квартиру, претендовала соседка с нижнего этажа и сосед – с верхнего. Желание взять на себя попечительство над ним выражал его знакомый грек – с условием, что заберёт его к себе, а квартиру Димы они будут сдавать. Доверенности на сберкнижки были оформлены на Димину близкую знакомую. Она сразу откровенно сказала, что ухаживать за ним не станет. И действительно, ни разу не появилась.

Мы уже тридцать восемь лет жили каждый своей жизнью. Окружавших его людей я не знала. Принять решение он должен был сам. Поскольку и психологически, и физически любая перемена для него была уже не под силу, он заявил, что хочет остаться в своей квартире, и склонился в конце концов к тому, чтобы завещать всё соседке. «Как за отцом родным буду ухаживать», – заверяла она.

Три с лишним недели, проведённые в Кишинёве, ушли на то, чтобы вызывать врачей, добиться для Димы курса капельниц и уколов, готовить и ухаживать за ним. Только к вечеру я добиралась до дома Нелли Каменевой, у которой ночевала.

Нелли раньше меня потеряла мужа. С Виталием Левинзоном, значительным, мощного дарования актёром, они были прекрасной парой. Нелли имела теперь звание народной артистки МССР. Была художественным руководителем театра, продолжала играть на сцене. Через все эти годы мы пронесли нашу дружбу. Всё теми же оставались её каштановые кудри, её неповторимый низкий голос. А в сердечном участии появилась ещё бо́льшая глубина и нежность.

– Не надо так, Тамаронька. Не надо, – приводила она меня в чувство.

С намерением снова приехать через месяц я собралась домой. Но получилось так, что эта встреча с Димой была последней.

Я регулярно звонила ему и соседке, взявшей на себя заботу о нём.

– Знаете, он дал мне прочесть вашу книгу, – рассказала она как-то. – Я прочла. Он и спрашивает: «Ну что? Нравится, как она там описала свою любовь к Коле? А я тогда, интересно, при чём?!»

Сказав однажды, что порой ненавидит меня, дорогой мне человек ничуть не преувеличивал. Даже признав всю вину за собой, ухода мне не простил. И книги не простил, оказывается, тоже. С тем и умер.

От Оли Тиховской, которую я просила навещать Диму до моего возвращения, пришло невыразимо тяжкое письмо: «Не знаю, как собрать осколки фраз, слов Дмитрия Фемистоклевича, поскольку собирать и описывать – значит превращать их в какую-то картинку, в единство. А они ведь уже связаны с другим измерением, и не мне, совсем не мне даже в предложения их складывать. Вот два обрывочка, но с пульсирующим включением и выключением из реальности, с неуловимой этой границей между пониманием и непониманием…

Звонят в дверь. Приехал врач „скорой“. Открываю дверь. Шаги. Движение.

Д. Ф. – Что такое? Кто здесь?

Я. – Это доктор. Доктор к вам приехал.

Д. Ф. – Что? Это Петкевич?

Я. – Нет. Это к вам доктор. К вам.

Д. Ф. – А, это к Петкевич? Но она умерла. Её нет. Ничего не надо.

Другой день.

Д. Ф. – Откройте, откройте! Где мы?

Я. – Вы дома. У себя дома.

Д. Ф. – A-а, мы под стражей? Где суд? Был суд?

Я. – Вы дома.

Д. Ф. – Знаю. Знаю. Это нас судят. Это суд. А где Петкевич? Где Петкевич?! Она умерла? Или нет? Отпустите меня. Отпустите.

Я. – Вам, наверное, что-то плохое приснилось?

Д. Ф. – Нет, не приснилось. Я знаю, где я… Что вы делаете? Отпустите меня… Я пойду домой… Я хочу домой…»

Память Димы извлекала свою горестную добычу из глубины в тридцать восемь лет, из лагерной и долагерной жизни. Какое же непрощение я слышала в этих обрывках чувств и в том, что он называл меня по фамилии! В тюрьме и лагере, сутками ожидая, выкликнут ли в списке на этап: «Петкевич!» – я стала бояться своей фамилии. Вздрагивала и потом, в институте, когда кто-то по студенческой привычке так окликал меня. Но ведь однажды меня, уже поглощаемую небытием, собрало и вернуло к жизни кем-то там, в непостижимой бездне, произнесённое: «Петкевич!»

Старое армянское кладбище, на котором покоятся в Кишинёве Александр Осипович и Ольга Петровна, было уже закрыто для захоронений. Диму похоронили на новом, названном «Дойна». По замыслу оно напоминает черновицкое. Без его вековых деревьев, без причудливых черновицких склепов, но оно тоже расположено на высоком холме и как бы парит над городом. Там я поставила Диме памятник.

* * *

Ушёл из жизни и Борис.

Я думала, он пугает: «Приехала бы на недельку. Любопытно бы нам до смерти увидеться. Затягивать с этим делом рискованно». Или: «Я теперь всё опасаюсь – один из нас не вовремя помрёт, сколько недоговорённого останется! Я малоподвижен. Примчалась бы, душа моя? Махни!.. Отдельную комнату тебе отведём!»

Когда-то он писал: «Я не боюсь своей юности, хочу сделать её стабильной, разделить с моим человеком и в полночь Нового, 2000-го года умереть с бокалом в руке, с улыбкой в морщинах и умной наглостью в сердце…» До оговорённой даты Борис не дожил. Немного. Несколько месяцев. Точного числа его смерти – не знаю. Преданно выхаживавшая его жена только какое-то время спустя поручила своей подруге позвонить мне.

Тема «двух дураков, так и не отыскавших общей дороги», в одном из последних писем Бориса прозвучала так: «А можно предположить что-то повеселее: сыграем мы в ящик и определит нам Всевышний некое славное переселеньице душ. Ну, скажем, мне – в какой-нибудь цветочек, а тебе – в эдакую буколическую козочку. Пойдёшь ты гулять по райским газонам – и слопаешь этот цветочек. Вот мы наконец и воссоединимся. Забавно я нынче шучу, правда?»

Пугающе стремительный уход близких людей сделал мир неузнаваемым. А прежде он был так кипуч, красноречив обращёнными ко мне живыми голосами, сказанным и начертанным на листках бумаги словом, выражением лиц и глаз, нежностью, ревностью, гневом…

* * *

Сын Майи и Николая Николаевича Вовочка, раньше присылавший названия прочитанных им книг («Прочёл Гессе… Прочёл Борхеса»), слал теперь оттиски своих работ по математике. Какие-то работы создавались с соавторами-друзьями, в большинстве своём переехавшими в Европу. Вову стали чаще приглашать на международные конференции в Швецию, Италию, Англию. И когда в 1997 году предложили преподавать математику в одном из университетов Франции, он уехал туда с семьёй по рабочей визе. Отъезд старшего сына Майи послужил толчком к тому, чтобы об эмиграции задумалась и семья младшего – Андрюши.

Для Маечки отрыв от Тамбова, от России стал подлинной драмой. Страдала она страшно. И всё-таки в конце 1998 года семья, ставшая для меня за последние сорок лет родной, уехала в Германию. Возвращаясь из Штатов в Германию через Францию со свадьбы старшей внучки Юли, Маечка заболела. В больнице Анжера диагноз поставить не смогли, прооперировали наугад. Майю продолжали мучить боли. Когда её везли в операционную на повторную операцию, Вовочка набрал по мобильному телефону мой петербургский номер и передал ей трубку.

– Дорогая моя, – успела она сказать, – пожалуйста, прошу, не волнуйтесь за меня. Всё будет хорошо. Не волнуйтесь! Обещаете?

Второй операции она не перенесла. Умерла. Её нелепая, никем и ничем не объяснённая смерть в полном смысле слова скосила нас всех.

Муж и дети свято выполнили её просьбу: похоронить рядом с мамой, Кларой Михайловной, и бабушкой Бертой. Гроб был переправлен детьми из Франции в Тамбов. Вместе с Машей мы поехали туда проститься с нашей любимицей. Редко случается встретить такую совершенную и безгрешную душу, как Маечкина. До донышка ясная, преданная семье, своей профессии, она была бескомпромиссной, но душевной, необходимой и бесконечно близкой.

Поистине, больше свершаться было – нечему. Утраты, свинцовая физическая усталость прочно погребли меня под собой. Я существовала вне времени, вне событий.

Однажды мне приснился Володя. Это было под Петербургом, в том самом Комарове, куда мы так часто ездили вместе и где теперь находилось место его упокоения. Я жила в Доме творчества театральных деятелей, в трёх с лишним километрах от комаровского кладбища.

Наполненный летом, теплом и весёлостью, Володя толкнул из коридора дверь в мою комнату и, не переступая порога, вскричал: «Ну что же ты не идёшь? Я же жду!» Речь будто бы шла о прогулке. Набежала трезвая мысль: «Но тебя ведь – нет». И сразу – приказ себе: ничем это знание не выдать. Сама я между тем очутилась уже в коридоре, возле него. А далее наступило погружение в какую-то ещё более глубокую, чем сон, ирреальность. Володя, схватив меня за обе руки, опустился на колени и прямо в душу вложил до вещественности необходимое мне: «Прости меня. Прости!» Я тут же проснулась по велению властной, созидательной силы: «Прими, удержи, упрочь этим „прости“ то, что так много лет продержало вас друг возле друга».

Я всегда билась над загадкой наших отношений с Володей. Отводившееся мне не первостепенное место в его жизни много раз вызывало протест. Несмотря ни на что, мы всё-таки не расстались. «Родной кусок… у меня бок болит там, где мы сращены» – так варьировалась во многих его записках одесская интерпретация нашей связанности. Фактически же мы не сумели простить друг другу того, что уступили искушению жить творчески наполненной жизнью ценой порушенных семей и причинённой близким людям боли.

Анна Владимировна была права, когда говорила: «Заметьте: что бы люди ни вытворяли, они не хотят оказаться вне общепринятых нравственных постулатов».

Глава двадцать третья

Двухтысячный год! Я встречала его одна. Так же неприметно, как всегда, он перевёл через невидимый порог в новое тысячелетие, в двадцать первый век. Выразительнее традиционного полночного боя часов была на сей раз новизна заглавной цифры года и века: двадцать первый!

Впервые невестка с внуками приезжала к нам погостить ещё при жизни Володи, в 1996 году. После его ухода визиты стали регулярными. Повзрослевшие дети оставались доверчивыми, безвинными и неизбалованными. Мальчикам нравилось приезжать в Петербург. Привязавшись к ним, полюбив их, я с нетерпением ожидала наступления их школьных каникул.

Сын о себе ничем не напоминал. Несуществующие отношения тем не менее усложнялись и усложнялись. Происходившая в девяностые годы ломка в обществе жесточайшим образом обошлась с не вооружёнными чутьём и трезвым взглядом на эти перемены людьми. НИИ, в котором сын занимал должность программиста, закрылся. Пытаясь как-то поладить с новой действительностью, он едва не лишился квартиры, отдав её в залог одной из образовавшихся в те годы «пирамид». Благодаря вмешательству судьи Полины Ивановны чуть ли не в последнюю минуту в квартиру удалось прописать детей и Аню, до тех пор там не прописанных, и квартира осталась за семьёй. Однако сына вмешательство суда возмутило. По телефону последовали обвинения в том, что я своими действиями умножила его долги.

Не желая причинять мне боль, Аня долго не говорила мне о семейном разладе. Жили они под одной крышей, но хозяйство, оказывается, вели врозь – притом что оба любили детей, а дети любили их. Я написала письмо Юре и Ане. Пыталась вразумить «взрослых». Был даже момент, когда моё слово о мире было услышано. «Ты права», – прокомментировал сын. Но доброй воли к примирению не хватило. Напряжение и неблагополучие в семье стало величиной постоянной.

В марте 2000 года невестка с внуками собиралась приехать на моё восьмидесятилетие. С неожиданным вопросом позвонил сын:

– Ты хочешь, чтобы я приехал?

– Разумеется, хочу.

– Тогда выбирай: или я, или они.

Я понимала, что такого рода ультиматум может исходить из души несчастливого и очень одинокого человека. Юра нуждался в том, чтобы услышать хоть от кого-то: «Конечно ты! Ты, и только ты!» По сути же это было безобразие по отношению ко всем: к жене, к детям, к самому себе, ко мне.

Я выдохнула:

– Они!

Это была непосредственная реакция: меня возмутило само предложение выбирать. Ещё больше – то, что выбор мне предлагает собственный сын.

Приехали Аня с детьми, Валечка и племянники из Москвы, друзья из Швеции, Германии, Грузии. Целая делегация прибыла из Республики Коми… Приехал и Юра. У отпущенного мной «на волю» сына появилось, вероятно, желание проверить, может ли ещё что-то получиться из отношений с непризнанной матерью. Тогда оно возникло или раньше – не столь уж важно. Но в конце того же года он позвонил и сказал, что несколько дней отпуска хочет провести у меня. В буквальном смысле слова впервые в жизни мы оказались с ним вдвоём.

– Хочешь знать, что сказала родная сестра Веры Петровны, когда прочла твою книгу?

– Нет, – отстранилась я.

– Она сказала: «Я предупреждала Веру. Я просила её не брать такой грех на душу», – договорил он.

Сначала мне показалось, что мой пятидесятипятилетний сын на сей раз доверительно настроен и нуждается в совете. И что-то из прежних надежд ожило. Давая ему выговориться, я с затаённым вниманием до пяти часов утра слушала его рассказы о нём самом, об отношениях в семье и с людьми. Искажённые приоритеты, внутренняя сбивчивость при несомненном умении здраво оценивать любые действия, кроме своих, красноречиво говорили о том, как в стремлении нейтрализовать меня «родители» заслонили ему собою мир, всё натуральное и живое. В его сознании были оттиснуты догмы, границы, абстрактные правила поведения, по-разному приложимые к окружающим и к себе. У Юры отсутствовало понимание того, что кто-то может испытывать такую же боль, как и он. Я не прерывала его. И чем откровеннее и доверительнее он становился, тем явственнее обозначалось, что причина всех его неурядиц – будь то несложившиеся отношения с женой или нелады с её родителями – это я. Он спотыкался о моё существование как о единственный психологический пункт, который лично ему разъяснял всё. Это была ночь безоглядной, беспорядочной расправы со мной. Учинял её единолично сын. И апеллировать мне было не к кому.

Отказ дочерей Володи от права на долю жилплощади дал мне возможность написать завещание на квартиру внукам. Юра был этим задет. Чрезвычайно! По-житейски его можно было как-то понять. Но когда он с искренним, как мне показалось, испугом спросил: «Ты этим завещанием хочешь отнять у меня детей?» – это было уже слишком. Сын подозревал меня в грехе своих «родителей»?! В такой момент о сердце говорят: «И вот оно уж вынести не может того, что вынесло оно».

Юра услышал, что со мной происходит. Вошёл ко мне в комнату:

– Что ты? Что ты? Успокойся.

И я в очередной раз приняла его растерянность за участие. В чаду непонимания, следуя единственному чувству: «Но это же мой ребёнок!» – я обхватила его руками. Хотела дать понять, что тоскую по нему, что люблю внуков, что мысли отнять их у него нет и не может быть.

Пару секунд перетерпев мой отчаянный рывок к нему, Юра вежливо отстранил меня:

– Ну, я пошёл?

Всё разверзшееся на́чало привычно стыть, превращаться в кору.

– Да-да. Иди, конечно.

Невыносимую для обоих встречу следовало заключить хоть чем-то умеряющим. Вечером я спросила Юру:

– Ты не хотел бы посмотреть фильм обо мне? Он короткий.

– Ладно.

В снятом по заказу канала «Культура» фильме, названном так же, как книга, режиссёр Марина Александровна Разбежкина задаёт мне вопрос:

– Юра эту ситуацию не пережил?

– Что значит «не пережил?» – прошу я уточнить.

– Пережить – это значит осознать.

– Думаю, нет. Это заставило бы его подвергнуть свой опыт сомнению. А взамен что? Ему не оставалось ничего другого, как отказаться понимать происшедшее. Я ему фактически не была матерью. Он меня совершенно не знает. И чувств ко мне никаких не питает…

Мы с Юрой сидели недалеко друг от друга. Он молча протянул руку и ладонью прикрыл мою, лежавшую на подлокотнике кресла. Это было его благодарностью за публичность такого ответа режиссёру. Было и его прощанием.

Юра больше никогда не приезжал, не писал и не звонил.

* * *

На моём восьмидесятилетии родственница Тамары Цулукидзе, Нателла Арвеладзе, произнесла дерзновенный тост: «Лично от себя я дарю вам часы Тамары Цулукидзе. Дарю вам Время, которое было у вас украдено». Как и отвоёванную для меня профессором Королёвым жизнь, я отнесла подарок Времени к милости Творца.

Поэты создавали для себя образ Музы. У Фета: «Пришла и села…» У Ахматовой: «И вот вошла…» Примерно так меня в тот год посетила «Судьба». Пришла спокойная. Утомлённая. Сняла с меня часть ноши. Увы, не всю! Мы были с нею как бы на равных. И я без ропота доверила ей право распоряжаться оставшимися у меня силами. Решила продолжить разговор – с пером и бумагой.

Что-то вокруг нас в самом деле порой меняется. Перераспределяются пропорции добра и зла. Страх и ужас никуда не исчезают, но какие-то силы отодвигают их, оттесняют от нас, увеличивая «охраняемую площадь».

У меня оставались молодые и немолодые друзья. Появлялись новые. Например, мне нравились стихи одного учёного, Рафаила Ароновича Лашевского, с которым заключил договор интернациональный университет из японского города Айдзувакамацу. В общей сложности он со своей женой Таней прожили в Японии девять лет. Я уговорила его издать в Петербурге небольшой сборник стихов. Нашла издательство. Сборник вышел. Рафа часто звонил из Японии. Таким же, видимо, образом по телефону он попросил своих друзей «сочинить» для меня компьютер. Они его собственноручно собрали, приехали, установили, дали мне пару уроков. Для меня это стало потрясением: долой ножницы! Долой клей! Я страстно влюбилась в техническое достижение разума. Над продолжением воспоминаний работать теперь стала на компьютере. Дни были загружены до отказа.

* * *

Как-то раздался телефонный звонок из берлинского издательства «Volk und Welt». Ознакомившись по совету драматурга Людмилы Николаевны Разумовской с книгой «Жизнь – сапожок непарный», издательство выражало желание перевести её на немецкий язык. Главный редактор издательства Кристина Линкс прекрасно говорила по-русски. Была умна, необычайно доброжелательна. В Берлине встречи с нею, с переводчиками – супругами Решке, с директором «Volk und Welt» прошли на одном дыхании. Как в экипаже с мягкими рессорами, судьба доставила меня в абсолютно новые обстоятельства деловых переговоров, решений, договоров. Находясь в Берлине, я прошла по Шаперштрассе, где жила Рая, которая хотела, чтобы все забыли о ней. Положила цветы под окна её квартиры, выходившие во двор. Долго там сидела.

В Берлине я до того бывала дважды. Нынче, в третий приезд, жила у поэтессы Ольги Александровны Завадовской, дружба с которой нечаянно завязалась в Петербурге, когда она гостила у наших общих друзей – Гриншпунов. Оля принимала щедро, широко и продуманно. Благодаря её гостеприимству мне по-иному, чем раньше, увиделась эмигрантская жизнь. Все члены Олиной семьи, например, изучали немецкий язык не только для обихода, а ради полноценной жизни в Германии. Гражданство им было предоставлено, социальные льготы гарантировались законом. Своим детям эмигранты обеспечили права и свободу. Сама Оля обихаживала семью, заботилась о девяностолетней матери. Рисовала. Написала книгу об отце. Издала два сборника своих стихов. Безоглядно помогала друзьям.

На берлинской встрече с читателями русского издания «Сапожка» во вступительном слове Ольга Александровна умно и с горечью говорила о том, что корни эмигрантов как были, так и остаются в России. Всё, что происходило у нас в последние годы, отдавалось в них надеждами и болью. Кто-то задал вопрос: «Как вы думаете, покается наша власть за содеянное?» А в какой форме можно было представить покаяние? И перед кем в первую очередь? Перед крестьянством? Перед интеллектуальным и культурным слоем страны? Перед разорёнными семьями? Нет. Я в возможность покаяния – не верила.

В Русском доме на выступлении народного артиста СССР Михаила Козакова с композицией по стихам Иосифа Бродского зал был переполнен. Умный, вдохновенный артист. Поразительная уместность музыкального сопровождения – саксофон. Жадность, с которой слушатели вбирали строфу за строфой. Да, тоска немолодых эмигрантов по русской речи, по русской культуре, музыке, театру, по корням оставалась неизбывной. Но большинство вряд ли захотело бы вернуться «домой».

В отъезде семьи Наташи Казимировской в Швецию решающую роль тоже сыграла профессиональная неустроенность. В конце восьмидесятых Наташе и её мужу, театроведам по образованию, не удавалось найти работу в Ленинграде. По приезде в Швецию Наташа, имея второе образование – музыкальное, – стала давать уроки фортепьяно: это поддержало семью на первых порах. И родители, и дети следовали общей установке: основательно и досконально изучить шведский язык. Впоследствии это обеспечило их творческое и деловое процветание. Глава семьи Натан прочно определился с работой. Продолжая давать уроки музыки, яркая, красивая Наташа успешно пробовала себя в области журналистики и перевода. С дочерью Женей они перевели со шведского на русский три пьесы для драматического театра. Все три были поставлены в Москве и Петербурге.

