Валентин Иванович Варенников

Неповторимое. Том 2

© Варенников В.И., наследники, 2023

© «Центрполиграф», 2023

Часть IV

Оперативно-стратегический эшелон. ГСВГ

Глава 1

Группа советских войск в Германии (ГСВГ) – полевая академия высшего уровня

Маршал И.И. Якубовский: «Это самая большая армия в мире». – Мое назначение и неприятие главкома П.К. Кошевого. – Полярно меняются взаимоотношения, но Кошевой – это личность. – Войсковые учения с 10-й гвардейской танковой дивизией – это барометр. – Командиры дивизий – лица высшего класса подготовки. – Армейские учения со всеми войсками 3-й ударной армии

Колеса поезда монотонно постукивали на стыках рельсов. Я продолжал вспоминать встречи с высшими военачальниками, когда обходил московские кабинеты в министерстве. Самого министра не было – он находился в отъезде. На мой взгляд, наиболее интересной и далеко не формальной была беседа с первым заместителем министра обороны, он же был и Главнокомандующим Объединенными вооруженными силами стран Варшавского договора.

Маршал Советского Союза Иван Игнатьевич Якубовский был легендарной личностью. В войну командовал танковым батальоном, полком, бригадой. Стал дважды Героем Советского Союза, получил эти высокие звания в начале и в конце 1944 года за стремительные прорывы в глубину обороняющегося противника, выход в его тыл, разгром вторых эшелонов и пунктов управлений, что вносило хаос в действия немцев. А захват узлов дорог и отражение ударов подходящих резервов усиливали общую благоприятную ситуацию, которая создавалась для главных сил фронта: наши войска продвигались стремительно, добивая не успевшего отойти противника. После войны он командовал танковой дивизией, а уже в 1960 году стал Главнокомандующим Группой Советских войск в Германии – огромной и мощной группировки войск наших Вооруженных Сил. И когда его назначили на пост первого заместителя министра обороны – никто не удивился. Это была достойная личность.

И внешне он выглядел весьма внушительно: здоровенный, как Антей, налитый физической силой до предела, а черты лица как у тяжелого танка. Сидит, положив кулаки – двухпудовые гири – на стол, и всем своим внешним видом подавляет все, что вокруг, – мебель и собеседники становятся игрушечными.

Эта его своеобразная красота (особенно когда он был в маршальском мундире) некоторых приблизительно равных ему военачальников и государственных деятелей раздражала, подавляющее же большинство им искренне восхищались. Тем более когда знакомились с ним поближе. Внешне он был кремень, а душа у него – добрая, щедрая, душа настоящего человека. Была у Ивана Игнатьевича одна любопытная черта – почему-то во время отвлеченных от службы рассуждений немножко впадал в своеобразную меланхолию. Например, при разговоре о природе, цветах и особенно о птицах. О птицах он знал много, видно, с детства был очень наблюдателен, к тому же перечитал гору книг о пернатых и мог говорить о них часами. И если его слушали внимательно, а он это прекрасно чувствовал, то он весь, всей своей махиной, отдавался рассказу о какой-нибудь маленькой пташке – о ее нравах, характере, поведении, как ее приручить и т. д. Разбирал ее по перышкам. Даже не верилось, что об этом говорил он, маршал Якубовский.

Но когда Иван Игнатьевич, будучи, например, Главнокомандующим ГСВГ, занимался воспитательной работой, тем более если она касалась кого-то персонально, то он совершенно преображался. Помахивая своим пальцем перед лицом собеседника, как поленом, он втолковывал ему понятия, что такое хорошо и что такое плохо, так, как этого не мог сделать никто. А в заключение говорил, что если имярек немедленно не сделает для себя необходимых выводов, то загремит со всех своих постов. И это производило должный эффект.

Конечно, обо всем этом я узнал значительно позже, когда по долгу службы пришлось встречаться с маршалом и в ГСВГ, и в Прикарпатском военном округе.

А сейчас меня привели к нему перед отъездом к новому месту службы не столько как к первому заместителю министра обороны, сколько к военачальнику, который длительное время командовал ГСВГ.

– Это прекрасные войска, – увлеченно говорил мне маршал. – Они ничем другим не обременены – занимаются только боевой учебой. У них высшая степень боевых возможностей и боевой способности. Выучка отличная. Вот почему за каждой из дивизий и бригад, как и за аэродромами и штабами, американцы установили круглосуточное негласное гарантированное наблюдение. И как только какая-то дивизия зашевелится или взлетит группа самолетов, это немедленно становится известно в НАТО – обозначается на планшетах и высвечивается на экранах. Я уверен, что они находятся в состоянии постоянного страха. И пусть их трясет! А что касается 3-й ударной армии, на которую тебя назначили, так это самая большая и самая мощная армия в мире. Самая грозная армия.

Да, да, – продолжал маршал, заметив мой удивленный взгляд, – я не преувеличиваю. Есть у нас 11-я гвардейская армия – количество дивизий у нее больше, но общая численность в сравнении с 3-й ударной – ниже, а по количеству танков она вообще не имеет аналогов. Из пяти ее дивизий четыре – танковые, плюс два танковых полка тяжелых танков для прикрытия границы и два учебных танковых полка по 350 танков каждый. Не каждый фронт во время войны имел столько на направлении главного удара. А личный состав армии – 75 тысяч! Я уже не говорю о ракетчиках и артиллеристах. Словом, это ультрасовременная армия. И стоит она на главном оперативном направлении – надежно прикрывает выход на Берлин, но в случае агрессии противника – через два-три дня будет на Рейне и успешно его форсирует, как это сделали наши казачьи корпуса сто пятьдесят лет назад, когда наступали на Париж.

Счастливый ты человек, генерал. Такую тебе дали армию! Я просто завидую, – сказал маршал напоследок искренне, от души.

Он встал из-за стола, сгреб мою ладонь и другой рукой, похлопывая меня по плечу легонько, чтобы ничего внутри не отбить, заключил:

– Еще раз поздравляю с этим высоким назначением. А что Петр Кириллович (Главнокомандующий ГСВГ маршал П.К. Кошевой) немного ворчит, так это все перемелется. У него такой характер. Желаю тебе счастливой службы.

Я ушел, конечно, под большим впечатлением. И что меня самого особо удивило – впечатление было сильнее, чем от посещения ЦК КПСС, который я считал до 1975 года святым органом. И сейчас, в поезде, я больше всего вспоминал подробности встречи с Якубовским.

Действительно, если такая армия находится на столь ответственном направлении, то, естественно, на нее возлагаются и соответствующие задачи и надежды. Надо сделать все, чтобы армия отвечала своему предназначению. Печально, конечно, что меня посылают в ГСВГ насильно, против воли Кошевого. Что-то надо делать. А вот что – ума не приложу. Самое главное – сразу все взять в свои руки и управлять твердо, не раскисая под «ударами» (если они последуют). Но, конечно, необходимо добиться реального улучшения дел уже в ближайшие месяцы.

В пути времени было много, и я подробно расписал себе план действий на перспективу. Правда, не все было сделано, как задумывалось, но намеченная канва помогла мне провести генеральную линию. Главный упор был на офицеров – без них я ничего не решу.

В Берлине на вокзале меня встретил адъютант командующего армией младший лейтенант Василий Ткач (как выяснилось, раньше он был длительное время сверхсрочнослужащим), вместе с сержантом. Василий Ткач оказался симпатичным молодым человеком, воспитанным и культурным. Войдя в вагон и отыскав меня, он представился и стал докладывать.

– Товарищ командующий, – начал Ткач (я не стал его перебивать – так уж принято было в войсках: начиная с армии и выше, единоначальников называли не по званию, хотя в Уставе об этом написано ясно, а по должности), – генерал-лейтенант Горбань, вместо которого вы приехали, находится сейчас в Вюнсдорфе, в штабе Группы, и ожидает вас там у генерал-полковника Туронтаева – начальника штаба Группы.

– Очень хорошо. Поедем в штаб Группы. Я представлюсь начальству. Это далеко отсюда?

– Через час будем в штабе Группы. Только, кроме Туронтаева, там никого нет: Главком – в отпуске, отдыхает в Бадзарове, здесь в ГДР, первый его заместитель генерал-лейтенант Говоров и начальник Политуправления генерал-полковник Мальцев – на выезде.

Мы ехали не очень быстро, так что с помощью Василия я смог кое-что в городе разглядеть. Разумеется, Берлин и его пригород за 20 лет после моего отъезда в Советский Союз преобразились капитально. Да и я сам уже не тот, кем был тогда. Уезжал майором, а теперь возвращался генерал-майором. Карьера, конечно, не головокружительная – такая, как у большинства, кто «пашет». Правда, я уже генералом был пятый год.

По автостраде промчались быстро и вскоре оказались в штабе Группы. У центрального подъезда нас встретил комендант штаба и провел к Туронтаеву.

Переступив порог, увидел двух генералов. По званию определил, кто из них Туронтаев, и обратился к нему:

– Товарищ генерал-полковник, генерал-майор Варенников, представляюсь по случаю назначения на должность командующего 3-й ударной армией.

– Здравствуйте, Валентин Иванович, здравствуйте, – тепло сказал он. – Знакомьтесь – Василий Моисеевич Горбань, вместо которого вы прибыли. Ждет не дождется, когда его отпустят в родной Киев.

Мы поздоровались, сели и договорились о порядке действий. Решено было, что мы с генералом Горбанем едем сейчас в Магдебург, в штаб армии, а Туронтаев связывается с Кошевым и договаривается о времени, когда тот сможет нас принять, после чего мы по сигналу Туронтаева едем в Бадзаров. А пока Василий Моисеевич ознакомит меня с войсками. Конечно, жгучего желания ездить совместно у меня не было. Это напрасная трата времени: было бы нетактично в присутствии прежнего командарма разбирать с командиром дивизии или полка какие-нибудь вопросы. Получилось, как я и предполагал: наши с ним поездки носили всего лишь характер ритуала.

Но делать нечего, распрощавшись с Туронтаевым, мы на машинах отправились в войска. Едва сели в автомобиль, а это был ЗИМ, Василий Моисеевич сразу начал его расхваливать:

– Я поставил новый двигатель с БТРа, срезали почти весь пол и наварили двухмиллиметровый новый стальной лист, заменили подвески, привели в порядок салон – так что вы теперь можете разъезжать королем. С вас магарыч. У всех командармов и трех членов Военного совета Группы – ЗИМы. Но у нас самая лучшая машина. Скорость по автостраде сто десять плюс-минус десять километров. Больше не надо.

Он рассказывал, а я вспоминал свой первый ЗИМ в Архангельске. Вспоминал обком партии, монолог по этому поводу Б.В. Попова. Я думал о своем, а Василий Моисеевич все расхваливал автомобиль. Машина действительно шла хорошо, двигатель работал ровно, уверенно. Вскоре, когда мы выехали на автостраду, Горбань дал команду водителю остановиться в удобном месте. Мы вышли из машины, Василий Моисеевич достал из портфеля сумочку, в которой была очищенная оранжевая морковь – штук десять – двенадцать, – и предложил мне. Я отказался, а он стал с удовольствием жевать морковку, поясняя, что она ему необходима, как воздух. Не ожидая моих вопросов, он признался:

– Валентин Иванович, я тяжело болен. У меня рак. Сколько мне еще пошлет судьба лет, месяцев или дней – я не знаю. Но я принимаю все меры к тому, чтобы продлить жизнь. Мне рекомендовано постоянно, через три-четыре часа, есть морковь. Вот такие-то дела.

Он замолк и задумался. Я, конечно, был шокирован этим сообщением и не смог сориентироваться, как себя вести: задавать вопросы – неудобно, не поддерживать разговор – тоже плохо.

– Я понимаю так, что вас смотрели крупные специалисты…

– Да не только смотрели! Меня оперировали. И я регулярно прохожу курс химиотерапии. У кого я только не был! Да и мой перевод, хоть и с повышением на должность первого заместителя командующего войсками Киевского военного округа, связан в первую очередь с состоянием здоровья. В Киеве есть мощная клиника. Я уже там бывал. Надо мной взяли шефство классные специалисты. Я надеюсь…

Мы продолжили путь, и Василий Моисеевич принялся рассказывать об армии. Первое, что я услышал от него, было то, что это самая большая и самая мощная армия в мире. Я расхохотался.

– Чего вы смеетесь? – подозрительно спросил Горбань.

Я передал дословно, что сказал мне об армии маршал Якубовский. Теперь захохотал мой спутник, приговаривая при этом:

– Так он и мне это вдолбил! И, наверное, всем об этом говорит. Но было бы понятно, если бы он этой армией командовал. Однако и близко не был, если не считать его службы уже в должности Главкома Группы войск. Наверное, Иван Игнатьевич говорит так потому, что дивизии в основном танковые. А танкистов он обожает. Вот увидите – когда к вам приедет, то первым вопросом будет: «Где живут ваши танкисты? Пойдем смотреть». Второй вопрос: «Где танковый парк? Пойдем смотреть танки». Он обязательно прикажет завести несколько машин. Третьим вопросом будет: «А где они стреляют и водят?» И только после этого – все остальное.

Василий Моисеевич подробно рассказал мне о дислокации дивизий и бригад армии – у него с собой была и карта, но без нанесенных частей и соединений. Обратил внимание на особенности, пообещав, когда будем объезжать войска, показать все на месте. Затем начал буквально смаковать кадры. У него была прекрасная память, и он ею, видно, гордился и умело демонстрировал. Знал наизусть всех от командира полка и выше по фамилии, имени и отчеству, и каждому выдал характеристику. Пока их всех перебирал, мы въехали в Магдебург. Это большой старинный немецкий город на Эльбе. Здания в основном готического стиля, но уже появились и проблески модерна. Мы подъехали к большому двухэтажному особняку с высоким цоколем, возле которого стояла охрана. Оказалось, это гостиница Военного совета армии.

– Располагайтесь как дома. Василий сейчас организует еду, а часа через два я подошлю начальника штаба генерала Николая Васильевича Сторча. Толковый, опытный генерал. Он прихватит кое-какие документы, в том числе и план наших с вами поездок. Думаю, через неделю мне все-таки удастся уехать, и вы сможете поселиться в домике командующего в так называемом «Амовском городке».

– Это что за городок? Он не имеет отношения к нашему АМО – Автомобильному Московскому обществу, что еще в 1920-х годах организовал И. Лихачев?

– Как же! Наше АМО задолго до войны пустило свои корни и здесь. В Магдебурге был мощный машиностроительный завод, и москвичи с ним кооперировались, в том числе проходили на этом заводе практику. А для сотрудников построили небольшой компактный жилой городок. Вот мы его сейчас штабом армии и «оккупируем».

Василий Моисеевич уехал заниматься своими делами, а ко мне подъехал Сторч, и мы с ним просидели до глубокой ночи. Но уже вечером нам позвонил генерал Горбань, узнавший из разговора с начальником штаба Группы, что главком Кошевой может нас принять только послезавтра – в 12 часов дня.

С учетом этого обстоятельства мы уточнили порядок действий на завтра – решили посетить сразу две дивизии неподалеку от Магдебурга – 47-ю танковую и 207-ю мотострелковую. А в 9 утра послезавтра выехать в Бадзаров, чтобы на всякий случай приехать туда с запасом по времени. Николай Васильевич Сторч доверительно рассказал мне немного о главкоме: человек он твердый и решительный, не склоняется ни перед кем. Глубоко и всесторонне разбирает все вопросы. Очень работоспособный и выносливый. Терпеть не может бездельников. С утра включается в какое-нибудь дело (стройка, учение) и проводит весь день на ногах, ни разу не присев, только вечером куда-нибудь забредет пообедать и заодно поужинать. Причем и в ходе трапезы будет все время касаться вопросов прошедшего дня. Я при этом вспомнил Ленинградский военный округ, генерал-полковника С.Л. Соколова и подумал: может, у старшей категории военачальников это такой стиль работы вообще? Николай Васильевич обратил мое внимание на одну особую черту в характере Кошевого – не допускает вмешательства в беседу, которую он ведет с каким-нибудь лицом или группой. Сразу следует вопрос: «А ты кто такой? Кто тебя уполномочивал на этот разговор?» Поэтому, пока он не закончит тему, лучше помалкивать. В конце, если главком посчитает нужным, он может спросить: «Вопросы есть?» Однако вопросы должны быть короткие и ясные.

Тут я опять вспомнил, но уже другого начальника – моего бывшего командира дивизии Федора Васильевича Чайку, который вообще не терпел каких-либо вопросов. Он считал, что человек, который задает вопросы, скорее всего, занимался посторонними делами и не слушал, когда растолковывали дело, или же он крайне туп. Но если все-таки вопрос возникал, то у Федора Васильевича лицо перекашивалось, как от зубной боли, и он, пересиливая себя, говорил тихо, сквозь зубы: «Это потом, потом – в конце…» Да, ко всему этому мне надо быть готовым, и я был генералу Сторчу очень благодарен за ориентацию. На следующий день, как и планировалось, мы объехали гарнизоны двух дивизий. Почти нигде не задерживались, и тем не менее только на беглый осмотр со стороны потребовалось более 12 часов. А еще через сутки утром выехали к главкому в Бадзаров.

Мы приехали почти за час до назначенного времени. Начальник санатория, принадлежавшего Группе войск, предложил нам пока с ним погулять, он готов показать все достопримечательности, особенно огромное красивое озеро и различные построенные сооружения. Но мы отказались, тем более что главком тоже был на прогулке. Решили отсидеться в гостевом доме и посмотреть свежую прессу.

В установленное время прибыли в дом, где остановился главнокомандующий. Василий Моисеевич шествовал впереди, я – за ним.

В просторной гостиной находились маршал и его жена. Горбань четко представился – прибыл в связи с назначением на новую должность и убытием из Группы. Петр Кириллович тепло его поприветствовал. Затем Василий Моисеевич подошел к жене главнокомандующего и, склонив голову, поцеловал руку. Все это время основное внимание было сосредоточено на Василии Моисеевиче, так что мне неудобно было вклиниваться и обнаруживать свое присутствие. Выбрав удобный момент, я все-таки представился главкому. Он мельком взглянул в мою сторону и, не подавая руки, широким жестом предложил всем сесть.

– Ну, Василий Моисеевич, рассказывай, как наши дела, – начал главком.

И Горбань начал. Вначале – издалека. Вот, мол, наконец прибыла замена, и он может уже уехать в Киев. Конечно, если бы не болезнь, то можно было бы с превеликим удовольствием еще послужить под знаменами знаменитого полководца.

– Ну, хватит, хватит. Давай о другом, – не очень настойчиво запротестовал Кошевой.

– Дорогой Петр Кириллович, и в годы войны, и сейчас я многому у вас научился и лично вам обязан всем. Поэтому, какого бы вопроса я ни касался, – все будет непременно связано с вами.

И далее Горбань обратился к некоторым воспоминаниям. Кошевому это явно импонировало, и они вдвоем воскрешали эпизод за эпизодом из жизни Группы войск (в основном речь шла об учениях). Иногда вставляла фразу и жена главкома. Меня же как будто вообще здесь не было. Мне иногда даже становилось смешно: ведь такой уровень – главнокомандующий, Маршал Советского Союза, дважды Герой, возраст за 60 – и вдруг такое «внимание» офицеру, который прибыл служить в Группу на высокую должность. Сказать, что таков уровень его интеллекта, воспитанности, культуры, я с первой встречи тоже не могу. Да и, судя по его высказываниям и галантности, проявленной в отношении генерала Горбаня, это было бы несправедливо. Видно, таков был уже выработанный годами стиль отношения к тем, кого он не переносил, но вынужден по определенным причинам терпеть. Я вспомнил слова Якубовского: «Все перемелется. Это у него такой характер». Но если у него такой характер, то я представляю, что сейчас на душе у Петра Кирилловича, хотя внешне все хорошо и даже весело.

Прошел час. Жена главнокомандующего начала посматривать на часы. Василий Моисеевич понял, что время исчерпано. Он встал и начал трогательно благодарить Петра Кирилловича за все. Остальные тоже поднялись и начали одновременно потихоньку перемещаться к выходу. Наконец главком обнял генерала Горбаня, троекратно расцеловал и пожелал ему доброго здоровья и хорошей службы. То же самое сделала и жена Кошевого. И при прощании маршал Кошевой не только не подал мне руки, но и не глянул в мою сторону.

Идем с Иваном Моисеевичем и молчим. Каждый думает о своем. Потом я напомнил Горбаню, что у нас сегодня по плану 10-я гвардейская танковая дивизия. Василий Моисеевич предложил заехать в расположенный неподалеку штаб Группы – доложить начальнику штаба о визите к главкому и заодно пообедать. А затем отправиться в Потсдам, в 10-ю танковую. Это – «рукой подать».

Владимир Владимирович Туронтаев принял нас с распростертыми объятиями и сразу повел в столовую:

– Я знаю, вы не обедали. Мне звонил главком, рассказывал. – Потом – обращаясь ко мне: – Ну, как вам наш Петр Кириллович?

– Видно, очень деловой человек. Судя по разговору с Василием Моисеевичем, он прекрасно знает войска, их проблемы, – коротко ответил я.

– А какие он поставил вам вопросы?

– Никаких. У меня создалось впечатление, что я для него вообще отсутствовал, все внимание было обращено на Василия Моисеевича.

– Это у него бывает. Ну да ничего – все устроится. А что касается Василия Моисеевича, так он этого внимания заслуживает. Можно было бы по чарке выпить и за прощание, и за встречу, и за службу. Но Василию Моисеевичу нельзя…

– Мы хотели после обеда ехать в 10-ю гвардейскую танковую. Наверное, лучше крепкого чая.

Так и решили. Но я, прикинув сложившуюся обстановку, попробовал идти дальше: – Товарищ генерал-полковник…

– Можно просто Владимир Владимирович.

– Товарищ Владимир Владимирович, – начал я, и все засмеялись, – мне кажется, в наш план действий можно было бы внести коррективы. Правда, я еще их с Василием Моисеевичем не обсуждал.

– Интересно, – оживился Туронтаев, а Горбань насторожился. Я же продолжил свою мысль: – Как я понял, главнокомандующий с Василием Моисеевичем уже распрощался и считает его убывшим. В этих условиях, на мой взгляд, было бы правильным сегодня посмотреть дивизию в Потсдаме. Завтра же утром на совещании Управления армии Василий Моисеевич попрощается с офицерами, а я представлюсь и познакомлюсь. Сюда же можно было бы пригласить командиров 12-й гвардейской танковой и 25-й танковой дивизии, а также тех командиров бригад и отдельных полков, где мы вместе не успели побывать. После совещания Василий Моисеевич и я подписываем шифровку – доклад на имя главкома о сдаче и приеме должности, а затем посылаем более широкие письменные доклады. Тогда Василий Моисеевич мог бы уже завтра или, в крайнем случае, утром послезавтра лететь в Киев. Я понял, что главком дает ему самолет.

Туронтаев вопросительно посмотрел на генерала Горбаня. Тот, чувствуется, был озадачен, поэтому сразу ничего не мог сказать и, видно, склонен был подумать. Тогда я добавил:

– Если это нарушает какие-то внутренние планы со сборами и так далее, то можно было бы провести все то, что я сказал, а время вылета Василий Моисеевич может определить сам – по мере готовности.

Это его устроило. – Вот и хорошо, – подвел итог Туронтаев.

Все сделали, как договорились. Встреча с Управлением армии получилась очень хорошей. Правда, она носила несколько торжественный характер – все-таки уезжал генерал, который два года командовал этой армией. Но хорошо приняли и меня.

Генералу Горбаню Управление армии подарило на память бронзовый макет современного танка. Это была ювелирная работа высшего класса. Он был растроган до слез.

Прошли дни сдачи и прощаний, приема должности и ознакомления с войсками. Наши рапорты главкому были отправлены, и я приступил к работе. Генерал Горбань уехал и уже несколько раз звонил мне из Киева по ВЧ связи. С главнокомандующим же, вернувшимся из отпуска, хотя бразды правления он не упускал и на отдыхе, произошло событие, которое привлекло внимание всей Группы и руководства ГДР.

Как-то маршал Кошевой возвращался из Берлина. В районе поворота на Цоссен (это в сторону штаба Группы) автомобиль съехал с автострады и с привычной большой скоростью мчался по узкой дороге. Впереди, по правой стороне, шел колесный трактор с прицепом (немцы проводили полевые работы). Тракторист включил правый поворот. Но для того, чтобы ему попасть на полевую дорожку, он сделал резкий маневр влево (иначе не заехать на поле) и затем повернул вправо.

Водитель «Чайки», на которой ехал главком, увидев сигнал поворота вправо, начал делать обгон слева и прибавил жару и без того быстро несущейся «Чайке». И тут происходит столкновение ее с немецким трактором.

Водитель и маршал выскакивают из машины, стаскивают тракториста с сиденья на грешную землю и капитально его «причесывают», разъясняя при этом правила уличного движения. Дисциплинированный немец только выкрикивал:

– Яволь, яволь, яволь!

В тот же день вся Группа узнала: главком «разбился», но жив. Ни главком, ни водитель не пострадали (больше в машине никого не было). Правительство ГДР прислало заместителя председателя Совета Министров с извинениями и с новой «Чайкой» из правительственного гаража.

Но вот уже и это происшествие забылось. Я ждал, что главком в скором времени появится в нашей армии. У нас по плану как раз намечались дивизионные тактические учения с 10-й гвардейской танковой. Учения сложные, на большую глубину, с действиями на двух полигонах. Я, как руководитель этого учения, вместе со штабом руководства детально изучил все: и район выхода по тревоге, и все маршруты выдвижения, и условия действий на Альтенграбовском и на Магдебургском полигонах. Но, не зная уровня подготовки войск, не представлял, как они справятся с задачей.

Однако до этого, как я и предполагал, маршал отправился в Альтенграбов (неподалеку от Магдебурга) – посмотреть, как заканчивается строительство военного городка для учебного полка связи Группы. Мне позвонил Туронтаев: «Уже выехал, так что вы торопитесь».

Действительно, не успел еще я в общих чертах разобраться в стройке, как появляется главнокомандующий, а за ним – вереница машин со строителями и связистами-начальниками.

Встретив маршала Кошевого, я представился, кратко доложил, чем занимаются войска армии, и попросил разрешения поприсутствовать.

– Да, вам это будет полезно, – согласился маршал.

И вот наконец я впервые увидел Петра Кирилловича Кошевого в действии. Он уже на плаце в принципе разобрал по косточкам весь военный городок (жилой фонд строился вместе с другими частями гарнизона). А затем детально осматривал каждую казарму, учебный корпус, клуб, бытовой комбинат, столовую, парк стоянки боевых, учебно-боевых и транспортных машин, пункт технического обслуживания, склады и т. д. Весь день он заглядывал буквально во все углы, проверяя, как работают все системы – электричество, отопление, вода и т. д. Не у каждого есть такая выдержка и терпение. Что интересно, этот городок возродили совместно строительное управление и квартирно-эксплуатационное управление Группы. Сложение сил позволило быстро и красиво построить все здания и городок в целом.

В итоге маршал был удовлетворен положением дел на стройке. Но когда во время осмотра ему попадался хоть малейший дефект, он устраивал разнос по высшему классу. В этот момент Кошевой мне чем-то напоминал генерала Ягленко из Печенги. Внешне они были приблизительно схожи – небольшого роста, но крепкие, с непомерно большой головой и одутловатым лицом. Но что отличало Кошевого, так это его строительный жаргон. Он был просто неповторим.

– Ты почему (и далее следовало явно непарламентское выражение) не сделал то, что от тебя требовалось еще в прошлом месяце? – грозно вопрошал маршал.

– Не могу знать, товарищ главком, – мямлил провинившийся.

– То есть как это «не могу знать»? – еще более грозно спрашивал Кошевой. – А кто за тебя… должен знать?

– Не могу знать, товарищ главком…

– Да что это за полковник… Ни черта не знает! Где начальник КЭУ, где Козенко?

– Я здесь, товарищ главком, – вышел полковник такого же телосложения, как и Кошевой.

– Кому я приказывал в прошлый раз переделать отмостку у этой казармы? – Мне, товарищ главком. – Почему не выполнено? – Разберусь, товарищ главком.

– Нет, вы посмотрите на него! Я говорю: почему не сделано то, что мною приказано месяц назад, а он – «Разберусь». Нет, нет! Дальше терпеть нельзя. Веди меня к тому столбу, на котором я должен тебя повесить, – произнес маршал и, схватив полковника за рукав кителя, буквально волоком потащил его за собой к ближайшему столбу. Конечно, все понимали, что никого вешать не будут, однако продолжали подыгрывать маршалу.

– Товарищ главком, товарищ главком! – жалобно молил полковник. – Ну что? Ну что? – остановился Кошевой.

– Товарищ главком, зачем же вам меня вешать? Я уже знаю вашу задачу, знаю, как ее выполнять…

– Но не выполняю! Так, что ли?

– Товарищ главком, на следующей неделе докладываю лично.

– Ладно, – смилостивился маршал, – даю последнюю возможность исправиться. Но смотри у меня!

Затем он всех отпустил, оставив меня и начальника войск связи Группы войск.

– Вы оба должны постоянно следить, как выполняются все указания и устраняются недоделки. Командующий армией, как лицо, отвечающее за все на его территории, а начальник войск связи – как непосредственно заинтересованное лицо. Мой порученец, как всегда, записывал все, что я говорил, и через пару дней он вам обоим такую справку даст. Все они, конечно, отличные труженики и незаменимые специалисты. Но задач для всех по Группе много, вот они и разрываются на части.

Понимая, очевидно, что лично мне совершенно неясно: если они такие замечательные труженики и специалисты, то зачем их надо было так распекать вплоть до «повешения», главнокомандующий добавил:

– Славянин, он, как правило, всегда идет верным путем. Но он только идет! А бывают такие периоды жизни, когда надо бежать.

И вот, чтобы его побудить к этому, есть много способов. В том числе и тот, который вы сегодня видели. Я уверен, что все они уже побежали.

Потом, перейдя на другую тему, обращаясь ко мне, главком, не называя меня ни по фамилии, ни по званию, ни по должности, спросил:

– У вас в армии, кажется, скоро должно быть дивизионное учение?

– Так точно, товарищ главнокомандующий, с 10-й гвардейской танковой дивизией, – доложил я.

– Какая степень готовности? – В основном все готово.

Не подавая руки, главком сказал: «До свидания» – и уехал.

Генерал – начальник связи Группы войск – улыбнулся:

– Я его, Валентин Иванович, знаю много лет. Он всегда вот так начинает с незнакомыми. А потом все нормализуется.

Приехав в Магдебург, я сразу пошел к начальнику штаба армии. Хотя уже было поздно, он еще работал и ждал моего возвращения. – Ну, как? – встретил он меня вопросом.

– Да вроде все обошлось нормально. Правда, строителям давал разгон. Но не это самое главное. Когда все закончилось, он поинтересовался у меня предстоящими учениями с Потсдамской дивизией.

– О, это говорит о многом. Он может поручить взять на контроль своим соратникам – генералу Говорову, как первому заместителю, или генералу Туронтаеву. И даже может прикатить собственной персоной. Надо быть начеку.

Мы договорились весь следующий день посвятить предстоящим учениям – завершить все, что не было сделано в штабе руководства, и, естественно, разобраться с состоянием дивизии. Оказалось, что только один танковый полк у нее вышел на Альтенграбовский полигон – на боевые стрельбы штатными снарядами и на вождение. Стрельбы проводились из боевой группы танков, а вождение – на базе учебно-боевой группы. До начала учений они должны успеть все это выполнить и вернуться в пункт постоянной дислокации.

Прошел день, наступила ночь. В два часа звонит мне в гостиницу Сторч и докладывает по закрытой связи:

– Товарищ командующий, главком недавно выехал из штаба и с ним группа машин. Якобы направился в сторону 20-й армии, то есть на восток.

– Откуда у вас такие данные? Вы – как Штирлиц.

– Я доложу об этом позже, но это стопроцентная достоверность, что выехал. А вот куда он нацелился, могут не знать даже те, кто с ним едет. Где-нибудь сделает остановку, всех соберет и в течение пяти-семи минут уточнит задачи.

– А на нашу 10-ю танковую он не обрушится?

– Все может быть. Но не думаю. По плану до начала учений еще целая неделя. Но я уже сейчас дал команду оперативному дежурному армии, чтобы он обзвонил все дивизии и бригады и приказал поднять уровень бдительности. А в 10-ю дивизию генералу Кроту позвоню сейчас лично.

– Очень хорошо. Но, может, нам выехать сейчас в штаб армии и находиться там?

– А вдруг главком приедет в нашу дивизию и будет звонить вам? Телефонист скажет, что вы в штабе армии. Это будет выглядеть странно. Начнется разбирательство – ведь главком очень дотошный человек.

– Хорошо. Если где-то что-то зашевелится – немедленно звоните мне, – наказал я.

Мы решили продолжить свой отдых, но держать «ушки на макушке». Приблизительно в четыре утра раздается звонок. Я вскакиваю и беру трубку.

– Товарищ командующий, докладывает оперативный дежурный штаба армии. Главнокомандующий Группой войск объявил тревогу Управлению нашей армии и 10-й гвардейской танковой дивизии с выходом в запасные районы сосредоточения. Ограничение одно – из отпусков и командировок никого не отзывать. Доклад закончен. – Сигнал вы передали всем? – Так точно! Сигнал передан всем. – Где главнокомандующий? – Рядом. – Доложите, что я выезжаю в штаб.

На ходу натягиваю все на себя, а сам ворчу: не получилось из Сторча пророка – мало того, что главком за неделю до учений поднял дивизию, так он еще и штаб армии поднял. Хорошо, что мы недавно провели тренировку и я тщательно проштудировал план подъема по тревоге.

Не успел я одеться, как в дверях появился адъютант в полном боевом облачении: – Товарищ командующий, машина готова. – А ты откуда взялся?

– Так я же ночую на первом этаже, пока вы живете в гостинице. – Силен. Хоть бы предупредил.

– Да я как-то говорил, но вы не обратили внимания.

Мы кубарем скатились по лестнице во двор, попрыгали в газик и помчались. Через пять минут я уже докладывал главкому. Выслушав, он спокойно, но повелительно ответил:

– Действуйте по плану.

Встретились с начальником штаба уже на защищенном пункте управления. Это отлично оборудованное подвальное помещение дома, где размещались Военный совет армии и оперативная часть штаба. Я связался с командиром 10-й гвардейской танковой дивизии Героем Советского Союза генерал-майором Кротом. Он доложил, что дивизия уже вышла в пункты сбора и что он начинает движение в запасный район сосредоточения. Танковый же полк, находящийся на полигоне, придется поднимать вверх севернее, чтобы войти в свой район.

Учитывая, что этот подъем по тревоге может перейти в учение, я приказал комдиву сосредоточить полк на северной окраине Альтенграбовского полигона и подать ему туда все полковые запасы (коль нет никаких ограничений). Сам же решил ехать с оперативной группой и охраной на командный пункт в запасный район, после чего туда прибудет основной состав штаба и Управления армии во главе с начальником штаба. В пункте постоянной дислокации остается с небольшой группой офицеров заместитель начальника штаба армии.

Поднявшись к главнокомандующему, я доложил свое решение по карте. При этом обратил его внимание на следующее: – Мне не известны ваши планы, товарищ главнокомандующий, но если вы намерены подъем по тревоге перевести в дивизионное тактическое учение, то, на мой взгляд, было бы целесообразно полк 10-й гвардейской танковой дивизии, находящийся сейчас на стрельбах на Альтенграбове, не возвращать, а сосредоточить его на северной окраине Альтенграбовского полигона. Он находится как раз в зоне предстоящих учений. Что касается управления, то командир дивизии имеет устойчивую связь со всеми частями, в том числе и с этим полком. – Ваше решение утверждаю, за одним исключением – полковых запасов этому полку не подавать. Полковые запасы других полков, как и дивизий в целом, после выхода в район сосредоточения и их проверки будут возвращены в пункты постоянной дислокации.

Все распоряжения отданы, и машина закрутилась. Маршруты выдвижения взяты под охрану и регулирование. Войска и штабы двинулись в свои районы. Поскольку в районах сосредоточения все виды связи были на подогреве, я со своей оперативной группой прибыл на командный пункт уже через двадцать минут и докладывал об этом главкому. Он ответил, что скоро подъедет.

Действительно, он тут же приехал, и мы вдвоем просидели целых три часа. Вначале – за картой вывода войск и штабов армии в запасные и основные районы, затем разобрали маршруты выхода полков к государственной границе. После чего детально проанализировали план проведения учения. Я доложил главкому свое решение о том, что по окончании дивизионного учения дивизия двое суток будет заниматься осваиванием всем офицерским составом двух проблем: первая – изучение рубежей, которые дивизия может занять при внезапном нападении агрессора, и вторая – изучение маршрутов выдвижения к государственной границе. Главком одобрительно отнесся к этому шагу:

– Конечно, надо все это провести, коль дивизия уже поднята и приближена к границе. Все офицеры отлично должны знать и то и другое без проводников. Кроме того, мы должны хорошо готовить проводников для каждого батальона.

Дав добро на эти действия, главком сказал, что Управлению и штабу армии даем с 8 часов отбой – можно возвращаться в пункт постоянной дислокации. А штабу руководства учением необходимо еще в течение сегодняшнего дня доподготовиться и вечером вручить командиру и штабу дивизии тактическое задание. Сам же главком приедет на командный пункт дивизии в район сосредоточения на следующее утро.

Я прекрасно понимал, что проверялась на этом учении не только и не столько дивизия, сколько штаб руководства и, в первую очередь, руководитель учения – командующий армией, что он из себя представляет и на что способен. Учитывая же неприятие главкомом моего назначения на должность, можно было представить, как он будет действовать на этом учении. Я не исключал такого варианта, что, если я лично где-то просчитаюсь, он мог позвонить в Москву и спросить: «Кого вы мне прислали? Он не разбирается даже в элементарных вопросах. Ему не только нельзя доверить проведение учения с полнокровной дивизией, он не в состоянии организовать даже игру „казаки-разбойники“. С его назначением была допущена ошибка и ее надо исправить».

Поэтому моя задача состояла в том, чтобы не дать главкому ни одного шанса подцепить меня на крючок. Мало того, надо активизировать действия руководства штаба, а вместе с ним и дивизии. Тем более начало этому уже обозначено – главком утвердил мое решение о двухдневных занятиях после учений.

Однако мои опасения оказались напрасными. Учение с самого начала приняло нормальный характер. Все действия командиров и начальников были отработаны. Дивизия имела задачу: сменить часть сил «действующей» впереди мотострелковой дивизии, подготовить и провести наступление на направлении главного удара армии с целью – прорвать главную полосу обороны в районе Гальберштадта, выйти к исходу дня к реке Эльбе, быть готовыми с ходу форсировать ее на широком фронте и на плечах отходящего противника обеспечить захват плацдарма на западном ее берегу.

Конечно, задача была многогранная и архисложная. Тут и смена войск (сменяемые войска были реально обозначены), и прорыв главной полосы обороны противника, и выход к реке на широком фронте, и возможное форсирование крупной водной преграды, по которой проходил следующий рубеж обороны противника. И, несмотря на сложность задачи, мне стало ясно: командиру дивизии она по плечу. Командир обладал бурлящим «кавалерийско-танковым» характером, однако неосмотрительных шагов не делал. А приняв решение, мобилизовывал на его выполнение всех и вся.

Вот и сейчас, получив утверждение принятого решения, генерал Крот объявил его подчиненным, поставил задачи и организовал контроль за действиями подчиненных командиров, штабов и войск. При этом он назвал время готовности к наступлению. А поскольку я намеревался проверить реальную готовность частей и подразделений дивизии к наступлению почти со стопроцентным охватом (у меня была для этого подготовлена большая команда офицеров другой дивизии), я предупредил генерала Крота, что начну проверку с момента его доклада мне о том, что дивизия готова наступать, а уже потом мы определимся дополнительно о времени «Ч» (время атаки).

Как я и предполагал, несмотря на напор комдива, приблизительно одна треть звена – от командира роты и ниже до солдата включительно – задачу знала слабо или вообще не знала. Обобщив данные, я собрал руководство дивизии (при этом постоянно присутствовал главком), доложил обстановку. Мой вывод сводился к тому, что хотя уже и проделана большая работа и что есть немало прекрасных примеров организаторской работы, но, если во многих подразделениях не знают задачи, считать дивизию готовой к удару я не могу.

На войне это имело бы такие последствия: прорыв мог не состояться вообще, или если бы и состоялся, то с большими потерями. Нам ни того ни другого не надо. – Командир дивизии, сколько вам потребуется времени на то, чтобы довести задачу до всего личного состава?

– Два часа, – горячился Крот.

– Я разрешаю вам отвести на это шесть часов, но чтобы вы лично были уверены в том, что все сделано как надо. И надо без разносов, а скрупулезно и терпеливо доводить задачу и проверять. Некоторых солдат и сержантов ознакомили с задачей, но они не осознали ее как следует, потому тут же и забыли. Учтите: когда вы доложите, что готовы, – я начну повторную проверку. И делаю это вовсе не потому, что вам не доверяю, а потому, что хочу, чтобы у нас на учениях отрабатывалась система управления, в которую мы бы сами верили. Мой метод таков: я еду в полк, спрашиваю у командира, какие он поставил задачи, а затем отправляюсь в какой-нибудь батальон, конкретную роту, взвод, отделение. В отделении беру одного солдата и беседую с ним, разбирая задачу на местности. Затем то же самое – с командиром отделения. Он мне докладывает и за отделение, и за каждого солдата, я слушаю и сопоставляю. Таким же образом веду проверку во взводе, роте, батальоне. В итоге лично по моим впечатлениям и докладам моих помощников создается полная картина. Итак, время уже пошло. Через шесть часов жду доклада. Одновременно посмотрим, как работают штабы полков и дивизии по доведению задач войскам.

Командир дивизии и его окружение приступили к работе. Главком отвел меня в сторону:

– Учитывая, что дело затягивается, поеду в свой штаб. На какой час вы намерены назначить им время «Ч»?

– На утро, конечно. Но чтобы они не скучали, у меня есть много различных вводных, которыми будут задействованы все. Если возникнут вопросы, я вам, товарищ главнокомандующий, доложу.

– Ну, добре. Я поехал.

Когда у Кошевого было настроение хорошее, то он говорил: «Добре». Переход на украинский язык означал, что он «потеплел». Вот и теперь я почувствовал, что он во многом со мной согласен, хотя мои действия были далеко не ординарны.

Утром дивизия начала наступление в целом организованно. И «прорыв» обороны был проведен нормально. И ввод в бой второго эшелона дивизии – мотострелкового полка для форсирования Эльбы с ходу – тоже был проведен по установившимся канонам. Но вот сам выход к реке – широким фронтом и ударно – не получился.

Пришлось опять собирать руководство дивизий и разъяснять:

– Такое форсирование, тем более с ходу, обречено. Все силы растянулись. К Эльбе подошли чахлые, плохо обеспеченные подразделения, да еще без надежного прикрытия, ясно, что, будь это война, они были бы все перебиты.

Теперь обратите внимание на момент подхода к реке: большая часть артиллерии была в движении, а не на огневых позициях, огонь по западному берегу еще не вела. Авиация (вертолеты) вызвана поздно, когда передовые подразделения уже фактически преодолели большую часть реки. Нет, так форсировать нельзя!

Дивизия, прорвав оборону и введя в бой свой второй эшелон, должна действовать как тигр, преследующий свою жертву. Он мчится за ней буквально по пятам. А в момент, когда надо сделать решающий прыжок, он мгновенно собирает все свои силы и возможности. Удар – и в горло сбитой с ног жертвы вонзаются роковые клыки. Все!

Так и дивизия. Наступая отходящему противнику буквально на пятки, чтобы на его плечах форсировать реку, вы в то же время уже за 7—10 километров до реки должны полностью подтянуть и развернуть всю свою и приданную артиллерию дивизии и гвоздить противника по его переднему краю. Наблюдательные пункты артиллеристов выскакивают на свои места для управления огнем вместе с танками первой линии. Эти танки, используя складки местности и опушки леса на восточном берегу, интенсивным огнем прямой наводкой уничтожают все живое на позициях противника, прикрывая выдвижение артиллерии для такой же стрельбы и десанта. А десант дивизии, собрав воедино все свои силы для решающего броска, выскакивает на точно определенных направлениях и, поливая противника из пулеметов, решительно и одновременно по всему фронту бросается в воду и устремляется к западному берегу. Штурмовая авиация тем временем уже приступила к «обработке» противника на берегу и в ближайшей глубине. Артиллерия, ведущая огонь с закрытых позиций, переносит огонь на батареи противника.

Не успел десант первым сапогом коснуться западного берега, а понтонеры, с ходу выскакивая к реке и сбрасывая в воду понтоны, уже собирают их в паромы, на которые грузятся танки второй линии и переправляются на противоположный берег. При этом танки первой линии продолжают вести огонь прямой наводкой по вновь обнаруженным огневым точкам. А у нас противник реально обозначен подразделениями. Он ведет огонь холостыми выстрелами. Так что целей у вас полно.

Как только первые танки дивизии на паромах доставлены на западный берег, мы должны наблюдать строительство наплавного моста через Эльбу. За 20–25 минут мост должен быть готов, после чего танковый полк второго эшелона дивизии на повышенной скорости «пролетает» через реку, развертывается на ее западном берегу и, сокрушая все на своем пути, захватывает назначенный рубеж. Но противник просто так не отдаст свой берег. И вы в этом убедитесь. Но если вы с этой задачей справитесь, то мы сможем перейти к последнему этапу учения – «Бои по удержанию плацдарма». Таков наш замысел. Я вам его приоткрыл слегка, – закончил я излагать план учений.

Наступила тишина. Комдив смотрел на меня, не зная, с чего начать. Тогда я предложил:

– Сейчас всех и все необходимо вернуть в исходное положение, то есть на рубеж начала преследования. Посредники участковые и войсковые знают, где он проходит на местности. Затем надо будет все то, что я сказал, довести до всех подразделений, но – детализируя. Там, где требуется, провести на местности занятия тактико-строевым методом – я разрешаю это. На это все даю вам оставшийся день и ночь. К преследованию противника приступаем завтра с утра.

Обратившись к главнокомандующему, спросил – будут ли у него какие-нибудь указания. Он сказал, что надо использовать все возможности и научить подразделения и части искусству форсирования. И дал команду, чтобы приступили к действиям. Затем неожиданно похвалил:

– Да, с тигром у вас получилось гарно. Но, как я понял, вы же служили на Севере? Почему же тигры?!