Наташа Казимировская приглашала меня в Стокгольм дважды. Устраивала встречи на телевидении и в Польском доме. Водила по Стокгольму, по Старому городу, в театры, в дома друзей. Возила в старинные усадьбы, в рыбацкий посёлок. Визит к отцу Наташи, режиссёру, заслуженному деятелю искусств и замечательному рассказчику Семёну Савельевичу Казимировскому, помолодевшему здесь на добрые два десятка лет, оставил сильнейшее впечатление. Они с женой жили в светлой двухкомнатной, с балконом квартире «социального» дома для пенсионеров. На первом этаже дома размещались продуктовый и промтоварный магазины, аптека, почта и телеграф, прачечная, парикмахерская, кафе, пошивочная мастерская и т. д. На последнем этаже имелись два зала для торжеств, обеспеченные двумя буфетными с полным набором посуды, чтобы ничего не надо было приносить из квартир. Продуманная шведская система социальной защиты пожилых людей превосходила все мыслимые представления о государственной опеке.

Второй мой приезд в Швецию совпал с экзаменом старшей и младшей групп детей, которых Наташа обучала игре на рояле. Он проходил в концертном зале при стокгольмской кирхе. Нарядно одетые дети, реверансы при выходе на сцену, цветы и счастливые улыбки родителей превратили этот экзамен в триумф. Лучших учеников магистратура города наградила бесплатными путёвками на отдых. Наташа купила путёвку и для меня. Несколько дней, проведённых за городом вместе с детьми, дали мне возможность почувствовать, что нормальная жизнь этой страны имеет непередаваемый вкус блага.

Как-то раз мы сидели группой на тёплой земле, у опушки леса.

– Линея спрашивает: хотите ли вы, чтобы она воспроизвела звук, которым шведские пастухи созывали в давние времена коров и овец? Её научил этому дедушка. Она хочет доставить вам удовольствие, – обратилась ко мне Наташа.

Двенадцатилетняя девочка поднялась на пригорок, откинула назад голову и издала замысловатый гортанный звук на каких-то «дельфиньих» частотах. Как при всём доселе неведомом, по коже пробежала дрожь. Древний пастуший зов словно воскрешал прадедушек и прабабушек девочки, старинный крестьянский быт, пасущиеся на воле стада. Гордость, с которой Наташа смотрела на свою ученицу, красноречиво свидетельствовала, что она освободилась от самоощущения эмигрантки. Она уже была включена не только в культуру, но и в традиции новой для неё страны. Страны, обеспечившей себя завидными гражданскими законами, стилем, чистотой и красотой во всех сферах быта. Что же касается мнения о Швеции как о скучной стране, то за яркостью натур Наташи, её мужа Натана, их детей я скуки не приметила.

Так проявлял себя внешний мир, текущая живая жизнь.

* * *

Позвонивший мне летом 2000 года Александр Кладько отрекомендовался выпускником режиссёрского курса нашего Театрального института (руководитель Г. М. Козлов) и попросил разрешения прийти с женой «для важного разговора».

Открыв дверь, первой я увидела юную женщину с таким безбрежным морем внутреннего света в глазах, что захотелось оберечь её: «Девочка, умерьте свою бескрайность!» За ней стоял рослый, красивый молодой человек. По возрасту оба годились мне во внуки.

Режиссёр-дипломант Саша Кладько прочёл «Сапожок», сделал инсценировку по той части книги, которая касалась моего ареста и следствия. «Меня» сыграла актриса Оксана Скачкова. И теперь они оба пришли пригласить меня на свой дипломный спектакль, названный «По ту сторону смысла». Рассказали, что эпиграфом к спектаклю стали наши с Ольгой Петровной Тарасовой любимые строки: «Нету солнца – в себя смотри…» Это подкупало. Однако сразу же возникли сомнения: смогут ли юные актёры вникнуть в суть того, что с нами делали? Сумеют ли воспроизвести убийственную систему манипуляций с психикой арестованного без вины человека?

Отправляясь на спектакль, я готовилась увидеть по-студенчески горячее и темпераментное отрицание несправедливостей жизни. Но с самого начала недавние студенты втянули зрителей в безжалостный ритм происходящей на сцене схватки. Схватки, направленной на то, чтобы скрутить, смять и подавить не готовое к бесправию сознание, ясность мышления обратить в бред. Там орудовала губительная сила. Исполнители брали в плен правдой существования. Откуда это у них? Возникшая во мне боль не проходила. Уже потом мне напомнили, что я сказала после спектакля: «Я не знала, что это было так страшно!»

В печати появилась рецензия театрального критика Марины Дмитревской, озаглавленная «Озноб». В ней говорилось: «Признаюсь (не стыдно): выйдя с учебного спектакля „По ту сторону смысла“, я хотела только одного – ни с кем не общаться, не говорить, молча дойти до дому и остаться одной. Такого впечатления на Моховой у меня не было со времён додинских „Братьев и сестёр“…» Конечно, дело было в режиссёрском решении спектакля и в таланте актёров. Но рецензентка коснулась большего – состояния умов молодых людей начавшегося века: «Трудно было представить, что книга Т. В. Петкевич могла стать частью жизни сегодняшних студентов – через два поколения… Казалось, не соврать молодые исполнители не смогут (чтобы не сфальшивить, почувствовать реальную боль, играя страницы этой книги, надо не иметь кожи)… А. Кладько и его актёры присваивают опыт той истории, которую, считается, их поколение не хочет присваивать, как всякий негатив. Они не скрывают потрясения от того материала, который играют, относясь к событиям 1943 года не эпически (что было бы понятнее), а лирически… Молодые актёры играют это поразительно… Оксана Скачкова… играет судорожное стремление сохранить себя „по ту сторону смысла“… ежесекундно верить только в то, во что положено верить, и не верить в то, во что не велел Бог. А В. Кузнецов (в роли следователя) существует в не менее драматических обстоятельствах, когда судороги любви изначально лишены человеческой основы и потому обречены».

Рецензия М. Дмитревской привела в Учебный театр на Моховой бывшего замминистра культуры Польши, тогда генерального консула Польши в Петербурге – Эугениуша Мельцарека. Посмотрев спектакль ЛГИТМиКа, генеральный консул рекомендовал его на международный театральный фестиваль в польском городе Вроцлаве. Дипломный спектакль петербургских выпускников ЛГИТМиКа имел там успех. А в 2002 году мне позвонил член международного жюри, немецкий писатель Танкред Дорст, отбиравший в Петербурге спектакли для международного фестиваля современной пьесы, который каждые два года проводится в Бонне. Писатель, не понаслышке знавший, что такое тоталитаризм, выбрал два спектакля: «Рождество 1942, или Письма о Волге» (ТЮЗ) и «По ту сторону смысла» ЛГИТМиКа.

Танкред Дорст с женой Ренатой захотели познакомиться со мной. Опытный драматург заметил:

– Насколько я понимаю, это отнюдь не политический театр. Тем удивительнее, что молодых артистов интересуют и волнуют бытийные проблемы человечества…

Оксана Скачкова рассказала в интервью такой же юной, как и она, журналистке Елизавете Мининой: «Мы начали работать с Сашей вдвоём. Потом нашёлся „следователь“. Потом ещё люди появились… Все сами пришли, никого специально не искали. Приходили, сидели, смотрели… И для них находились роли… Это спектакль о свободе, которая может быть даже в условиях несвободы. О духовной свободе. О росте человека. О вере в себя. Этого так не хватает».

Что-то совсем уже важное договаривает письмо тонкой и трепетной актрисы Анны Яковлевой, посмотревшей спектакль выпускников: «Я сидела и чувствовала странное родство с этой девочкой, как будто она была частью меня и сейчас только проявлялось то, что мы обе когда-то пережили. И я плакала, плакала… Такое было чувство потом, будто я вместе с нею отыграла сейчас этот спектакль, пережила это душевное пространство. И – смешно – руки дрожали. Это, видимо, то библейское ощущение, которое вообще живёт в людях, но глубоко, закрыто, заасфальтировано. И вдруг книга, которая всё взломала, освободив в людях исконное, Богом данное. Для меня удивительно было, как зал жил одним дыханием… И как это было про каждого. И ещё – как чисто. Это больше чем искусство, потому что нельзя лгать. И эта девочка – как светло и свято она это делала… После спектакля вдруг как будто пелена какая-то спала – освобождение, просто даже возвращение того чувства, когда ничто не страшно, потому что в человеке, внутри него есть что-то…»

Каким образом, по каким следам юные люди отыскали ощущение тех пещер, в которых мы перебывали, глотая боль разорения и гибели? По цензу боли я могла считать их современниками. Возможно, такого рода переимчивость и есть непросматриваемая ткань бессмертия жизни, о которой говорили Александр Осипович и Анна Владимировна.

* * *

Представленный в Бонне репертуар современной пьесы достаточно точно отражал психологическую и духовную усталость землян, показывал, как напряжённое существование в сегодняшнем мире ведёт к ослаблению человеческой природы и психики. В спектаклях боннского фестиваля жизнь представала растревоженной, разворошённой. Всё кричало о необходимости отыскивать некое новое состояние.

Фестивальная же реальность утешительно контрастировала с тревогой и остротой вскрытых проблем. Мы были покорены блестящей организацией фестиваля. Она проявлялась во всём: во встрече на аэродроме, в работе переводчиков, в соблюдении точности графиков и в комфорте гостиниц.

После спектаклей у огромного брезентового тента, водружённого в парке для того, чтобы кормить участников фестиваля, за вынесенными наружу столами, попивая вино и кофе, актёры засиживались до поздней ночи.

В предотъездную ночь мы с Сашей Кладько и Оксаной Скачковой тоже задержались в парке. Съехавшиеся со всех концов света актёры пели песни на разных языках, кружились в танцах. На специально отведённом месте жгли костры. Похоже, зябкость от ночной сырости, потребность во что-то закутаться должны были напоминать: происходящее вокруг не вымысел, не сон, а – явь. Языковая разобщённость – и такие схожие чувства, костры, падучие звёзды, срывающиеся во вселенскую тьму. Бог мой! Как хорошо, как осмысленно можно существовать на Земле! Кант считал, что человечеству присущи два благородных недуга: тоска по родине и тоска по чужбине. Была у нас родина. Находились мы на чужбине. А тосковали ещё о чём-то…

В одном из рассказов Василия Шукшина старик, сидя перед своей кончиной на крыльце деревенского дома, пытается вспомнить самое что ни на есть заветное, самое значительное из пережитого. Перебирает: любовь? дети? работа? Да-да! Но нет, что-то ещё… что-то иное… И шаг за шагом, уже клеточной памятью добирается до ощущения спаянности с конём, когда, пускаясь вскачь через лес и поле, всадник и конь в обоюдном слиянии сил выжимали сверхскорость. Полёт, скорость – это и осталось первенствующим чувством в памяти старика.

О чём-то схожем я слышала и от Льва Исаевича. Бывая в Москве, я неизменно навещала Славиных на даче в Переделкине. Льву Исаевичу было уже за восемьдесят, когда он сломал шейку бедра и оказался прикованным к креслу на колёсиках. Я как-то вызвалась провезти его по дорожкам лесопарка.

– Как вы думаете, Тамара, чего я больше всего хочу? – спросил он.

Я не сразу нашлась что ответить.

– Сесть за руль «газика» и… промчаться по монгольским степям, – сказал он.

Это из его молодых лет, из поры Халхин-Гола, когда он был военным корреспондентом. Неразгаданное неистовство какой-то нашей сути, наших безумств…

Тогда в Бонне мне пришла мысль: не может ли стремление совпасть с одним из объективно существующих свойств физического мира быть предвестьем превращения энергии души не в бренность, а в какой-то грядущий актив?..

* * *

С некоторыми сокращениями книга в Германии была переведена. Издана. Дважды переиздавалась. Немецкий перевод удивительным образом помог мне восполнить часть одной утраченной дружбы. Все послелагерные годы я пыталась хоть что-то разузнать о Марго Вендт-Пичугиной, с которой несколько лет провела на Севере, в ТЭКе. Я подробно писала о ней. Напомню главное.

Мать Марго была немка. Замуж вышла за русского инженера. Жили они в Екатеринбурге. В 1925 году родители отправили свою восемнадцатилетнюю дочь Марго в Берлин, в Школу мастеров – изучать художнические ремёсла и прикладное искусство. Окончив школу, Марго вышла замуж за немецкого художника Гюнтера Вендта и осталась жить в Германии. Брак оказался счастливым. У них было четверо детей: две девочки и два мальчика. Что такое советская власть, Марго фактически не знала. С 1925-го по 1945-й, то есть двадцать лет, она прожила в Германии. Но в 1945 году она подпала под соглашение о всеобщей репатриации советских граждан в СССР, достигнутое на Ялтинской конференции. Насильственно оторвав от мужа и от четверых детей, Марго осудили на десять лет по самой тяжёлой из статей УК РСФСР – 58–1, «измена Родине», вывезли из Германии и отправили в северные лагеря. Места наши на нарах в вагоне ТЭКа были рядом. А сблизила – тоска по детям. Когда нам по дороге на спектакль, куда водили под конвоем, случалось встретить вольную женщину или вольного мужчину с ребёнком, каждая понимала, что творится в душе у другой.

Марго была старше меня на тринадцать лет. Внутренне мятежная, но внешне сдержанная, она никогда и ни с кем не вступала в конфликт. Одержимость – во что бы то ни стало вернуться к детям и мужу стеной отделяла её от всего лагерного. Мне не просто нравилась эта неординарная во всех своих проявлениях женщина – я привязалась к ней. И она по-особенному относилась ко мне, к нам с Колюшкой.

Меня в 1950 году освободили. Срок Марго заканчивался через пять лет, в 1955-м. Одиозная статья стала поводом к тому, чтобы её отчислили из лагерного театра и отправили на тяжёлые земляные работы. Находясь ещё на Севере, я узнала адрес рабочей колонны, на которую её этапировали. Написала ей. Моё письмо она назвала «неожиданной ласточкой в самую лютую зиму». Ответ Марго оказался потрясающим документом её свободолюбия, редкого дара «творить жизнь из самой себя».

Я искала её после своего побега с Севера. Искала и позже: с Урала, с Волги. Расспрашивала о ней всех, с кем вела переписку. Никто о ней ничего не знал. Связь наша оборвалась. Лишь однажды мелькнуло в чьём-то письме: «Прошёл слух, что Марго вернулась в Германию и будто муж даже оркестр нанял, чтобы встретить её на вокзале».

Трижды побывав в Германии, но не зная названия города, в котором жила Марго, я ничего не могла предпринять, чтобы отыскать её следы. Меня, как наваждение, мучил вопрос: «Как Марго встретилась с детьми? Какой оказалась встреча с мужем после десяти лет разлуки?»

На конверте, который я вынула из почтового ящика весной 2004 года, стоял штемпель «Deutsche Post». Из конверта выпали фотографии незнакомой женщины и ксерокопии неизвестных картин. Я заторопилась прочесть письмо:

«Зенфтенберг, 8 марта 2004 г.

Здравствуйте, уважаемая Тамара Петкевич!

О Вашей книге „Жизнь – сапожок непарный“ мы узнали от пожилой гражданки города Зенфтенберг, которая знала о судьбе моей матери. Мы сразу купили несколько экземпляров и подарили их моим братьям и сёстрам. Наконец-то мы, её четверо детей, узнали о жизни нашей матери Марго Вендт-Пичугиной на Севере.

…Только в 1956 году мать вернулась к нам. О своей тяжёлой жизни в России рассказывала немного… Вернувшись в Германию, она стала свободным живописцем. Но в первую очередь она заботилась о семье.

19 мая 1976 года она умерла…

Я был бы очень благодарен, если бы Вы сообщили нам больше информации об этом времени. К сожалению, я не владею русским языком, потому письмо это переводит мой бывший учитель.

С уважением

Гётц Вендт».

Через пятьдесят четыре года после разлуки с Марго получить письмо от её старшего сына? Понять, что показавшееся незнакомым лицо женщины на фотографии – она? Что её давно уже нет на свете? Даже упрямо разыскивая её, я не понимала, насколько родственна и близка она мне по Судьбе.

Тема детей, оторванных от матери, не могла не отдаться во мне бешеной болью. Лишь доверительные отношения с внуками что-то сумели во мне спасти. Я замерла от незнакомого тепла, когда мой старший внук Алёша сказал: «Ты не только бабушка, но и мой друг», а младший, Андрей, выразил это же в признании: «Только ты можешь понять меня». Я не переставала удивляться и племянникам, приложившим уйму изобретательности и выдумки к тому, чтобы отношения с мальчиками сохраняли устойчивость. Но по сию пору я так и не смогла отыскать исчерпывающего объяснения безразличию Юры, отказавшегося от меня.

Я была одна. Металась по квартире. И – кричала. Божьи силы, помогающие одолеть беды, в воспоминаниях участия не принимают.

На конверте значился только обратный адрес Гётца, номера телефона не было. Да если бы и был, немецкого языка я не знала. Но что-то, хоть что-то я должна была совершить незамедлительно, в те самые минуты. И вдруг озарило: в Германии живёт Ляля Клавсуть, человек схожей с Марго драматичной судьбы. И она знала Марго по ТЭКу. Я тут же набрала номер её телефона: «Ляля! Милая! Представьте: о себе дал знать сын Марго. Разыщите по адресу номер его телефона… Расскажите ему о ней. Расспросите его. Скажите ему: я письмо получила. Отвечу непременно». Я переворачивала чемоданы и ящики с архивами в поисках последнего письма Марго. Дети должны были увидеть её почерк, должны были прочесть этот трактат о сопротивлении Человека Злу.

Написанное карандашом, пролежавшее более полувека, письмо чудесным образом сохранилось. Я тут же отправила его Гётцу.

Прибывшие вскоре по туристической путевке из Берлина в Петербург молодые супруги, Анна и Франк, которым Гётц дал мой адрес, сообщили подробности. Мать Анны жила в Зенфтенберге и как-то раз, зайдя в местную аптеку, рассказала, что в книге, которую она читает, упоминается имя Марго Вендт. В аптеке работала жена Гётца. Так сын узнал о матери.

Недолгое время спустя пришло письмо из Швеции, от дочери Марго Инны, написанное на английском языке. Теперь я спешила набрать номер телефона Наташи Казимировской в Стокгольме: «Наташенька! Я получила письмо от дочери моего друга по лагерю – Марго, которую уйму лет безуспешно искала. Пожалуйста…» Наташа не только дозвонилась до дочери Марго. Беспримерная по отзывчивости, она поехала в Астраканг – район Стокгольма, где жила Инна. Познакомилась с ней и с её семьёй. Взяв на себя миссию переводчицы, приехала с Инной и её мужем Джимми в Петербург. Для своего сына Алекса Инна написала историю их семьи. Прибегну к выдержкам из неё, чтобы гарантировать истории Марго достоверность.

Художник Гюнтер Вендт, муж Марго, всю войну провоевал на Восточном фронте. Из России вернулся домой в 1945 году таким, что дети не узнали отца. А 7 апреля 1946 года арестовали их мать:

«В последний учебный день перед пасхальными каникулами дверь квартиры оказалась открытой. В большой комнате сидела тётя Элли с заплаканными глазами. Она рассказала, что двое пришедших мужчин обыскали квартиру и после этого забрали маму. Почему? По какой причине? Маму, которая так хорошо ко всем относилась? Маму, которую русский комендант приглашал в гости? Мы в то время ещё ничего не знали о сталинской тактике использовать дешёвую рабочую силу для Русского Севера. Оказалось, всё случилось согласно конвенции, которую поддержали великие державы… Маму приговорили к десяти годам принудительных работ как предателя советской власти и отправили на восток. Маме даже не дали с нами проститься. Она лишь передала нам пять куколок, которые слепила из хлеба и покрасила извёсткой, выцарапанной из тюремной стены…

Когда Конрад Аденауэр в 1955 году, посетив Москву, добился у Хрущёва амнистии для своих арестованных сограждан, была освобождена и Марго Вендт…»

Навестив после освобождения находившуюся в ссылке мать-немку и заработав на билет в Германию деньги, Марго уехала домой.

После ареста Марго Гюнтер Вендт остался с четырьмя детьми. Он не стал раздавать их по родственникам, как ему предлагали. В его жизни появилась другая женщина. В течение всех десяти лет, пока Марго отбывала срок неизвестно за что, эта женщина заменяла детям мать. По возвращении Марго жён у отца оказалось две. Матерей у детей – тоже две. Дети помнили родную мать. Но за эти годы успели привязаться к «другой». Как же поступила эта другая женщина?

– Она? Она собралась и уехала, – коротко ответила Инна.

– Сама?! А Марго?..

– Счастье к матери не вернулось. Ни в чём. И уже никогда.