Я рассмеялся, и он – тоже.

– У нас на Севере медведи. Однако и у медведя приблизительно такая же тактика.

– Это верно, – согласился главнокомандующий. – Когда я служил в Сибирском военном округе, то не раз мы ходили там на медведя, на волка. Я хорошо знаю их повадки. А стая волков – это вообще грозная сила, особенно в поле или в перелеске. В лесу хоть можно на дерево забраться.

Немного поговорили об охоте. Потом главком сказал:

– Хорошо. Продолжайте учения. Своих помощников я заберу, а, возможно, завтра утром на форсирование подъеду.

Действительно, утром, за час до начала действий, маршал Кошевой уже стоял на вышке штаба руководства в районе населенного пункта Кёнерт. Я доложил ему обстановку. Он переговорил с командирами дивизии и полков, пообщался с товарищами из штаба руководства.

Утро выдалось как по заказу – ясное, солнечное, по небу бежали небольшие белые тучки – вечные странники. Река – мирная и почему-то притихшая – медленно катила свои воды куда-то вдаль, оба ее берега, казалось, не дышали. А на самом деле и у «противника» и тем более в дивизии, готовившейся к наступлению, все кипело. Ведь никогда недостает времени на то, чтобы выполнить все намеченное точно в срок.

Первой заговорила дальнобойная артиллерия. А за ней – все пошло-поехало.

И форсирование реки в общем получилось. Правда, не все обошлось гладко. Но так никогда и не бывает, тем более на войне. Однако изложенные мною позиции были в принципе выдержаны.

Вслед за первым эшелоном Эльбу форсировал командно-наблюдательный пункт командира дивизии вместе с генералом Кротом. Главком приказал, чтобы его по радио вызвали к нему на вышку. Когда генерал поднимался к главкому – уже был готов мост через Эльбу и по нему пошел танковый полк.

Мы все, как завороженные, смотрели на эту картину: танки на строго определенных дистанциях и на значительной скорости двигались по наплавному мосту так, что понтоны своей верхней кромкой под каждой машиной проседали чуть ли не до воды. Комдив нервничал. Но вот промчался последний танк, и все облегченно вздохнули. А до наплавного моста закончили перебрасывать на паромах танки полков первого эшелона и приступили к артиллерии.

Главнокомандующий мирно беседовал с командиром дивизии. У того от бессонных ночей легли темные круги вокруг глаз, щеки впали. Но, как всегда, комдив был хорошо выбрит, докладывал четко. Убедившись, что учение развивается нормально, тем более что не произошло ни одного чрезвычайного происшествия, главком сказал мне:

– Продолжайте, товарищ Варенников, учение по утвержденному плану. Правда, по срокам оно получилось побольше с учетом повторения эпизодов, – и вопросительно посмотрел на меня.

– Товарищ главнокомандующий, – сказал я, – вы нам помогли – подняли дивизию за неделю раньше до начала учения, так что наши издержки полностью компенсируются.

– Верно, мы помогли, – засмеялся маршал. – Ну, хорошо. Учеба есть учеба. Продолжайте учения, а по завершении их позвоните и доложите.

Маршал Кошевой уехал, а у меня осталось двойственное чувство: с одной стороны, я, кажется, нашел с ним контакт, а с другой – не был уверен в том, что он положительно отнесся к моим методам. По всей вероятности, он мне вроде бы поверил, но если так, то почему он все-таки держал своих «церберов» в войсках до последнего?

И все же в целом я оценивал общую ситуацию положительно. И это придавало сил и уверенности.

Учение прошло нормально. Первый «блин» отнюдь «комом» не получился. Все вышло так, как надо, как хотелось. На разборе учений я поставил дивизии хорошую оценку, но сделал оговорку:

– Конечно, если бы мы начали оценивать все, идя по пути первоначальных действий, то у нас был бы большой дефицит в баллах. Но поскольку в ходе учений части в целом научились умело организовывать и проводить различные боевые действия, я ставлю дивизии хорошую оценку. Уверен, что и в боевых условиях она выполнит свою задачу успешно.

Кстати, прежде чем делать разбор, я позвонил главкому. Доложив об окончании учения, я сказал, что хотел бы знать его мнение и оценку. А он мне в ответ: «А вы как думаете?» Я понял, что даже в этом он меня проверяет. Конечно, я изложил свою позицию, с которой потом выступил и перед офицерами дивизии на разборе. К моей оценке главком отнесся одобрительно и поинтересовался:

– Вы будете делать разбор на Магдебургском полигоне?

– Пожалуй, нет, – ответил я. – Полагаю, что учения можно считать законченными, когда все и всё вернется в пункты постоянной дислокации. Да и сам разбор – это важнейший элемент подготовки офицерского состава. Сейчас офицеры устали, поэтому восприятие будет не таким, как хотелось бы. Вот вернутся к себе, отоспятся и на разбор придут со свежей головой. Тогда от него и толк будет.

– А все-таки когда разбор?

– Через трое суток после окончания учения: сутки – для работы на маршрутах к границе и на рубежах; сутки – на возвращение в пункты постоянной дислокации – это более 250 километров и сутки – на подтягивание хвостов и приведение личного состава в порядок.

Главком согласился.

Но когда я в Потсдаме в Доме офицеров дивизии делал разбор учений, внезапно приехал Туронтаев. Заметив мое удивление, пояснил:

– Главком вызвал меня и говорит: «Поезжай – поприсутствуй. Тебе тоже надо изучать кадры». Вот я и приехал. Изучать. – Меня? – спросил я. – Разумеется.

Разбор хоть и длился долго, однако получился интересным, так как оказалось много замечательных примеров, характеризующих и части, и дивизию в целом. Отбросив всю шелуху, я по-крупному сделал выводы, дал оценку учениям, а в заключение наградил группу особо отличившихся офицеров.

Учитывая, что на разборе присутствовал начальник штаба Группы, я обратил внимание на подготовку не только командиров и войск, но и штабов. Поблагодарил штаб руководства, офицеров Управления и штаба Группы, которые вместе с главкомом оказывали нам помощь.

Когда все закончилось и мы с Владимиром Владимировичем Туронтаевым уже спокойно пили чай, он вдруг вспомнил, как я благодарил офицеров, которые вместе с главкомом оказывали нам помощь, рассмеялся и сказал: – Представляю, как они потрепали вам нервы.

– Знаете, Владимир Владимирович, скажу откровенно – я ожидал более сложной обстановки. Да и главком вел себя ровно. Правда, он меня капитально «пощупал» по плану подъема армии по тревоге и по плану проведения учений с 10-й гвардейской. Все остальное прошло мирно.

Туронтаев ответил:

– Думаю, что он уже кардинально изменил к вам отношение. Раньше, до вашего приезда, он проклинал всех начальников, особенно Главное управление кадров, приговаривая: «У нас в Группе полно своих отличных, заслуженных генералов, которые будут успешно командовать армией, а мне выкопали какого-то с Заполярья – он там, кроме снега, ничего и не видел». А позавчера захожу к нему в кабинет, а там полковник Козенко – начальник КЭУ Группы. Главком говорит: «Ну, у тебя все? А как там со строительством городка для учебного полка связи в Альтенграбове? Вот как раз начальник штаба подошел». – «Все идет к завершению. И командующий 3-й армией подключился…» – загадочно говорит Козенко. Тогда главком спрашивает: «Что ты имеешь в виду?» Полковник отвечает: «Звонит мне командарм и говорит: „Нагнал ты народу много, но они ничего не делают. Я их, – говорит, – на столбах вешать не буду, как тебя главком, но ведь пересажаю на гауптвахту, хоть они и гражданские, и буду водить на работу с конвоиром. Так что принимай меры“». Мы все рассмеялись, а главком говорит: «Правильно сказал командарм! Заставь их как следует работать».

Я внес поправку:

– Владимир Владимирович, это я сказал полковнику Козенко для того, чтобы он прислал кого-нибудь сильного из организаторов. Они там все ползают, как неприкаянные, а дело стоит. Никто их и не думал сажать. Это для острастки.

– Да, мы так и поняли. Но сам факт оценки ваших действий уже говорит об изменении отношений. Да и мое направление к вам на разбор – тоже: обычно я никогда не бываю на таких разборах. А в этот раз это означает не контроль, а придание большего значения этому мероприятию.

Я промолчал. Затем Владимир Владимирович долго говорил о главкоме. Что он очень много и самоотверженно трудится, совершенно не щадя себя. В отпуске почти не бывает. Вот и в этом году всего две недели пробыл в Бадзарове, да и то ему раз в два дня возили документы. Группа при нем преобразилась, особенно учебные центры, полигоны, а их много, и они – огромные. На этой почве у него сложились тяжелые отношения с Евдокимом Егоровичем Мальцевым – членом Военного совета, начальником Политуправления Группы. Мальцев считает, что это напрасные затраты, а Кошевой – что они необходимы, и добавляет: «Ты не лезь не в свое дело». А тот на дыбы: «Это неправильно». И пошло. Я сам не мог определиться: если рассуждать с долгосрочных позиций, то главком прав – все это окупится. Если смотреть, только исходя из сегодняшнего дня, то вроде расходы действительно большие, и в этом Евдоким прав.

Учитывая такую ситуацию, мы с Владимиром Леонидовичем Говоровым, первым заместителем главкома (назначен недавно с нашей 2-й гвардейской танковой), решили не вмешиваться – пусть разбираются сами.

Кстати, надо учесть, что главком патологически не переносит немцев. Поэтому старается уклоняться от встречи с ними, проведения совместных мероприятий. Все это он возложил на первого заместителя. А Владимир Леонидович Говоров – человек творческий. Будучи еще командармом, наладил с немцами хорошие деловые связи. Сейчас это ему помогает. Для наших немецких друзей он – авторитетная фигура.

Но если говорить о линии, проводимой в отношении военных и всего населения ГДР принципиально, то у нас самые добрые и благоприятные отношения. Немецкие товарищи с пониманием относятся к Петру Кирилловичу – у него во время войны очень сильно пострадали родственники в Кировоградской области. Думаю, что нам тоже надо будет налаживать связи с немецкими товарищами.

Через некоторое время главком собрал у себя совещание. Присутствовали командующие армиями, а их было пять, начальник штаба и член Военного совета – начальник Политуправления Группы. Говорова не было. Обсуждали три вопроса – состояние воинской дисциплины (главный), завершение учебного года и предстоящие командно-штабные учения Группы войск.

О состоянии воинской дисциплины докладывал каждый командарм. Главком и член Военного совета сосредоточили свое внимание на 8-й гвардейской армии (командарм И. Юрпольский) и на 1-й гвардейской танковой армии (командарм И. Герасимов). У Юр-польского был очень большой рост происшествий. Причем при докладе он значительно занизил цифры, что вызвало буквально гнев главкома: «Ты же генерал, как ты можешь так опуститься и врать?» А Мальцев добавил: «Иван, я тебя знаю давно. Ты постоянно стремишься все приукрасить. Тебе самому надо больше работать. Если ты лично не поправишь положение в армии с дисциплиной – вынужден буду вызвать тебя на парткомиссию. Терпение уже лопнуло». Потом переключились на Герасимова.

– Представьте себе картину, – начал главком. – Командующий армией проводит учения с одной из дивизий. Условия выхода дивизии из города, а она располагается в Дрездене, сложные. Но если условия сложные, так ты все предусмотри, чтобы ничего не случилось! А что делается? На весь город поставили двух или трех регулировщиков – неподготовленных солдат – и все! И в итоге что? Один грузовой автомобиль, отстав от своей колонны, мчался по Дрездену с большой скоростью. На перекрестке в центре города машина налетает на трамвай и от удара загорается. В трамвае жертвы. Но и это не все. Машина горит, а в ней не просто снаряды, а реактивные снаряды. Хорошо, что немецкая полиция быстро сработала, вызвала пожарную команду. Тягач, поливая машину, одновременно отбуксировал ее за город. А начни летать снаряды по такому громадному городу? Это же беда! Нетрудно представить, что могло бы быть. Командарм, доложите: чем объясняется такая подготовка к учениям? – Товарищ главнокомандующий, – начал было тот, – дело обстояло несколько не так…

– Ты мне доложи – почему плохо подготовлено учение! Оно еще не началось, а уже такое происшествие.

И так в этом же духе минут пятнадцать. Конечно, все остальные притихли. Я в том числе. Мне тоже нечем было хвалиться – в армии 167 происшествий за 8 месяцев. И хоть на тысячу военнослужащих личного состава у нас приходилось меньше, чем у других, но общая цифра просто ошеломляла. Наверное, руководство учло мое недавнее пребывание в должности, поэтому ограничилось только некоторыми указаниями.

Затем главком предоставил слово Туронтаеву, который напомнил, какие еще у нас не проведены учения. А главком отметил, что на учении в 10-й гвардейской танковой дивизии была группа офицеров штаба Группы, и подчеркнул, что учение хорошо подготовлено и умело проведено. Это, конечно, для меня было очень высокой оценкой. Когда главком сказал, что будет на этот счет направлена информация, я вообще почувствовал себя неловко.

О командно-штабном учении Группы было сказано всего несколько общих фраз, но никто ничего не уточнял. И я – тоже.

Зато после совещания меня все обступили и давай нажимать: «Чем ты удивил главкома?» Я, разумеется, был немногословен: учение как учение. Постарался перевести стрелку на другую тему – о групповом командно-штабном учении. Зашли к Туронтаеву. Он сообщил, что учение будет проводить главком, но посредников пришлют из Центра (то есть из Генерального штаба и какого-то военного округа).

Вскоре приехали из Киевского военного округа посредники во главе с командующим войсками генерал-полковником В.Г. Куликовым. Почему-то одновременно распространились слухи, что будто бы Куликов может заменить Кошевого. Во время учений мне удалось повидаться с Виктором Георгиевичем Куликовым, и я без дипломатического захода прямо спросил:

– Вы приехали в связи с предстоящим назначением на Группу?

– Все может быть, все может быть, – шутил Виктор Георгиевич.

Но, видно, все-таки дыма без огня не бывает. Буквально через месяц сменилась власть – Петр Кириллович Кошевой уехал в Москву (никто не знал, куда конкретно), а Группой войск стал командовать Виктор Георгиевич Куликов. Вслед за Кошевым отбыл Владимир Владимирович Туронтаев – на штаб Группы приехал генерал-лейтенант Владимир Захарович Якушин. Сменились и другие руководители. Но из числа ведущих фигур В.Л. Говоров и Е.Е. Мальцев остались.

Жизнь и учеба в Группе войск в Германии продолжались под прежними знаменами, но с другим главнокомандующим. В сравнении с Кошевым генерал-полковник Куликов был, конечно, более склонен к обсуждениям, отысканию общих взглядов. Это обеспечило ему общий язык не только с членом Военного совета Мальцевым, но и с советским посольством в ГДР (Петр Андреевич Абросимов), и с руководством Министерства обороны (Гофман), и с Министерством госбезопасности (Мильке), и со всем политическим руководством ГДР – Вальтером Ульбрихтом, Эрихом Хонеккером, Вилли Штофом и другими.

Когда сейчас вспоминаю те годы, конечно, многое приходит на память. Во-первых, это была настоящая боевая учеба. Иногда увлечения и фантазия начальников доходили до классических форм.

Например, я провожу учения с 47-й гвардейской танковой дивизией, и тоже с форсированием Эльбы, но только наоборот – с запада на восток. Приезжает главнокомандующий В.Г. Куликов и ставит командиру дивизии генералу Г. Ворохобу задачу – всем (!) танкам дивизии преодолеть Эльбу только по дну реки, при этом каждый батальон должен иметь свою трассу. И готовили все необходимое, и преодолевали по дну, и все проходило нормально (никого не утопили), потому что предварительно разведку дна на таком огромном фронте проводили двое суток.

Однако самыми знаменательными для меня и для всей армии стали проведенные в зиму с 1970-го на 1971 год армейские войсковые учения. На учения вышла вся армия: пять дивизий, три бригады и девять отдельных полков. Все казармы закрыты на ключ. В военных городках только круглосуточный патруль. Армия была поднята внезапно по тревоге ночью. Зима. Шел холодный дождь. Соединения, части, штабы вышли, а запасы вывезли в запасные районы. Все было тщательно проверено. Затем Главнокомандующий Группой – руководитель учения – поставил задачу в течение суток совершить марш и сосредоточиться в северо-восточном районе ГДР. Дождь продолжал лить. Задача с маршем и сосредоточением выполнена. Но, чувствую, личный состав уже измотан, особенно командиры. Во-первых, потому, что хотя привалы и были, но марш совершается круглые сутки, и, во-вторых, идет непрерывный дождь. Температура нулевая, однако поскольку дует сильный ветер, то, конечно, промокший, да еще после двух бессонных ночей, солдат чувствует себя скверно. Ясно: надо срочно поднять боевой дух.

Отдал распоряжение о немедленной организации обогревательных пунктов на весь личный состав (палатки всех видов, брезентовые покрытия, крытые кузова машин с калориферами или печками). Всему личному составу удвоили норму питания (за счет первого вида), особенно мяса, сала, масла, сахара. А горячего крепкого сладкого чая и белого хлеба – в неограниченном количестве круглые сутки.

Организовав все меры безопасности, особенно позаботясь, чтобы не сгорели или не угорели люди, все, кроме старшего звена командиров и штабов, приступили к сушке и отдыху. Однако прежде была организована круговая оборона, выставлены полевые караулы на всех дорожных направлениях, создана система наземного и воздушного наблюдения, средства ПВО приведены в боевую готовность. Штабы имели две смены – одна работает, а вторая отдыхает. В то же время рассчитывать на значительную паузу в действиях не приходилось. Как я и предполагал, сразу после моего доклада о сосредоточении войск армии в указанном районе в установленные сроки последовала директива командующего войсками фронта (т. е. руководителя учения) о подготовке и проведении операции с целью разгрома противостоящего противника. Поэтому были задействованы все основные командиры и штабы, от полка и выше. А личный состав готовил себя и боевую технику к боевым действиям.

Суть боевой задачи состояла в том, что армия, занимая полосу обороны, обязана была отразить внезапное нападение противника, перейти в решительное контрнаступление и полностью разгромить агрессора на его территории. У читателя может возникнуть вопрос: зачем ждать нападения противника? Если имеются достоверные данные разведки о том, что он уже изготовился к наступлению, то надо наносить упреждающий удар – вначале артиллерией и авиацией, а затем добить его войсками. Разумеется, это и логично, да и правомерно с учетом тяжелейшего опыта Великой Отечественной войны. В то же время мы никогда не должны забывать о миролюбивой сущности советского социалистического государства. Оно не может и не должно выглядеть агрессором даже по формальным признакам. Вот почему начальный период войны отрабатывался именно так, чтобы, во-первых, не позволить противнику вклиниться на нашу территорию (а если это ему удастся – выбить!), сразу же с первым его выстрелом обрушить на него всю мощь нашей артиллерии и авиации, а во-вторых, перейдя в решительное наступление главными силами, полностью разгромить агрессора.

Вот такая двуединая задача и стояла перед армией: отразить удар и перейти в контрнаступление. А в целом это отвечало нашей политической линии – в условиях «холодной войны» не дать нашим оппонентам повода для своих выпадов.

Учитывая это и имея в виду, что группировка войск должна быть создана именно так, чтобы выполнить и ту и другую задачу, было принято решение: на правом фланге и в центре оперативного построения армии в первом эшелоне поставить 10, 12 и 47-ю танковые дивизии; на левом фланге на широком фронте – одну 207-ю мотострелковую дивизию. Кроме того, в полосе этой дивизии иметь все основные противотанковые средства и установить как можно больше инженерных заграждений, в том числе минных полей; во втором эшелоне армии иметь 25-ю танковую дивизию, которая предназначалась для ввода в сражение с целью развития контрнаступления, а также для проведения контрудара в случае прорыва противника в полосе 207-й мотострелковой дивизии (на левом фланге армии). В свою очередь, танковые дивизии первого эшелона имели в первой линии мотострелковые полки и по одному танковому полку. Два других танковых, находясь во втором эшелоне, вводились в бой с переходом в наступление.

Таким образом, надо было решать две задачи – оборона и наступление. И там и там требовались огромная организаторская работа и практические действия по проведению инженерного оборудования (одних только траншей и ходов сообщения на основных, запасных и отсеченных позициях насчитывались сотни километров). Исключительное место при организации действий заняло определение и инженерное оборудование маршрутов выдвижения и рубежей развертывания для вторых эшелонов и различного рода резервов, а также огневых позиций для артиллерии, Ракетных войск и средств противовоздушной обороны. Особое место, естественно, заняли вопросы организации управления войсками, инженерного оборудования пунктов управления и всестороннего обеспечения войск (в том числе тылового обеспечения).

Тем, кто никогда в жизни не участвовал в процессе организации боя и операции (и тем более ведения боевых действий) даже на учении, конечно, очень тяжело представить весь объем и сложность задачи. Ведь требуется организовать согласованные – по времени, месту и задачам – действия десятков тысяч воинов, имеющих тысячи танков и орудий, и направить их на достижение единой цели. Это очень трудная и сложная задача, но она выполнялась.

Была выполнена эта задача и на этих учениях. Правда, все действия, вся операция (все учения) проходили в сложнейших климатических условиях. Вначале беспрерывно шел холодный зимний дождь со снегом, а с началом нашего наступления температура упала до минус 9—12 градусов и все вокруг покрылось сплошным льдом. Дороги и маршруты превратились в буквальном смысле в ледяной каток.

Несомненно, испытания – и морально-психологические, и физические – были колоссальными. Но личный состав со своими задачами справился. Армия была отмечена на разборе руководителем учения. И конечно, я эту оценку отношу ко всем офицерам и солдатам.

С особой благодарностью вспоминаю товарищей, которые блестяще проявили себя и на этом учении, и вообще, когда мы все вместе тянули этот огромный армейский воз. Вот их имена: генерал П.Г. Лушев – первый заместитель командарма, а в итоге своей службы стал генералом армии, первым заместителем министра обороны СССР; генерал Н.В. Сторч – начальник штаба армии, а в последующем генерал-лейтенант, начальник одного из ответственных управлений Генерального штаба; генерал В.М. Турбин – начальник Ракетных войск и артиллерии армии; Герой Советского Союза генерал М. Манакин – начальник тыла армии, затем стал начальником тыла Московского военного округа; генерал В.Н. Крот – командир 10-й гвардейской танковой дивизии, Герой Советского Союза (через несколько лет трагически погиб); генерал С.А. Стычинский – командир 12-й гвардейской танковой дивизии, в последующем генерал-полковник, первый заместитель начальника Главной инспекции Вооруженных Сил; генерал Н.С. Меркулов – командир 25-й танковой дивизии, на завершающем этапе службы руководил Донецким областным военкоматом (состояние здоровья не позволило иначе); генерал Г.И. Ворохоб – командир 47-й гвардейской танковой дивизии, в последующем переключился на педагогическую деятельность в Военной академии Генштаба; генерал В.Н. Веревкин-Рохальский – командир 207-й мотострелковой дивизии, который стал генерал-полковником и по сей день успешно трудится в должности первого заместителя председателя Комитета ветеранов войны и военной службы Российской Федерации. Конечно, было очень много и других ярких личностей, например, полковник Нестеренко – начальник оперативного отдела армии, и другие. Все они заслуживают особо теплых слов за их эффективный и самоотверженный труд, что в итоге вывело армию в лидеры Группы Советских войск в Германии.

Не описывая всю эпопею этих тяжелейших учений, скажу лишь одно: к нашей всеобщей радости и на удивление руководителей учения, армия не только в полном объеме выполнила все многогранные задачи и проявила себя при этом положительно, продемонстрировав высокую боевую способность, но и не допустила ни одного случая какого-либо происшествия, тем более с увечьем личного состава или серьезной поломкой боевой техники. А ведь участвовали на учениях десятки тысяч солдат и офицеров.

Глава 2

Политические проблемы ГДР: взгляд со стороны

Немцы – разные, но корень – один. – Весна 1971 года: парад в Магдебурге. – Ульбрихт – Хонеккер – Штоф – Гречко – Брежнев. – Расставание с армией. – Первый заместитель у трех Главкомов ГСВГ. – Войсковые учения всех уровней – школа высшего класса

Весной 1971 года в наших краях проходили маневры Национальной народной армии (ННА) Германской Демократической Республики, которые закончились парадом войск ННА в Магдебурге. После парада здесь же, в Магдебурге, проводился разбор маневров. С докладом выступил министр обороны ГДР генерал армии Г. Гофман. Разбор сопровождался показом кинохроники учений. Это выглядело очень эффектно.

Фактически мероприятие было посвящено 15-й годовщине образования Национальной народной армии ГДР. На эти торжества, естественно, прибыл наш министр обороны – Маршал Советского Союза А.А. Гречко. Приехали министры обороны и других стран социалистического содружества. Все политическое руководство ГДР, в том числе В. Ульбрихт, на протяжении всего парада, а также разбора находилось с военными. Это говорило не только о внимании к армии и флоту республики, но гораздо о большем.

А.А. Гречко, приехав в Магдебург накануне этих торжеств, остановился в гостинице Военного совета нашей армии. Затем, согласно протоколу, включился в проводимые мероприятия. А когда парад подходил к концу, он «прихватил» второго секретаря ЦК СЕПГ Э. Хонеккера, председателя Совмина ГДР В. Штофа и отправился на обед – он проходил в той же гостинице. Беседа носила доверительный характер и касалась самых сложных вопросов внутренней жизни страны. Я тоже присутствовал, однако делал вид, что всецело поглощен своими вопросами.

Беседа была весьма конструктивной и полезной. Я понял, что А.А. Гречко были даны высокие полномочия на этот счет. Результаты были впечатляющие, поэтому настроение у всех было приподнятое. Меня удивило, что министр обороны весьма свободно оперировал цифрами народного хозяйства СССР, знал хорошо показатели ГДР и ее соседей, делал сопоставления с ФРГ, где «план Маршалла» сделал свое дело – после Второй мировой войны поднял Западную Германию из гроба и сделал ее одной из мощных держав мира. Кстати, забегая вперед, надо отметить, что к 1980-м годам ГДР по объему промышленной продукции входила в число десяти ведущих индустриальных стран мира.

После обеда я отвез собеседников в здание, где проходил разбор учений. К моменту нашего прибытия он уже шел к завершению. Однако отсутствие А.А. Гречко и тем более Э. Хонеккера и В. Штофа, хоть и не особенно длительное, не осталось незамеченным. Их появление отдельные несдержанные лица встретили радостными возгласами, что вызвало явное неудовольствие В. Ульбрихта. Главнокомандующий Группой войск в Германии генерал армии В.Г. Куликов все это время был неотлучно с В. Ульбрихтом и Г. Гофманом. Судя по всему, между нашим министром обороны и Главкомом Группой на этом мероприятии были распределены функции. Но, как бы то ни было, всему приходит конец. Закончилось и это грандиозное чопорно-торжественное, проведенное строго в немецком стиле торжество. Все разъехались, и мы вместе с руководством Магдебургского округа облегченно вздохнули. Служба проходила нормально. Однако наступило лето, и пришла пора расстаться с армией. Меня назначили первым заместителем Главнокомандующего Группой войск. Мой предшественник генерал-лейтенант В. Говоров убыл командовать Прибалтийским военным округом. Разумеется, любое прощание несет на себе отпечаток печали, тем более если в то, с чем расстаешься, вложено немало труда. Армию я полюбил и знал, что наши чувства взаимны. Утешало лишь то, что я не полностью порывал со своей армией, а всего лишь переходил в Вюнсдорф и все мы оставались под знаменами Группы войск. Это облегчало расставание – все-таки еще не раз встретимся и будем общаться.

В мои функции на новом посту входили подготовка и проведение всех учений Группы войск. Это касалось и совместных учений с ННА ГДР. Кроме того, я обязан был контролировать учения, которые проводятся в армиях. А в целом меня касалось все, что являлось главным содержанием деятельности Группы войск (в том числе боевой подготовки).

Несомненно, и В.Г. Куликов, и С.К. Куркоткин, и Е.Ф. Ивановский, принимая пост Главнокомандующего Группой войск, проводили лично много учений, но все-таки это была только часть тех мероприятий, что проводились в Группе. И это объяснимо. Должность Главнокомандующего Группой в то время являлась больше военно-политической, чем чисто военной. Он должен был много времени уделять политическим и государственным органам ГДР, министерству обороны и другим министерствам этой страны, посольству Советского Союза в ГДР, различным делегациям и представительствам, приезжающим из СССР в ГДР, и т. д.

Мне же, как первому заместителю главнокомандующего, предоставлялась полная свобода действий. А поскольку учения и вообще боевая учеба войск были для меня настоящей отрадой, то, конечно, служба на новом поприще приносила мне полное удовлетворение. У меня и получалось неплохо. И главнокомандующие по достоинству оценивали мой труд, особенно Куликов и Ивановский. Что касается Куркоткина, то он относился ко мне несколько настороженно, как и ко всем офицерам, которые были близки к Куликову, его предшественнику на должности главкома. Дело в том, что в свое время Куркоткин командовал армией в Белорусском военном округе, а Куликов был у него заместителем по боевой подготовке. Затем служба сложилась так, что Куркоткин «засиделся» на Закавказском военном округе, а Куликов в это время откомандовал Киевским военным округом, затем Группой Советских войск в Германии и получил вторую по значимости в Вооруженных Силах должность – начальника Генерального штаба. Куркоткин же только был назначен на Группу войск. Будучи человеком очень завистливым и в то же время надменным, он очень переживал эту «несправедливость», не желая понимать того, что любого человека (а военного тем более) в первую очередь украшает его благородство, человечность, а в военной жизни после должности командира дивизии часто продвижение по служебной лестнице идет совершенно по не зависимым от тебя обстоятельствам, как бы ты ни работал. Итак, я полностью окунулся в свою родную стихию. Мне в полной мере приходилось взаимодействовать с начальником штаба Группы генералом Владимиром Захаровичем Якушиным – энергичным человеком с бурлящей натурой, а также с начальниками служб Группы, и особенно с командующим Ракетных войск и артиллерии генерал-лейтенантом В. Коритчуком, командующим знаменитой 16-й Воздушной армией Героем Советского Союза генерал-полковником А. Катричем, начальником инженерной службы Группы генералом С. Агановым и другими.

Но главной моей опорой было Управление боевой подготовки Группы, которым командовал генерал Сергей Иванович Молокоедов – мой старый сослуживец по Северу. То ли Север скрепляет людей, то ли доминировала личная высокая порядочность Сергея Ивановича, а может, сказывалось и то и другое, но факт остается фактом: в его лице я всегда находил полную поддержку во всех начинаниях и действиях. А окажись у Сергея Ивановича такие черты, как у Куркоткина (ведь у нас получилось приблизительно то, что у Куликова с Куркоткиным: Молокоедов был командир дивизии, а я у него – заместителем), то, конечно, мне пришлось бы преодолевать в связи с этим немало препятствий. К счастью, Молокоедов оказался полной противоположностью Куркоткину, и теперь вот я с теплом вспоминаю нашу хорошую совместную службу. Искренне благодарен ему за многое.

Несомненно, особый отпечаток накладывала ответственность за подготовку и проведение совместных с немецкими друзьями учений. У нас соблюдалась и очередность руководства этими учениями – один раз ими руководил представитель наших Вооруженных Сил (то есть Группы войск), в следующий раз – ННА ГДР. Естественно, все вопросы предварительно согласовывались со штабами (особенно по использованию полигонов, маршрутов движения войск и т. д.). Следовало отметить, что все-таки на территории ГДР было значительное количество войск: 20 наших танковых и мотострелковых дивизий и 12 дивизий ННА, плюс приблизительно такое же количество личного состава других родов войск (ракетчики, артиллеристы, авиаторы, инженерные войска, войска связи и т. д.). На небольшом «пятачке» ГДР «разгоняться» такой силе было непросто. Поэтому, чтобы добиться четкого взаимодействия всех этих сил, требовалось настоящее искусство и творчество.

Мне приходилось иметь дело непосредственно со многими военными руководителями ННА. Однако наибольшее, поистине неизгладимое впечатление на меня произвели такие личности, как министр обороны генерал армии Хайнц Гофман, начальник Главного штаба генерал Гейнц Кеслер, начальник оперативного управления генерал Фриц Штрелец (затем он стал начальником Главного штаба), главнокомандующий Сухопутными войсками генерал Хорст Штехбарт, главнокомандующий ВВС и ПВО генерал Вольфганг Рейнгольд.

Все они имели не только высокую военную и политическую подготовку, но и исключительные организаторские способности. Неспроста Национальная народная армия ГДР фактически на моих глазах выросла за 10–15 лет от нуля до грозной современной армии, оснащенной всем необходимым и способной действовать не хуже советских войск.

Естественно, мне больше всего на практике в поле приходилось взаимодействовать с главкомом Сухопутных войск ННА генералом Хорстом Штехбартом. В годы Второй мировой войны он был на Восточном фронте, как и многие другие, но обычно вспоминал это время без радости, а чаще всего не поддерживал разговор на эту тему, и правильно делал. Безусловно, это человек умный, истинный патриот своей страны и интернационалист, умудренный, зрелый политик, дающий верные оценки всему, что произошло, имеющий высокую военную квалификацию. Мы с ним провели совместно не одно крупное учение.

Говоря о патриотизме, национализме и интернационализме, хотелось привести один характерный пример. Как-то в выходной день немецкие друзья пригласили нас в Берлин на центральный стадион. Играли две футбольные команды: «Динамо» (Москва) и «Динамо» (Берлин). Так получилось, что я оказался рядом с министром государственной безопасности ГДР генералом Мильке. Это очень заслуженный человек, антифашист, очень много сделал для своего народа, за что неоднократно отмечался высшими наградами. Мы сидели вдвоем, а остальные – несколько поодаль от нас. «Болели», естественно, каждый за свою команду. Кстати, встреча закончилась боевой ничьей со счетом два – два. Но главным был наш разговор с ним в ходе матча. Время проведения этой встречи совпало с окончанием очередных Олимпийских игр. На первом месте был СССР, на втором – США, на третьем – ГДР, на четвертом – ФРГ и т. д. Я, естественно, поздравил Мильке с выдающимися достижениями команды ГДР в спорте. Успех был обусловлен в первую очередь тем, что спорт, как и в целом физическая культура нации, был возведен в этой стране в ранг государственной политики. При этом была создана не только мощная материальная база, но и классическая система подготовки молодежи. Все преобразования происходили буквально на глазах – каждая школа, каждый институт, каждое предприятие и государственное учреждение имели свою спортивную базу до бассейна включительно. И везде были штатные группы преподавателей-методистов. Это давало отличные результаты.

Отвечая на мое поздравление, Мильке сказал:

– Спасибо за теплые слова. Но вы, Валентин Иванович (он хорошо говорил по-русски), обратите внимание на один момент: если сложить все медали, заработанные на Олимпиаде спортсменами ГДР и ФРГ, то что получается? – Впечатляющая цифра.

– Получается, что немцы завоевали больше всех медалей, в том числе золотых, и могли бы занять первое место. Я откровенно рассмеялся:

– Это дух патриотизма или национализма?

– Ну вот, начинается. Я рассуждаю как прагматик без всякой политической приправы. А что касается вопросов патриотизма и национализма, то скажите мне, где тут водораздел? Должен ли каждый патриот заботиться о национальном достоинстве? Я считаю, что даже обязан. Он не должен проповедовать превосходство своей нации или национальности над другими. Все другие должны быть тоже уважаемые. Но без национальной гордости не может быть и патриотизма. Вот и я, – продолжал Мильке, – конечно, страдаю за немцев: и тех, кто живет в ГДР, и тех, кто в ФРГ. Наша нация творческая, трудолюбивая, дисциплинированная. Она во всех отношениях может всегда пребывать в числе наиболее развитых стран. Но беда немцев в том, что они, как и в России, допускают к управлению страной авантюристов, которые уже не первый раз ввергают наше отечество в беду. А ведь народ мог бы процветать.

Он говорил, а я, внимательно слушая его, конечно, внутренне соглашался. Действительно, и у нас такая же беда: то Николай II, то Хрущев. Хоть бы еще судьба не подбросила нам какого-нибудь экспериментатора-реформатора! Так я подумал тогда. А судьба распорядилась иначе. Но все это будет много позднее. Важным для меня лично событием в то время было присутствие (буквально через месяц-два после моего назначения первым заместителем главкома) при разговоре, который состоялся между Хонеккером, с одной стороны, и послом СССР в ГДР Петром Андреевичем Абросимовым – с другой. При этом присутствовали: главком В.Г. Куликов, член Военного совета – начальник Политуправления Группы Е.Е. Мальцев и я. Мы прохаживались по широким дорожкам двора-парка у дома, где жил главком, спрятанного от посторонних глаз и тем более ушей. Абросимов умышленно уехал для этой встречи в Группу войск, чтобы не подставлять Хонеккера.

Впереди шли трое: Абросимов, Хонеккер и Куликов, за ними – Мальцев и я. Но мы шли близко, и поэтому все содержание разговора было слышно. Я расценивал наше присутствие как придание этому конфиденциальному разговору, на котором присутствовали члены Военного совета Группы, особо высокой значимости. Речь шла в основном о В. Ульбрихте. Дело в том, что он в последнее время особо нервно реагировал на встречи его соратников с советскими друзьями. А вообще категорически запретил кому бы то ни было появляться в советском посольстве. Он считал, что вокруг него разыгрываются различные интриги. В то же время проводил встречи с представителями руководства партий ФРГ, например с ХДСП. При этом речь шла об отыскании путей сближения двух Германий. Во внутренней политике он совершенно не терпел каких-либо прогрессивных предложений. А ведь их было немало. Например, о решительной реконструкции предприятий машиностроения, о внедрении электроники во все сферы производства и государственного аппарата, о молодежной политике, о развитии физической культуры в стране и т. д. Хонеккер приводил многочисленные конкретные примеры. В итоге разговор свелся к тому, что либо ему, Хонеккеру, надо уходить на другую работу, вплоть до посла в какую-либо страну, или же Вальтеру Ульбрихту надо по-хорошему стать почетным председателем СЕПГ, оставив пост первого секретаря партии для Хонеккера, который был вторым секретарем. Абросимов говорил, что здесь никакого давления быть не может, что было бы хорошо, если бы Вальтер сам это предложил, а доводить до обострения отношения с человеком, который отдал всю свою жизнь борьбе за интересы народа, нельзя. Но и тянуть дальше невозможно. Что касается ухода Хонеккера с активной работы, то это недопустимо, так как вся СЕПГ и весь народ ГДР видят именно в нем достойного преемника Ульбрихта.

В итоге Абросимов сказал, что, докладывая сегодня-завтра ситуацию Леониду Ильичу, он будет просить его направить в ГДР того, кто будет авторитетен для Вальтера и кто помог бы последнему «созреть».

На этом встреча закончилась.

В последующие дни и недели я долго еще лично для себя оценивал и переоценивал обстановку и все больше убеждался в том, как сложно решаются многие проблемы государственного масштаба, когда лидер государства «поражен болезнями», мешающими ему управлять страной. Вот и с Ульбрихтом. Узурпировав всю власть в своих руках, как у нас Хрущев, он до поры до времени двигал все-таки развитие страны вперед. Но на определенном этапе стал тормозом, а эффективного механизма, чтобы убрать этот тормоз, нет. Но у нас при Сталине, например, и не надо было что-то убирать – страна развивалась высокими темпами. А вот Хрущев морочил голову всему народу десять лет. И лишь благодаря стойкости группы Политбюро во главе с Брежневым и с помощью председателя КГБ страны Семичастного все-таки удалось наконец его убрать. Но ведь он расправился практически со всеми старыми членами Политбюро. Опасался только нападать на Суслова.

Через полтора-два месяца после этого разговора Ульбрихт без потрясений, наоборот, в торжественной обстановке был возведен в ранг почетного председателя партии, а Хонеккер стал первым секретарем СЕПГ и, следовательно, главой государства. ГДР зашагала вперед и вверх.

В том же 1971 году после посещения Брежневым ГДР (вероятно, в беседе с Ульбрихтом обсуждалась и проблема пребывания его на посту первого секретаря СЕПГ) Виктор Георгиевич Куликов тоже сменил свой пост. Он был назначен начальником Генерального штаба Вооруженных Сил СССР.

Министр обороны маршал А. Гречко очень внимательно и постоянно лично следил за важнейшей группировкой Вооруженных Сил – Группой Советских войск в Германии.

Поэтому один-два раза в год он непременно появлялся в Группе и в каждый такой приезд обязательно посещал войска. Хорошо, если это был только смотр. А если подъем по тревоге и вывод войск на учения?! Конечно, в таких случаях напряжение всегда было на пределе.

Но иногда Гречко, находясь в хорошем расположении духа, допускал неожиданные и нехарактерные для него вольности (он был человеком весьма остроумным, начитанным, многогранный эрудит, понимал юмор и сам пользовался им весьма успешно). Причем это могло произойти сразу по окончании какой-нибудь официальной части.

Как-то во второй половине лета 1972 года, когда после Куликова уже откомандовал Группой войск генерал армии Куркоткин и на эту должность прибыл генерал-полковник Ивановский, министр обороны заканчивал свое пребывание в Группе. В кабинете у главкома за отдельным небольшим столиком сидели, пили чай и слушали министра обороны главком Ивановский, начальник штаба Якушин, член Военного совета Медников и я – заместитель главкома. День был субботний, время шло к обеду. Гречко высказывал свои впечатления от посещения войск (он здесь уже был трое суток и завтра улетал домой, а на вечер была назначена встреча с Гофманом). Каждый из нас, слушая его, делал пометки в своих блокнотах. Наконец министр обороны закончил и вдруг говорит:

– Мы начальника штаба оставим здесь. Возможно, будет звонить Гофман – надо будет ему передать, что я готов с ним встретиться, как договаривались, у меня в домике. А сейчас пойдем немного погуляем.

Андрей Антонович любил ходить не спеша, беседуя с попутчиками и отвечая на приветствия встречающихся военных и гражданских лиц. А с некоторыми из них затевал беседу.

Вот и на этот раз мы неторопливо шли по тротуару в сторону его домика, где он обычно останавливался. Вдруг министр останавливается и, окинув нас озорным взглядом, говорит:

– Я окончательно пришел к выводу, что мне надо провести состязание: с одной стороны – я, а с другой – представитель Военного совета Группы.

И, посмотрев каждому в глаза, продолжил:

– В программу состязаний включается: метание гранаты, бег на сто метров, плавание, фехтование и партия в шахматы. И опять смотрит, как мы реагируем. – Вы готовы?

– Конечно, товарищ министр, – сказал Ивановский, – мы будем считать за честь участвовать в таких состязаниях.

– Вот и прекрасно, – говорит Андрей Антонович, хитро улыбаясь.

Мы пошли дальше. Вдруг он опять останавливается и спрашивает:

– А кто от Военного совета будет выступать?

– Первый заместитель главкома – это по его линии, товарищ министр, да и сам Валентин Иванович спортивный человек, – ответил Ивановский.

– А вы готовы к этому? – надавил на меня министр. И, не ожидая ответа, добавил: – А вы учитываете, кто против вас выступает?

– Несомненно, товарищ министр, – ответил я.

– Последствия, которые в итоге всего этого могут быть, – представляете? – все тем же тоном вопросил министр. – Так точно.

– Ну, если «так точно», то давайте разберем тактику ваших действий на этих состязаниях. Что касается метания гранат, то можете применять любую тактику – я переплюну весь ваш Военный совет. Разберем бег на сто метров. Как вы будете бежать? Все смотрят на меня. – Конечно, я должен бежать, отставая на один метр.

– Нет, нет! Что вы?! Это очень рискованно. Вдруг у самого финиша споткнетесь и, независимо от своего желания, вылетите вперед. Надо бежать минимум в двух-трех метрах сзади.

Дружный смех завершил разбор тактики спринтерского бега.

– А теперь поедем на озеро – поплаваем. С метанием гранаты и бегом фактически уже все решено – ведь второе место тоже приз. Давайте машину.

Подошли машины, и мы через пять минут были на озере. Взяли на месте плавки, подошли к берегу.

– Значит, так. Учитывая, что на той стороне никого нет, чтобы определить, кто же первый финишировал, то мы решим эту задачу, засекая время, потраченное на преодоление расстояния от нашего берега до вот той косы.

Это было метров двести пятьдесят – триста.

– Первым запускаем представителя Военного совета. Засекайте время. Вперед!

Я прыгнул в воду и с места в карьер взял бурный темп – поплыл баттерфляем. Однако на середине дистанции дыхание мое без тренировки выглядело неважно, поэтому я перешел на «спокойный» брасс. Выйдя на берег, поднял руку – мне ответили тем же, и я трусцой побежал вдоль берега к группе. А здесь меня ожидал сюрприз.

– Пока вы бежали, мы уже подвели предварительные итоги. Метание гранат – все прекрасно понимают, кому надо отдать первое место. Оно уже исторически закреплено. Бег на сто метров – представитель Военного совета при свидетелях заявил, как он намерен бежать, а это только второе место. Плавание – представитель Военного совета фактически сошел с дистанции: надо было проплыть туда и обратно, а он обратно пробежал по берегу. Поэтому мне можно сейчас показать любое время, и первое место обеспечено. Таким образом, по трем видам соревнований из пяти представитель Военного совета утратил первое место и тем самым уже никак не может занять первое место в целом. Но даже если мы продолжим, то те же шахматы сами говорят не в пользу Военного совета. Вы в шахматной партии сдаетесь? – напирал на меня Андрей Антонович.

– Товарищ министр, военный человек не должен сдаваться без боя.

– Это верно! Но и нет смысла идти в схватку, если знаешь, что обречен. Проигрыш только еще ниже уронит престиж Военного совета.

– Картина ясная, товарищ министр, – вмешался Ивановский.

– Ну, а сейчас все в воду! Поплаваем, – и Андрей Антонович первым решительно вошел в приятное теплое озеро.

Минут через двадцать мы уже сидели за столом в доме министра, пили мягкое «Псоу». Первый тост был за победителя в состязаниях, а следующий – за второе место Военного совета Группы.