После визита ко мне Инны и Джимми из Германии приехал Гётц с женой Вибке. Всё меня радовало в необычайно привлекательных и деликатных детях Марго. Тщательно готовясь к встрече, и одни, и другие привезли свадебные фотографии родителей, проспекты совместных выставок художников Гюнтера и Марго Вендт, фотографии Марго, окружённой детьми, много фотографий одной Марго, в том числе – после перенесённого инсульта. Привезли ксерокопии со сделанных ею на Севере эскизов и картин: маленькие дети в разных ракурсах, кувыркающиеся, висящие в пустом пространстве; зарисовки заключённой, разметавшейся во сне, лагерной проститутки, рабочих бригад на лесоповале…

Внутрисемейная драма на многие годы перекрыла для членов семьи все иные смыслы случившейся с ними катастрофы. Никто не смеет расспрашивать детей Марго, что они чувствовали при встрече с матерью после десятилетней разлуки, что испытывали при расставании с «другой». Подлинный размах бед, прострочивших судьбы родителей, души их детей, осознавался постепенно. Дети Марго, имеющие собственных взрослых сыновей и дочерей, для того ведь и приезжали из своих стран в Петербург, чтобы приблизиться к более детальному пониманию того, что пережила их мать, какой она запомнилась тем, с кем свела её жизнь на Севере.

Я была благодарна Гётцу и Вибке, когда они попросили русский вариант книги, чтобы через переводчицу, с которой они приехали, я разъяснила им всё непонятое в тексте материнского письма. В немецком переводе письмо Марго отсутствовало вообще. Полностью оно включено в первую книгу настоящего двухтомника, а здесь я позволю себе привести краткие выдержки. Марго объясняла, что помогает ей справляться с непосильно тяжёлой физической работой:

«Прочитав у Станиславского… о телесной свободе, экономии сил, об отсутствии всякого мышечного напряжения, я использовала этот совет для себя. Пример: я несу носилки с глиной… напряжены только грудные мышцы, руки только слегка ведут рычаги носилок, а ноги идут, легко пружиня… Всё тело отдыхает, и только в ту минуту, когда этого требует необходимость в процессе работы, я напрягаю какой нужно мускул. Только таким путём я не устаю. Мне не больно… Я свободна! Свободна! Без интриг, без просьб, без всякого того многого, что в лагере необходимо для получения места придурка…»

Пришлось растолковать, что «местом придурка» в лагере именовали рабочее место под крышей, освобождавшее от общих работ, а «всякое то многое» подразумевало домогательства прорабов и нарядчиков, определявших зэкам нормы хлеба. Марго была счастлива в своей свободе, которой добилась сама, и дети должны были почувствовать силу её духа.

У сына были крепко сжаты губы. Глаза Вибке застилали слёзы. Переводчица перевела их слова: «Спасибо. Мы этого и многого другого – не понимали».

При разговоре о приглашении на празднование столетия Марго в 2007 году Гётц, будто нечаянно, протянул мне старого образца видовую открытку с изображением взбаламученного моря. На обратной стороне открытки рукой Марго был написан мой кишинёвский адрес, имя и фамилия. Так я узнала, что Марго искала меня, как и я – её!

– Напишите здесь что-нибудь, – попросил Гётц. – Мы поместим открытку на стенде к столетию матери.

Как когда-то Володя – мне, я написала: «Дорогой Марго (Маргоше) – во Вселенную!» Написала о том, что полстолетия спустя после того, как мы расстались, её детей привела ко мне в Петербург потребность узнать, как проживала их мать годы несвободы.

Одну из подаренных детьми фотографий Марго я приняла как её личное послание мне: в подсвечнике на столе – наполовину сгоревшая свеча; в хлебнице не то крошки, не то несколько сушёных ягод; опираясь локтем о стол, Марго в необычайно выразительном порыве словно обращается к силам Судьбы, требуя у них ответа: «Неужели я должна что-то ещё?» Я вставила эту фотографию в небольшую деревянную раму, повесила на стену. Может быть, Марго ещё получит ответ…

В каком-то неестественно близком соседстве друг с другом сопрягаются в двадцатом веке судьбы частных реальных людей с установлениями столь же реальных политиков. Я обратилась к своему сокурснику Михаилу Семёновичу Пятницкому, завсегдатаю Публичной библиотеки, с просьбой снять для меня копию с закона о возвращении советских граждан на родину после Второй мировой войны, подписанного, как считалось, Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем во время Крымской конференции зимой 1945 года. Хотелось своими глазами увидеть формулировку закона, разрушившего столько жизней, и подписи под ним.

– Закона никакого нет, – сообщил Пятницкий. – Есть так называемые отдельные соглашения.

Действительно, в официальных материалах конференции обнаружились «Соглашения между союзными государствами по делам военнопленных и гражданских лиц этих государств», где, в частности, говорится: «Все советские граждане, освобождённые войсками, действующими под Британским командованием… будут, незамедлительно после их освобождения, отделяться от вражеских военнопленных и содержаться отдельно от них в лагерях или сборных пунктах, до момента передачи их… советским властям». Эти соглашения 11 февраля 1945 года подписали в Ялте министры иностранных дел СССР и Великобритании – В. М. Молотов и Антони Иден. Подписей глав правительств там нет и не было.

* * *

В одном из писем ко мне Александр Осипович коснулся чего-то чрезвычайно важного:

«Я никогда не боялся тебя потерять, потому что в нашей совместности всегда чувствовал особый мир. Ну что значит любое биографическое событие, пусть даже… довлеющее, неоспоримой глубины и красоты, безгранично волнующее… когда ему противопоставляется… человеческая и творческая несоизмеримость. В этой неразрывности всегдашняя победа, простор, свет, освобождённость, наперекор любой биографии, которая не подчиняет ни тебя, ни меня, как бы значительна она ни была…»

Место действия Александр Осипович именовал «надмирным пространством»; ощущение – «бессмертием в самой жизни». Я принимала это тогда за некую абстракцию, но сейчас, когда мы знаем, что значит «дышать миром», когда, как шукшинский старик, я добиваюсь от самой себя сокровенного воспоминания о жизни, память воскрешает силу любви и мысли: «надмирное пространство» существует, оно есть. «Бессмертие в самой жизни» улавливается наитием.

Меня сокрушает чувство вины за то, что я не рассказала и уже не расскажу о встречах с замечательными и значительными современниками, которые, к моему великому счастью, случались. Благодаря им я уже никогда не посмею считать себя обойдённой волнением бесед, посвящением в личный опыт, в постигнутое разумом и чувством. Более того, эти беседы и посвящения возвращают иллюзию: ненароком я стала попадать в самую что ни на есть собственную жизнь. А может, в преддверие какой-то более развитой человеческой общности.

* * *

Недавно одна знакомая пересказала мне диалог между молодой матерью и четырёхлетним сыном:

– Зачем, по-твоему, нужны мамы? – спросила она его.

– Чтобы рожать людей, – ответил ребёнок.

– А папы?

– Папы? Чтобы их воспитывать.

– А люди зачем нужны?

– Люди?

Четырёхлетний человек задумался. Затем ответил:

– Я ЗНАЛ! НО ЗАБЫЛ.

В возрасте к девяноста мне этого знания тем более не вспомнить. Но убеждена, что ответом на вопрос «зачем люди нужны друг другу» послужат бесценные письма, которые мне посчастливилось получить после выхода первой книги.

Испрашивая прощения у тех, кто, возможно, не хотел бы огласки своего письма (получить у каждого позволение на публикацию нереально), я решаюсь поместить некоторые письма в последней главе. Здесь прежде всего отклик живой души, история века. Без этих писем Время не предстанет таким, каким оно реально было. Без них – не вообразить, каким спасением люди могут стать друг для друга.

Глава двадцать четвёртая

У того, кто отовсюду гоним, есть лишь один дом, одно пристанище – взволнованное сердце другого человека.

Э. М. Ремарк. «Триумфальная арка»

…Реакция на книгу ещё и потому важна для меня, что доказывает наличие живой жизни и живых людей, когда вся печать только и кричит о распаде душ и связей между людьми…

А. В. Тамарченко

Софья Григорьевна Голдман

12.11.1996, США

Дорогая, милая Тамара Владиславовна!

…Вы пишете в начале книги: «…если эта повесть затронет души тех, кто…» Я дважды прочла Вашу книгу – и удивительно ощущение, что всё это происходило со мной или с кем-то очень близким. Сколько я за эти годы прочла «лагерной литературы», и ничто, даже очень сильно и талантливо написанное, так не всколыхнуло всю прошлую жизнь, не вызвало столько воспоминаний…

…Дай же Вам Бог здоровья, сил!

Ефим Григорьевич Эткинд

21.05.1989, США, Бельмонт

Милая Тамара Владимировна![1]

Не удивляйтесь внезапности этого письма – просто я уже несколько дней не расстаюсь с Вами. Мне Анна Владимировна дала читать рукопись, которую я про себя называю «Записки красавицы», и я бросил всё, необыкновенно срочное, ради чего я отказывался от встреч, бесед, книг, бросил всё и читаю, словно живу жизнь этой прелестной, искренней до нелепости, привлекательной до волшебства, принявшей на себя удесятерённый её молодостью и красотой ужас эпохи – женщины. Мне всё кажется, что я ещё никогда ничего подобного не читал – по жизненной подробности, абсолютной достоверности, наивности и, одновременно, уму. Книга эта – по-настоящему художественное произведение, и вот почему: та, которая так жестоко рассказывает о себе и своих иллюзиях, изменяется от страницы к странице – по мере того, как открывает всё новые и новые стороны жизни, как с отчаянием узнаёт о предательстве близких ей людей, предательстве разном и каждый раз невыносимом, или как её обучают очередной мерзости, от которой она старается отмахнуться, как от дурного сна. Это настоящий роман воспитания – есть такой жанр, и у Вас он доведён до высшей точки, потому что роман соединён с исповедью, с безжалостным по правдивости самообнаружением, с дневником, с интимностью признания. Хочу сказать Вам, что молодые, не понимающие безумия нашего времени, прочитав Вашу автобиографию, переживут её сами, эту эпоху лжи, крови, предательств, душевной красоты, преданности, поэзии. Всё это у Вас есть: и высокое и низкое, и уродливое и пленительное. У Вас люди зверствуют, и не всегда понятно почему: вроде бы не они сами, а какие-то за ними стоящие силы действуют, и эти силы неодолимы. Меня ошеломило открытие Роксаны и второго агента, по кличке «Норд». Вы узнали то, что не узнал ни один из нас, а мог бы каждый: и растленность ближайшей среды, и сатанинское всезнание органов, и низость благородных, и тайную преданность, даже бесстрашие казавшихся далёкими и посторонними (Чингиз).

Издать эту книгу необходимо – и как можно скорее, и как можно полнее. Надо убрать некоторые стилистические красивости, которые мешают абсолютной искренности, лежащей в основе этой бесценной, ни с чем по содержательности и человеческой красоте не сравнимой автобиографической книжки, истории не только «красавицы», но и всей нашей эпохи.

Спасибо Вам. Нежный привет Владимиру Александровичу. До скорой – как я надеюсь – встречи.

Преданный Вам и безмерно благодарный…

Александр Васильевич Снегин

11.08.1993, Молдавия, Кишинёв

…Сердечно благодарен за блестящую книгу «Жизнь – сапожок непарный». Нет слов выразить наше волнение и слёзы при её чтении… Спасибо Вам, что Вы раскрыли нам глаза на то, при чём мы жили…

Дорогая, прекрасная Тамара Владимировна, мы гордимся, что нам выпало счастье встретиться с Вами. Сейчас мы оказались за границей, но не теряем надежды повидать Вас. Бог даст, состоится наша встреча.

Нателла Урушадзе

24.08.1993, Грузия, Тбилиси

Тамарочка, дорогая моя, необыкновенная!

Я и сейчас не знаю, как выразить в словах то, что произошло со мной от встречи с Вашей книгой, вернее, Вашей жизнью. В какой-то мере и своей, потому что всё время выплывало собственное прошлое, то, что происходило в те страшные годы у нас. Мы стремились забыть то время. Вы заметили, что мы не любим вспоминать те годы? Что это, защитный инстинкт? Наверно. Меня просят написать о том, как я ездила в Потьму к маме, что там видела, как мы встретились с ней через девять лет, когда обе были уже совсем другими… Мне не хочется. Не могу. Как видно, и не умею. Вы смогли. А разве можно сравнивать мою жизнь с Вашей? А смогли. Потому что это предназначение свыше. Иначе невозможно было бы вынести то, что вынесли Вы, и, несмотря на все невообразимые ужасы, остались доброй, чуткой… Господи, неужели обязательно столько страдать для того, чтобы написать книгу о том, что нет на свете ничего сильнее человеческого духа! Но ведь Ваша книга не только об этом, она ещё о том, какой была жизнь людей в той ужасной стране, в которой мы жили, она – история. Историю тех людей лучше Вас, Е. Гинзбург и Т. Цулукидзе пока никто не написал. Три прекрасные эти женщины заставят любого читателя поверить в правду своего повествования и содрогнуться от того, во что можно превратить человеческую жизнь…

P. S. Если б не опередил классик, точное название Вашей книги – «Хождение по мукам».

Юрий Константинович Вишневский

19.12.1993, Россия, Санкт-Петербург

Дорогая Тамара Владиславовна!

Ваш замечательный роман «Жизнь – сапожок непарный» – это моя встреча с прошлым.

Читая его, я не мог оторваться от книги, тем более что наши с Вами судьбы поразительно схожи, вплоть до того, что мы оба сидели в одном лагере (Севжелдорлаг).

Ваша замечательная книга написана талантливо, умно, с большой душой. Часто мои глаза наполнялись слезами, а вызвать слёзы у мужчины, у которого в тридцатые годы безвинно расстреляли родителей и который сам отбыл в северных лагерях (Коми АССР) десять лет, – трудно.

Очень несправедливо, что роман «Жизнь – сапожок непарный» издан тиражом 15 000 экземпляров, а не миллионным и не распространён по всей России…

Теперь кратко о похожести наших судеб. Посудите сами. Практически мы ровесники (я на два года старше Вас). Оба арестованы, будучи студентами мединститута (я в 1937, Вы – в 1943 году). Обоим безвинно пришпилили 58-ю статью УК, пункт 10. У обоих срок отбытия наказания в лагерях (у Вас семь лет, у меня – десять). Оба мы погибли бы в первые месяцы там, на общих физических работах, если бы не случайности. Миллионы заключённых погибли в сталинских лагерях, а мы выжили. Значит, не судьба была умереть. Оба мы освободились из Севжелдорлага НКВД. Оба мы узнали там, в Коми АССР, те же лагерные посёлки (Княжпогост, Межог, Ухта и т. д.).

Интересно и то, что судьбы наших отцов и их возраст схожи (год рождения Вашего отца – 1890, моего отца – 1893). Оба поляки, оба попали в свои молодые годы в преступные ленинские сети. Оба поверили в «светлое будущее – коммунизм». Оба активные участники Гражданской войны. Оба были комиссарами (бригады, дивизии). В мирное время честно работали на руководящих должностях, отдавая все силы, как им казалось, во имя «светлого будущего».

Наши отцы в тридцатые годы оба были оклеветаны и безвинно арестованы. Оба осуждены на 10 лет лагерей. Оба погибли. Ваш – 15 января 1938 года, мой – 17 сентября 1937 года. Оба реабилитированы посмертно в пятидесятые годы.

К слову: моя мать – Соколовская Ядвига Николаевна, полька, была безвинно расстреляна 23 марта 1938 года. Посмертно реабилитирована в 1960 году.

Мне бы хотелось побеседовать с Вами о наших лагерных судьбах, вспомнить общих знакомых, конечно, если у Вас на это найдётся время и желание.

Дай Вам Бог, дорогая Тамара Владиславовна, здоровья и долгих лет. Ещё раз желаю роману «Жизнь – сапожок непарный» миллионного тиража и чтобы это произведение разошлось по всей России, как произведения Шаламова.

Хава Владимировна Волович

16.01.1994, Украина, г. Мена

Дорогая Тамара, мой многострадальный Прометей!

Прочитала Вашу книгу. С трудом, при помощи лупы, потому что мои бедные глаза совсем уже отказывают мне. Книга покорила меня. Понравилась. Очень! С каким тактом Вы пишете об ушедших, о тех, кто, я знаю, доставил Вам немало неприятностей… И столько горячей любви Вы вложили в описание тех, кто любил Вас и к кому Вы сами относились с истинным обожанием (Гавронский, Улицкая)! Александр Осипович Гавронский был ведь и моим спасителем, хотя я не могу отнести себя к тем, кого он одаривал каким-то особым теплом. Было понимание – и то слава богу!

Мое пребывание в ТЭКе было всё окрашено в чёрный цвет. Сколько я там переделала работы, от которой все отказывались! («Не умею! Не могу!») Там мне был симпатичен только Аллилуев. Все остальные – чёрные тени. В конце концов меня обокрали: вытащили из моего ящика две кулисы и мою единственную юбку, а мне прицепили промот. Всё это сделал Х-в с некоторыми лабухами. Свою юбку я узнала в заплатах на рукавах его пиджака. Когда я пожаловалась Невольскому и Ерухимовичу, они меня же обвинили в клевете на «порядочного человека». Хорошо, что там еще был наш добрый гений – Александр Осипович. Он уговорил Тамару Цулукидзе взять меня к себе. Новый набор тэковцев мне был незнаком, поэтому я и Колю Теслика совсем не знала.

Теперь ещё про одну даму, которую Вы считали «человеком».

С О. В. Т-вой мы прибыли одним этапом на колонну, где правил Малахов. Ходили с ней на общие работы. Товарищей по несчастью она и за людей не считала. Придя с работы, она раздевалась догола, забиралась на свои верхние нары, становилась раком к публике и начинала копошиться в своих вещах, не обращая внимания на негодующие реплики «зрителей». Пока однажды одна бытовичка не запустила ей здоровенным грязным ботинком в зад. После этого «кино» прекратилось. Через несколько лет мы снова встретились на одной маленькой уютной колонне. Женщин там было мало – человек восемь. Однажды она была поймана «на горячем». Писала оперу донос на кого-то из зэков. Так выяснилось, что она всю дорогу была стукачкой. И к Вам она приходила с уютной корзиночкой с фарфоровыми чашечками, чтобы выуживать что-нибудь, что могло пригодиться её «опекунам».

Потом у неё, по-видимому, «зачесалась» совесть, и она стала бояться встреч со своими бывшими знакомыми. На той маленькой колонне женщины украли у неё очки и отдали мне на хранение. Я держала их у себя дней десять, потом решила отдать. Жалко её стало. Я спросила её: «Зачем вы это делаете?» Она нагло ответила: «Не одна я этим занимаюсь! Только я по-глупому попалась». Отдала я ей очки, она даже не поблагодарила. Потом, уже в Москве, Хелла однажды встретила её на улице, обрадовалась, стала напрашиваться к ней в гости, приглашать к себе, но та в испуге отказалась и от одного, и от другого. Хелла в недоумении рассказала мне об этой встрече, ну я объяснила ей, что знала. В хрущёвские времена тоже было опасно иметь таких «друзей»…

Я очень скучаю по Ленинграду…

Обнимаю Вас!

Раиса Каримовна Федичева

24.01.1994

Дорогая Тамара Владиславовна!

Не могу не выразить переполняющее меня чувство благодарности, восхищения Вашим трудом и талантом. Книга Ваша произвела на меня потрясающее впечатление.

До боли в сердце прошла перед моим взором вся моя жизнь в лагере.

Мне 76 лет… Перенесла все муки ада, которые так точно описали Вы. В Воркуте я оставила здоровье и молодость.

Я редкий экземпляр – турецкая шпионка. Анекдот, да и только. Расскажу. Сохранила чувство юмора и друзей. Несколько человек сейчас живёт в Петербурге. Они тоже сидели…

Они не оставляют меня в одиночестве. Часто посещают и звонят. Много я прочитала книг об этих годах. Но Ваша книга захватила мою душу до дна. Она написана женщиной, которая обрисовала положение женщин в этих условиях. Так тонко, умно, беспощадно, во всех деталях.

Спасибо Вам.

Дай Вам Бог здоровья, я попрошу Аллаха Вас не оставить в своих милостях.

Аллах акбар!

Анна Александровна Гайсинович

25.01.1994

Дорогая Тамара Владиславовна!

Позволяю себе так обратиться к Вам, потому что Ваша книга «Жизнь – сапожок непарный» оказалась частью моей жизни.

Я должна была стать дочерью «врага народа», но мой отец, сотрудник и друг Н. Н. Крестинского и многих других «врагов народа», вовремя умер от скоротечной чахотки (туберкулёза) в 1925 году. Ему было всего 33 года. Это больно и стыдно писать. Но я думаю, что особенно тяжело умирать от несправедливости, от предательства того общества, в которое свято верил и которому беззаветно служил. Все сотрудники его и друзья погибли в 1937–39 годах. Все они работали за границей, а в 1930 году их потребовали обратно в Союз и постепенно уничтожили.

Мой отец был крупным финансистом, директором Московского народного банка в Лондоне. Там и умер. А я училась в Москве в особой школе – МОПШК (Московская опытно-показательная школа-коммуна имени Лепешинского), в которой учились почти все дети «Дома на набережной» и дети Кремля. Начиная с 1937 года на наших комсомольских линейках рядом стояли дети вождей и «дети врагов народа»: Каганович и Каменев, Орджоникидзе и Крестинская, Жданов и Смилга, Микоян и Розенгольц и т. д. и т. д. И бедные дети должны были слушать, как отцы одних готовили убийства и убивали отцов других. Мы мало что понимали, но очень жалели детей «врагов народа», горько плакали, когда их отсылали в детские дома, и писали им письма.