Вот таким бывал иногда Андрей Антонович Гречко. Но такое случалось редко. Вся его энергия, дар природы – незаурядный ум, организаторский талант – были направлены и посвящены строительству и развитию Вооруженных Сил, поддержанию их постоянно на высоком уровне боевой готовности. Он сам лично понимал и внушал всем нам, что без мощных, отлично подготовленных Вооруженных Сил ни наши политики, ни наши дипломаты не могут успешно решать задачи в интересах Советского Союза. Он понимал это и действовал эффективно. И был на этом поприще беспощаден к тем, кто не понимал возложенной на него ответственности за честь, достоинство и безопасность нашей Великой державы.

Глава 3

Русские, немцы и поляки

Совместные учения. – Торжества и праздники. – Деловые встречи. – Разбор конфликтов. – Учения под руководством министра обороны СССР Гречко на территории Польши и ГДР. – Новое назначение. – Л.И. Брежнев, но уже лично

Весной 1973 года я возвращаюсь с очередных учений в Вюнсдорф. Захожу в кабинет, а ко мне заскакивает порученец главкома и говорит, что Евгений Филиппович просит немедленно зайти. Сбросил свои ремни и иду к главкому. Переступив порог, вижу, как Ивановский, прижав к уху трубку телефона «ВЧ», повторяет: «Товарищ министр обороны, я все понял. Есть, товарищ министр», – и все в том же духе до окончания разговора. Положив трубку на рычаг, обратился ко мне:

– Валентин Иванович, я разговаривал с министром. Думал, что он и тебе что-то скажет, но он поставил задачу через меня. Тебе приказано срочно вылететь в Легницу – в штаб Северной группы войск. Там ждет министр. На руках надо иметь карты: двухсотку – на территорию Польши и ГДР и сотку – на восточную часть ГДР, с отмеченными на ней полигонами. Самолет я уже заказал. Через двадцать минут можно лететь – пока доедешь до Шперенберга, самолет будет готов. Прихвати с собой двух-трех операторов. Начальник штаба команду получил. Они готовят карты. – А что произошло?

– Произошло обычное: министр обороны приказал начальнику Генштаба подготовить самолет к нам в Группу на аэродром Шперенберг. Взял с собой несколько операторов, Главкома ВВС П.С. Кутахова и полетел. Как только самолет вышел из московской зоны, он вызвал командира корабля и приказал сесть на аэродроме Северной группы войск (Легница). То есть изменил пункт посадки. Это, естественно, произвело эффект внезапности, что и требовалось министру. А он приземлился и сразу поднял по тревоге всю Группу войск в Польше. Сейчас все находятся в районе сосредоточения, а одна дивизия получила задачу совершить марш на запад, к Одеру. По-моему, она уже вышла.

– А что меня может ожидать?

– Ума не приложу. Возможно, будете посредничать? Но у него есть операторы из Генштаба.

Я отправился на аэродром с операторами, вооруженными картами и «тревожными чемоданчиками», – на всякий случай каждый офицер имел небольшой чемоданчик, укомплектованный всем необходимым для жизни и деятельности: в случае внезапного подъема по тревоге или выезда в командировку.

Прилетели в Легницу. Меня уже ждала машина, которая доставила прямо к министру. А тот без всякой подготовки, как говорится, с места в карьер:

– Давайте карту! Одна танковая дивизия «поляков» (так он называл Северную группу советских войск, а нас называл «немцами») получила задачу выдвинуться к Одеру, навести наплавные мосты вот на этом участке (министр при этом показал мне на карте), переправиться на западный берег и завтра к рассвету выдвинуться в район Либерозского полигона. Захватить там выгодный рубеж и быть готовым к отражению удара противника с запада.

Ваша задача, – продолжал министр, – состоит в следующем: первое – предупредить пограничные и другие службы ГДР, что я провожу учение с форсированием реки Одер. Второе – во избежание несчастных случаев на реке и чтобы «поляки» не утонули, Группе войск в Германии выдвинуть на западный берег Одера необходимые органы эвакоспасательной службы и создать соответствующую систему, которая должна войти в контакт с Оперативной группой Северной группы войск и действующей дивизией «поляков». Третье – поднять по тревоге 79-ю танковую дивизию и без двух танковых и одного мотострелкового полка выдвинуть ее на западную окраину Либерозского полигона к утру завтрашнего дня. Три недостающих полка взять из 20, 39 и 57-й мотострелковых дивизий. Командир 79-й танковой дивизии полностью отвечает за состояние дел и выполнение боевых задач этими полками. Полки должны подключиться к дивизии на марше. Четвертое – вашим решением усилить дивизию армейской артиллерией и авиацией. Наконец, пятое – завтра в 8.00 вот в этом пункте, – министр отметил пункт на карте флажком, – я буду заслушивать командира дивизии – его решение о наступлении на поспешно занятую оборону противника. По всему остальному – решить самостоятельно.

И гигантская машина закрутилась. Были задействованы десятки тысяч военнослужащих личного состава, тысячи единиц техники и крупного вооружения. Но для нас особо сложным казалось создание на марше сводной дивизии. Ведь один из полков должен маршировать по диагонали едва ли не через всю ГДР. 39-я мотострелковая дивизия стояла почти в самом юго-западном углу страны – в районе Эйзенахского полигона.

Такими вводными министр обороны сразу убивал не двух зайцев, как говорится в пословице, а нескольких. Но главное – он проверял всю систему управления – и войск, и руководства ГСВГ и СГВ. Сам же он имел всего несколько помощников. Правда, они успевали «заглянуть» во все прорехи и доложить министру.

К 5.00 утра следующего дня «польская» дивизия полностью перешла через Одер и устремилась на Либерозский полигон. В авангарде действовал мотострелковый полк. Наша дивизия без одного полка вышла в назначенный район и готова была занять исходное положение для наступления. Решено было полк 39-й мотострелковой дивизии направить во второй эшелон. Я уточнил передний край «противника», куда уже вышли его разведывательные дозоры, а все остальное приказал разведать самостоятельно, в том числе и силами авиации.

К 8 утра министр обороны, как и обещал, уже был на командно-наблюдательном пункте командира 79-й танковой дивизии. К этому времени подошел и отставший последний полк. Командир дивизии доложил обстановку, сообщив также, что здесь, на командно-наблюдательном пункте, находятся и командиры частей дивизии. Министр приказал вызвать их и побеседовал с ними. При этом убедился, что дивизия действительно была сборной. И вдруг поставил задачу:

– Полк второго эшелона поставить в первый эшелон, заменив полк первой линии, что стоит в центре, а фланговые полки поменять местами. При этом все делать скрытно от «противника», используя лесной массив. Вот в этой группировке в 12.30 быть готовыми нанести удар по противостоящему противнику и, стремительно развивая наступление на восток, выйти на реку Одер вот на этом участке (показал по карте). Быть в готовности форсировать реку.

Командир дивизии вытер лоб, но сказал:

– Задача понятна. Разрешите действовать? Время идет.

Министр обороны согласился, что мешкать не следует, надо немедленно приступать к выполнению задачи. Приказал своей группе проверить, как дивизия проведет рокировку.

– А мы пока пойдем посмотрим на «поляков». В 12.00 вернемся на этот пункт, – добавил министр.

Все сопровождающие министра обороны, в том числе и я, сели на машины и отправились к «противнику». Подъехав к центральной вышке полигона, заметили присутствие различных начальников.

Здесь же был и командующий Северной группой войск генерал-полковник М.Т. Танкаев. Он доложил министру обстановку с дивизией. Оказалось, что авангардный мотострелковый полк уже занял назначенный дивизии рубеж, танковые же полки на подходе. Танкаев предложил министру подняться на вышку, откуда все можно будет увидеть. Однако Гречко на вышку не пошел, а, прищурив глаза, долго рассматривал на ровном, как блюдце, поле подразделения пришедшей из Польши дивизии. Они выглядели очень жидко. Но впереди был сплошной песок (немцы вообще все непригодные для сельского хозяйства земли отдавали военным).

Видно, поразмыслив, Гречко решительно пошел вперед. Естественно, мы за ним. Подавляющее большинство были в сапогах, так что по песку можно было вышагивать без особого труда. Но министр обороны и Главнокомандующий ВВС были в брюках навыпуск и в туфлях. Конечно, обувь под давлением их огромных фигур проваливалась в песок до носков включительно. И можно было себе представить, что у каждого из них творилось в туфлях. К тому раздражению Андрея Антоновича от грустной картины, которую представили передовые подразделения дивизии из Северной группы войск, добавился еще и дискомфорт, связанный с преодолением песчаного поля. Минуты через три-четыре над нашей группой появился боевой самолет – он летел приблизительно на высоте 500–600 метров.

Министр обороны остановился и посмотрел, как самолет «выписывает» круги.

– Что это? – спросил Гречко у Кутахова, Главкома ВВС.

– Разведчик, товарищ министр обороны, – самодовольно ответил Павел Степанович.

– Какой же дурак летает на такой высоте? Его же из рогатки собьют, а не только из обычного пулемета. Убрать! Кутахов скомандовал командующему 16-й Воздушной армией Катричу: «Убрать!» Катрич – своему полковнику: «Убрать!»

Прошло еще минут пятнадцать, мы уже подходили к передовой цепи обороняющихся, как вдруг опять этот самолет и опять на той же высоте начал барражировать над нашей головой.

– Кутахов, вы, в конце концов, уберете это позорище, что кружит над нами? Или вы решили продемонстрировать, что у нас бестолковая авиация? Уберите немедленно самолет!

Кутахов рыкнул на Катрича, и тот лично помчался на вышку. А самолет, будто чувствуя, что у нас происходит на земле, отвернул в сторону и исчез. Все облегченно вздохнули. Министр подошел к цепи и остановился, разглядывая солдат. И вдруг опять появляется самолет-разведчик на той же высоте и описывает те же круги. Видно, Катрич еще не добежал до вышки.

Гречко взорвался:

– Маршал авиации Кутахов! Вы, в конце концов, способны скомандовать всего лишь одному самолету или вы уже и этого не можете сделать? Вы что, умышленно испытываете мои нервы? Вы чего стоите? Марш на вышку и уберите это пугало!

Павел Степанович Кутахов рванул, как мотоцикл. За ним даже образовалось пылевое облако. Самолет улетел. Министр стал беседовать с солдатами. Кстати, увидев приближение начальников, лопатки заработали энергичнее. Поскольку здесь был песчаный грунт, то большого труда для устройства ячеек не требовалось.

– Здравствуй, солдат, – сказал министр.

– Здравия желаю, товарищ генерал, – поднялся солдат в своей ячейке на ноги.

– Я маршал. Солдату надо знать знаки различия. – Здравия желаю, товарищ маршал…

– Советского Союза, – помог кто-то из нашей группы. Солдат повторил:

– Здравия желаю, товарищ Маршал всего Советского Союза.

– Вот именно: всего Советского Союза, – подхватил Гречко. – Ну, какую же ты имеешь задачу?

Солдат оказался сообразительным и разговорчивым:

– Задача как задача: отразить, если кто сунется. И товарищу помочь справа и слева. Будем держаться, как в Брестской крепости.

– Так там была крепость, а вы все в поле, да окопы никудышные. Цепь солдатская жиденькая-жиденькая. – С этими словами Андрей Антонович с укоризной глянул на генерал-полковника Танкаева. – Сегодня горячий завтрак был? – продолжал допытываться Гречко. – Так точно. – Что было на завтрак?

Солдат посмотрел в небо, поправил пилотку и отрапортовал:

– Макароны с тушенкой, белый хлеб с маслом и сладкий чай. Все нормально.

Вроде успокоенный, министр перешел к следующему солдату. Они располагались в окопах в 30–40 метрах друг от друга и не слышали, о чем шла речь у соседа. Министр обороны, будучи очень внимательным и чутким человеком и обладая богатейшим опытом и интуицией, видно, почувствовал неладное. И, подойдя к очередному солдату, сразу в лоб спросил: – Что было на завтрак? – Как что? Как всегда – перловка!

Министр посмотрел вокруг, отыскивая глазами Танкаева.

– А масло?

– Так масло же в кашу положили, – невозмутимо отвечал солдат.

Андрей Антонович, не договорив с этим солдатом до конца, перешел к другому:

– Горячий завтрак сегодня был? Солдат мрачно посмотрел на маршала и выдавил: – Был. – И чем же вас кормили?

– Картошкой с мясом. И чай был, конечно, сладкий.

Министр быстро зашагал к вышке. Я с тяжелым чувством досады за все услышанное следовал за ним, и мое настроение с каждым шагом Андрея Антоновича, туфли которого проваливались в зыбкий песок, все более ухудшалось. Если человеку под семьдесят, то вышагивать километры вообще не просто, а если еще и по песку – тем более.

У вышки Гречко в крайне резкой форме приказал немедленно подвезти сюда завтрак, а старшины рот со своими помощниками должны по-пластунски доставить все положенное своим солдатам в термосах, в обильных количествах. Время на все это отвел – один час.

– Если через час не будет выполнено – сниму каждого, кто в этом повинен, а на злостных – передам дело в прокуратуру, – пригрозил министр, а потом заметил: – Вы посмотрите, какие солдаты! Как они выгораживают своих беспечных начальников! Ведь их фантазия в отношении того, что они завтракали, не является ложью. Это попытка отвести удар от командиров и политработников, которым доверили этих солдат. Я понимаю, что командиры дивизий и полков стремились уложиться в отведенное время и выполнить поставленную задачу. Но делать это за счет солдатского живота нельзя.

Далее события развивались более-менее прилично. Солдат накормили так, как требовал министр (по времени, по количеству и по методам, то есть по-боевому). Тут подошли главные силы дивизии «поляков», развернулись, в соответствии с решением, и приступили к инженерному оборудованию обороны. Наступающая дивизия провела перегруппировку, заново организовала наступление и готова была в 13 часов перейти в атаку. Учитывая, что и обороняющиеся к этому времени были готовы, министр обороны план действий утвердил.

Когда войска перешли к боевым действиям, на душе потеплело. Лавина танков, боевых машин пехоты, бронетранспортеров – все, стреляя (холостыми, конечно), бросилось вперед под прикрытием боевых вертолетов и ударов авиации по ближайшей глубине. Но оборона ощетинилась. Это уже не была одна «ниточка» пехоты на переднем крае. Во-первых, и передний край преобразился – здесь уже была сплошная траншея с ходами сообщения в глубину. Сразу за первой и особенно за второй траншеей находились закопанные танки и противотанковая артиллерия, которая открыла огонь по наступающим. В такой схватке тяжело определить, кто сильнее. Скорее, не было ни победителей, ни побежденных. Но наступающие, пронизав первый эшелон обороняющихся, естественно, продвигались отнюдь не триумфальным маршем. Дивизия «поляков» проводит контратаку. Наступающие своим вторым эшелоном наносят удар по флангу контратакующих и развивают наступление дальше.

У министра обороны от всей этой насыщенной динамики, грохота, лязга металла и нескончаемой стрельбы взгляд стал мягче, лицо подобрело. Это уже рефлекс настоящего военного.

Поздно вечером он дал отбой и здесь же, собрав командный состав двух дивизий, сделал короткий, но капитальный разбор. Уместно вспомнить, что важнейшей чертой маршала А.А. Гречко было то, что он всегда при проведении учений осуществлял личный контроль и разбор проводил, как правило, по-крупному и принципиально. И если у кого-то что-то не получалось, он «додавливал» и заставлял выполнять боевую задачу, но уже в более сложных условиях. Его учения – мощная школа полевой выучки всех категорий командиров и штабов.

Прошло уже четыре года, как я отслужил в Группе Советских войск в Германии. И вот как-то главком Евгений Филиппович Ивановский говорит мне: «Чует мое сердце, что мы можем расстаться». А работали мы с ним душа в душу. Вообще, у нас сложился прекрасный коллектив и расставаться было бы ни к чему. Я поинтересовался, какие признаки заставляют его об этом думать. Он четко и определенно сказал: «Суета московских кадровиков!»

Да, это признак существенный. Жизнь уже не один раз подтверждала это. Но в центральные кадровые органы ни Ивановский, ни тем более я не звонили и решили, что время покажет, а пока надо работать. А через два дня Евгений Филиппович вызывает меня, дает документ и говорит: «Читай. Такого же содержания я дал шифрограмму на имя министра обороны».

Передо мной была аттестация, которая говорила, что я достоин быть выдвинутым на должность командующего войсками округа первого разряда. Естественно, что вся аттестация была выдержана исключительно в превосходных тонах. Я поблагодарил главкома, но продолжал смотреть на него вопросительно.

В ответ услышал: «Завтра надо быть в ЦК. Так что лучше вылететь в Москву сегодня вечером. Самолет готов».

Нам обоим стало грустно.

В Москве меня встретили, привезли в гостиницу и предупредили, чтобы в 10.00 я был у заведующего административным отделом ЦК КПСС Савинкина. В 9.30 я прибыл вначале к нашему куратору в административном отделе Ивану Перфирьевичу Потапову, а уже он меня сориентировал. Оказывается, Министерство обороны представило меня на должность командующего войсками Прикарпатского военного округа. Немного рассказал об этом округе, потом предупредил, что все документы готовы и что, возможно, уже сегодня меня представят Генеральному секретарю ЦК.

В 10 часов Потапов привел меня к Савинкину. Тот в течение часа вытягивал из меня все, что касалось Группы Советских войск в Германии. Я отнес это к тому, что, видимо, сам Савинкин готовился и «сверял часы» (сверял с теми данными, которые уже у него были) и тем самым тренировал меня – а вдруг Генеральный задаст вопрос?! Николай Иванович Савинкин – старый аппаратчик, так сказать, «тертый калач». В конце концов он меня отпустил, но предупредил, чтобы в 16 часов был у него – пойдем к Леониду Ильичу.

В течение нескольких часов я обошел заместителей министра обороны, в том числе побывав у начальника Генерального штаба Куликова Виктора Георгиевича и первого заместителя министра Соколова Сергея Леонидовича, которых я считал причастными к моему предстоящему назначению. И тот и другой посмеивались, и каждый говорил, что это решение министра обороны.

В 16 часов я прибыл в ЦК, доложил и в ожидании команды сидел в вестибюле. Вдруг появляется генерал-полковник Алексей Николаевич Катрич, командующий 16-й воздушной армией нашей Группы войск.

Катрич действительно был личностью в авиации. Я питаю к нему исключительное уважение за его честность, потрясающую оперативность, высокий организаторский талант и безукоризненную летную подготовку. И не только я и другие его товарищи, но и вся армия преклонялась перед ним. Увидев Алексея Николаевича, я ахнул: – Какими судьбами?

– Да такими же, что и вы. Назначают на новую должность, хотя я и отказывался дважды.

– Если не секрет, на какую вас должность представили?

– Какой уж тут секрет, первым заместителем министра Гражданской авиации. Не хочется мне расставаться с Вооруженными Силами. Да и министр Бугаев тоже не мед. Вы знаете.

Действительно, все мы хорошо знали всю эту историю с назначением Бориса Павловича Бугаева на пост министра. Не имея за плечами ничего, этот летчик, командир транспортного самолета (в войну и после войны), волею судьбы попадает в правительственный отряд и становится командиром корабля, который закреплен за Леонидом Ильичом Брежневым. За то, что самолет всегда летал исправно, Борис Павлович получает Героя Социалистического Труда, а с назначением в 1966 году сразу на пост заместителя министра Гражданской авиации – и высокое воинское звание маршал авиации. Через год он становится первым заместителем министра, а еще через три года – министром Гражданской авиации. Коль стал министром, то и в последующем Брежнев присваивает ему Главного маршала авиации. Мало того, он становится протеже Д.Ф. Устинова, который уже после Брежнева проявляет о нем заботу, и Бугаев получает вторую Золотую Звезду Героя Социалистического Труда.

– Конечно, расставаться с Вооруженными Силами жалко, – согласился я, – но и в Гражданской авиации, где полувоенная структура и соответствующий порядок, нужны настоящие военные. Во имя Отечества.

Все это я говорил лишь для того, чтобы как-то смягчить ситуацию. Мы ходили, и Алексей Николаевич все вздыхал. Наконец вышел Николай Иванович Савинкин, и мы втроем отправились к Генеральному секретарю ЦК. По пути к Брежневу нам встретился какой-то солидный мужчина и спросил Савинкина:

– Генерал-полковников к нему ведешь? (Я тоже уже получил звание генерал-полковника.) – Да, к нему. Он свободен? – Я от него. В приемной никого не было.

Дежурный по приемной с нашим появлением сразу сказал Савинкину: можно заходить. Кабинет оказался небольшой, но уютный. Леонид Ильич подошел, тепло поздоровался и, приветливо улыбаясь, пригласил к большому столу. Он сел против нас и стал непринужденно вести беседу. Савинкин при этом стоял рядом и не садился – видно, был такой порядок. Меня Генеральный секретарь расспрашивал в основном о Группе войск. Потом внезапно спросил, а помню ли я, как я его (Брежнева) уморил во время доклада в посольстве. Конечно, я удивился, что он об этом не забыл. А случилось это в 1971 году осенью. Леонид Ильич, приехав в ГДР, решил встретиться с аппаратом посольства и руководством Группы войск (мы взяли всех основных начальников штаба и управлений Группы плюс Военные советы армии). В зале было всего человек триста. Посол П.А. Абросимов и главком В.Г. Куликов пошли вниз встречать Брежнева у входа, а мне было приказано доложить ему о сборе дипломатов и военных на встречу. Поскольку я впервые в жизни докладывал Генеральному секретарю ЦК КПСС – Верховному главнокомандующему Советского Союза, и, понимая, что лучше переборщить, чем недобрать, я рапортовал ему в присутствии всей вставшей аудитории, подробно перечисляя все его титулы, поэтому и несколько длинновато. А он стоял и повторял одно и то же: «Ох и долго. Ну, заморил. Ну, уморил», сопровождая это покачиванием головы. Но я не сдавался и, пока все не выполнил и не сделал шаг в сторону с поворотом (освободив, наконец, ему проход к трибуне), стоял перед ним как монумент, четко выговаривая каждую фразу.

Леонид Ильич подал мне руку, крепко пожал и, улыбаясь, сказал: «Наконец-то я вырвался из плена». Но раз посол и главком улыбались тоже, я понял, что все нормально. В той встрече Брежнев был на высоте. Без всяких шпаргалок он говорил непрерывно более двух с половиной часов, оперируя огромной массой цифр, широко представляя внутреннюю и внешнюю политику Советского Союза. Это был мощный руководитель Великого государства.

И вот сейчас судьба свела меня с ним так близко. Он не забыл, казалось бы, пустяковый, но, несомненно, памятный для меня лично эпизод.

Затем Леонид Ильич переключился на Прикарпатский военный округ. Перечислив некоторые особенности Западной Украины, рассмеялся и сказал:

– Но главная особенность – так это то, что я был членом Военного совета – начальником Политуправления округа.

В разговоре с Алексеем Николаевичем Катричем он очень много говорил о Гражданском воздушном флоте, его роли и месте в экономике страны и в обороне, о новшествах и перспективах, о негласном соперничестве с гражданской авиацией крупных капиталистических стран. Нашу беседу завершил вопросом:

– Надеюсь, у вас обоих нет возражения в отношении назначения?

Мы поблагодарили его за доверие, а он уже обратился к Савин-кину:

– Ну, Николай Иванович, давай документы, – и старательно поставил свою подпись.

С этого мига мы с Алексеем Николаевичем уже были в другом качестве.

Был интересный момент: Леонид Ильич, подписывая постановление, обмолвился:

– Я только недавно заметил, что моя подпись состоит из отдельно выписанных букв. Вот так-то.

Леонид Ильич пожелал нам успехов на новом поприще, и мы расстались. Попрощались и с Николаем Ивановичем Савинкиным. Я отправился в Министерство обороны, а Катрич – по своему плану.

А.А. Гречко был еще на месте. Я попросил генерала Сидорова (помощника министра) доложить обо мне и через минуту был в кабинете. Андрей Антонович ни одного вопроса не задал по Группе войск, говорил только о Прикарпатском военном округе, его важном месте в оперативно-стратегических планах Вооруженных Сил.

А в заключение сказал:

– Не задерживайся в Группе. Чтобы через пару дней был уже во Львове. На базе округа проводится важное учение.

Пожелав мне успехов, министр сказал, чтобы я позвонил, как только прибуду в округ.

В тот же вечер я улетел в Группу войск. Тем временем Евгений Филиппович Ивановский собрал в доме приемов товарищеский ужин. Были только члены Военного совета с женами. Хорошая, домашняя, теплая обстановка. И как всегда при расставании – с грустинкой.

Через двое суток я докладывал министру обороны СССР о том, что дела и должность командующего войсками Прикарпатского военного округа принял, а генерал-полковник Г.И. Обатуров – о том, что сдал их. В моей жизни и службе открылась новая страница.

Часть V

Прикарпатский военный округ

Глава 1

Округ – моя душа и мое сердце

Знакомство. – Определение принципов. – Международное учение – это тоже крещение. – А.А. Гречко задает тон работе. – Первое крупное учение. – Социально-бытовые условия – залог всего. – Гречко – Щербицкий – Машеров – Кулаков – Брежнев – Добрик. – Мой визит с окружным новаторством в Генштаб. – Венгерская поездка в составе делегации министра обороны. – Взгляды на подбор кадров. – Крупные учения «Севера» с «Югом»

Получив благословение на командование Прикарпатским военным округом, я перебирал в памяти: а что об этом округе знаю, кто им командовал, какими границами он обозначен, роль и место во всей иерархии Вооруженных Сил и т. д. Эти думы подтолкнули меня к различным разговорам, справочным материалам. Мне импонировало, что в числе лиц, которые командовали Прикарпатским военным округом (ПрикВО), были выдающиеся военачальники. О некоторых я обязан сказать.

Сразу после войны в течение более 12 лет округом руководил Герой Советского Союза и герой Сталинградской битвы Андрей Иванович Еременко. Высшее воинское звание Маршала Советского Союза он получил в этом округе. Вообще во всех отношениях это личность незаурядная – в годы Великой Отечественной войны успешно командовал восемью фронтами и тремя отдельными армиями. А в округе оставил значительный след в организации послевоенного становления строительства, развитии и подготовке войск.

На этом посту Еременко сменил тоже известный полководец – Герой Советского Союза генерал армии Кузьма Никитович Галицкий. Он был одним из основоположников проведения крупных войсковых учений.

Затем «к штурвалу» округа пришел знаменитый Иван Степанович Конев – дважды Герой Советского Союза, Маршал Советского Союза. Во время Великой Отечественной войны командовал многими фронтами, участвовал в таких исторических операциях, как разгром гитлеровских фашистов под Москвой, Курская битва, Корсунь-Шевченковская операция и Висло-Одерская, Берлинская, Пражская операции. Герой Чехословакии и Герой Монголии.

Его сменил дважды Герой Советского Союза генерал армии Павел Иванович Батов. За ним шел Герой Советского Союз генерал армии Андрей Лаврентьевич Гетман. А последнего сменил Герой Советского Союза генерал армии Петр Николаевич Лащенко. Все они, конечно, оставили ощутимый след в истории округа. Петр Николаевич много построил на территории округа. Бесспорно, его главной заслугой является сооружение здания для штаба округа. Мне довелось встречаться с ним в Военной академии Генерального штаба, где он был во время моего выпуска председателем государственной комиссии (нас познакомил генерал-полковник И. Людников, с которым он был в близких отношениях).

Но я лично не знал и ничего не слышал о генералах Бесярине и Обатурове, которые командовали округом непосредственно передо мной.

Один руководил округом совсем немного – был, к сожалению, сломлен тяжелой болезнью. А второй перешел на педагогическую работу. Но и тот и другой, конечно, трудились много и эффективно и остались в нашей памяти как деятельные личности, стремящиеся поддерживать округ на должной высоте.

Все это, конечно, психологически на меня воздействовало сильно. Волнение усилилось и после напоминания Леонида Ильича Брежнева о том, что он был членом Военного совета – начальником Политуправления округа. Одновременно это и приподняло мое настроение. Однако все это в то же время обязывало меня работать самоотверженно, чтобы не только не отступить с завоеванных рубежей, но приумножить прежние достижения округа.

К этому обязывало и оперативно-стратегическое положение Прикарпатского военного округа. Вместе с группами наших войск в странах Восточной Европы он входил в первый стратегический эшелон Вооруженных Сил Советского Союза и имел задачу – в случае агрессии противника участвовать в отражении удара, а в последующем, в составе главных сил, перейти в наступление и во взаимодействии с другими фронтами разгромить противника на территории Европы. Задача весьма ответственная и вполне реальная, в особенности если учесть уроки и опыт Второй мировой войны. Но для этого следовало немало потрудиться, труд же должен быть весьма и весьма эффективным.

Были ли объективные возможности для такого труда? Забегая вперед, я обязан сказать: да, безусловно, были. И достаточно подготовленные кадры имелись, и оснащение округа было хорошим, и инфраструктура его неплохо развита, да и размещался округ относительно компактно, и климат на западе Украины был благоприятным, а природа здесь просто благодатная.

И все же хотя Прикарпатский военный округ и был весьма видным (его частенько упоминали в докладах и речах), однако не был ярким, выдающимся. Руководство Министерства обороны и военная общественность в этом смысле больше тяготели к Группе Советских войск в Германии, Московскому, Киевскому и Дальневосточному военным округам. А наш ПрикВО был где-то в середине военных округов, групп войск и флотов.

Но, имея в потенциале перечисленные факторы, ходить в середнячках совсем негоже, думал я. Надо включать форсаж. По своему предыдущему опыту знал: чтобы получить нужный разгон, необходимо сделать конкретные шаги, в которых в округе должны были быть заинтересованы абсолютно все. Разумеется, в этом должны быть заинтересованы и органы власти всех областей, на территории которых расположен ПрикВО.

Оперативные границы нашего военного округа охватывали 10 областей (перечисляю с севера на юг и с запада на восток): Волынская, Ровенская, Львовская, Ивано-Франковская, Закарпатская, Черновицкая, Тернопольская, Хмельницкая, Житомирская и Винницкая. Естественно, вопрос повышения уровня подготовки, а следовательно, и боевой готовности войск округа ни мной, ни Военным советом округа не рассматривался абстрактно в отрыве от событий в стране и тем более вокруг Советского Союза. Поэтому мною двигало не только желание, чтобы округ занял престижное (точнее, уважаемое) положение среди других военных округов. Такое чувство, скрывать не буду, сопровождало меня всю жизнь. Всегда хотелось, чтобы полк, дивизия, корпус, армия, округ стали первыми. Но главным и определяющим, конечно, было стремление повышать боевую готовность вверенных мне войск для того, чтобы достойно ответить на все происки врага. Ведь мир все время балансировал на грани вселенского пожара, «холодная война» была в разгаре.

Еще не закончилась эпопея во Вьетнаме, как началась арабо-израильская война 1967 года. Толком не разобрались с этими событиями – возник чехословацкий кризис 1968 года. Не закончилась трескотня в прессе по этому вопросу, как опять начали накаляться отношения в Юго-Восточной Азии и на Ближнем Востоке, в 1972 году закапризничал президент Египта. Все эти события США используют для своего укрепления в НАТО и в Европе. И, как бы в подтверждение моих мыслей о необходимости принятия дополнительных мер по повышению боевой готовности войск округа, осенью этого же 1973 года все-таки разразился кризис на Ближнем Востоке (Египет и Сирия – с одной стороны и Израиль – с другой). Положение осложняли наши распри с Китаем, которые были совсем ни к чему.

Хотя, конечно, в это же время были и Хельсинки, и Вена, и поездки летом 1973 года Брежнева в США, где он с президентом Ричардом Никсоном подписал целый ряд принципиальных документов, в том числе соглашение о предотвращении ядерной войны. Все это было. Но «холодная война» продолжалась, напряжение нарастало, устремления США всем были понятны без разъяснений. Ясно было и то, что единственным сдерживающим фактором, стабилизирующей силой в мире может быть только Советский Союз со своей экономической и особенно военной мощью.

С такими мыслями я прибыл к новому месту службы и приступил к своим обязанностям. После представления Управлению округа (штабу, службам и т. д.) я подробно познакомился с Военным советом – со всеми вместе и персонально с каждым, с начальниками служб и управлений округа. Лейтмотивом моих бесед было выяснение, что требуется для того, чтобы подтолкнуть весь личный состав к более решительным действиям в боевой учебе. Принципиальный вывод сводился к трем позициям: первое – осовременить материальную базу для жизни и учебы; второе – всем включиться в пропаганду жизни по Уставу (для всех); третье – решительно поддерживать и поощрять всех старательных солдат и офицеров.

Поскольку уже через неделю после своего прибытия я обязан был проводить международные учения и времени на дальнейшую подготовку и изучение войск практически не было, я ограничился тем, что облетел все три армии, где встретился с Военными советами и с командирами дивизий и бригад этих армий. Коли уж вступил в командование, управление нужно взять в свои руки. Пообещав в ближайшее время появиться во всех соединениях, я предложил всем командирам подготовить свои предложения по совершенствованию нашей жизни и учебы в рамках возможного.

Учение, которое я должен был проводить (а оно было спланировано еще в начале года Генеральным штабом), действительно было международным, однако звучание было громким, а участие – скромным. В нем участвовали войска Советского Союза, Болгарии и Венгрии. Вооруженные силы двух последних стран были представлены управлением мотострелковой дивизии, в подчинении которой был один развернутый мотострелковый полк, усиленный дивизионом артиллерии. Однако это небольшое войско от министерств обороны Болгарии и Венгрии сопровождала оперативная группа – около двадцати человек, в том числе половина генералов. Старший из них – заместитель министра обороны.

Было понятно, что учение носит в первую очередь военно-политический характер. Нам было необходимо продемонстрировать единство, способность умело и уверенно действовать вместе при выполнении общей боевой задачи. Руководителем учения был определен командующий войсками Прикарпатского военного округа.

Когда я окунулся в подготовку учения, то обнаружил, что, кроме плана проведения этого учения, то есть непосредственного участия этих дивизий и их полков в выполнении определенных задач, на Львовском учебном центре ничего нет. Не было даже плана политического обеспечения этого мероприятия, не говоря уже о материально-техническом и финансовом обеспечении. Ни Генеральный штаб, ни Главное политическое управление, ни штаб тыла Вооруженных Сил, ни Центральное финансовое управление Министерства обороны, то есть все, к кому я как молодой командующий войсками обратился за помощью, чтобы мне разъяснили, кто же обязан материально обеспечивать прибывающие войска (это уже тысячи человек и тысячи единиц боевой техники), – ничего толком мне не сказали. Даже начальник тыла генерал армии С.К. Куркоткин и тот лишь заметил:

– Все в рамках тех лимитов, которые отпущены округу. – Так это же округу отпущено, а не Варшавскому договору?!

– Больше ничего утешительного сказать не могу.

Видно было, что центр не позаботился, а на месте посчитали, что войск не так уж много, все обойдется. Поэтому пришлось все этапы пройти от начала и до конца. В самом тяжелом положении оказались болгары. Им надо было пересечь всю Румынию по железной дороге, затем, выгрузившись у нас (а мы должны были их встретить и принять), совершить марш по нашим полевым маршрутам (а не по шоссейным дорогам, так как много танков), пройти все Закарпатье и выйти на Львовский полигон. Этими же маршрутами на день раньше должны были пройти венгры. Следовательно, маршруты – инженерная обработка проезжей части (а это 700 километров – два маршрута по 350), эвакоспасательная служба, комендантские участки и регулирование, пункты заправки, техобслуживания и медицинского обеспечения, продовольственные пункты, связь (в том числе громкоговорящая), подвижные пункты наблюдения на вертолетах, наконец, пункты встречи местного населения с солдатами братских армий – все это на нашей совести и ответственности.

Наиболее остро стоял вопрос о размещении старшей категории офицеров (полковников и генералов), поскольку учебный центр располагал только солдатской казармой и столовой.

Заниматься самобичеванием и говорить о том, что мы оказались в этом смысле несостоятельными, смысла не было. Говори не говори – положение не изменится! Чтобы как-то смягчить этот дискомфорт, я сам со своими помощниками выехал в учебный центр и жил там в автобусе. В каждую опергруппу болгарской и венгерской армий выдал по 10 штук таких же командирских автобусов, создал полевой блок бытового обслуживания, приспособил казарму и столовую для жизни офицеров.

Что касается войск, то для них были подготовлены по всем правилам два хороших лагерных городка со всеми элементами для жизни и быта в поле.

Перед учением мы провели совместный митинг. От каждой армии выступили солдат и офицер. Двое суток отвели для подготовки личного состава, техники и вооружения. А сами учения продолжались пять суток. Прошли они ровно. Сложных ситуаций не возникло. Никаких происшествий не произошло. На заключительном этапе опять прошел митинг, но уже с участием представителей общественных организаций Львова и Львовской области. Всем все понравилось. Все остались довольны. Каждый воин получил на память простенький сувенир.

Теперь задача состояла в том, чтобы войска Болгарии и Венгрии были отправлены теми же маршрутами и тем же методом обратно. Это тоже была целая эпопея. Однако все обошлось. К счастью, нам благоприятствовала погода. Пожалуй, это единственное, во что нам не надо было вмешиваться.

Как только отбыл последний болгарский эшелон, я доложил шифровкой в Генеральный штаб, что учения прошли, цели достигнуты, происшествий не произошло, а более подробный отчет будет представлен почтой.

Буквально на следующий день утром звонит аппарат «ВЧ». Поднимаю трубку. Голос дежурного телефониста: «Генерал Варенников? Сейчас будете говорить с министром обороны».

Как всегда в таких случаях, молниеносно перебираю вопросы, которые могут возникнуть.

– Здравствуйте, – тихо проговорил маршал Гречко. Мы уже знали, что чем тише он говорит, тем тяжелее жди от него удара.

– Здравия желаю, товарищ министр обороны, – поздоровался я и до предела напрягся, чтобы «не потерять» ни одного слова.

– Мне тут доложили, что у вас в округе какое-то учение проходило… И вроде болгары и венгры участвовали.

Я кратко доложил.

– О таких делах надо докладывать министру обороны. Понятно? – Понятно, товарищ министр обороны.

В трубке пошли гудки отбоя. «Неважные у тебя, Валентин Иванович, дела. Надо прибавить оборотов», – подумал я. Но в то же время не считал, что само учение прошло слабо. Все было нормально. Вот с докладом действительно прокол.

Позвонил начальнику штаба округа генерал-лейтенанту Е. Малашенко, чтобы зашел. А тут опять звонит аппарат «ВЧ». Снимаю трубку, представляюсь. Мне в ответ: – Здравствуйте, товарищ Варенников. Это Якубовский.

– Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза.

– Вот вас только что назначили на округ, а вы вроде уже и зазнались – совместное учение с болгарами и венграми провели?

– Провели!

– Так хоть бы словом обмолвились: так, мол, и так – по плану Генштаба и Главкомата объединенных Вооруженных Сил и так далее. Ничего подобного – ни мне, ни Сергею Матвеевичу Штеменко. Он же начальник штаба армий стран Варшавского договора.

– Товарищ маршал, я, конечно, виноват – ограничился только телеграммой на наш Генштаб. Позвольте я доложу.

– Да чего уж теперь докладывать. Мне министр обороны маршал Гречко все «разъяснил». Да и телеграммы я получил из Будапешта и Софии. Так что теперь все ясно. А вот на будущее попрошу не забывать. До свидания. – До свидания, товарищ маршал.

Малашенко весь наш разговор слышал и понял, что к чему.

– Товарищ командующий, им всем надо обязательно все докладывать и устно, и письменно, – посоветовал он мне. – Буквально все – от дивизионного учения и выше. Они любят это. Чувствуют войска. Сейчас вот подготовим письменный доклад-отчет и пошлем не только министру, но и всем заместителям, главкомам.

Генерал-лейтенант Е. Малашенко – опытный начальник штаба. Пережил уже нескольких командующих. Весьма активный и энергичный офицер. Конечно, давно заслуживал выдвижения. Но почему-то продолжает сидеть на своем месте. Однако это совершенно не сказывалось на его настроении и деятельности – он продолжал умело выполнять свои функции и хорошо помогал мне врасти в обстановку.

Вдвоем с ним мы уточнили план последующих наших действий. Пригласили членов Военного совета, еще раз оговорили все вопросы, и я отправился в войска из расчета: на армию – одна неделя, на отдельную дивизию – один день. Мое изучение, а не общее знакомство в итоге имело цель – определить, что и в какие сроки мы должны сделать, чтобы учебная база была отличной, а военные городки сделать современными и уютными. А также определить, что должны сделать для офицеров и их семей, чтобы они жили хорошо и, следовательно, офицеры могли бы полностью отдаваться службе. При этом, конечно, на первое место ставились вопросы строительства жилых домов, гостиниц, Домов офицеров и комбинатов бытового обслуживания, в том числе столовых. Создание максимально благоприятных материально-бытовых условий для всего личного состава и офицерских семей, опора на офицеров округа, частое общение с солдатами, сержантами и офицерами (прапорщиками) и оперативное разрешение возникших проблем – всегда должны быть в центре внимания Военных советов округа и армий. А уже на этой базе можно строить боевую учебу и повышать боевую готовность частей и соединений.

Знакомство с руководством всех десяти областей и руководством Украины у меня прошло удачно. По существовавшему в то время положению, в состав Военного совета военного округа входил первый секретарь того обкома КПСС, где располагалось Управление военного округа. У нас в ПрикВО в состав Военного совета округа входил первый секретарь Львовского обкома Василий Степанович Куцевол, а в Киевском военном округе – первый секретарь Политбюро ЦК Компартии Украины Владимир Васильевич Щербицкий.

В Киеве знакомство мое прошло сразу после Пленума ЦК КПУ, куда я был приглашен вместе с членом Военного совета округа. Первый секретарь Львовского обкома Куцевол в перерыве между заседаниями представил меня В.В. Щербицкому, и мы договорились, что я задержусь на сутки, и тогда уже в спокойной обстановке можно будет побеседовать. На этой встрече я рассказал им о своей службе и о планах – с учетом того, что уже я увидел. А Владимир Васильевич в присутствии председателя Совмина Украины Александра Ивановича Ляшко рассказал о состоянии экономики и культуры республики и перспективах развития ее. Обратил мое внимание на ту заботу, которую руководство Украины проявляет в отношении трех военных округов (Киевского, Прикарпатского и Одесского), Черноморского флота и пограничного округа. В заключение Владимир Васильевич сказал:

– Мы готовы поддержать, в том числе и материально, все прогрессивные инициативы Прикарпатского военного округа. Можете рассчитывать на нашу помощь.

Я искренне поблагодарил его. Был, разумеется, очень рад такому заявлению на столь высоком уровне. Сказал, что при необходимости воспользуюсь этой любезностью, но злоупотреблять не буду. Однако я не сдержал своего слова. Я не только злоупотреблял благосклонностью правительства Украины и руководства всех десяти областей, где располагались части ПрикВО, но и забирался со своими просьбами в другие области Украины, которые находились за оперативными границами нашего округа. Наш военный округ для областей, где располагались воинские части, оставил многое. Взять хотя бы Львов. В начале улицы Стрийской воздвигли памятник воинам Великой Отечественной войны. Здесь же рядом построили прекрасный музей на эту же тему с Аллеей Славы. На этой же улице был фактически заново создан классический военный городок и переустроено военное политическое училище. А в конце Стрийской и налево вырос новый микрорайон с широченной улицей-проспектом, на котором были устроены фонтаны и скверы. Формально улица носила и носит свое название, а благодарные львовяне называли ее именем автора этой книги.

Во Львове и подо Львовом было построено много и других уникальных сооружений. Например, рядом со штабом округа появилась 12-этажная гостиница «Россия» с прекрасным рестораном-столовой. При входе сооружен огромный цветомузыкальный фонтан. А напротив – огромный спортивный комплекс с прекрасным футбольным полем, беговыми дорожками по периметру и спортивными площадками для прыжков и метания (то есть все для легкой атлетики). А еще здесь были: крытые бассейн и конкур, огромное здание для размещения спортсменов при проведении всесоюзных или международных соревнований – гостиница с буфетами, барами и саунами. И конечно, наша гордость – спортивное стрельбище, которое включало оборудованное ультрасовременное поле и громадное классическое здание в несколько этажей. На этом стрельбище с выполнением всех международных норм проводились соревнования – от стрельбы из пневматического оружия до спортивной – охотничьей стрельбы по тарелочкам и даже из боевой винтовки (карабина) на дистанцию в 300 метров. Вы можете себе представить стрельбище в центре современного города, где можно стрелять на 300 метров из боевого оружия? У нас в СССР такого больше нигде не было.

С этим объектом связан один интересный эпизод. Центральный вход в мощное высокое и длинное здание стрельбища был выполнен из толстого зеркального стекла в три цвета (около 9—10 метров высоты) с мраморным черным полом и колоннами. Далее шел огромный и тоже мраморный вестибюль, а от него расходились просторные, с очень высокими и светлыми потолками триумфальные лестницы во внутренние помещения. В центре был устроен тихий фонтан, вдоль стен стояли оригинальные напольные вазы с цветами, кое-где кресла и журнальные столики. В тот день должны были проходить международные соревнования. Уже съезжались их участники. Для ознакомления вошла в вестибюль английская команда. Вошла и замерла, рассматривая все вокруг. Затем старший подошел к нашему сотруднику (а он отлично владел иностранными языками – немецким и английским) и шепотом спрашивает: – А где здесь стрельбище? – Вы находитесь на стрельбище, – спокойно и ровно отвечает наш сотрудник, – я сейчас приглашу инструктора, и он вам все покажет, в том числе и место для размещения вашей команды.

И подобные эпизоды у нас бывали нередко.

Я мог бы долго перечислять все существенное, что было создано в округе в те годы. Но главным и принципиальным для меня были уникальные военные городки с жилым офицерским фондом. Почти во всех 16 дивизиях и 5 бригадах произошли капитальные изменения. Лишь Волынский и еще два-три гарнизона были затронуты частично. Даже в Стороженце Черновицкой области был фактически заново построен рядом с танковой директрисой и стрельбищем военный городок.

Что же касается Львова и его подступов, то, кроме сказанного, нелишне отметить еще кое-что. По дороге из Киева во Львов при въезде в последний на возвышенности рядом с магистралью была установлена огромная динамичная скульптурная группа – «летящие» галопом конники. Памятник поставлен в честь Конной армии Буденного, когда она громила белополяков. Она и сейчас обращена в сторону Запада. Это – детище области, но с участием нашего округа.