Нашу школу кончил Анатолий Рыбаков («Дети Арбата»). Вы, конечно, слышали и о девочках Арбата, об ученицах нашей школы, которых я хорошо знала. Это пять девочек, дочери «врагов народа», среди них и Наташа Крестинская. Все они получили срок за то, что вместе оплакивали своих мам, которых арестовали, когда отцы уже были расстреляны. Я много знаю о жизни женщин в лагерях, о трагедии матерей, «потерявших» своих детей, о детях-«сиротах» в детских домах. Думаю, что многие из них встречались и на Вашем пути, так как жена Бруно Ясенского была близка с матерью моей подруги, которая «потеряла» свою маму и нашла только после реабилитации. Всё это страшно вспомнить.

А теперь о главном в Вашей книге «Жизнь – сапожок непарный». Прочла с неослабным вниманием. Удивительная книга. Она написана не просто талантливым автором, но человеком, обладающим самым редким «талантом личности»… Ваша книга показывает, что трагедия действительной жизни сильнее, чем романы – сочинения писателей.

С уважением и любовью…

Анна Гилрой

18.02.1994, США, Бостон

Дорогая Тамара Владимировна! Я прочла Вашу книгу, она перевернула что-то глубоко внутри, перевела меня через точку перевала. И, как странно это ни прозвучит, я многое поняла про себя через Вас. Спасибо Вам большое. Я Вас очень люблю и всегда помню, хотя совсем не пишу.

Крепко Вас целую и обнимаю…

Ефим Рабинович

24.02.1994, США, Бостон

Дорогая Тамара Владиславовна!

…Спасибо большое за Вашу книгу. Она не просто лежит на полке: как говорил Левий Матвей, «Ваш роман прочли». Я прочёл его в несколько вечеров, читал иногда до часа ночи, чего давно уже не было.

«Быть женщиной – великий шаг, // Сводить с ума – геройство», где бы это ни происходило, даже в тех ужасных условиях.

Роман подтвердил моё первое впечатление от нашей короткой встречи в Америке в 88-м году, что Вы – «Женщина, Ваше Величество», как поёт Окуджава.

Ещё раз спасибо за книгу.

Всего Вам наилучшего.

Александр Николаевич Смирнов

19.04.1994, Россия, Тамбов

Глубокоуважаемая Тамара Владиславовна!

Не надеясь, что Вам удастся вспомнить меня, представляюсь – Александр Николаевич Смирнов. Было время – были конкурс чтецов в Ленинграде, замечательные две лаборатории режиссёров народных театров Северо-Запада, на которые «контрабандой» (ибо Юго-Восток) приезжал я. Было любимое Комарово, где так хорошо работалось и отдыхалось… Мы общались там в последний для меня приезд. Я прекрасно помню нашу неожиданную встречу на Невском, подле Акимовского театра, когда внезапный ливень загнал меня в уютный вход в Елисеевский магазин – и я увидел там Владимира Александровича и Вас…

…В прошлом году в разговоре по телефону Коля Рубцов сказал мне о написанной Вами книге воспоминаний, и я вознамерился её прочесть, ожидая, что это актёрские мемуары, к которым в последние годы всё больше лежит душа (за неимением театральных впечатлений, так как Тамбовский театр безнадёжно погас). Достали мне в библиотеке «Жизнь – сапожок непарный»… Трое суток я был подчинён только этому трагическому роману, оставляя на сон 2–3 часа в сутки. Я потрясён. Я восхищён стилем, слогом, подчинён ритму изложения, ослеплён стереоскопичностью лиц, характеров, пронизан остротой переживаний…

Ох, сколько я нашёл схожих моментов! Там, где идёт рассказ о лагерном театре, как всё это знакомо! Только было это на Индигирке и в Сарове.

И вот, прочитав книгу, я вдруг вспомнил наконец, что прочёл-то ведь не роман, сочинённый талантливой писательницей, а её жуткую, полную несправедливости и горя жизнь!

Вспомнил Вас той, которую знал по ленинградским общениям, и поразился снова. Вот эта изящная, элегантная, со светящимся взором, золотоволосая, с острым умом и лирическим складом натуры Тамара Владимировна и та Тамара Владиславовна, проходящая все круги – нет, не Дантова – ГУЛАГовского ада, – одно лицо?

И хоть книга жутка, хоть во время чтения её приходится принимать реланиум и резерпин, но прочтёшь ее, закроешь, и вдруг осеняет мысль: «Нет, духовный человек, даром Божьим отмеченный, не может быть сломлен никакой сатанинской силой!»

Всё можно отнять – близких, любовь (её просто убивают!), здоровье, даже жизнь. Но душу живую, но память сердца, но достоинство, но интеллигентность, но веру, но Бога в душе, но творчество – дудки!

Мне пришлось в лагере оказаться в 1947–1951 годах. Много было тяжёлого, драматичного. Но… это были детские игры, если сравнивать с тем, что выпало Вам. Какая же Вы молодец, что написали эту книгу!

Спасибо миллион раз, и именно за то, что Вы – такая!..

Галина Ивановна Даль

29.05.1994, Россия, Республика Коми, Воркута

Дорогая Тамара Владиславовна!

…Вашу книгу зачитали. Листы на месте, а золотое тиснение осыпалось. Сын обещает покрыть серебрянкой. Читали многие мои друзья: коллеги по ГУЛАГу-Речлагу, соседи, дети, инженеры, учителя, сотрудники «Мемориала». Все в восторге от таланта и ума Филиппа! Я тоже! Но мне такой не встретился. И сейчас своей недалёкостью я рассуждаю так: надо Вам было остаться в роли «тёти». Филипп помог бы Вам переехать туда, где он жил. Помог бы устроиться на работу. И можно было бы ещё одного ребёночка от него родить. Две мои знакомые в Вашей ситуации до сего дня «тёти», любят своих «племянников» – и племянники платят им своей любовью… Жаль, что хорошие мысли посещают нас много позднее.

Я вот сравниваю свою жизнь с Вашей. С 1945 до 1949 года я работала в больнице, в основном – с иностранцами… И так до конца, до июня 1955-го. Работали на улице: очистка снега, строительство железных дорог. Но я вспоминаю людей, а не работу. Со сцены читала «Нунчу», рижский режиссёр «натаскал». Таких людей, как Гавронский, встречала. Видела. Но я их боялась. Очарует, околдует, а потом не захочешь смотреть на «серость». После двух лет любовной переписки, освободившись, я вышла замуж…

Галина Ивановна Даль

23.08.1994, Россия, Республика Коми, Воркута

Дорогая моя Тамара Владиславовна!

…И слава богу, что у сына было хорошее детство, что вокруг был достаток и любовь. А что бы Вы могли ему дать, не имея ни средств, ни своего угла? И каким бы он ещё мог вырасти, нам неизвестно. Главное – он знал своего отца, а самой несчастной из всех была Вера Петровна. Сын, если вести отсчёт от человеческого понимания, должен быть Вам благодарен за то, что подарили ему жизнь, наградили умом, талантами… Ваш долг выполнен сполна! И это не вина, если Вы ждёте от него ласкового взгляда, хорошего слова! С детства в его хрупкую душу заложили что-то, что он не может выбросить, пересилить себя! Но он думает о Вас ежеминутно. Только по натуре своей не может разорвать цепь, которой связан с детства. Постарайтесь не думать, это ещё не трагедия. Образован, обеспечен! Не унижайтесь. И старайтесь ни с кем не говорить на эту тему: Вас не поймут! Будьте сами собой, живите маленькими радостями.

…Каждый день в молитве об усопших поминаю Вашего Филиппа. И жалею, что на моём пути не было такого человека. Ни в литературе, ни в жизни я не встречала такого примера, где бы так любили, так помогли выжить и вытащить из ада. Любил он Вас и любил сына, и действия его были правильны. Он не крал, он оберегал детскую душу. Простите меня, но Вы сами написали об этом…

Ваша…

9.09.1994, Россия, Москва

Дорогая Тамара Владиславовна!

Горячо благодарю за Вашу потрясающую книгу… Мне трудно Вам писать, потому что со мной это случилось впервые в жизни: я горячо полюбила человека, которого никогда даже не видела, – Вас. Боже мой, если бы эту поразительную книгу я прочла всего только два-три года назад, я бы немедленно, в тот же день отправилась в Ленинград, чтоб увидеть Вас, чтоб сказать Вам, как я потрясена, как люблю Вас и какая Вы необыкновенность! Увы, теперь (мне 83 года) я уже не могу ни ходить, ни ездить…

Я боюсь экзальтации, я боюсь чего-нибудь «слишком», что может как-то принизить то огромное, что Вы – не ведая того – создали Вашей книгой. Я не в силах была от неё оторваться, читала её и днём, и по ночам. Почему?! Я ведь столько слышала о кругах ада, которые Вы прошли, от моего дорогого, ныне покойного брата, от некоторых уцелевших друзей; наконец, я столько об этом читала…

Мне ещё трудно до конца разобраться в моих переживаниях по поводу Вашей книги, да и разберусь ли… Но представьте – Вы это непременно поймёте, – я читаю Вашу книгу и как-то незаметно вхожу, как бы вливаюсь в неё… И я – с Вами. Или вместо Вас? И каждый удар чудовищной судьбы, всегда неожиданный, невероятный и неотвратимый, – это удар и по мне. И я под ним падаю и не могу подняться, не могу. Но поднимаетесь Вы, и я – вслед за Вами. До следующего удара…

Ни один человек не мог бы написать роман о Вашей жизни. Это был бы плохой роман, потому что казалось бы: в жизни так не бывает, чтобы каждый, пусть верный, поступок, каждый шаг бумерангом возвращался страшной бедой. Но Вы написали не роман, Вашу книгу продиктовала сама жизнь, чудовищно изобретательная на самое невероятное… Жизнь выбрала Вас своим летописцем, быть может, потому, что только Вы смогли весь этот пережитый изощрённейший ужас осветить Вашей лучезарной личностью.

Вы очень красивы. Как на чудесное произведение искусства, смотрю я на Ваше фото. Ваша красота была немалым источником Ваших бед, но и не раз спасала от гибели. Я спросила у моего племянника: «Тамара Владиславовна и теперь такая же красивая?» Он ответил: «Она очень красива. С ней происходит то же, что с Анной Ахматовой…»

А ведь у Вас с Анной Ахматовой много общего. Я видела Анну Андреевну, она была красива гордой и несколько высокомерной красотой, чувствовалось – она знала себе цену. А Вы? Убеждена: несмотря на приведённые Вами в книге письма Ваших друзей, где они восторженно пишут о Вас, Вы себе цены не знаете, нет. Чтоб в этом убедиться, достаточно прочесть, как Вы пишете о самой себе и о своих друзьях. Сердце томит Ваша трогательная, почти наивная скромность. А ведь Вы – чудо. И Ваша, казалось бы, страшная книга вселяет в душу не ужас перед тем, что было, а светлое чувство гордости и радости за человека, за Вас, за Ваших друзей, сохранивших душу, вечно живую человечность, на которой и держится наш несчастный мир.

Не бываете ли Вы в Москве? Как была бы я счастлива встретиться с Вами!

Ваша…

12.09.1994

Дорогая Тамара Владиславовна!

Как много мне надо Вам рассказать! Как многим надо поделиться…

…Представьте, в нашей судьбе есть нечто общее – и меня предала моя ближайшая подруга. Она написала в райком и в НКВД слово в слово то, что я ей сказала. А сказала я ей вот что: «Уверена, в этом разгуле подлости в стране я всё-таки переживу Ежова, как уже пережила Ягоду». За такое меня ждал даже не расстрел – четвертование… Вам могут рассказать обо мне наши общие знакомые. Но ведь главное не в том, что говорят, а в том, кто говорит. Пусть даже самые хорошие люди. Представьте «Войну и мир», всё, что там происходит, рассказанное не Толстым, а кем-нибудь другим…

С чувством любви к Вам…

24.09.1994

Дорогая Тамара!

Книга ошеломила меня. Насколько я могу судить, это великая книга, и до чего же важно, чтобы её прочло как можно больше людей на земле! Подумать только, что, крайне ограниченная в общении (очень слаба), я вообще могла не прочитать её, если бы не Кирина любезность. Спасибо, спасибо, спасибо.

Трудно согласиться с автором послесловия (в целом очень достойного), что книга не оттесняет других талантливых лагерных воспоминаний. Оттесняет. Так мне кажется.

Знаете, Тамара, получился парадокс. То, что я из-за своего состояния читала книгу медленно, почти каждый кусок – по два раза, сдерживая бешеный интерес к людям и событиям, помогло мне полнее увидеть её необыкновенные литературные достоинства и понять, насколько точна, безукоризненно верна реакция каждого человека на каждое сказанное ему слово, на каждое случившееся с ним событие. Это о форме. Как я болела душой за Вас и других необыкновенных людей, как восторгалась их умом, достоинством, мужеством, писать не могу, неловко как-то. Скажу то, что мне кажется главным.

«…Бог и чёрт, мораль и ответственность перестали быть конечной инстанцией. За тем и другим возникало своё антипространство. Одно переходило в другое. Понятия замутнялись, становились чащобой» – это Ваши слова… А у Вас хватило мужества создать Пространство II. Какая великая сила духа! Сколько знакомых (и заочно, и близко) и дорогих людей на её страницах!..

Поздравляю Вас от всей души с выходом «Непарного сапожка» (название какое точное!) и… наверное, только приблизительно понимаю, какого нечеловеческого труда всё это стоило. Изо всех сил желаю Вам добра, а книге – великого множества читателей (т. е. повторных изданий).

Спасибо, да нет, в «спасибо» это всё не вместится.

Ваша…

P. S. Нет ли какой-нибудь возможности опубликовать отдельно всё собранное Вами об Александре Осиповиче Гавронском? Я немало о нём слышала, но больше всего узнала из Вашей книги. Боюсь, что вопрос наивный в силу всех с этим связанных трудностей, материальных, полиграфических и иных. Но Человек! Вот Человек, Боже!

Будьте здоровы, пусть Вам будет везение и радость во всём.

Александра Александровна Пурцеладзе

29 марта 2000, Санкт-Петербург

Тамаре Владиславовне Петкевич

Ах, какое долгое житьё,

Милый друг, за нашими плечами!

Пёстрое лоскутное шитьё —

Лоскутами годы, лоскутами…

Вот он – ранней юности лоскут —

Розовый, в просветах – голубое…

Как наивны были мы с тобою!

(Это нынче глупостью зовут!)

Чёрный лоскут в клетку – ох, беда!

В чёрных клетках – вереница буден…

Жаль, что тот, кто вшил его сюда,

Для суда земного неподсуден!

Жизни нашей странная стезя —

Шиты дни не нитками, а кровью.

На иные мы глядим с любовью,

А иные б вырвать, да нельзя!

А лоскут сегодняшнего дня —

Выцветший, как старая рубашка,

Штопаный, как сердце у меня, —

А, однако, держится, бедняжка!

Соберёмся с силами, дружок

(Право, их у нас не так уж мало!),

И вошьём покрепче лоскуток,

Чистый, словно воздуха глоток,

Ясный, точно неба лепесток,

В нашей пёстрой жизни одеяло!

Олеся Рудягина

22.01.1995, Молдавия, Кишинёв

…Милая моя, дорогая! Знаете ли Вы, что Вы счастливый человек?! Какие люди были Вашими друзьями, помогали выстоять! Какая любовь озарила Вашу жизнь! То, чего так не хватало мне всегда, чего так страшно и упорно ждала я, – было у Вас. Любовь! Жертвенная, честная, не уронившая себя ни фальшью, ни подлостью, ни корыстью. Благословенная минута Вашей встречи с Коленькой! Вечная ему память… И его Любви. Когда не существует преград – ни расстояний, ни заборов, ни крыш, ни запретов… Ни смерти!

Если бы Вы знали, как Вы близки мне! И я уверена: есть множество людей, которые смогли бы сказать это. Знаете, ведь Вы написали книгу всемирного, вселенского масштаба! Ведь это не просто история Т. В. Петкевич, это не просто история поколения или даже государства. Это история вечной борьбы Добра и Зла. Зло многомерно и многолико. Войны, тираны, революции, попирание свободы, чести, превращение людей в рабочих скотов, народов – в бьющуюся в националистической истерике толпу, лишение детей родителей, отнятие у родителей детей… И против всего этого только единственное средство борьбы: свет души, работа души, взаимное притяжение родственных душ, «перетекание» их друг в друга путём книг, мысли, искусства, дружбы… Я мечтаю написать статью о Вашей книге. Я собираюсь с духом. Для меня это очень важно. Чтобы Вы лучше узнали меня, я посылаю две газеты. Мои статьи – под псевдонимом Саша Серёгина…

Тамара Владиславовна! Говорят, в России речь скудеет и засоряется. Что же говорить о нашем эмигрантском захолустье, где русский язык объявлен «врагом народа». Книга Ваша – глоток воздуха, изумительный по чистоте и насыщенности. Какая она вообще – русская! Как описанное Вами счастливое деревенское лето – со всеми его звуками, запахами, солнцем, обрядами, детством…

Зная Россию только по литературе – какая во мне любовь и отчаянная нежность ко всему, что она!

Крепко целую Вас! Пожалуйста, будьте здоровы. Пишите! Знайте, что Ваше имя, Вы нам очень дороги. Не сердитесь, ради бога, за мое вторжение.

С искренним уважением и восхищением…

Мирра Ефимовна Перельман

30.01.1995, Россия, Москва

Дорогая Тамара Владиславовна!

…Я же знала о Вас от Жени Горелова. Держа в руках Вашу книгу, вместе с Вами проделала Ваш крестный путь, а мне всё казалось, что путь этот ведёт на Голгофу. Как я боялась за Вас! Как проклинала себя за то, что не знала Вас тогда, до всего, – я бы непременно удержала Вас от единственного рокового шага, предопределившего всю Вашу судьбу. К этому времени у меня уже был опыт. Я сумела перехитрить бандитов, и без того сломавших жизнь нашей семьи, моего обожаемого брата, его жены Розы, но и я была под прямой угрозой.

…Я сбежала. Исчезла. И уцелела. Только пять лет нигде не показывалась, не работала.

У Вас всё шло по-другому, и, Боже мой, не было рядом меня, чтоб Вас удержать, не дать Вам самой идти в уже заготовленный капкан.

Я много думаю о Вашей книге и, конечно, о Вас. Книга Ваша стоит в ряду тех, которые написаны о кошмарах лагерей. Первой, ещё в самиздате, я прочла потрясшую меня книгу Гинзбург. Потом хлынул поток этой горестной литературы – тут и Шаламов, и Разгон, и много, много других. Но почему же только в Вашей книге я казалась себе действующим лицом, почему мне казалось, что всё время держу в своей руке Вашу руку, чтоб не допустить Вашей ошибки, чтоб отвратить беду? И я поняла чудесную особенность Вашей книги. Все писали об ужасах, ими пережитых. Вы же, с Вашей открытостью, с Вашей трогательной доверчивостью, писали, не замечая этого, вовсе об этом не думая, – Вы писали о себе! Вы создали поразительно живой, магнетически привлекательный образ – молодой, очень неопытной, очень доверчивой женщины, почти девочки, с поразительной душевной силой преодолевающей неодолимые беды. Образ необыкновенно светлый, если не бояться высоких слов – лучезарный. Вы такая же, какой были, и Вас невозможно не полюбить. Я и полюбила.

Герцен писал, что вернувшиеся из тюрем всегда остаются теми же, какими они туда ушли. Представьте – и мои друзья, которые вернулись из ада, были такими же, какими ушли. (После фронта все очень менялись.) Мне понятен Ваш чудесный образ, так ярко – помимо Вас, Вы об этом, наверное, не подозреваете – Вами не созданный, нет, воспроизведённый! Вы решительно ничего не придумывали, это – Вы, какая были, есть и будете. Вы для меня близкий человек. Ещё бы! Ведь я прошла с Вами, держа в своей руке Вашу руку, весь Ваш скорбный путь! В моей тогдашней тоске по томящимся в тюрьмах моему брату и друзьям, наверное, были и Вы. Я Вас, наверное, предчувствовала (вспомните Блока: «Предчувствую Тебя. Года проходят мимо…»). Не хочу, чтобы Вы удивлялись или сочли бы меня отступницей от норм. Со мной всякое бывает. Когда брат вернулся, я ему назвала даты, когда с ним происходило то или иное. И ни разу не ошиблась! Он только повторял: откуда ты знаешь?! Вот знала.

Ваша…

М. Лилина – мой псевдоним. 40–50 лет назад меня с моей фамилией никто бы не напечатал.

Рышард Калицкий

25.04.1995, Польша, Варшава

Многоуважаемая Тамара Владиславовна!

С огромным волнением прочёл Вашу замечательную книгу. Её прислала своему другу детства в Варшаву Мария Станиславовна Будкевич из Петербурга…

Уважаемая Тамара Владиславовна! Не повстречалась ли Вам на Вашем лагерном пути Матильда Мироновна Тёмкина, еврейка из Польши, педагог по образованию, была арестована на Урале в начале июля 1941 г. После очень тяжёлого следствия в Москве на Лубянке и в Лефортове она – как «польская шпионка» – провела 10 лет в лагерях Коми. Там, после общих работ, работала медсестрой в лагерной больнице. Получив образование в Бельгии, прекрасно знала латынь. Там же, в лагере, пережила свою первую и последнюю любовь. В марте 1946 г. родила сына Женю. Как место рождения мальчика в документе указан Княжпогост. Отца – Сашу, тоже заключённого, лагерного плановика-экономиста из Грузии, сразу же перевели в другой лагерь, и о дальнейшей его судьбе ничего не известно…

Мадя – моя двоюродная тётя, вернулась в Польшу после ссылки в 1957 г. Она скончалась в Варшаве в 1970 г. Сын Евгений живёт в Варшаве. Мадя оставила рукопись воспоминаний, которые написала сразу же после своего возвращения в Варшаву. К сожалению, не приводит в них ни одной фамилии, ни имени, ни одного названия лагеря, только места ссылки. Почему – могу лишь догадываться. Если когда-либо Вам пришлось с ней встретиться, буду очень благодарен за любую информацию, которую сохранила Ваша память.

Несколько слов о себе. Мой отец – польский коммунист, политэмигрант, редактор польской газеты в Москве, арестован и расстрелян в 37-м г. Я прожил молодость в Москве, благодаря добрым людям избежал детдома, вернулся к матери в Варшаву в 1946 г. По образованию инженер. Сейчас на пенсии, работаю в польской секции «Мемориала». Собираю сведения о поляках и польских гражданах, репрессированных в Союзе в 30-е гг. (до 1939). Сотрудничаю с «Мемориалом» в России. Вот вкратце всё.

Примите мои самые лучшие пожелания, с уважением…

Рышард Калицкий

29.06.1995, Польша, Варшава

Многоуважаемая Тамара Владиславовна!

Большое спасибо за письмо и за помощь в розысках информации о Маде Тёмкиной. Вашему знакомому Куценко я напишу; может быть, удастся что-нибудь узнать. А ведь она всего лишь крупица в море мучений и горя! И у каждой крупицы своя судьба! Я сижу над копиями документов: допросов, показаний и обзорных справок из архивов НКВД – и передо мной проходят тысячи судеб врачей, рабочих, учителей, актёров, домработниц, партийных и военных работников, поэтов и духовных лиц, и всё обрывается одним: «Приговор приведён в исполнение». Что они думали тогда, эти обречённые люди? О чём думал мой отец, когда его, 34-летнего журналиста, переводчика «Капитала», члена ЦК компартии Польши, вели в тот страшный подвал? О своей матери в далёком Данциге? Или о жене, которая отсиживала очередной срок в Польше? Или о своих товарищах-эмигрантах, обманутых, растерянных, полных самых плохих предчувствий и поочерёдно исчезающих неизвестно куда? Этого уже никто никогда не узнает. А о Маде хочу ещё добавить несколько интересных подробностей. Она происходила из хорошо обеспеченной еврейской семьи. Окончила педагогический факультет в Бельгии, в Варшаве работала в еврейском детском доме, вместе с доктором Гольдшмитом (это очень известный педагог и писатель Януш Корчак, убитый вместе со своими воспитанниками в Треблинке). Потом, будучи, как все прогрессивные люди того времени, приверженкой советской России, поехала, кажется, в 1936 г. в Москву перенимать опыт советской школы. С собой она взяла ни больше ни меньше рекомендательное письмо к Карлу Радеку! Это возымело известные последствия, и её на этот раз лишь выслали обратно в Польшу. Потом началась война, и она, еврейка, естественно, искала убежища в России. Очутилась в эвакуации, жила у семьи, которая её приютила. К несчастью, к ней начал благоволить глава семьи, который, не получив требуемого, попросту сдал квартирантку в органы – как шпионку, высланную из Союза, которая вернулась! Так она и пошла по «кругу первому»…

Вот Вам, дорогая Тамара Владиславовна, ещё одна судьба, ещё одна жизнь, ненормальная, изуродованная, но хотя бы оконченная дома, в своей постели. А ведь подумать только, что в то же самое время, когда в России продолжалась вся эта кровавая бойня, где-то в другом мире, хотя бы в той же Бельгии, жили нормальные люди, ходили в кино, растили нормальных детей, не просыпались по ночам от стука на лестнице. Как всё это могло совместиться? Этого, вероятно, никто никогда не поймёт.

Простите меня за столь длинное и печальное письмо. Думаю, что Вы меня поймёте. Всего Вам самого, самого хорошего.

С искренним уважением…

Михаил Борисович Рогачёв

8.04.1996, Россия, Республика Коми, Сыктывкар

Уважаемая Тамара Владиславовна!

Я получил Ваше письмо, но, к сожалению, с большим опозданием, так как Вы отправили его по адресу, по которому я уже давно не живу. В довершение ко всему, извещение почему-то принесли не по новому адресу, а на работу – в Институт языка, литературы и истории Коми научного центра РАН, где я работаю по совместительству и бываю редко (основная моя работа – в лицее при университете, я учитель истории).

Я сделаю всё возможное, чтобы выполнить Вашу просьбу, тем более что хорошо Вас знаю заочно – по Вашей книге, которая произвела на меня неизгладимое впечатление. Сам я это время не застал: родился за полгода до смерти Сталина, но много прочёл об этом страшном времени, работая в «Мемориале», встречался и говорил со многими бывшими политическими заключёнными. И могу сказать, что более потрясающей книги я не знаю.

Спасибо Вам огромное за то, что Вы нашли силы и сумели рассказать о пережитом!

Я послал все необходимые запросы: в Волгоград, где должно быть следственное дело, в наши лагерные архивы, в Главный информационный центр МВД РФ в Москву, в архив ЗАГС. Материалы в Сыктывкаре проверю сам. Надеюсь, что удастся найти необходимые сведения. Всё это потребует времени. Буду извещать, а документы отсылать в Польшу.

Всего Вам наилучшего.

Анна Яковлевна Григорова

18.09.1995, Россия, Чувашская Республика, Чебоксары

Даже не знаю, с чего начать, Господи, наверно, здравствуй, прежде всего. Дорогая моя, красивая, умная, необыкновенная, спасибо за то, что ты есть! Пишу с перерывами, сразу не могу. Тамарочка, пишу, называю тебя на «ты», так лучше, знаю, поймёшь, знаю, не обидишься. Книгу твою прочитала два раза. Первый раз читала галопом, потому что Тонечка Бургулова сказала: «Даю ненадолго». Много желающих, всё понятно. А вот когда ты мне её подарила, читала с перерывами, сразу не могла, настолько правдиво, глубоко. Бросала, опять начинала, возвращалась. Хотелось кричать: «Нет, нет, такого не было! Нет, нет, такого быть не должно!» Но это было, к сожалению. Дорогой ты мой Сапожок непарный, вот пишу и опять плачу, не потому, что я сентиментальна, нет, пойми меня. Книга ещё хорошо оформлена, спасибо художнику, только по-своему понимаю: то ли искра, то ли сердце разорвалось у автора, то ли цветок воспламенился, возродился к жизни. Ладно уж, по-своему, как могу. А почему такой маленький тираж?

Спасибо за записочку, которую Тоня мне передала. Всё перечитываю и смотрю на твою фотографию – вот как будто живая сидишь передо мной. Вспоминаю, как жили вместе в гостинице в Донбассе на гастролях. Не прощу себе, что мало в то время уделяла тебе внимания, тоже все мысли были дома с сыном. Ты-то уж это поймёшь, как никто. Ни на минуту не выходил из головы, оставленный один, ещё маленький, в начальных классах, – не хочу вспоминать. Иногда думаю, как хорошо, что всё проходит, и хорошее, и плохое. Но из жизни всё это не выкинешь.

Да, как мы с тобой капусту покупали. Как ты рожицу строила. Однажды мы с тобой стояли в очереди за чем-то, не помню. Ты пошла вперёд, а я осталась стоять. Ну, на тебя засматривались, ты это сама знаешь. И вот женщина вызверилась на тебя, а ты ей рожицу молниеносно состроила. Она стала оглядываться: кто как на это реагирует? Одна я только отвернулась, смеясь. В общем, всякую ерунду пишу, как умею, моя дорогуша…

Ну вот пока и всё, моя дорогая. А вообще-то, ты как-то запала мне в душу с тех давних пор, не часто такое бывает.

Как-нибудь ещё напишу. Книгу буду читать третий раз. Над чем сейчас работаешь? Такие, как ты, не должны молчать.

До свиданья.

Люблю и помню.

Будет желание, напиши. Буду рада.

Анна

07.08.1996, США

Дорогая, уважаемая Тамара Владиславовна!

Пишет Вам Анна из Соединенных Штатов Америки (волею судьбы мне пришлось остаться здесь, я живу здесь уже три года).

Счастливый случай свёл меня на Аляске с Вашей знакомой из Молдовы – Ольгой Тиховской. В разговоре с ней я упомянула, что перечитываю в который раз «Архипелаг» Солженицына, на это она сказала, что у неё есть для меня подарок – книга её друга Тамары, она что-то рассказывала о героях Вашей книги, тогда я не вникла в подробности… Первый раз я читала взахлёб, с боязнью глядя, как стремительно увеличиваются прочитанные страницы (ужасно не хотелось расставаться с Вами и Вашими друзьями), мороз подирал по коже от прочитанного. Я не берусь сравнивать Вашу книгу с «Архипелагом», это совершенно другое…

…Мой отец… тоже отбыл свои 10 лет, после возвращения из Китая, но у нас в семье как-то об этом никогда не говорили, только когда собиралось какое-нибудь застолье, я помню, как отец, подвыпив, начинал беззвучно плакать, говоря: «Десять лет – ни за что!» А мама иногда говорила беззлобно (!): «Русские над русскими издевались». Причём всё это говорилось с какой-то покорностью, безропотностью, а мы, дети, сами не спрашивали.

Спасибо Вам, дорогой человек, за Вашу работу! У меня к Вам море вопросов… Как долго Вы работали над Вашей книгой? Как сложилась Ваша дальнейшая судьба? Встречаетесь ли Вы со своим сыном? Вот бы он прочёл эту книгу о судьбе своей мамы! Буду беречь её, как зеницу ока, для своих детей. Представляю Вас молодой, красивой, как на фото. Если это не затруднительно для Вас, хотелось бы иметь Ваше фото (можно с Вашей сестрой Валей) сейчас. Прошу Вас, живите долго, пишите ещё книги. Простите за нескладное письмо, так много хотелось сказать! Преклоняюсь перед Вами, Ваша книга, как Библия, заставляет задуматься о смысле жизни.

Татьяна

Октябрь 1996, США

Дорогая моя Женщина!

Я не буду говорить, что потрясена, что преклоняюсь перед Вами, что люблю Вас. Я читала Вашу книгу в Америке в онкологическом госпитале. Болезнь у меня, как говорил Александр Исаевич, последняя. Я выжила благодаря книге. Впервые я читала воспоминания о чёрном времени именно Женщины. Могу ли, имею ли право сказать, что понимаю Вас, что по одной капле многое из Вашей судьбы испытала?

Рожала ценой операции на сердце при беременности; предательство и развод, попытка отобрать дочь; похоронила любимого человека; потеряла Родину; рак, операция, чудовищно тяжёлое лечение; дочь не понимает, не хочет разговаривать, общаться.

Стыдно жаловаться, но я почти умирала от боли, когда читала. И вот я уже дома, продолжаю бороться за жизнь. Только из последних сил решилась и крикнула «SOS» в русскую газету. И мой телефон в палате «заговорил». Звонили еврейки, украинки, русские – женщины, которые болели, поняли, посочувствовали. Люди!

Не решаюсь назвать себя эмигранткой, как и многих, кого я знаю здесь, к сожалению. Слишком мы мелки и мелочны для высокого звания русской эмиграции, которая бережно хранила и умножала великую культуру, заслонив её собой от социалистического реализма и атеизма. Это для меня свято. Как и страдания всего Вашего поколения.

Уезжала я сознательно, но знаю, что до последней минуты своей жизни буду одержима Россией. После Вашей книги я твёрдо поняла, что должна жить, чтобы помнить. Всё! И я помню. И мне хотелось бы, чтобы Вы, дорогая Тамара Владимировна, знали, что в самом северном штате Америки ещё живёт маленькая женщина, которой Вы помогаете выжить, которая рыдала над Вашей судьбой.

Целую Вас нежнейше.

Преданная Вам…

Владимир Давыдович Шварц

02.03.1997, Россия, Москва

Уважаемая Тамара Владиславовна!

Пишет Вам сын Давида Владимировича Шварца – Владимир Давыдович. Я 1924 г. рождения. С огромным волнением прочитал Вашу книгу «Жизнь – сапожок непарный». Я трижды был в Княжпогосте у отца. Первый раз – в 46-м году, когда он ещё был з/к, и дважды после его освобождения с пунктом 39. Многих людей из его друзей я знал, и поэтому в Вашей книге мне многое знакомо. Отец в 1956 г. был реабилитирован и вернулся в Москву. Умер он в 1973 году и похоронен на Новодевичьем кладбище. Он успел рассказать мне очень многое о тюрьмах и лагерях, и когда я читал Вашу книгу, я видел всё это, как наяву.

Я очень Вам благодарен, что Вы вспоминаете моего отца. Если у Вас есть о нём ещё какие-нибудь воспоминания, то, не посчитайте за труд, напишите мне.

Если Вас интересует его судьба после того, как Вы его узнали, то я с радостью Вам напишу.

Ещё раз большое спасибо. Целую Ваши руки.

Михаил Борисович Миндлин

03.06.1996, Россия, Москва

Многоуважаемая Тамара Владимировна!

Примите от меня, глубокого – 87-летнего – старика, бывшего узника ГУЛАГа с шестнадцатилетним стажем, сердечную благодарность за неоценимый подарок – Ваше произведение «Жизнь – сапожок непарный».

Несмотря на мой довольно солидный лагерный опыт, Ваше описание жизни в лагерях, где Вы отбывали свой срок, для меня было большим откровением, и если сказать правду, я был бы не против свой срок отбывать в Ваших местах гулаговской империи, ибо колымские ИТЛ на приисках на общих работах ни с чем не сравнимы. Нас выживали единицы. Несмотря на всё пережитое и на мой возраст, я с 1988 года вплотную посвятил остаток своей жизни увековечиванию памяти жертв политических репрессий. Многим нашим детям и внукам наша группа помогла найти место захоронения близких и родных. Между прочим, и некоторым ленинградцам, которые к нам обратились, мы тоже помогли.

Если у Вас есть друзья, которых постигла такая же судьба невинно убиенных, мы готовы оказать помощь, чтоб их родные могли узнать об их судьбе. Между прочим, дочь Кагнера работает в нашей группе. Я дал ей прочитать Вашу книгу. Ещё раз сердечное Вам спасибо за книгу. Живите долго и плодотворно на радость нашим детям, внукам и подрастающему поколению, чтобы кровавое прошлое не повторилось.

С уважением…

Ирина Борисовна Кагнер

Россия, Москва

Уважаемая Тамара Владиславовна!

Вам пишет дочь Бориса Марковича Кагнера…

Я очень благодарна Вам за тёплые слова и память о моём отце.

Михаил Борисович позвонил мне сразу, как только дошёл в книге до того места, где Вы описываете встречу с моим отцом, и по телефону прочитал мне абзац, в котором Вы описываете встречу с ним. Позже Михаил Борисович дал мне прочитать Вашу книгу, которую я с жадностью читала. Особенно главы, описывающие Княжпогост.

Я была там с мамой в 1946 г. и, пожалуй, только сейчас поняла, насколько тяжела была эта встреча для отца. Его арестовали, когда мне был всего год, и с тех пор я воспитывалась у дедушки с бабушкой. Дедушка и мамин младший брат вполне заменили мне отца. Почему он живёт не с нами, я тогда ещё не понимала, но это меня и не слишком волновало.

Эту поездку я запомнила тем, что почти половину пути проплакала, зачем мы уезжаем от дедушки, и меня утешал какой-то офицер, ехавший в Воркуту.

Когда же я увидела отца, то это был для меня совершенно посторонний человек, которому было очень трудно даже вызвать меня на разговор.

В Вашей книге я встретила много знакомых фамилий. Некоторые из них я просто слышала в нашем доме, некоторых помню – они бывали в Москве и заезжали к нам.

Помню Давида Владимировича Шварца. Бывал у нас Фруг. Отчётливо вспомнила мать Бориса Маевского. Она жила у нас в доме, в соседнем подъезде, и, очевидно, они с мамой передавали друг другу письма, полученные с оказией.

На самом деле судьба отца сложилась несколько иначе, чем описано в Вашей книге. Он не умер тогда в лазарете, как Вам сказали. Нет. Он был выслан в Кокчетав в 1949 г. Мы с мамой были там во время моих летних каникул. Отец работал бухгалтером на заводе. Там же были и Шварц с женой. В конце 1949 г. их арестовали снова. Как сказала мама следователю, очевидно, не был выполнен план по арестам. Он ей не возразил.

Отец попал в Озерлаг (об этом я узнала совсем недавно). А тогда практически мы писем от него уже не получали.

Когда умер Сталин и появилась надежда на освобождение, сердце отца не выдержало. Накануне смерти он писал письма маме и своей сестре, которые так и остались недописанными.

Он умер в мае 1953 года. Его друзья по лагерю написали нам о его смерти и переслали с оказией недописанные им письма.

Давид Владимирович Шварц выжил, освободился, приходил к нам после реабилитации. О последнем лагере он не мог даже вспоминать.

Ещё раз большое Вам спасибо за добрую память о моём отце…

Татьяна Ивановна Шмидт

02.01.1997, Россия, Москва

Дорогая Тамара Владиславовна!

Я совсем недавно «познакомилась» с Вами: где-то недели две назад Михаил Борисович дал мне почитать Вашу книгу, и все новогодние праздники я просидела над ней.

Спасибо Вам! Вы очень талантливый человек. И очень добрый. Книгу отдала вчера Михаилу Борисовичу, но хочу теперь купить себе две, чтобы книга была в семьях обеих моих дочерей.

К Михаилу Борисовичу я пришла этим летом. Знакома с ним с 1987 года – тогда узнала, что он в Бутырках пересёкся с отцом моего мужа. Пришла к нему в поисках имён расстрелянных – жителей так называемого московского Дома Правительства. С 89-го года там существует музей дома, и я работаю там. А теперь помогаю и Михаилу Борисовичу и работаю в его группе.

К нам в музей приходят бывшие жильцы, дети 30-х годов. Часто их родители были расстреляны или прошли лагеря, часто и они сами арестовывались – кто в 30-х годах, кто в 47-м – 49-м.

Одному из них я позвонила, прочитав в Вашей книге тёплые слова о его отце. Это Владимир Давыдович Шварц. В 1937 году он с родителями отправился в административную ссылку в Тобольск, а в начале 1939 года его отца, Давида Владимировича Шварца, приговорили к 10 годам лишения свободы, отправили в СЖДЛ. Вы приводите рассказ А. О. Гавронского о нём, через несколько страниц снова его упоминаете. Вот эти две странички я и зачитала по телефону Владимиру Давыдовичу. Он сам – инвалид войны, недавно из больницы и снова собирается ложиться. По его просьбе я в тот же день узнала, где можно купить Вашу книгу, дала телефон Виленского, а вечером он позвонил мне сам и сказал, что уже договорился с Виленским, и завтра его родные поедут за книгой.

Моё письмо пойдёт к Вам 13-го – с Новым годом, дорогая Тамара Владимировна, счастья Вам, здоровья! Михаил Борисович шлёт Вам огромный привет, он уже знает, что у Вас благополучно прошла операция, и очень рад за Вас.

Спасибо Вам и низкий-низкий поклон.

Ваша «читательница»…

Татьяна Ивановна Шмидт

16.12.1997

…Что до моих поисков, то через несколько лет после смерти мужа (в 1985 году) я ещё раз обратилась в Военную прокуратуру (была реабилитация отца мужа в 1957 году и свидетельство о смерти от 1954 года – умер в 1940-м, причина смерти – прочерк). Где-то в 1987–88 годах узнала, что он был расстрелян 29.7.38. А в 1993 году уже от Михаила Борисовича узнала, что место захоронения – Бутово – Коммунарка. Бутово – это полигон НКВД под Москвой, Коммунарка – совхоз, на месте бывшей дачи Ягоды. Там были дачи НКВД, а на даче Ягоды держали и расстреливали «врагов». Указывают оба эти места. Когда точно и где расстреливали и хоронили – неизвестно. Но скорее всего, это Бутово, в Коммунарке обычно расстреливали «своих», т. е. энкавэдэшников.

Читала в прошлом году в архиве ФСБ следственные дела родителей мужа. Дело отца – 3 тома, мамы – совсем тоненькое. И тоже встретилась с чудом: отдали мне 12 документов и фотографий, взятых у неё при обыске в июле 1938 года и почти 60 лет пролежавших в деле!

Всё время думаю, как страшно жилось нашим родителям.

Дорогая Тамара Владиславовна, желаю Вам побольше сил, здоровья, радости! И ещё раз – спасибо за прекрасную книгу!

Майя Ованесовна Гаспарян

07.12.1997, Россия, Москва

Дорогая Тамара Владиславовна!