А на окраине города Нестерова – в 10 километрах севернее Львова – был построен мемориал в честь русского летчика капитана Петра Николаевича Нестерова – пионера высшего пилотажа российской авиации. Кроме самого памятника в виде «мертвой петли» с летящим самолетом, широкой и длинной парадной взлетной полосы с цветами, подходящей к этому памятнику, прямо у дороги построили небольшой музей, где было собрано все возможное, что напоминало о Нестерове. На открытие мемориала собралось несколько десятков тысяч жителей городов Львова и Нестерова. Мы пригласили дочь Нестерова (уже старушку). Она приехала со своим внуком, то есть правнуком Петра Николаевича. Состоялись митинг, торжественное прохождение войск и небольшой воздушный парад. В заключение было устроено массовое народное гулянье.

Памятник был установлен именно там, где трагически закончился последний полет П.Н. Нестерова.

Вскоре после увековечивания нашего славного соотечественника родилась волнующая традиция: каждый, кто проезжал мимо мемориала, непременно останавливался и в течение нескольких минут отдавал Нестерову дань памяти и уважения. Так естественно и ненавязчиво у людей развивалось и укреплялось чувство патриотизма и гордости за наших славных соотечественников.

Но все это – памятники, военные городки, жилые массивы, учебные центры и т. д. – появлялось через год, два, три и т. д. А в 1973 году после международного учения, где я получил свое первое крещение на новом посту, нас ожидало осенью уже новое испытание.

Дело в том, что по плану боевой и оперативной подготовки под руководством командующего войсками округа должны быть проведены: в сентябре – учения с боевой стрельбой с 26-й артиллерийской дивизией округа (командир дивизии – генерал-майор Владимир Михайлович Михалкин, ныне маршал артиллерии, – командовал Ракетными войсками и артиллерией Сухопутных войск Вооруженных Сил), а в октябре – войсковые тактические учения со знаменитой 24-й Железной мотострелковой дивизией (командир – полковник Константин Алексеевич Кочетов, ныне генерал армии, последняя его должность – первый заместитель министра обороны СССР, а до этого он успешно командовал Южной Группой войск, Закавказским и Московским военными округами. Дивизия еще со времен Гражданской войны называлась Железной.

Учитывая сложившуюся обстановку, я принимаю решение провести учения одновременно с двумя дивизиями и, естественно, с боевой стрельбой. По моему замыслу, в плане учения предусматривалось, что 24-я дивизия, действуя на направлении главного удара армии, получает для усиления артиллерийскую дивизию (хотя реально на войне такого и не бывало) для гарантированного прорыва обороны противника.

Посоветовавшись с заместителями командующего войсками, со штабом и начальником Ракетных войск и артиллерии округа, я понял, что в их лице не только нашел поддержку – они высоко оценили мой замысел, что мне было весьма дорого. Окрыленный этой идеей и помня замечание министра обороны о том, что я обязан докладывать ему лично о всех крупных учениях, я решил позвонить маршалу А.А. Гречко.

С министром обороны меня соединили сразу. Вначале я доложил общую обстановку по округу, затем – о предстоящих учениях с мотострелковой и артиллерийской дивизиями, а также как я мыслил это проводить. А в конце добавил:

– Предполагаем, что учения должны быть интересными. Приглашаем вас, товарищ министр обороны.

– В принципе я согласен и на учения приеду. Тем более что в Прикарпатском округе уже давно не был. Но рамки учений немного расширим. Я сейчас дам задание Генштабу и через полтора-два часа перезвоню.

Все это, конечно, меня озадачило. Само появление министра обороны уже таило в себе множество проблем и неожиданностей. Конечно, я обязан был пригласить его, было бы просто неприлично, если бы я этого не сделал. Однако член Военного совета, начальник Политуправления округа генерал-лейтенант Фомичев ворчал:

– Надо было воздержаться от приглашения. Во-первых, мы с этими дивизиями не проведем учения так, как требуется. А во-вторых, с ним понаедет полно начальников и, конечно, каждому надо уделить внимание, вместо того чтобы заниматься войсками.

– Вопрос уже решен. Конечно, всем нам лично надо будет прибавить обороты. Но вы-то особенно не переживайте – Алексей Алексеевич Епишев своим социал-либеральным характером Политуправлению округа не создаст никаких проблем, так что будьте спокойны.

– Но он не даст мне заниматься войсками!

– Верно. Поручите все заместителю – генералу Шевкуну, пусть набирается опыта. А вы лелейте своего начальника.

Меня, конечно, предстоящая суета вокруг начальства особо не трогала. А вот фраза министра обороны: «Рамки учений расширим» – в себе таила многое. И мы уже с новым начальником штаба округа генералом В. Аболенсом (Е. Малашенко уехал на выдвижение в центральный аппарат) стали делать различные прикидки. Но оказалось, что это был напрасный труд – Андрей Антонович, верный себе, выдал нам такую вводную, что у всех глаза полезли на лоб. Правда, лично я, имея уже опыт по Группе войск, особо не удивился.

Как и обещал, Гречко позвонил через пару часов. – В целом план проведения учений утверждаю, – сказал он. – Но это будут не односторонние, а двусторонние учения, и не дивизионные, а армейские, и не только на Львовском, но и на Ровенском и Игнатпольском полигонах. Действуют «Восточная» и «Западная» сторона. На «Восточной» стороне – 8-я гвардейская танковая армия, что стоит в Житомире и вокруг. Она должна быть в таком составе: 23-я танковая дивизия – полностью, остальные дивизии и бригады армии – только своими управлениями и обозначенными войсками по вашему решению. Исходное положение – восточный район Игнатпольского полигона. Передний край противника проходит с севера на юг посередине полигона. Задача армии – прорвать промежуточный рубеж обороны и, развив наступление на запад, овладеть Ровно, а далее ударом на юго-запад развить наступление на Львов. «Западная» сторона должна быть представлена 13-й армией в составе 24-й Железной мотострелковой дивизии по полному штату, а остальные дивизии и бригады армии – как и в 8-й гвардейской танковой армии, то есть только управлениями и обозначенными войсками. Противник перед 13-й армией занимает подготовленную оборону, и ей предстоит ее прорывать. Вот вы можете и отработать это на Львовском полигоне, как спланировали, – с боевой стрельбой. Здесь, на полигоне, сосредоточьте всех участников учений этой стороны. Передний край противника пройдет тоже где-то посередине полигона с севера на юг. Задача армии – прорвать оборону, захватить район Ровно и далее развивать наступление на Житомир.

На Ровенском полигоне в первой половине дня в понедельник необходимо разыграть встречное сражение. Грубый расчет такой: в пятницу – прорыв, суббота и воскресенье – преследование отходящего противника (в эти дни движение транспорта менее активное), к исходу воскресенья разведка сторон нащупает друг друга и произойдет столкновение охранений. И основные действия в понедельник. Руководитель учений – командующий войсками округа. Я прилетаю в воскресенье. Все неясные вопросы в Генеральный штаб. Шифровку получите. До свидания!

Мы все, кто был в это время у меня в кабинете, – первый заместитель командующего войсками, начальник штаба округа и член Военного совета – немного помолчали (в трубке аппарата «ВЧ» звуки были четкие и ясные, поэтому присутствовавшие слушали указания министра – я трубку держал, не прижимая ее к уху). Каждый, видимо, постигал суть сказанного. Я делал записи разговора с маршалом Гречко, а потом попросил начальника штаба вызвать начальника оперативного управления и остальных членов Военного совета.

Министр обороны никогда не давал таких подробных разъяснений. Обычно они сводились к трем – пяти лаконичным, но емким фразам. Столь необычную разговорчивость министра я объяснил двумя причинами: во-первых, тем, что в округе молодой командующий, и, во-вторых, тем, что к этому учению было проявлено несколько повышенное внимание.

Когда собрались все приглашенные, я еще раз зачитал указания министра обороны, раскрыв различные положения подробнее своими комментариями. Здесь же дал задания по созданию плана подготовки и обеспечения предстоящих учений, определил участки и участковых посредников, отдал все предварительные распоряжения, в том числе командующим армиями – участникам учений.

Когда совещание закончилось, все разошлись, а я собирался идти в оперативное управление разрабатывать оперативно-тактическую часть плана учений, вдруг опять звонок аппарата «ВЧ». Снимаю трубку и слышу вопрос:

– А где я буду в Ровно ночевать?

Сразу не понял, кто спрашивает. Но когда невидимый собеседник добавил, что приедет с ним еще человек девять-десять, то я сообразил, что это министр обороны.

– Я хотел вам предложить обкомовскую гостиницу. Это в двадцати минутах езды до полигона, – нашелся я.

– Во-первых, чужое предлагать некорректно; во-вторых, я еду не в Ровенский обком, а в Прикарпатский военный округ; в-третьих, я же еду не на блины, а на учения – почему я должен нежиться на обкомовских подушках? Я и все, кто со мной прилетит, будем жить в поле – на полигоне в палатках. Ясно?

– Так точно, товарищ министр обороны, – размещение на полигоне в палатках.

Министр положил трубку, а я задумался: погода на улице была скверная, да и прогноз не предвещал ничего утешительного – конец осени. В этом году похолодание началось рано, но главное – шли частые дожди со снегом. Конечно, эта «вводная» Андрея Антоновича поставила перед нами еще одну проблему. Ведь надо было разместить не просто министра, а министра обороны – члена Политбюро ЦК КПСС и его соратников. Даже если бы он не был членом Политбюро, то и в этом случае его нельзя рассматривать как просто министра. Это министр министров. Под его началом пять видов Вооруженных Сил и огромный тыл плюс Главные управления типа бронетанкового, автотракторного, ракетно-артиллерийского, инженерного, противохимической защиты, космического, ядерных боеприпасов – все это своеобразные министерства. И он собирается жить в палатке?!

Вообще надо сказать, что А.А. Гречко был большим оригиналом. Забегая вперед, расскажу об одном эпизоде, который произошел с ним в Финляндии. Об этом мне поведал начальник Главного штаба финской армии (в Финляндии вместо Генштаба – Главный штаб), когда я был там с ответным официальным визитом уже в 1981 году во главе нашей военной делегации. Произошло это так. В начале 1970-х годов Андрей Антонович был, тоже с дружеским официальным визитом, у финнов. В Хельсинки его вместе с сопровождающей группой разместили в центральной гостинице неподалеку от президентского дворца. Утром в воскресенье обнаружилось, что министра обороны СССР в гостинице нет. Поднялся переполох – это же настоящий скандал – министр обороны пропал в дружественной стране. Все службы были подняты на ноги, но министра не обнаружили! И лишь через три часа его заметили на экзотическом рынке, что на площади между дворцом президента и Финским заливом. Сюда еще до восхода солнца приходят яхты и другие небольшие суденышки из разных стран, а также съезжаются торговцы на автомобилях, и тоже не только из Финляндии. Разбиваются яркие шатры, расставляется оригинальная складная мебель для развешивания и раскладки по полочкам разного товара. Там можно увидеть все – от собольих и норковых шуб, драгоценных современных украшений и антикварных изделий до ружей, сабель, топоров и якорных цепей; от попугаев и обезьян Южной Америки до упитанных бычков, гусей и уток из Австралии; от свежего мяса всех видов, колбас, масла, сыров, свежепосоленной и живой семги до французских вин, армянского коньяка, ангольской папайи и кокосовых орехов; от снеговых и водных лыж до классических «мерседесов», «линкольнов» и даже летающих крыльев. Рынок-чудо, рынок-музей, причем с образцовым порядком. Когда он к вечеру разъезжается – остается чистая, без единой соринки, торжественная плошадь.

Так вот, видно, Андрей Антонович прослышал про это чудо и решил сам, тайком от охраны, в спортивном костюме в 7 часов утра (а подъем назначил на 8) выскользнуть из гостиницы. А дорожка – две минуты спокойной ходьбы. И ему удалось незаметно смешаться со всеми на рынке. Лишь специальная полиция, имея на руках фотографию Гречко, без труда, но уже в десятом часу обнаружила его на этом рынке. Министр, как жираф, неторопливо вышагивал между рядами, на голову возвышаясь над всеми, поэтому его видно было издалека, и он сразу бросался в глаза. Просто никому и в голову не могло прийти, что он окажется именно здесь. Через несколько минут после обнаружения адъютант и служба безопасности уже были возле него и уговорили идти в гостиницу. А он, довольный тем, что обвел всех, и довольный «экскурсией» без сопровождающих лиц, опять вступил в границы протокола визита.

Так что его желанию жить во время учений в палатке удивляться не приходилось. Меня беспокоило другое – на полигоне надо было не только создать нормальные человеческие условия и, в первую очередь, чтобы было тепло, но главное, чтобы служба охраны могла выполнить свои функции. Все-таки Западная Украина, лес, вдали от населенных пунктов. Это не Арбат и тем более не Кремль.

Но вот начались учения. Мы отработали все, что требовалось на Львовском и Игнатпольском полигонах, и войска с обоих «полюсов» устремились на Ровно, решая по пути отдельные тактические задачи, которые предусмотрены планом и которые в установленное время «подкидывают» посредники (до реальной встречи) сторон.

Точно в назначенный час я встретил министра обороны на аэродроме. На встречу прибыли и руководители Ровенской области. Несмотря на плохую погоду, настроение у всех было приподнятое. Надо заметить, что маршал Гречко у партийных и советских органов страны пользовался не просто авторитетом, а глубоким уважением, так же как и маршал Жуков. Вместе с министром прилетели, как всегда, начальник Главпура А.А. Епишев, Главнокомандующий ВВС П.С. Кутахов и несколько других офицеров, в основном операторов. Кстати, за сутки до начала учений к нам в 8-ю Гвардейскую танковую и в 13-ю армии, а также в их дивизии прибыли офицеры Генштаба и Главного управления боевой подготовки, которые все вопросы, начиная с подъема войск и штабов по тревоге, взяли на контроль. Разумеется, к ним я приставил своих офицеров с той целью, чтобы взгляды и тем более оценки тех или иных действий были одинаковы.

Но самое интересное, что с министром прилетел и первый заместитель начальника Главного оперативного управления Генштаба генерал-полковник Иван Георгиевич Николаев, что бывало крайне редко.

Так состоялось первое наше с ним знакомство. Отличительной чертой Ивана Георгиевича были не только его уникальная память и способность в короткие сроки подготовить любой документ высокой сложности, но самое главное то, что он «нюхом чуял» развитие любых событий. Это то самое предвидение, которым должен обладать любой офицер, а работник Генштаба – тем более. Пока министр беседовал с руководством области, мы с ним перебросились несколькими фразами, вследствие чего договорились поехать в штаб руководства учением, а там неподалеку и «резиденция» министра в палатке.

– Ну, так что? – обратился министр обороны ко мне. – День уже заканчивается, а мы все гуляем.

– Предлагаю проехать в штаб руководства.

Министр обороны поблагодарил местное руководство за приглашение остановиться в Ровно и сказал при этом, косясь в мою сторону: «У нас здесь есть турбаза». Затем пригласил их всех, а также сказал, что пригласит из Луцка (Волынская область) и из Житомира «на сражение, которое, очевидно, завтра начнется часов в 8–9 утра».

Начальник штаба руководства генерал Аболенс нас уже ожидал. В очень большой палатке, составленной из брезента с ярко-белым подбоем изнутри, были развешаны карты, популярно составленные схемы и диорамы. Я в течение часа доложил план проведения учения. Министр задал мне и начальнику штаба много уточняющих вопросов. Затем он захотел переговорить с командармами, а также с командирами развернутых, действующих на учениях дивизий (общение шло по радио, войска были в движении). Не все шло гладко, но разговор в целом получился.

Все, кроме Николаева, отправились в «резиденцию», а Иван Георгиевич получил у министра разрешение остаться с двумя своими офицерами для уточнения некоторых вопросов. Палатки стояли в спелом, но мрачном из-за промозглой погоды лесу. От палатки к палатке были брошены деревянные мостки, так как вокруг набралось много воды. Уже стемнело, и входы везде были освещены.

– Всем устроиться и через десять минут – на ужин. Где столовая? – спросил министр.

– В центре, товарищ министр обороны.

В столовой – большой палатке – собрались за общим столом. Было уютно, тепло, светло, а на столе аппетитная еда. Перед трапезой Андрей Антонович сказал, что успел «пробежать» газеты и даже проверить работу телевизора. В центре внимания прессы – подготовка к Всемирному конгрессу миролюбивых сил, который должен состояться в конце октября в Москве. Приступив к еде, продолжали обсуждать предстоящие учения.

– Павел Степанович, – начал министр, – а ведь с погодой – это твоя работа!

– Товарищ министр обороны, позвольте вылететь в Москву – я наведу порядок, – немедленно отреагировал маршал авиации Кутахов.

– Нет, Андрей Антонович, – вмешался Епишев. – Вы уж его не отпускайте до конца. Натворил – пусть сам и терпит.

– Верно, – поддержал Гречко, – пусть вместе с нами терпит. Надо только у него в палатке снять все обогреватели.

– Я согласен, товарищ министр. Но вместо них пусть дадут печку с дровами.

– Может, еще истопницу к печке? – добавил Алексей Алексеевич.

– А что? Мысль у Главпура всегда была революционной, – в тон ему сказал Павел Степанович.

– Вот видите, видите! Эти асы только в песнях распевают: «Первым делом самолеты…», а на самом деле постоянно думают о таране.

Пошутили, посмеялись и опять перешли к разговору об учениях. Гречко уточнил, где будут командные пункты командармов к 5 утра завтра и сколько езды от «резиденции» до КП одного и другого. Я сказал, что полчаса. Подъехал генерал Николаев, доложил, что все вопросы решил, и по приглашению Андрея Антоновича сел к столу ужинать.

В итоге договорились, что выезжаем в 5 утра: в 13-ю армию – министр обороны и другие, а в 8-ю танковую – генерал Николаев с группой операторов. Пошли по палаткам. Алексей Алексеевич безадресно ворчал: «Не дадут поспать…» А министр обороны, прощаясь, сказал: – Примите все меры, чтобы, во-первых, солдаты могли обсушиться, обогреться. Усильте им питание. Во-вторых, на маршрутах, где прошли войска, чтобы не осталась техника. Надо все убрать.

Конечно, мы бы и без этих указаний могли и намеревались все это сделать. А в этих условиях – тем более.

В штабе руководства все бурлило, как в Смольном. Я переговорил с командармами и командирами дивизий. Передал указания министра и растолковал, как все это надо сделать. Предупредил, что скоро буду у них. Приказал участковому посреднику района Ровенского полигона, в границы которого уже вступили передовые подразделения действующих войск, тоже подключиться. Я поехал лично убедиться, как все выглядит в действительности. Даже Г.К. Жуков на войне лазил часами на животе по передовой (о чем он сам пишет в «Воспоминаниях и размышлениях»), а нам тем более надо это практиковать. Командир любого масштаба всегда обязан находить время, чтобы не в кабинете делать выводы, а лично прикоснувшись непосредственно к жизни: без сопровождающих, самолично, повидать солдат и офицеров, побеседовать с ними открыто, по-человечески, душевно. При этом надо не туда идти, куда тебе предлагают или ведут, а туда, куда подсказывает твое сердце, опыт и интуиция.

Намотавшись за ночь по войскам, я, конечно, имел полное и ясное представление о состоянии дел: от планирования и дачи распоряжений и приказов до выхода подразделений и частей на определенные рубежи и знания их командирами главного – где, в каком составе и что намерен делать «противник». Конечно, положение руководителя учения, как и его штаба, в условиях присутствия министра обороны двойственное: с одной стороны, надо дать свободу действий (тем более во встречном сражении) обеим сторонам; но с другой – хотелось, чтобы войска, штабы и командиры проявили себя положительно и предстали перед министром обороны достойно. Все-таки министр не так часто бывает в войсках. Их много, а он один. Да и забот у него хватает помимо такого типа учений. Это нам просто повезло, что он выкроил время и приехал посмотреть, на что способны прикарпатцы.

Прикорнув часа на полтора, чтобы голова работала на должных оборотах, побрился, привел себя в порядок и без пяти минут пять я уже был перед министром. А он уже в первой своей палатке (у него были две спаренные палатки) сидит с Епишевым и Кутаховым и пьет чай с сухариками. Идиллия. Пять утра! Все улыбаются. Ну, думаю, это уже в нашу пользу.

– Валентин Иванович, – начал Епишев, – ведь каждый офицер должен быть прозорливым и видеть в указаниях старшего начальника и шутку, и серьез. Ведь Андрей Антонович пошутил насчет пяти часов утра. А вы, пожалуйста, – закрутили.

– Да еще и погода такая…

– Это верно, погода плохая. Но мы здесь устроились не хуже, чем в московской квартире. И все-таки надо ехать, – сказал министр.

Через 30 минут, как и рассчитывали, мы были на командном пункте командующего 13-й армией. Генерал-лейтенант Алексей Николаевич Зайцев толково доложил обстановку и свое решение на встречное сражение.

– Так чего вы стоите? Чего ждете? Хотите, чтобы противник внезапным ударом раздавил? – напирал Гречко на командарма.

Но тот не сдавался:

– Нет, не хочу, чтобы нас раздавили, но и действовать опрометчиво не стану – попаду в пасть противнику.

– В какую пасть? – не унимался министр. – Вы же сами сказали, что обложили противника своей разведкой.

– Верно. Но мне основными силами его сейчас не достать. Надо хотя бы выманить в подлесок.

– Пока вы будете стоять, он вас авиацией накроет несколько раз, – включился маршал авиации Кутахов.

– Какая авиация? Нижний край облачности 100–150 метров. Летчики в домино забивают и пьют… крепкий сладкий чай, чтобы поддерживать тонус и боеготовность.

– Но вы же не будете вечно стоять друг против друга? – спросил министр.

– Как только станет светать – начну активные действия, – сказал генерал и далее подробно доложил о своем замысле.

Министр обороны связался по телефону с командующим танковой армией и приблизительно задал ему те же вопросы – его ответы были аналогичны.

А в разговоре, тоже по телефону, с генерал-полковником Николаевым, который к этому времени уже был на КПП танкистов, Андрей Антонович выяснил, что они намерены ждать рассвета, а пока ведут интенсивную разведку.

Проехав некоторые подразделения и повидавшись с солдатами и офицерами, к 8 часам утра министр обороны был на главной вышке Ровенского учебного центра, которая стояла в центре полигона и с которой на 360 градусов открывалась перспектива в несколько километров. Центральная стержневая часть вышки была закрыта и застеклена, так что все хорошо просматривалось, и было тепло. Здесь можно было укрыться от непогоды. А «крылья» вышки на верхнем этаже были открыты и представляли собой хорошие смотровые площадки, где, кстати, было множество различных оптических приборов для наблюдения.

Когда мы приехали сюда, приглашенные гости были уже у вышки и приветствовали Гречко. Он пригласил всех наверх. На большом столе посредине комнаты была развернута карта, и Андрей Антонович свободно, будто сам был автором этой карты, рассказал об обстановке и о том, чего мы ожидаем. Выпив по чашке чая, мы вышли на смотровую площадку.

Внизу ветер чувствовался, но наверху он был еще более мощный и порывистый. Время от времени обрушивался дождь со снегом, так что надо было внимательно следить, чтобы кого-нибудь не унесло. Началась стрельба дальнобойной артиллерии. Затем подключились другие огневые средства. От опушки леса «Западных» (13-я армия) отделилась боевая линия танкового батальона и, ведя огонь на ходу, двинулась в атаку. Вслед за ней во второй линии на боевых машинах пехоты, прикрываясь танками, в атаку устремились мотострелки. Как мы поняли из доклада, «Западные» решили провести разведку боем, вызвать огонь на себя и тем самым вскрыть систему огня «Восточных» и одновременно захватить выходной рубеж, сбив с него охранение противника.