Ради бога, не считайте себя обязанной мне писать… Судьбы у нас разные. Ваша судьба – испытанная горем, трудностями, отчаяньем. Вы – человек уникальной судьбы, Вы – избранник Божий, как Иов. А у меня обычная судьба, отягощённая в нашей стране всего лишь двумя обстоятельствами: мать – еврейка, отец – враг народа. Прочитав Вашу книгу в первый раз, я не могла понять, чем Вы так мне близки. Когда я Вас увидела, то почувствовала, что Вы, несмотря на то что прошли через ад на земле, сохранили чуткое, доброе и внимательное отношение к окружающим Вас людям. А ведь именно Вы должны были стать жёсткой, злой и беспощадной. Это меня ещё раз потрясло, хотя я и была готова к этому, понимала, какой человек может написать такую книгу.

…Должна Вам сказать, что Михаил Борисович Миндлин звонил мне и сказал, что получил от Вас необыкновенную телеграмму. Ему было стыдно, он был потрясён, потому что ничего подобного никогда в жизни не получал. Спасибо Вам, дорогая, за то, что Вы остаётесь родником, к которому каждому хочется припасть. Именно поэтому я ещё раз перечитала Вашу книгу. И мне вдруг открылось, что же у меня с Вами общего. Помните, когда в поезде из Фрунзе в Ленинград лётчики спросили Вас, в чем Вы видите цель своей жизни, Вы ответили: «Усовершенствовать себя!» Вашим спутникам это показалось смешно, но я нашла в этом нашу с Вами общность. Другое дело, что моё стремление к самоусовершенствованию в школьные годы выглядело так, что теперь я несу за это покаяние. «Алёша Птицын вырабатывает характер» – такой был фильм, и я ссылаюсь на него в своём школьном дневнике, а за этим следуют пункты, которые я должна выработать в своём характере. И среди них самый главный – быть достойной дела Ленина – Сталина и своей самоотдачей этому делу доказать, что хотя я и дочь врага народа, но всецело предана партии и Сталину. Боже, какой ужас! Ведь именно я, как лучший декламатор в классе, читала чуть ли не со слезами на глазах эти безумные стихи: «Спасибо Вам, что в дни великих бедствий за всех за нас Вы думали в Кремле! Спасибо Вам, что мы повсюду вместе, за то, что Вы живёте на земле!» До сих пор не могу себе объяснить: почему я оказалась манкуртом? Почему я, беспредельно любящая и уважающая свою мать, не верила ей, что мой отец был честный человек? Может быть, потому, что, в отличие от Вас, я не помню своего отца, ведь он был арестован, когда мне было три года…

Екатерина Романовна Дмитриевская

04.03.1997, Россия, Москва

Дорогая Тамара Владимировна!

…Я понимаю, что несколько запоздала со своими поздравлениями. Да и сами поздравления с такой пронзительной, талантливой книгой-исповедью кажутся мне чем-то очень неловким и неделикатным. Вообще я читала Ваш «Сапожок» с чувством стыда оттого, что, не пережив тысячной доли того, что досталось на Вашу долю, смею жалеть себя в каких-то ситуациях, думать о том, что что-то в моей жизни не задалось, чего-то там мне недодали. И дело, конечно, не во мне конкретно, а в том, что Ваша книга способна переворошить читателя, вызвать это чувство стыда. В нашей жизни, где вообще этический элемент как-то сильно приглушён, необыкновенно важен сам факт появления Вашей книги. Я пишу сбивчиво оттого, что волнуюсь. И надеюсь, что Вы мне простите корявость слога. Удивительно, как у Вас получилось описать среду, обстановку, само время. Всё это делает «Сапожок» лучшим учебником истории. И конечно, портреты людей, которых видишь, запоминаешь, даже если они даны мимолётными штрихами. Я случайно открыла книгу Туровской о М. И. Бабановой и там наткнулась на письмо В. Дасманова 1945 года о том, как они с Т. Г. Цулукидзе слушали радиорепродуктор, по которому передавали «Соловья» в исполнении Марии Ивановны. После Вашей книжки я так ясно представила себе эту картину. Не знаю, понимала ли Туровская, что это было за письмо и откуда. Она его никак не комментирует и только говорит, что «ради такого отклика, ради мгновений счастья, подаренного в трудную минуту (воистину!), стоит быть артистом».

…Я прилагаю к письму свои колонки из «Экрана и сцены», в одной из них есть упоминание о Вашей книге. Хотелось бы надеяться, что Вы продолжите писать. 50, 60, 70, 80-е достойны быть описанными Вами. Завидую Вашему дару, восхищаюсь Вашим талантом, Вашей доброжелательностью, интересом к жизни…

Будьте, пожалуйста, здоровы и бодры.

Семья Карп

11.03.1997, Россия, Республика Коми, Котлас

Глубокоуважаемая Тамара Владимировна!

Вашу замечательную книгу нельзя читать с перерывами… От неё трудно оторваться!

Наша семья – сын Андрей, инвалид детства (ДЦП, 35 лет прикован к постели, сам себя не обслуживает), жена Екатерина Михайловна и я. Вашу книгу читаем одновременно, улучив минуты, когда она «свободна». Моё «льготное» время уже после 21 часа, я и этому рад.

Вы совершили подвиг дважды! Первый: прошли невероятный путь в муках и терзаниях! Второй: нашли в себе мужество и силы описать этот путь! Наша семья гордится Вашим подвигом!

Вами выстраданная книга… дала нам очередной заряд бодрости, помогает переживать трудный период суматошной жизни…

С глубоким уважением…

Кирилл Леонидович Датешидзе

Россия, Санкт-Петербург

Милая, дорогая, замечательная Тамара Владимировна!

Я читал Вашу книгу почти полгода, и не только потому, что суета и разные необходимости занимали моё время, а в первую очередь потому, что невозможно в 2–3 недели осознать, почувствовать и вместить в себя такую жизнь, как Ваша. Я читал её, откладывал, помнил о ней и думал, говорил о ней с близкими и начинал читать опять.

Мне казалось, что после Солженицына, Гинзбург, Шаламова, Оруэлла, Кёстлера, Зиновьева, Керсновской я знаю уже достаточно, но выяснилось, что есть ещё «многое на свете…», и всё это отзывается болью и ошеломлением не меньшим, чем тогда, когда я читал об этом впервые.

Постепенно, кроме Вашего названия книги, во мне чем дальше я читал, тем настойчивей возникало и ещё одно – «Раба любви». Мне кажется, это было не меньшим «ведущим предлагаемым обстоятельством» Вашей жизни, чем эпоха и места пребывания. И в этом смысле Ваше жизнеописание перешагнуло для меня рамки «Эпоха и Личность» и стало явлением на уровне «Эпоха и Вечность» или «Личность и Вечность», и поэтому у меня и у всех моих знакомых, кто читал Ваше житие, есть колоссальное желание так же подробно прочесть эту жизнь до дня сегодняшнего.

Я не знаю, есть ли у Вас желание и силы писать дальше, но если бы это осуществилось, то это было бы явление уникальное, ибо я, например, не знаю в мемуаристике ничего подобного.

Я хорошо помню Ваш юбилейный вечер в СТД и то, что я тогда сказал Вам. Я говорил, что бывают периоды, когда надо жить, и бывают периоды, когда надо выжить. И очень немного есть у меня людей, благодаря которым выжить получается. Вы, Ваше существование, знакомство с Вами именно в этом смысле и помогало мне, а ведь я тогда ещё ничего не знал ни о Вашей книге, ни о Вашей биографии.

Где-то я слышал изречение о том, что человеку за всю жизнь достаточно прочесть всего 13 книг, но искать их приходится всю жизнь. Мне кажется, что Ваша книга – одна из моих тринадцати.

Я позвоню и приду к Вам, если позволите, чтобы просить Вас оставить на книге автограф.

Тереза

Франция, Париж

…Эта книга с первых страниц очень живая и берущая за душу. Мы открываем для себя Ленинград начинающегося сталинизма, юный, идеалистический, динамичный, вопреки трудностям. И вдруг в эту жизнь вторгается ужас… Можно только, отстранившись, восхищаться: откуда человек может черпать столько энергии, мужества, достоинства для противостояния? Какими силами ему удаётся победить этот ад?

Как мне хотелось бы с Вами познакомиться, как мне хотелось бы дать возможность тем, кто достоин, открыть для себя Ваше свидетельство страдания, надежды, победы!

Фазиль Искандер

14.04.1997, Россия, Москва

Уважаемая Тамара Владимировна!

Оказывается, Вы близко знакомы с Ефимом Эткиндом. Как это славно! Я ему написал о Вашей книге, которая произвела на меня самое большое впечатление из всех книг, прочитанных в последние годы. Оказывается, он Вас давно знает и любит. И он попросил меня Вам написать, что я и делаю. Я уверен, что Ваша книга навсегда останется в русской литературе. Она удивительна во всех отношениях. Она благородна, культурна, человечна и написана с редким тактом и мастерством. Это не только моё мнение, но и мнение всех, кому я давал её читать. То, что по поводу неё я не слышал в прессе большого разговора, пусть Вас не смущает. Такое время. Сейчас в нашей литературной критике серьёзные книги практически не обсуждаются. Десять лет назад она произвела бы фурор. Пишете ли Вы сейчас что-нибудь новое? Хотелось бы, чтобы Вы ещё что-нибудь написали, столь же мощное и убедительное. Хотя, конечно, наше время менее всего способствует самоуглублению. Однако дух веет не только где хочет, но и когда хочет. Крепко жму Вашу чудную руку, написавшую такую книгу…

Ф. Н. М.

06.11.1997, Россия, Санкт-Петербург

Уважаемая Тамара Владимировна!

14 июня этого года я встретил в Летнем саду Виктора Ампилова (лидера «Трудовой России») и сказал ему, что я думаю о нём, его партии и главной (для него) тайне нашей родины – об антагонистической структуре этого общества (М. Васленский. «Номенклатура»). Когда же В. Ампилов узнал, что я рабочий Кировского завода (сейчас пенсионер), то начался разговор в таких тонах, что все вороны улетели из Летнего сада. В результате обмена мнениями он мне пообещал верхние нары в бараке № 1 лагеря № 1. На что я ему ответил, что бросаю учебную гранату на 45 метров. И испугался. Видно, страх глубоко сидит у меня внутри. Мне Вам в этом не стыдно признаться.

Не встречали ли Вы людей, которые после лагерей пытались повторить деяния графа Монте-Кристо в отношении своих мучителей?

С уважением…

Иван Трифонович Твардовский

09.10.1997, Россия, Смоленск

Милая и дорогая Тамара Владиславовна, здравствуйте!

Сердечно благодарю Вас и Вашего мужа за добрые, обстоятельные письма и суждения о моей книге «Родина и чужбина». Я бесконечно рад, что Вы есть, что Вы живёте и здравствуете, что Вы не одиноки, что есть у Вас близкий и дорогой человек. С того момента, как в моих руках оказалась Ваша книга, Вы стали для меня истинно легендарным и дорогим человеком. И вся Ваша жизнь есть подвиг сильного духом человека. Пройдя через ад, Вы нашли силу и волю исполнить огромного объёма труд, результатом которого явилась чистая и прекрасная книга «Жизнь – сапожок непарный».

…Да, милая Тамара Владиславовна, читать «Жизнь – сапожок непарный» мне было очень тягостно, я прерывался, предлагая моей жене Марии Васильевне послушать отдельные главы. Мы вместе глубоко переживали все Ваши ситуации. Верилось и не верилось, что Вы ещё живы, и хотелось, очень-очень хотелось слышать о Вас и молить Господа Бога, чтобы хранил Вас.

…Я дивлюсь и радуюсь, обращая внимание на Ваш почерк. Ваша рука продолжает быть послушной и устойчивой, что само по себе говорит о том, что Господь дарует Вам самое главное в жизни: светлый разум и добрые чувства, любовь к жизни, какой бы она ни была.

Храни Вас Господь!

Григорий Соломонович Померанц

31.12.1997, Россия, Москва

Дорогая Тамара Владиславовна!

Прочитав главу о смерти Николая, чувствую, что не могу писать иначе, более официально. Дочёл Вашу книгу до конца. Время от времени смотрел на Ваши фотографии и думал: счастливая внешность. Но не в этом дело. Секрет в другом. И находил слова: цельность, искренность, внутренний огонь. На последних страницах нашёл слова Хеллы – совсем как мои: «Жизнь наделила нас… изнутри идущим огнем…» Что-что, а захватывающую душу искренность Вы отвоевали у жизни с лихвой. И вот это всё будило в людях человечность. Даже в следователе, в начальнике тюрьмы, в надзирателе. Это то, что потрясает.

Во второй половине книги стало ясно, что мысль о близких, желание сохранить память о них была, может быть, главным толчком к книге.

…Так и я через 15 лет написал, нашёл интонацию, смог… И люди читали, говорили мне, что хорошо. Но вот что меня удивило: добрая половина прибавляла, что лучше всего в повести (или как там это назвать) я сам, моя любовь. Я сперва удивлялся, а потом понял, что они по-своему правы. Можно даже пофилософствовать, как это делал Александр Осипович: именно когда совсем о себе не думаешь, всего себя и выкладываешь (кстати, два его высказывания в письмах совпадают с моими недавними лекциями, оба в точности: о том, что цель и смысл жизни не должны отрываться от жизни, и о личной жизни как о творчестве). Вот Вы и высказали себя всю, думая о других. «Очарованная душа» (это о Вас верно сказали), проходя через ад, на миг даже бесов завораживает. В этом особое обаяние Вашей книги. Вы уступаете Шаламову по мастерству, но духовно Вы мне бесконечно ближе. Вы словно по моему заказу написали о своём пути.

В книге много того, что поверх тюремного и лагерного быта, что-то неповторимое, и это неповторимое – Вы.

Судя по надписи на книге, Вы что-то мое читали. Если хотите ещё что-то из моего или Зининого – пришлём.

Дай Вам Бог здоровья и сил в новом году и ещё долгие годы!

Монахиня Иоанна

28.01.1998, США

Дорогая о Господе Тамара Владиславна!

Сестра Лидия дала мне прочитать Вашу книгу. Она глубоко затронула моё сердце. Много я читала книг о лагерях, но это не то – это о юной душе среди зла, которое невозможно воспринять. Я написала о Вашей книге. Если наша газета напечатает, то пришлю.

О себе. Мои родители принадлежат к первой эмиграции, папа – белый офицер, лётчик. Я выросла в Сербии, в Белграде, училась в русской гимназии, окончила медицинский факультет, но практикой не занималась (это была война – конец её). Из Германии мы приехали в Америку, и я преподавала литературу, русский язык в колледже. Теперь – здесь, при монастыре – маленькая община Святой мученицы Елизаветы. Я уже монахиня.

Муж умер. Двое детей. Сын в Вашингтоне, дочь – адвокат. В Германии видела лагеря. Мы были свободны, но я посещала их, так как добровольно работала с тифозными. По возрасту мы близки. Я пробовала немного писать. Писала, конечно, религиозные статьи.

Очень рада была бы получить от Вас весточку.

С любовью во Христе…

09.11.1997

Многоуважаемая Тамара Владимировна!

Мои ухтинские друзья из «Мемориала» прислали мне Вашу книгу «Жизнь – сапожок непарный». Я не могу найти нужных слов, чтобы выразить благодарность им и восхищение Вашей жизнью, Вашим талантом…

Много страшного пережило наше поколение. Меня привезли в 1945 году сразу на Лубянку. Потом 2 года – Лефортовская тюрьма, Ухта, Воркута, снова Ухта. В 1956-м реабилитирован. Жил в Ухте до 1963 года. Знал Ваших ухтинских друзей: Володю Глазова – с 1947 года, Наташу Пушину, Зинаиду Николаевну Корневу.

Вы талантливы и мужественны! Как смогли Вы всё это вновь пережить и написать?

Я разделяю Вашу муку из-за отношения Вашего сына к Вам. Мне это знакомо. Моя дочь всем говорила, что её отец умер, несмотря на то что я из Ухты всегда посылал ей возможную помощь.

Моя дочь не знает меня. Ваш сын тоже не знает Вас.

Очень трогает Ваша привязанность к Николаю Теслику и благоговейное отношение к его могиле.

Ваша книга находится в одном ряду с «Крутым маршрутом» Евгении Семёновны Гинзбург и «Левым берегом» Варлама Шаламова. Написана кровью о погубленной жизни…

Бронислав

Ок. 1997 г.

Здравствуйте, Тамара Владиславовна!

Пишет Вам бывший заключённый, отсидевший 9 лет, с пересидкой в год. В 1946-м освободили, колонна № 15, вблизи станции Светик. Начальник колонны – Ворокута. Прочитав Вашу книгу, которую мне дала прочитать Ирина Андреевна, вспоминал лагеря и колонны, описанные Вами, в которых и мне довелось побывать почти в то же время, в 37–46 гг. Я живой свидетель пережитого. Родился я в 1920-м в Сибири, в Томской области. В 1937 г. был арестован по доносу трёх человек. Меня заставили подписать себе приговор: 8 лет и 5 – поражения в правах.

Прошёл и прочувствовал все этапы, пересылки, унижения и зоны, после долгого мучения распределили в Мариинские лагеря, в Сибирь. Часть из нас, 8 тысяч, на зоне отобрали на дальний этап в Ухтинско-Печорский лагерь.

В 38-м году через пересылку Котлас, этапом в барже по реке Вычегда до пристани Усть-Вым, а дальше пешком до 21-го лагпункта. Начальник Виноградов. Работа: лесоповал и вывозка леса машиной к реке Весляне. За время сидки моей я побывал в Княжпогосте, 20-й лагпункт. На зоне – врач Шапурма Юрий Дмитриевич; фельдшер Трунин Дмитрий Григорьевич; вольнонаёмный врач, начальник Смирнова Евгения Васильевна. Был также в Весляне, зона Зимка, 3-й штрафной, как специалист по пилению шпал. И наконец, Светик, где я закончил свой срок.

В 1946 г. со Светика до Микуни я доехал товарняком, в Микуни мне оформили справку об освобождении, где стоит подпись «Варш». На душе были и радость, и смятение. Билет был выписан до Томска. Но по совету одного друга я не поехал в Сибирь, а устроился в селе Айкино грузчиком в «Заготзерно». Через год я переехал в Котлас и проработал на одном месте 36 лет. В Котласе была семья, дети. Жену похоронил, дети разъехались по другим городам. 6 внуков и 2 правнучки редко пишут. У них свои заботы.

Спасибо Вам за правдиво написанную книгу о далёком времени. Я ещё живой тому свидетель.

Вероника Чернышёва

25.11.1998, Россия, Москва

Дорогая и прекрасная Тамара Владиславовна!

Меня зовут Вероника, мы мельком встретились с Вами на кухне у Галины Александровны Шиловой, в Москве…

Вашу книгу я прочла в два приёма. Сначала – до Вашего первого этапа. Каково Вам было это пережить – кафкианско-достоевский кошмар наяву, если я от одного сострадания сорвалась в депрессию, Галина Александровна свидетель. Я боялась читать дальше: не хотела мучиться, хотя понимала, что не имею права беречь себя и уклоняться. Только теперь, когда убили Галину Старовойтову, я решилась одну боль глушить другой. Простите, что звучит неделикатно по отношению к автору, но мы же книгами и спасаемся, и лечимся, с их помощью и живём, и бежим от жизни.

Я уже давно слушаю в книге автора, живую душу, а не писателя: года всех клонят к чтению воспоминаний. А тут я увидела автора наяву: невероятно молодую, красивую, по-ленинградски куртуазно-интеллигентную и удивительно живую женщину – без всякой заматерелости, как бы всё ещё в поиске, становлении, душевной трепетности.

Из книги я почувствовала, что Вы отмечены редчайшим из даров, который в человеческом каталоге и не обозначен толком, потому что не поддаётся умной словесности: что-то вроде жизненной полноты, крепости, какой-то очень качественный состав тела-души-духа – без червоточины и кособочины (то, что Вы проклинаете как неуверенность в себе, наверное, есть продукт Вашей потребности к саморазвитию: духовный фермент, который препятствует окостенению личности, проявляется вовне как неуверенность, т. е. тормозит развитие уверенности в себе). Все дары обязывают – и Вы свой отрабатываете с честью, что тоже редкость. Для Вас всё это не новость, но я просто подтверждаю со стороны. Какая удача, что всё зафиксировано Вашей книгой – подвиг не меньший!

Из Ваших художественных достижений, которых я не искала, да и Вы, кажется, не к ним стремились, – как Вы сумели не спроецировать себя взрослую на себя юную?! Вы сумели передать, как медленно зреет женская душа, в каких-то глубинах, почти независимых от внешнего хода жизни. А другое – это ощущение ладони, прикрывающей свечечку на ветру.

Огромное Вам спасибо.

Н. В. К.

15.03.1999, Белоруссия

Дорогая Тамара Владиславовна!

Я незнакома с Вами, но мне трудно обратиться к Вам иначе, так как, несмотря на то что я человек другого поколения, мне слишком близко и понятно многое из Вашей жизни.

Наверное, это символично, что после того, что Вам пришлось пережить в те страшные годы, Ваша родственница – Вера Стремковская из Минска – защищает в суде моего отца (…), которому в июне этого года должно исполниться 75 лет и который уже почти полтора года предварительного следствия провёл в тюрьме. Так родное государство «отблагодарило» моего отца за то, что он больше 50 лет рвал жилы на адской работе, отдавая ей всё время и все силы без остатка. Впрочем, «награда» Вашему отцу была ещё страшнее.

Мой отец – слишком неординарная, нестандартная личность, талантливый хозяйственник и неугодный всем властям своей независимостью руководитель, не признающий слепого повиновения. В отместку он был публично оклеветан, унижен. Растоптана вся наша семья: мой муж провёл полгода в тюрьме и полгода в спецкомендатуре, моя сестра осуждена условно, её муж приговорён к четырём годам усиленного режима. Не стану описывать все унижения, которым мы подвергались, Вам всё это прекрасно известно. Почти год я провела на постоянных допросах, моя четырнадцатилетняя дочь прожила этот год с собранным чемоданом вещей и наказом о том, что ей делать, если я не вернусь с очередного допроса. При этом на нашу семью выливались потоки грязи в официальных средствах информации, сейчас всё это продолжается в суде. Я запретила себе думать об этом, иначе можно было просто сойти с ума. Вера Валентиновна бессильна что-либо изменить, хотя и старается. Мы всегда будем ей признательны за понимание и моральную поддержку, которая нам всем так нужна.

Как удивительно через столько лет переживать ощущения, похожие на Ваши, чувствовать чужое горе так же, как своё, и всё это благодаря Вашей книге. Я думаю, Вы уже много хорошего слышали о ней, и мое письмо – не исключение, но я чувствовала потребность написать Вам.

Я прочла Вашу книгу, когда душа отказывалась жить, хоть её и принуждали, и ощутила, что я не одинока, переживая вместе с Вами.

Сожалею, что мне не довелось увидеть Вас на театральной сцене. Мне кажется, что Ваш талант смог проявить себя на сцене так же ярко и индивидуально, как он чувствуется в каждой строке Вашей необыкновенной книги. Спасибо Вам за то, что Вы есть, за то, что Вы смогли пережить все испытания, выпавшие на Вашу долю, сохранив силу и красоту. Несмотря на страшные потери, Вы вышли победителем в извечной борьбе Добра со злом, и благодаря Вашей книге жизни люди всегда будут помнить об этом. Вы заслужили право на счастье, и я от всего сердца желаю Вам, чтобы Вы не чувствовали одиночества или тоски, потому что Вы не одиноки. Я всегда буду помнить и рассказывать о Вас своей дочери, которая ещё только вступает во взрослую жизнь.

Дай Вам Бог здоровья и возможности спокойно наслаждаться простыми житейскими радостями, в которых так нуждается человек и в молодости, и в пору зрелости и мудрости.

Сердцем всегда с Вами.

Олег Александрович Угрюмов

22.04.1999, Россия, Республика Коми, Яренск

Уважаемая Тамара Владиславовна!

Обращается к Вам журналист из Яренска Олег Александрович Угрюмов. Видимо, Ваша книга «Жизнь – сапожок непарный» дошла до Яренска из Ухты благодаря усилиям общества «Мемориал». Интерес она к себе вызвала огромный. Во-первых, тем, что читается на одном дыхании. Во-вторых, речь касается знакомых нам мест: Светик, Урдома, Сангородок, Яренск.

Я являюсь одним из руководителей школьного клуба «Поиск», который занимается историей спецпереселенцев в нашем районе. Мы работаем над этой темой уже четвёртый год. Бываем с ребятами в походах в местах, где стояли посёлки переселенцев, записываем воспоминания этих людей. Уже подготовили книгу. Стараемся её размножить, чтобы она была в библиотеках района.

Прочитав Вашу книгу, мы решили пройти по тем местам, о которых Вы пишете. Были в походе на станции Светик. К сожалению, люди здесь уже давно сменились, самый давний житель живёт с 1959 года, и о стоявших здесь лагерях никто ничего не знает. Жители других населённых пунктов, а неподалёку были посёлки спецпереселенцев, вспоминают, что на Светике было две или три зоны.

Вы описываете поездку в Яренск и встречу с детьми из детского дома. Конечно, времени прошло очень много. Что за воспитательница была с детьми, установить сложно. Но работники детского дома той поры помнят и ваш концерт и говорят, что такая встреча могла быть. И даже морковку, которой дети вас угостили, детский дом выращивал всегда. В те годы это было лучшее угощение.

Побывали мы на месте, где находился лагерь Протока, у моста через Вычегду, нашли людей, отбывавших там срок. Хотим поработать в посёлке Казлук, где располагался Сангородок. Одним словом, хотелось бы собрать материал по строительству железной дороги на территории нашего района. К сожалению, делать это значительно сложнее, чем собирать материал о спецпереселенцах, ведь узники лагерей в основном если не погибли, то уехали из этих мест. Поэтому мы и решили обратиться к Вам с просьбой: если не трудно, вспомните что-то ещё, о чём Вы не рассказали в Вашей книге, о жизни в Светике, Урдоме, Сангородке…

…Нам интересно всё, включая мелочи, о том времени, о той обстановке. И будем очень рады, если Вас не затруднит ответить нам и, если будет такая возможность, прислать нам Вашу фотографию. Ну а для знакомства высылаю Вам фотографию нашего клуба (слева руководитель «Поиска» Николай Евгеньевич Ильин), мы сфотографировались в посёлке спецпереселенцев Ледня, где в память о его жителях мы поставили небольшой обелиск. Такие обелиски или памятные кресты мы хотим поставить и в местах, где находились лагеря строителей железной дороги, в местах их захоронений…

Борис Степанович Хватов

16.01.1989, Россия, Республика Коми, Печора

Канин Нос

На десять лет «без права переписки»

Особый суд меня сюда сослал.

Сказали мне, что я шпион английский,

А я об этом ничего не знал.

Мне не забыть кровавого кошмара:

И день, и ночь – то пытка, то допрос.

Не помню, как везли до Нарьян-Мара,

Но помню, как попал на Канин Нос.

Мы ни о чём охрану не просили:

«Врагов народа» никому не жаль.

Нас на баржу в три яруса грузили,

Как негров на невольничий корабль.

Кто истощён, кто болен, кто изранен —

Нас всех в один зловонный «лазарет».

Живот мне грел своей спиной крестьянин,

А спину животом – больной поэт.

Четыре дня на нарах без матраца

Лежали мы, как грязные кули.

Нас ели вши, но даже почесаться,

Прижатые друг к другу, не могли.

Забылся я, дыша в затылок дяди,

И снится мне: я в ледяной барже.

А пробудился – спереди и сзади

Два мертвеца, холодные уже.

Им даже в братской не лежать могиле

В лесах печорских на краю земли.

Они обратно в Нарьян-Мар поплыли,

А их лохмотья на костре сожгли.

Под дулом пулемётов, доходяги,

Скорей за дело! И не ешь, не спи,

Пока не возведёшь надёжный лагерь,

Где сам себя посадишь на цепи.

А после – кто убит здесь, кто затравлен.

Здесь столько крови пролилось и слёз,

Где памятник Русанову поставлен

На мысе, что зовётся Канин Нос.

Наталья Александровна Шмаргилова

Россия, Республика Коми, село Айкино

…Прочитала Вашу книгу «Жизнь – сапожок непарный». Она произвела на меня неизгладимое впечатление: страшные страницы истории, поломанные судьбы.

Спасибо огромное Вам за книгу, за то, что Вы не даёте забыть прошлое.

В книге много страниц, где описаны Межог, Микунь, Ваше выступление на сцене Дома культуры г. Микунь, встречи с художником Борисом Маевским.

В этом году в июне месяце планируется открытие музея истории Северной железной дороги в г. Микунь, в экспозиции будет отражена тема ГУЛАГа, представлены экспонаты, которые нам удалось собрать.

Я обращаюсь к Вам, Тамара Владиславовна, с просьбой о помощи, хотелось бы иметь в фондах музея и на экспозиции Ваши материалы, рукопись Вашей книги, где описаны Межог, Микунь, фотографии до и после ареста, фотографии людей, с которыми Вы встречались в это время, воспоминания о них. Если они живы, их адреса, чтобы мы могли обратиться к ним с подобной просьбой…

Я работаю директором Усть-Вымского музейного объединения. Вместе с сотрудниками восстанавливаем и открываем закрытые страницы истории…

Эрна Евгеньевна Рашба

15.12.1999, США

…Я думала, живя уже 8 лет в Америке и стараясь понять её людей и их проблемы, что те давние трагические истории ушли для меня в прошлое и лежат где-то на дне души. Но взяла в руки Вашу исповедь – и всё ожило…

Помню декабрь 37-го, когда ночью в мою комнату (мне 10 лет) вошёл отец – попрощаться, какой-то очень высокий, в длинном чёрном пальто. Помню сквозь полубред (я болела тяжёлой корью) 27 июня 41-го года, когда со мной прощалась мама.

В моей еврейской семье главным приоритетом была возможность получить образование. Отец, Кельман Евгений Исаакович, был профессором права Киевского университета и Института народного хозяйства, а мать – адвокат. В решении тройки он – немецкий шпион; она свои 5 лет получила уже в эшелоне, везущем её в Марийские лагеря как жену шпиона.

Отцу дали 5 лет с правом переписки. Так что до последних его дней мы получали письма, а в 40-м году мама ездила к нему. Что меня особенно взволновало в Ваших хождениях по мукам – Вы упоминаете лазареты Межог, Протока. Там закончилась жизнь отца. Он был «пересидчиком», здоровье его сдало после общих работ, и добило его то, что бывшие ученики стали просить начальство ГУЛАГа отпустить его работать в разные университеты России, но на все просьбы приходил отказ. Он умер в апреле 1945 года. Только вырвавшийся оттуда один человек рассказал мне, в каком ужасном виде отец был к концу. А я помню отца красивым жизнерадостным человеком, большей частью за письменным столом, но в свободное время сочиняющим шуточные стихи, аккомпанирующим маме, которая хорошо пела.

Конечно, вероятность того, что он встретился на Вашем пути, мизерно мала, но всё же, а вдруг?

После смерти отца маму довольно быстро отпустили, но с минусом, и она поселилась в Петушках – 100 км от Москвы, где жила я, и провела там ещё 9 лет. Брак моих родителей был очень счастливым, и мама до конца жизни осталась верна памяти отца, притом что была красивой женщиной и была разлучена с мужем в 40 лет.

Моя доля была счастливее судьбы многих детей «врагов народа»: меня не принуждали отказываться от отца, не арестовывали, не заставляли доносить; удалось получить образование, избежать комсомола. Варварский режим иногда давал сбои.

Когда мы с мамой смогли наконец поселиться вместе, нам было непросто. Я никак не оправдываю Вашего сына, который не делал попыток понять и полюбить свою родную мать, но понимаю трудности сближения после такой изломанной жизни. Всё же у меня остаётся надежда, что он не остался для Вас совсем чужим.

Приближается новый, 2000-й год – начало нового тысячелетия. Мы не увидим этого будущего, но хочется, чтобы там было меньше крови, грязи, предательства и беззакония.

При всем кошмаре описанных событий Вашей жизни в книге есть сильная оптимистическая линия: человеческие взаимоотношения, дружба, взаимовыручка – то, что никакой изуверский режим не смог отобрать, отобрав свободу…

М. Ю. К.

2000 г., Россия, Москва

…В этом году моя внучка поступала в МГУ на журфак; на собеседовании её спросили, какая из прочитанных в последнее время книг произвела на неё наибольшее впечатление. Она назвала Вашу книгу. Экзаменаторы попросили рассказать, о чём она, после чего устроили разгром, довели девочку до истерики, а на прощанье посоветовали «подумать, почему Сталин вынужден был так поступать». Так вот и живём…

Семён Виленский

Московское историко-литературное общество «Возвращение»

Тамаре Владиславовне Петкевич – автору книги «Жизнь – сапожок непарный»

Доверья и света

Безмерный поток —

Непарный за это

Носи сапожок.

Тюремные были,

Допросы и срок…

Уж лагерной пылью

Повеял Восток.

Там горе людское

И дьявольский смех,

А слово благое

Кто скажет за всех?

Звезда среди ночи,

Та женщина здесь.

Все армии молча

Отдайте ей честь!

И пусть мне простится

Возвышенный слог, —

Но парных

Непарный

Родней сапожок!

Майя Шейнина

17.01.2000, Израиль

Дорогая Тамара Владиславовна!

…Родилась я, слава богу, позже Вас, в 1929 г., и, возможно, поэтому избежала страшной участи тысяч женщин (или миллионов), чья судьба была жестоко сломлена в начале, в середине или даже в конце жизненного пути. Мой отец, Харин Соломон, родом из Гродно, умница, крупный экономист, бывший какое-то время замдиректора Госбанка СССР в Москве, был арестован весной 1936 г., обвинён в троцкизме и расстрелян 4 ноября 1936 г. Моя мать, Софья Зильберберг, родившаяся в Лодзи, была замечательным врачом-гинекологом в знаменитом родильном доме имени Грауэрмана. После ареста отца её сначала выслали в Уфу, а затем отправили в женский лагерь в Акмолинск как ЧСИР. Спасение мамы было в том, что все семнадцать лет лагерей и ссылки она работала врачом. Характер у неё был стойкий, она спасла многих женщин-заключённых от общих работ, т. е. от гибели, и они до конца её жизни (в 1977 г.) окружали её любовью и вниманием.

Возможно, такая биография особенно располагает к чтению Вашей книги, но дело, конечно, не только в этом. И не в том только, что и я с 1937 г. росла в Ленинграде (меня взяли на воспитание бездетные тётя и дядя, жившие на Петроградской стороне)…

Меня особенно привлекла психологическая глубина книги, стремление автора понять истоки человеческого характера, дойти до самой сути влияния людей и всевозможных обстоятельств на формирование личности ребёнка, потом девушки, потом взрослого человека…

Стоит только открыть книгу, как она снова затягивает в себя, невозможно оторваться. И снова сияют, как звёзды, прекрасные люди, особенно женщины, жизнь которых так бесчеловечно, так чудовищно загублена. И это всё люди с конкретными именами, каким-то непостижимым образом сохранившие живую душу и творческую искру в поистине адских, мучительных условиях.

Какая в целом в Вашей книге получилась сюрреалистическая картина прожитой нами «советской» жизни – как непостижимые полотна Босха! Всё человеческое, естественное упорно вытаптывалось, вырывалось по обе стороны лагерной ограды. В лагере, пожалуй, было даже больше проявлений человечности, чем на воле. Нельзя дружить, нельзя любить, верить, «высовываться», если талантлив, помогать слабым – всё было под запретом. И каждый эпизод книги, раскрывающий суть нашей прошлой жизни, воспринимается как (единственно) важный, необходимый, особенно значительный… И стыдно становится за себя в прошлом, не сумевшую самостоятельно понять, в какой безысходности оказались люди, пережившие ужас лагерей и не имевшие никакой почвы под ногами: ни жилья, ни возможности работать по профессии или призванию, отвергнутые людьми, обществом, зачастую даже близкими друзьями и родными… Сколько прекрасных, достойнейших людей, героев Вашей книги, не дожили до дней освобождения, реабилитации или пришли к ним уже без сил, не смогли подняться!

Спасибо Вам, Тамара Владиславовна, что Вы нашли в себе силы написать замечательную книгу, волнующую каждого, кто её прочёл… Даже письмо написать довольно трудно, сколько же сил понадобилось Вам на создание книги!

Анастасия Георгиевна Лобода

24.03.2000, Россия, Республика Коми, Княжпогост

Уважаемая Тамара Владиславовна!

Это письмо из Княжпогоста. Пишу Вам я – Лобода Анастасия Георгиевна, мама Наташи, которой Вы прислали открыточку с добрыми пожеланиями. Эти добрые слова Ваши помогли и помогают нам жить. Наш Подоров Женя кончает 6-й класс, живёт он с отцом. Наташа ни в чем не виновата, такая, видимо, её судьба. Я знаю, как ей тяжело, сама окончила пединститут, учила детей в школе, в начальных классах, теперь в садике «Сказка» в компьютерном классе. Утешаю как могу, говорю, что у людей ещё больше горя, надо вытерпеть, а сама часто плачу.

Мы обе прочли Вашу книгу. Сколько же пришлось Вам пережить! Читали и плакали. Я тоже считалась репрессированной, хотя родилась в 1939 г. в посёлке Вожаель. Мама моя в 30-м году была раскулачена в селе Зайцовки Воронежской области, с первым мужем Моторкиным была привезена в Княжпогост, район Коми. Вся первая семья мамы умерла в голодные годы. Оставшись одна на Севере, она встретила моего отца, Лободу Георгия Дмитриевича. В 1942 г. он ушёл на войну, в 42-м и погиб. Об отце я не знаю ничего, как он попал в Коми. Родственников его не знаю. Говорят, он был очень умный. В 1941–42 гг. он работал в Коине – 18 км, там была очень трудная подкомандировка. Пыталась искать по отцу родных, узнать о нём что-то, но ничего не нашла. После войны мама вышла замуж, и мы уехали на Кубань. Окончив техникум, в 58 г. я приехала в Коми. Меня отговаривали ехать сюда, но я надеялась, что найду кого-нибудь из родственников отца. Только в 79 году отчим сказал мне, что, может, я всю жизнь жила под чужой фамилией. Он сказал мне: «Время было такое». В 80-м он умер, мама – в 53-м. Живу с 72 г. в Княжпогосте, с 58-го по 72-й – в других районах Коми. Здесь, в Княжпогосте, много людей со всей страны, которые пережили страшную беду. Для того времени они были враги, а для нас они родные, дорогие и любимые люди. Мы должны рассказать детям, внукам о том, что мы пережили. Спасибо Вам за то, что Вы написали эту книгу, спасибо за то, что эта книга дошла до многих простых людей. Моя соседка Ланина Зинаида, доярка, сказала: «Читала и плакала». Книгу я подарила Наташе своей на 8 Марта.

В Княжпогосте весна, снегу в этом году полным-полно, только начал таять. На кладбище всё в снегу. Мы часто бываем там, всегда заходим к Вашему Коле. Летом подметаем, когда надо, когда поминают – помянем. Жалко табличку, её украли с могилки Вашей, а так всё нормально.

До свидания.

Ирина Вааге[2]

24.09.2001, Норвегия, Осло

…Книгу Петкевич прочитала за два дня, было трудно заниматься чем-либо ещё. Она перевернула душу, выстроила всё на места, смыла всю повседневность… это событие в духовной истории России, это те современные праведники и мученики, ради которых Бог хранит этот мир. Всё-таки мне невозможно понять то такое недавнее, чудовищное время. Что это был за дьявольский эксперимент? Как с этим жить, куда вмещать? Невольно спрашиваешь себя, что бы сам стоил в тех условиях. Становится страшно. «Держи ум во аде и не отчаивайся». Одно из самых сильных мест в книге – это решение Тамары Петкевич не сотрудничать с «ними», её согласие на мученичество и смерть вместо гибели души… Жить можно и стоит, когда знаешь, что были и есть такие люди…

…Спасибо тебе большое за книгу Тамары Петкевич. Я прочла её всю, от корки до корки. Теперь читает мама. Какая замечательная книга! Как много мыслей о моральных ценностях и проблемах каждого живого человека! Она возбуждает и заставляет пересмотреть всего себя. Я абсолютно верю каждому её слову и вижу то возвышающее и спасительное влияние, которое она оказывает на окружающих. Именно потому, что автор не старается этого делать и не стремится быть идеалом и лидером.

Дорогая Анечка!

Только что закрыла последнюю страницу рекомендованной тобою книги Т. Петкевич «Жизнь – сапожок непарный»… А когда прочла послесловие, то оказалось, его написал мой приятель по Ленинградскому университету Борис Егоров. Прочла воспоминания взахлёб, не отрываясь, с болью и содроганием сердца. Тем более что мой двоюродный брат, известный китаист Саша Шпринцин, прошёл путь Тамары Петкевич, правда в другом месте – под Магаданом. Но сволочная власть во всех местах имела одинаковых нелюдей. Саша вернулся инвалидом – ему выбили глаз… Крупный учёный, он посмертно включён в словарь выдающихся советских востоковедов.

Я закрыла последнюю страницу книги на ночь глядя и сразу же тебе пишу. Преклоняюсь перед мужеством Тамары Петкевич, не могу смириться с мыслью, что сын, здравствующий сын, отнят невозвратимо (так я прочла в послесловии Бориса). Неужели ему не попадётся на глаза эта исповедь измученной горем матери? Кстати, фамилия Бахарев не изменена? Ты писала, что знакома с автором. Осталась ли она одна на старости лет или нашла себе опору под старость?

А несколько дней тому назад в газете попалось интервью с этим неандертальцем Зюгановым, в котором он на вопрос, почему его «демократы» носят портреты Сталина, кощунственно ответил, что во время оно он был ещё маленьким, а кроме всего, партия осудила на XX съезде «ошибки».

Почему-то подумалось, что пушкинская «заря пленительного счастья» над Россией никогда не взойдёт, если голосуют за Зюгановых и Жириновских.

И всё-таки я тоскую по Ленинграду, друзьям, квартире, могилам, где вся мамина родня, Шпринцины, лежат вместе. Я агностик: не верю и не отрицаю Бога, но… ведь, как говорил Светлов, «ни одной жалобы оттуда ещё не поступало», а Антокольский в поэме «Сын» писал: «Прощай, поезда не приходят оттуда»…

Алла Фёдоровна (медсестра в Военно-медицинской академии)

16.04.2002, Санкт-Петербург

…Помните, Вы лежали у нас в академии, у Вас была высокая температура, а Вы никого не звали, ничего не просили. Я сказала Вам: «Вы – героическая женщина». А когда Вы выписывались, то подарили мне свою книгу…

Я вот уже и мать похоронила, через полгода мужа потеряла. У самой инсульт случился… А Ваша книга всё помогает и помогает. Опять перечитываю её…

Спасибо за неё.

Тамара Викторовна Мухачёва

Россия, Республика Коми, Емва

Тамара Владиславовна, здравствуйте!

Пишет Вам Мухачёва Тамара Викторовна, уроженка города Емва (в прошлом посёлок Железнодорожный). Мои родители тоже встретились в то тяжёлое время в тюрьме, и я у них родилась 7 июня 1942 года. Сейчас нет никого в живых, а при жизни эта тема была запретная. После смерти отца вышла книжка-брошюра о нём, кое-что я узнала о его жизни, но самое интересное – там не существую ни я, ни мама. Всё тайно, хотя потом, уже после освобождения, он помогал мне алиментами, писал письма, что меня и маму он любит, но такое время было, что были поломаны все человеческие судьбы. Каждый пошёл своей дорогой. В 20 лет я нашла его, в 40 лет он приехал первый раз ко мне на день рождения. И вот мы все собрались отметить его 80-летие 22 сентября, но скоропостижная смерть (от сердца) оборвала его жизнь.

А теперь о Вашей книге. Знакомые дали почитать в декабре, а в марте я сама купила её для домашней библиотеки, пусть все родные прочитают. Книга потрясла меня, и если бы была жива Вера Трофимовна, я бы и ей подарила её. Это я о Верочке Жевнерович, о которой Вы пишете в книге на стр. 322. Тётя Вера и её семья дружили с моими родителями. 30 лет они прожили в Туапсе. 17 лет я ездила к ним на море и помогала тёте Вере. Последние годы она никуда не выходила. Когда я приезжала, мы с ней все вечера разговаривали о Княжпогосте, она так любила меня расспрашивать о городе: что изменилось, кто ещё жив, кто как живёт. И вообще её интересовало всё. В этом году уже 3 года в ноябре будет, как она умерла. В последний раз, когда мы уезжали, она мне сказала, что больше мы не увидимся, а я не поверила. На Новый год не получила от неё ответа. Летом приехала, а соседи рассказали, как она болела и они за ней ухаживали. Раз в год я с соседями хожу к ней на могилку. Жизнь у неё была тяжёлой, муж рано умер, похоронен в Туапсе. Сын Игорь умер в 42 года от воспаления легких. Дочь Ирина в 40 лет умерла от сахарного диабета, буквально за 3 месяца растаяла. Остались два внука от обоих детей. Внук Максим – инвалид детства (ДЦП), прожил с бабушкой последние годы, ему уже 21–22 года – был единственный её помощник и трудяга. Теперь мальчика забрал отец-пьяница. Всё распродал из квартиры тёти Веры. Голые стены остались. Хотел квартиру продать, но соседи не дают. Вот такие дела. Часто хожу на кладбище к маме и захожу на могилку Николая Теслика, рассказываю своим знакомым о Вас и Вашем любимом Николае.

Р. М., А. К.

Россия, Республика Карелия, Медвежьегорск

Здравствуйте, дорогая Тамара Владиславовна!

…Вашей книге нет цены! Мы живем в Карелии, в Медвежьегорске, где вершились судьбы таких людей, о каких Вы написали в книге. Это не книга, а реквием!

Я читала без отрыва день и ночь и половину времени проплакала над ней. Прочла за несколько дней. Закончила читать 18 декабря, а 19 декабря – великий праздник, День святителя Николая Чудотворца.

Мы с Александром Климовичем утром 19 декабря пошли в наш храм Илии-пророка. Благо, что он у нас теперь есть в Медгоре. К вере мы пришли на старости лет и стали молиться и всё изучать, читать. Открыли для себя целый мир, ранее незнакомый нам, хотя и были в детстве крещённые.

В храме поставили свечи, написали записки о поминовении усопших, упомянули в первую очередь Вашего Колюшку и остальных невинно убиенных и пострадавших, молились за них всех.

Храм у нас по воле судьбы находится на том месте, где во время сталинских репрессий 1934–39 гг. заключёнными был построен театр, и там, как и Вы, выступали заключённые артисты. Старожилы рассказывали, что было не хуже, чем в Мариинском театре. Во время войны здание было полностью уничтожено…

В этом году летом мы с Александром Климовичем обвенчались. Я докрестилась, так как меня в 1935 г. на дому крестила бабушка, сами знаете, какое было время. Правильно сказала Ваша бабушка Дарья: «Без Бога-то нельзя, ходить всё равно будем, да только потихонечку!» Царство ей небесное, вечный покой. Права она тысячу раз, жизнь это показала. Не профессор, а так могла высказать именно то, что нужно в первую очередь каждому человеку, живущему на земле!

Тамара Владиславовна!

У Вас с Юрой всё будет хорошо, тоненькая, узенькая, чуть приметная росистая тропинка уже проложена, есть. Это Ваша невестка, внуки. Внуки – Ваша родная кровь, и это всё самое живое…

Целую, обнимаю Вас, Тамара.

Дай Бог Вам счастья, здоровья, да хранит Вас и всех Ваших Господь Бог!

Мария

19.09.2002

Здравствуйте, уважаемая Тамара Владиславовна!

Я прочитала Вашу книгу, и она настолько затронула мою душу, что возникло к Вам родственное чувство, сопереживание тому, что произошло с Вами. Вы стали мне близки. Простите. Не могу выразить словами то, что чувствую.

Мне 42 года. Разрешите мне кратко рассказать о моих предках. С отцовской стороны мой прапрадед (в середине XIX века) был священником. Имя его – Фёдор Успенский. Сын его умер, только успев жениться, и оставил мою бабушку Матрону Моисеевну сиротой. Бабушка вышла замуж за Фёдора Кондратьевича Капустина, работавшего на типографии Сытина литографом, корректором, гравёром. Жили они в Клязьме, в достатке. У них было 4 сына. Один из них – мой отец. В первую волну репрессий их раскулачили, а дедушку посадили в Бутырки, хотя к так называемым кулакам они не имели никакого отношения. Через год выпустили и сразу реабилитировали, но в тюрьме он заболел туберкулёзом, от которого умер зимой 1941 года. Его жена, моя бабушка, не боялась высказывать своё отношение к существующей власти и во вторую волну репрессий была осуждена по 58 статье и выслана в Красноярский край, в посёлок Балахна на Чулыме. Удивительным образом сохранилось одно письмо, которое Фёдор Кондратьевич послал в ссылку Матроне Моисеевне. В нём говорилось, что он подал прошение о пересмотре её дела во все инстанции и везде отказали. Старший брат отца Виктор погиб в 41 году под Москвой. Моего отца на фронт не взяли, потому что во время раскулачивания ему разбили коленную чашечку, начался туберкулёзный процесс и отец остался инвалидом.

Со стороны мамы мои предки – казаки из Приазовья. Мой прадедушка Николай Аркадьевич Лащилин в 1895 году окончил Строгановское художественное училище в Москве, где учился на деньги казаков. Его два брата были офицерами царской армии. В 1918 году дедушка с женой бежали из Мариуполя от красного террора в Подмосковье. В Мариуполе он преподавал живопись и рисунок, в Подмосковье работал на заводе. Судьба его братьев неизвестна. Его дочь Мария Николаевна (моя бабушка) и её муж Дмитрий Николаевич Никитин (мой дедушка) были удивительно добрыми людьми. У них было три дочери. Старшая – моя мама. Удивительно, но я чувствую связь со всеми моими предками и понимаю, что не имею права своими поступками оскорбить их память.

Помоги Вам Господи!

Низкий поклон Вам.

Сергей Александрович Тиктин

16.02.2003, Израиль

Дорогая и многоуважаемая Тамара Владиславовна!

Пишут Вам Ваши новые поклонники Дора Штурман и Сергей Тиктин из Израиля. Фактически пишу я, Сергей, так как Дорочка приболела…

Читая Вашу книгу, мы плакали, как в детстве, читая «Хижину дяди Тома» и «Тиля Уленшпигеля»…

Дора Штурман попала в советские лагеря почти тогда же, когда и Вы. Причём за дело. Будучи в эвакуации студенткой литфакультета в Алма-Ате (недалеко от мест начала Ваших злоключений), начала она с изучения творчества Пастернака, Маяковского и Багрицкого и дошла до анализа советской системы, её пороков и объективных причин последних. В этом её работы близки к работам Р. Пименова… Эти её материалы надолго канули тогда в чёрную дыру ГУЛАГа, были возвращены почти через 50 лет и пересланы друзьями в Израиль. Когда мы их разбирали, то нашли Дорочкиным почерком на полях: «Сталин… сволочь». В 1940-х за это можно было схлопотать не пять лет, а пять расстрелов. Не заметили?! Выпустили Дорочку досрочно, тяжелобольную, – и тоже по ошибке. Ведь её дело, ко всему прочему, было ещё и групповым (58–10–11). К счастью, ей удалось сохранить дочку, хотя и тут было много страхов. В лагерях Дорочка не исправилась. Выйдя на советскую волю, продолжала заниматься системологическими исследованиями, литературной критикой и стихосложением. Умело скрыла свою судимость, живя в непаспортизованной местности, и тем самым избегла повторного ареста. Потом окончила филфак и перебралась в Харьков, к матери (ныне покойной), расставшись с первым, «лагерным» мужем. С ним она прожила 16 лет, но, как сапоги, на воле они тоже оказались «непарными». Сокрытие судимости раскрылось случайно. Ух и бесились харьковские партийные бонзы! Но времена уже были другие.

Познакомились мы с Дорочкой в 1966 году. Поженились в 1971-м.

Я окончил университет как физик, работал в различных НИИ, много воевал за своё научное направление, защитил диссертацию. А дома годами собирал анекдотный фольклор. Так что мы с ней оказались парными сапогами. Живём вместе уже тридцать с лишним лет. О нашей деятельности знал в Союзе только весьма тесный круг…

…К началу 70-х нам в Союзе стало «жарко». Надо было уносить ноги. Речь идёт не о смелости или трусости, а об элементарной осторожности, сохранении возможности продолжить работу и, в конце концов, «запустить её на информационную орбиту». Дорочка второго срока бы не выдержала, а я бы и первого. То, что пережили Вы и она, впору сравнить с тайфуном. Как правило, попавшие в тайфун корабли погибают вместе с экипажем и грузом. Мало кому удаётся спастись, и их заслуженно числят в героях…

Виталий Александрович Бернштейн

12.11.2006, США

Дорогая Тамара Владимировна! Пишет Вам из Бостона Ваш далёкий читатель и почитатель. Прочитал, не отрываясь, Вашу книгу, которую дал мне Рафа Лашевский. Тема её вроде бы не новая. О лагерях уже писали много: и Солженицын, и Шаламов, и Гинзбург, и другие. Материал тот же, но в нём Вы сумели увидеть что-то по-иному, под своим углом зрения… Вот ведут группу заключённых по посёлку, а несколько детишек подбегают к ним, голодным, и суют свои конфетки. И вдруг Вы замечаете, что идёт обок колонны заключённых охранник с винтовкой – и плачет. Это Ваш особый талант – и в лагерном аду, даже, казалось бы, у самых падших, подсмотреть сохранившиеся крупинки человеческого добра. Но самое главное, что поразило меня в Вашей книге, – необыкновенная, чистая, несмотря ни на какую окружающую грязь, душа автора. Я, например, в неё просто влюбился. Думаю, что у Вас было в жизни так много влюблённых в Вас почитателей не только и не столько потому, что Вы были красивой женщиной, но прежде всего потому, что настоящие мужики чувствовали эту Вашу необыкновенную душу и обречённо тянулись к ней… Искренне желаю Вам всего самого доброго и прежде всего – здоровья. Пользуюсь случаем, чтобы презентовать Вам книжечку своих стихов.

Ваш…

27.03.2007, Чебоксары

Здравствуйте, уважаемая Тамара Владиславовна!

Пишут Вам студентки Чебоксарского механико-технологического техникума Прокопьева Екатерина, Михеева Мария, Ярайкина Кристина. Мы прочитали Вашу книгу «Жизнь – сапожок непарный». И поверьте, что до сих пор, уже по истечении какого-то времени, находимся под глубоким впечатлением от Вашей жизненной стойкости. Тяжело сознавать, что в нашей жизни много зла, предательств и несправедливости. Но знаете, история одного человека позволяет всё перечеркнуть: поверить в добро, в себя, в окружающих, в то, что это можно пережить. Тамара Владиславовна, Ваша книга – яркий пример того, что нельзя опускать руки перед обстоятельствами жизни. Вы не опустили руки, Вы прошли через все жизненные трудности, сохранив в себе чёткость ума, человеческую красоту, главное – всё это зло не смогло коснуться Вашей прекрасной души. Если бы Вы знали, насколько сильно мы хотим узнать, что произошло с Вами потом, как сложилась Ваша жизнь, какие впечатления остались у Вас о нашем городе Чебоксары и нашем театре…

Ваша книга попала к нам в руки от очень доброго и хорошего человека, заведующей дневным отделением нашего техникума Караваевой Татьяны Николаевны. Вместе с ней мы бы хотели выполнить работу по Вашей книге в форме научного реферата и представить её на республиканскую конференцию студенческого творчества «Юность Большой Волги».

Тамара Владиславовна, мы надеемся на то, что Вы не оставите без ответа наше письмо и дадите какие-то рекомендации по выполнению работы.

С глубоким уважением к Вам…

Подписи…

Игорь Карновский

Ванкувер, Канада

Глубокоуважаемая Тамара Владиславовна!

Огромное Вам спасибо за Вашу книгу «Жизнь – сапожок непарный» – это ярчайшее событие в русской литературе, а Вы, её автор, являетесь примером кристально честного, порядочного и мужественного Человека. Ваша книга обличает преступность сталинского режима, подлость и жестокость облечённых властью, глубоко поднимает нравственно-этические проблемы. Сейчас, когда в России голоса в защиту тоталитарного режима становятся всё более назойливыми, Ваша книга – это напоминание всем тем, кто скучает по твёрдой руке: «Люди, будьте бдительны!»

Несколько слов о себе. Мне 69 лет. Я прошёл довольно сложный путь – кандидат наук, доктор наук, профессор кафедры, пережил две эмиграции и вот уже семнадцать лет живу в свободной и прекрасной Канаде (искренне желаю счастья и процветания этой стране). Уже в эмиграции опубликовал в США три книги по специальности. В общем, жизненный путь был не очень лёгким, и, кажется, уже многое можно было бы не принимать близко к сердцу. Однако Ваша книга затронула меня, как никакая другая. Признаюсь, читая Вашу книгу, я плакал, и не раз. Почему? Ваша книга заставила меня анализировать свою жизнь, раскладывать её на составляющие, глубоко влезать в себя, сожалеть об упущенном. Я жил в семье, где советскую власть ненавидели. Мама в деталях помнила голодомор на Украине и часто со слезами, горечью и гневом рассказывала об этом. Я помню 5 марта 1953 года, когда я, подросток, лежал и плакал под звуки траурной музыки. Мой отец вошёл в комнату, погладил меня по голове и сказал: «Не плачь, это такое счастье!» Помню, он однажды вбежал в комнату с радостным криком: «Началось!» Это началась забастовка, организованная Солидарностью… Но вся наша жизнь была пропитана страхом. Липкий страх, которым меня наградили в семье, преследовал меня всегда, разъедал душу. И поэтому я молчал. Молчал в 1968 году, когда советские танки вошли в Прагу. Молчал до, молчал после. Молчал, когда я должен был кричать. И мне горько и стыдно.

Это моя исповедь. Вы, Тамара Владиславовна, первый человек, с которым я говорю так откровенно. Это потому, что я Вам верю безоговорочно, каждому Вашему слову.

Вы блестяще описали проявление страха. Ради карьеры, сомнительного спокойствия и благополучия люди, охваченные страхом, шли на предательство своей любви и любви близкого человека. Но Вы в двух строках описали и Аркадия, мужа Валентины, которому чувство страха оказалось незнакомым. Он мужественный человек. Вся мерзость режима (ведь лагерь – это зеркало системы, страны) описана Вами горько, но без желчи, и поэтому эта правда бьёт по сердцу ещё сильнее. И на фоне всей этой преступной сталинской вакханалии совершенно изумительные и глубоко проникновенные волшебные страницы о дружбе, помощи, верности и Любви, о горьких потерях родных и любимых. Это описано Вами с пронзительной остротой, щемящая Ваша боль перешла в мою боль. Когда мои друзья спросили меня, о чём Ваша книга, я не задумываясь ответил – о помощи, дружбе и Любви. Оказывается, это сильнее, чем всеобщий страх и предательство близких.

Широкий спектр чувств – от восхищения Вашей чистотой до ненависти к преступному режиму – испытали и члены моей семьи – моя жена, дочь, мама (93 года), которая была свидетелем всех этих ужасных событий в нашей стране.

Ещё раз спасибо Вам за правдивую и жизнеутверждающую книгу.

Анна Яковлева

2002 г., Россия, Санкт-Петербург

Здравствуйте, Тамара Владиславовна!

Какое странное чувство было у меня: как будто вне времени совсем. Всё спало, и ты один наедине с жизнью (или вечностью). Не знаю. С этой странной связью явлений и судеб, что стоит за всем этим. Когда ты напрямую к ней подключён. Сопричастность.

Наверное, я не имею права говорить об этом, но как это удивительно, что книга эта становится мифом почти; каждым к ней прикоснувшимся переживается заново и как какое-то личное событие, как будто это с ним происходит. Так ведь может быть только с мифом, который затрагивает что-то очень глубокое в людях, глубинное в каждом и в то же время что-то такое… их общую духовную жизнь. И вот кусочек книги инсценирован, кусочек только, а получился большой и пронзительный спектакль, огромный, по сути, целое пространство – ведь так может быть только с мифом. Как это удивительно!

Вообще для меня это было каким-то пробуждением. Как будто вдруг – глоток вечности.

Боже мой!

Сил Вам и здоровья, чтобы немножко полегче было бы.

Низкий, низкий Вам поклон.

Фотографии

Тамара Петкевич. Кишинёв. 1955

С Александрой Фёдоровной Маевской. 1952

Борис Маевский после освобождения. 1950-е

С Дмитрием Фемистоклевичем Караяниди. 1950-е

Актёр Анатолий Рыбаков

С Анатолием Рыбаковым. 1950-е

В роли Евлалии («Невольница»). Русский драматический театр. Чебоксары. 1954/55

В роли Садовниковой («Двойная игра»). Русский драматический театр. Чебоксары. 1954/55

В роли Ружены («Сто миллионов»). Русский драматический театр. Чебоксары. 1954/55

В роли Ксении («Сонет Петрарки»). Русский драматический театр. Чебоксары. 1954/55

В роли Ксении («Друзья остаются друзьями»). Русский драматический театр. Чебоксары. 1954/55

В роли Елены («Женитьба Белугина»). Русский драматический театр. Чебоксары. 1954/55

Труппа Русского драматического театра. Кишинёв. 1950-е

В роли Зои («Свадебное путешествие»). Русский драматический театр. Кишинёв. 1950-е

Вера – Тамара Петкевич, Марфинька – Нелли Каменева («Обрыв»). Русский драматический театр. Кишинёв. 1950-е

В роли Елены («Дети солнца»). Русский драматический театр. Кишинёв. 1950-е

С Александром Снегиным («Дети солнца»). Русский драматический театр. Кишинёв. 1950-е

Тамара Петкевич. Кишинёв. 1958

Сын

Александр Осипович Гавронский. 1950-е

Ольга Улицкая

Тамара Петкевич. 1960

Аркадий Кузнецов

Валя

Племянники Сергей и Андрей

Владимир Александрович Галицкий

С Владимиром Александровичем. 1960-е

Мария Семёновна Галицкая

Майя с мужем Николаем Николаевичем Рубцовым

Мария Галицкая

ЛГИТМиК, группа «6-А». 1970-е

С Анной Владимировной Тамарченко

С Александром Моисеевичем Володиным

С внуками Алексеем и Андреем

С Владимиром Александровичем и племянником Сергеем

Тамара Петкевич. 2010-е

По словам местных жителей, вот здесь, за забором, располагалась зона – тот самый ЦОЛП, где Тамара Владиславовна познакомилась с Александром Осиповичем Гавронским. Фото Татьяны Куцениной. Республика Коми. 2016

Левашовская пустошь – место массового захоронения жертв репрессий под Санкт-Петербургом. Памятная доска отцу. Фото Гульсары Гильмутдиновой. 2018

Примечания

1

В предисловии к первой книге Тамара Петкевич поясняла, что в её паспорте, который она получила в 1950 году, по небрежности ЗАГСа появилось неверное отчество – Владимировна. С тех пор её стали называть по-разному – то Владиславовна, то Владимировна. – Ред.

2

Это и два следующих читательских письма автору переслали друзья.

Content

Тамара Петкевич
Жизнь – сапожок непарный. Книга вторая. На фоне звёзд и страха

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Фотографии

Примечания