Танки «Восточных», занявшие огневые позиции по опушке своего леса, открыли интенсивную стрельбу, расстреливая с места атакующие танки и пехоту «Западных». Но последним все-таки удалось захватить желанный рубеж. Используя складки местности, старые окопы, кусты и т. д., они стали закрепляться, создавая для главных сил нужную опору.

«Восточные» понимали, что этого допустить нельзя. Развернув на фланге свой авангардный танковый полк, они решили сбить противника и выйти на его главные силы. Но «Западные», с учетом доклада разведки о перемещении в стане «Восточных», предвидели это. Поэтому тоже держали в предбоевом порядке свой танковый полк, понимая, что от первых столкновений будет зависеть, кто захватит инициативу в свои руки.

Как только танкисты «Восточных» развернулись и ринулись на батальон танков и роту пехоты, которые закреплялись на захваченном рубеже, стремясь «смести» эту их еще слабую оборону и выйти на главные силы «Западных», последние ударами своего танкового полка обрушились на фланг атакующих танкистов «Восточных».

Понимая, что авангардный танковый полк попадает в тяжелую ситуацию, «Восточные» отказываются от разгрома авангарда на захваченном рубеже и, развернувшись в сторону атакующего танкового полка «Западных» всем фронтом, решают отразить эту атаку.

Обстановка накалилась. Она накалилась и в поле, и в действующих штабах, и у нас на вышке. Здесь представители Ровенской области, естественно, расхваливали действия 13-й армии, то есть «Западных», а представители Житомирской – делали то же самое в отношении 8-й танковой армии, то есть «Восточных». Андрей Антонович Гречко посмеивался, периодически «подливая масла в огонь».

Начался ввод главных сил дивизий. Обе стороны решили нанести удар из-за своего правого фланга уже втянувшихся в бой частей. Получалось, что каждый хотел выйти во фланг и тыл друг другу. Огромная десятитысячная масса войск с одной стороны и такая же – с другой развернулись и, ведя огонь («холостыми») из всех видов оружия, двигались вперед. И хотя у нас почти никакой имитации не было, все грохотало. Обстановку жесткого сражения дополняли пронизывающий холодный ветер и неутихающий дождь со снегом. Лица у всех были пунцовые, носы – синие и мокрые, а глаза – выпученные.

Один гражданский взмолился: – Андрей Антонович, покурить бы…

– Сейчас, сейчас, друзья. Начинается самое главное.

И он начал пояснять, что происходит. Дивизии в целом развернулись нормально, и удар их мог быть эффективным. Но до столкновения главных сил и тем более пронизывающего друг друга удара мы не довели, чтобы не было перемешивания войск. Однако было другое – Гречко решил проверить войска на управляемость и приказал: вне оперативной обстановки отвести все части в исходное положение и доложить готовность к действиям, но на это дал не более 1,5 часа.

Столь жестким ограничением срока готовности проверялась управляемость. Но у нас по предмету управляемости были проведены многочисленные тренировки. Поэтому я особо не переживал, хотя дал твердые команды всем, от кого хоть в небольшой мере зависело решение этой задачи.

Наконец после трехчасового непрерывного пребывания на смотровой площадке Андрей Антонович любезно пригласил всех в застекленную теплую комнату, где по периметру большого стола стояли чашки с горячим дымящимся ароматным чаем и различные бутерброды. Гречко пожелал всем приятного аппетита и, сбросив мокрую плащ-накидку, сняв фуражку и расстегнувшись, удобно сел к столу.

Все последовали его примеру. И, с удовольствием взявшись за чай, проклинали погоду. Кто-то сказал:

– До чего сложно в такую погоду… Может, лучше было бы подождать, когда пройдет ненастье?

– А как же на войне? Там ждать нельзя. Поэтому и в мирное время войска приучаются к действиям, максимально приближенным к боевым. А вся жизнь военного – это жизнь на семи ветрах.

Наступила тишина. Я подумал, что Гречко выдерживал всех на открытой смотровой площадке, чтобы каждый прочувствовал, что испытывает в этот момент солдат, лейтенант, полковник да и генерал. Одно дело – смотреть на все это через стеклянные стены теплой комнаты, в который мы сейчас пили чай, а другое – быть вместе со всеми под одним небом. На мой взгляд, метод Гречко, то есть приглашение местных властей на учение, очень верный. Власти лучше будут представлять нашу военную жизнь, полную лишений и трудностей. С учетом, конечно, что настоящий войсковой офицер и его семья – это вечные странники. Хотя их интеллект нисколько не ниже, а чаще – выше тех, кто всю жизнь провел в центральном аппарате и считает себя личностью особого полета, особого круга.

Пока пили чай, разгорелся живой разговор на эту тему. А войска тем временем выходили в исходное положение. Я предупредил, что их ожидает и что это будет подобие тактико-строевых занятий с повторением отдельных элементов, но в крупных масштабах: в составе полка или сразу двух полков, а может, и дивизии. Всем категориям командиров – от батальона до дивизии – запастись большим количеством осветительных и цветных ракет для обозначения своего положения. Наконец, провести хорошие радиотренировки.

Через полтора часа все в основном было готово. Ветер значительно поубавил свою силу, а дождь вообще прекратился.

Я предложил министру: прежде чем действовать войскам, надо той и другой стороне обозначить свое положение ракетами. А затем можно давать команды. Так и решили.

Действовали полками. Какие только команды Гречко не выдавал – выполнялось все. Правда, я вынужден был иногда вмешиваться, чтобы правильно поняли, что именно требуется выполнить, в каком направлении действовать, что является основным ориентиром и т. д.

Наивысший класс виртуозности в действиях показал 279-й мотострелковый полк 24-й Железной мотострелковой дивизии. В то время полком командовал подполковник Игорь Николаевич Родионов, который в итоге своей службы стал, как известно, генералом армии и министром обороны Российской Федерации. И хотя все войска действовали нормально и выполняли именно то, что от них требовалось, этот полк действовал особенно четко и быстро. Присутствовавшие на вышке высказывались о нем одобрительно. Один министр обороны молчал. Но видно было, что он доволен.

Однако не обошлось и без некоторых эпизодов, которые заставили понервничать. Например, в ходе движения одного из полков танк попал в яму. Произошло это в 250–300 метрах от вышки, и все, естественно, стали свидетелями этой картины. Перед боевой линией танков простиралось залитое водой поле. Танки шли уверенно. Вдруг один «клюнул» и резко остановился. Лобовая часть его опустилась в воду. Танкисты пушку развернули наоборот, и танк сделал попытку вырваться из этой западни, рванув назад. Но грунт сзади стал проседать, а танк плотно сидел в воде. Но вот двигатель взревел, и машина медленно пошла вперед. Уровень воды поднимался, однако танк двигался. Напряжение нарастало: если вода зальет трансмиссию – значит, все. Танк двигался еле-еле. Уровень воды стал понижаться. Наконец танк из ямы выполз и остановился. Машину спасли.

Министр обороны сказал мне, чтобы механика-водителя доставили на вышку. Я передал эту команду и послал адъютанта к танку. Сверху мы видели, как на танке открылись люки на башне и у механика-водителя. Потом механик вылез на броню и, как мы поняли, получил распоряжение командира танка, который показал рукой в нашу сторону. Механик прыгнул в воду и быстро пошел к вышке. Его перехватил адъютант, и они, уже вместе, побежали к нам, поднялись на смотровую площадку. Нас много, все незнакомые. Механик-водитель спрашивает у адъютанта:

– Который из них будет министр обороны?

Андрей Антонович, конечно, услышал, хотя вопрос был задан вполголоса. – Это я буду! – в тон солдату сказал министр. Механик-водитель решительно двинулся к маршалу:

– Товарищ Маршал Советского Союза! Ефрейтор Пирогов по вашему приказу прибыл. – Ты откуда будешь?

– Как откуда? Из Вологодской области! Откуда же мне еще быть? – удивленно сказал Пирогов и посмотрел на всех вокруг. Тон был такой, что в голове ефрейтора наверняка крутилась мысль: «Непросвещенные. Ведь в Советском Союзе и есть-то одна Вологодская область». – А как тебя величают? – Алексеем Ильичом.

– Как же тебя угораздило в яму?

– Так ведь кругом море-океан. Ничего не видно, кроме воды. А что там под водой-то? Вот и вел машину по командам командира танка. И он не виноват. На его место хоть ротного посади или комбата, да даже Суворова – все равно бы завалился.

– А как же ты все-таки вырвался из плена?

– Надо было рисковать. Не пропадать же бесславно в этом болоте. Вот и говорю командиру: назад нельзя – засасывает. Давай рванем вперед. Он говорит: «Давай!» Вот я и пошел на первой передаче. Вначале вроде погрузились. Потом положение стабилизировалось – вода за бортом остановилась на уровне моих глаз. А затем я почувствовал, что цепляюсь за твердое, и пошло, пошло, пошло. Вот я и перед вами. А вообще-то повезло.

Министр обороны там же наградил его наручными часами за мужество. Все начали жать солдату руку. Пока он стоял да рассказывал, вокруг него образовалась большая лужа. Епишев не выдержал:

– Ты это чего, ефрейтор, – и показывает глазами на лужу, – того, что ли?

– Да это вода. У них, у этих ровенских, кругом одна вода да болота. Им бы крокодилов разводить, – разозлился солдат.

Его успокоили, еще раз поздравили и отправили восвояси, а на ровенских начальников навалились: «Почему крокодилов не разводите?» Они отшучивались: «Надо попробовать. С кукурузой в начале 1960-х не получилось – может, с крокодилами повезет?»

С наступлением темноты мы распрощались с гостями, а войска продолжали действовать. Оперативная пауза, во время которой министр обороны проверил командиров, штабы и войска на управляемость, закончилась. Все опять были введены в оперативную обстановку. На всех уровнях были приняты решения о преследовании отходящего противника, поставлены соответствующие задачи. Ночью министр обороны заслушал в своей палатке командармов и поставил штабу руководства задачу – как только обе дивизии втянутся в полевые маршруты (одна – на Житомир, а вторая – на Львов), можно объявить отбой и сосредоточить дивизии на восточной и западной окраинах Ровенского полигона.

На следующий день во время завтрака маршал Гречко объявил, что он сейчас вместе с Епишевым и Кутаховым посетит Ровенский обком партии. Командующий войсками, разумеется, будет с ним. Остальные могут отправляться в пункт постоянной дислокации. Потом сообщил порядок дальнейших действий:

– В 16.00 Военный совет округа во Львове. Начальники управлений округа, а также Военные советы армий, в том числе 38-й, которая не действовала, а также воздушной армии должны быть на разборе. Там же получите и другие необходимые указания. На основе этого командующему войсками на следующей неделе сделать подробный разбор со всем руководящим составом округа, включая командиров частей. Это должна быть ваша программная позиция разрешения проблем, которые стоят перед округом.

С учетом полученной задачи я отдал необходимые распоряжения, и все тронулись в путь.

В Ровно Гречко пробыл недолго – это был визит вежливости, как это бывало всегда во время пребывания на территории той или иной области и тем более республики. Он обычно посещал обкомы партии, там же присутствовали руководители исполнительных органов Советов народных депутатов. Чаще всего это было сразу после прилета: все областные начальники встречали его на аэродроме и все вместе ехали к «хозяевам». Беседа продолжалась около часа: «хозяева» – о своем, министр обороны – о государстве, о решаемых в Политбюро вопросах, о Вооруженных Силах, внешней политике. И, разъезжаясь, каждый занимался своим делом. Часто на какие-нибудь мероприятия в войсках Андрей Антонович приглашал первого секретаря обкома и председателя облисполкома.

Глядя на министра обороны, так же действовали и все командующие войсками военных округов (разумеется, и флотов). Кстати, когда командующий войсками прилетал в какую-то область, то первые секретари обкомов и председатели облисполкомов его тоже встречали. И когда я попытался как-то изменить этот порядок в сторону упрощения, меня поправили: «Мы не знаем, как у других, а на Украине это уже традиция, и мы будем ее придерживаться твердо». Таким образом все вопросы были сняты.

Из Ровно во Львов ехали машинами. Прибыли сразу в штаб округа. Министр обороны пошел в свой кабинет (кабинет командующего), вызвал к себе генерал-полковника Николаева и других с документами и начал, очевидно, готовиться к разбору. В назначенное время началось совещание. Выступление министра обороны состояло из двух разделов. Первый (около часа) был посвящен международной обстановке, положению в стране, выполнению Вооруженными Силами своих задач, роли и месту нашего Прикарпатского военного округа в этих задачах. Второй раздел (около полутора часов) – анализировал проведенные учения. Затем шло 5—7-минутное заключение с пожеланиями и напутствиями.

Интересно, что Андрей Антонович пришел в зал Военного совета, имея в руках небольшой листок, вырванный из моего календаря, где были набросаны вопросы к совещанию. Он этот листок оставил у меня. На оборотной стороне было написано: «1. Переговорить с Бр. (видимо, с Брежневым) о мобилизац. готовности промышленности и гос. резерве. 2. Венгрия – Повтор. 3. Управление полетами ВВС и ГВФ. 4. Кадры по Дальн. Вост.».

Этот листок, с учетом содержания пометок, я переслал фельдъегерской почтой в Москву на имя генерал-лейтенанта Сидорова – помощника министра обороны. Кстати, у Гречко был всего один помощник в звании генерал-лейтенанта, который не был особо загружен (потому что его начальник был высоко подготовлен и в особой помощи не нуждался), а у министра обороны Устинова было два помощника, и оба генерал-полковники (точнее, один из них – адмирал), и оба все время что-то писали и вечно ходили с бумагами, со справками и докладами к Дмитрию Федоровичу. Отчего бы это?

Министр обороны вошел в зал в сопровождении начальника Главпура и Главкома ВВС. Но сел за стол Военного совета только один. Все остальные вместе с нами сидели в зале.

В первой части своего выступления А.А. Гречко, кроме освещения других вопросов, сосредоточил основное внимание на агрессивной сущности империализма вообще и американского в особенности. Он прямо отметил: «Они не хотят смягчения международной обстановки (привел примеры по Вьетнаму, Ближнему Востоку, учения в Европе и другие). Они продолжают гонку вооружений. Что для них означает сокращение производства оружия? Это безработица. Кроме того, они будут заниматься этой гонкой и разжигать „холодную войну“ до тех пор, пока не добьются своей цели – убрать со своего пути захвата мирового господства главное препятствие – Советский Союз. Вашингтон нагнетает военную истерию, а в Москве собирается Всемирный конгресс миролюбивых сил. В этих условиях мы должны, конечно, иметь исключительно высокую подготовку. Только мощные Вооруженные Силы Советского Союза смогут сдержать агрессора от опрометчивых действий».

Далее он очень умело показал, какая роль отводится нашему округу, если агрессору все-таки удастся развязать войну: «Мы всегда были против войны и остаемся приверженцами этого принципа и сегодня. Но если агрессор нападет – мы обязаны его разгромить в прах. Наши Группы войск в Восточной Европе, как щит, принимают на свою грудь первые удары, а с подходом Прикарпатского и других западных округов – переходят в контрнаступление и уничтожают противника на его территории».

В связи с этим министр обороны подробно остановился на второй части своего выступления – на учениях. «Учения, – сказал он, – как зеркало, отразили все плюсы и минусы подготовки ваших частей. Я сосредоточусь на недостатках и особенно в подготовке вооружения и техники».

Далее он не просто раскритиковал нас за оставшиеся на маршрутах танки и боевые машины пехоты, а взвинтил это до уровня преступно-халатного отношения некоторых начальников к подготовке боевой техники и ее содержанию. У нас действительно в ходе выдвижения у одной дивизии отстало 7, а во второй – 9 единиц гусеничной техники. Половина из них были танки, поломанные или застрявшие из-за плохой погоды. Все это, конечно, «засекли» помощники министра и выдали ему соответствующую справку.

– Вы представляете, что это такое, если даже один танк не успеет к бою? – заострял министр обороны. – А у вас три, четыре и даже пять танков отстало. Ведь это же половина танковой роты?! Это недопустимо.

И в таком духе с выволочкой, с фамилиями, с примерами он продолжал минут двадцать или тридцать. Я тоже поднимался раза три или четыре, когда речь шла об упущениях командующего войсками округа. Поднимался, а сам думал: «Ну-ка, поддай нам как следует. Все это на пользу всему округу».

Правда, надо отдать должное, что, коснувшись раздела «Управление войсками», он заметил: «У меня особых замечаний нет, но оно требует постоянного и упорного совершенствования. Уровень управления войсками в каждом полку, бригаде и дивизии надо довести до уровня 279-го мотострелкового полка Железной дивизии». Это для нас прозвучало превыше всех наград.

Если бы он только знал, сколько времени мы потратили (но не напрасно) на тренировки по управлению с 24-й Железной и 23-й танковой дивизиями. Зная, за что он, Гречко, цепляется, я лично не вылезал с Львовского и Игнатпольского полигонов, тренируя их и доводя выполнение команд до того уровня, как требовал министр. А я этой его науки «хлебнул» сполна еще в Группе Советских войск в Германии.

В целом разбор оказался мощным, интересным и, конечно, очень полезным. Он не был для нас разгромным, как казалось вначале. А что касается техники – так тот «разнос» был для профилактики. Словом, для меня это крупное учение и в роли исполнителя прошло нормально. А.А. Гречко ввел меня в округ и задал тон моей работе. Поэтому проявленная нами инициатива с приглашением министра обороны на учения оказалась верной. Напряжение по ходу учений было высокое, но в итоге наказаний мы на свою голову не накликали.

После разбора Андрей Антонович распрощался со всеми и, забрав меня, пошел в кабинет командующего войсками. Мы сели за небольшой стол, нам принесли чай.

– Расскажите, в какой степени вы познакомились с округом, какие впечатления, какие возникли проблемы, – сказал он мне.

Минут сорок я докладывал ему за каждую дивизию (в том числе авиационную), о сильных и слабых сторонах, отдельно об офицерском корпусе, инфраструктуре округа, о взаимодействии и взаимоотношениях с руководителями областей, о некоторых планах развития округа.

– В целом, – заключил я, – округ хороший, люди отличные и нормальная база. Что касается проблем, то я пока воздержусь их называть. Будем стараться разрешить все в первую очередь своими силами и с помощью Генерального штаба, главкомов видов Вооруженных Сил и начальников Главных и Центральных управлений Министерства обороны. А если все-таки проблемы появятся, то, я думаю, это будет в первую очередь касаться денежных средств и фондов для совершенствования учебно-материальной, материально-технической базы, а также для строительства жилых домов офицерам и прапорщикам.

Андрей Антонович в целом был удовлетворен. Но заметил, что я не должен забывать о поддержании контактов с соседними военными округами – Белорусским, Киевским и Одесским, а также с Группами войск – Северной в Польше, Центральной в Чехословакии и Южной в Венгрии.

– Вы отсюда кому-нибудь из этих командующих позванивали?

– Пока еще нет.

– Вот видите! Это на первый взгляд кажется, что пустяковое дело. А в действительности – важнейший вопрос. Вы – соседи! Должны привыкнуть друг к другу, помогать друг другу, а не сидеть неподступными удельными князьями. Дело будет спориться, если все вместе будем решать любые задачи. Но в целом, я считаю, начало у вас нормальное. Надеюсь, округ будет на должном уровне.

От ужина Андрей Антонович отказался. Мы поехали на аэродром и проводили всех москвичей. Перед трапом маршал авиации Кутахов «всадил мне шпильку».

– Товарищ министр, вы знаете, о чем сейчас думает Валентин Иванович? Он думает: «Какой приятный запах у дыма улетающего самолета, на борту которого мои начальники». – Это точно, – поддакнул Епишев. – Так, что ли? – уставился на меня Гречко.

– Товарищ министр обороны, вы же знаете – Павел Степанович любит юмор, – уклончиво ответил я.

– Вот видите? Все на Павла Степановича! Нет чтобы сказать: «Товарищ министр обороны, всем миром просим – останьтесь еще на надельку!..» – подливал Епишев.

– Ну ладно. Полетели.

Попрощались. Все уселись так, чтобы мы видели их в окнах. Наблюдаю, что все они смеются и помахивают нам. Наверное, Кутахов еще раз прошелся по приятному запаху дымка.

Министр обороны улетел. Мы здесь же перекинулись несколькими фразами. Решили, что все прошло в основном благополучно, а сейчас надо ехать домой и отоспаться за все дни.

В округе были проведены итоговые занятия по боевой учебе за год. Поэтому я готовил большое установочное совещание, где намерен был разобрать все стороны жизни и быта округа. Оно включало в себя раздел итогов боевой и политической подготовки, состояние техники и вооружения, тыла, строительства. Особый раздел занимали воспитательная работа и состояние воинской дисциплины. Но результаты проведенных учений и указаний министра обороны были представлены обособленно, как наиболее важные. Здесь же проходили и мои принципы работы, и перспективные установки на ближайшие годы.

Совещание имело большое значение для жизни нашего округа. На него были приглашены все, до командира отдельного батальона, а из полка и бригады – командир, первый заместитель, начальник штаба и заместитель командира по политической части; из дивизии – командир и все заместители, в том числе начальник артиллерии дивизии. Армейские руководители были представлены всеми начальниками служб и выше. За несколько дней до совещания в войска были высланы все документы, которые я намеревался разбирать, имея в виду, что в выступлениях услышу необходимые предложения.

Фактически это было занятие. До перерыва я доложил все основные вопросы. После обеда все начальники занимались со своими подопечными, а я – с командирами полков, дивизий, бригад и командармами. А в заключение собрались все вместе и подвели итог работы.

Почему я особо подчеркиваю значимость этого совещания? Оно положило начало продвижению нашего округа. Разумеется, проводились и другие совещания, занятия и т. д. Но они только дополнили это основное. Конечно, в основе наших многолетних успехов был титанический бескорыстный труд офицеров округа. Это благодаря их отличной службе и умелому руководству Прикарпатский военный округ был отмечен в итоговом приказе за 1973 год. А уже начиная с 1974 и до 1979 года включительно, он постоянно был в числе лучших военных округов Вооруженных Сил, что отмечалось в приказах министра обороны. Добиться этого было не так-то просто.

Как уже говорилось в предыдущих главах, важнейшей предпосылкой повышения уровня боевой и политической подготовки, а также в целом боевой готовности войск округа было создание хороших условий жизни, быта и боевой учебы для солдат, сержантов, прапорщиков, офицеров и их семьей. Но как решить эту задачу, когда уровень ассигнования был для всех одинаков и пропорционален? И вот тогда, как уже сказано, я и пришел к выводу, что внебюджетные каналы финансирования округа могут быть не меньше, а даже больше того, что выделялось нам министром на год. Эти деньги с фондами мы получали за счет реализации военных городков частей Ракетных войск стратегического назначения крупным министерствам, имеющим большие деньги и нуждающимся в таких городках. Естественно, встречаясь с тем или иным министром, я рекламировал эти городки так, что министр приходил к выводу: с приобретением предлагаемого военного городка у него снимаются сразу многие проблемы.

Ракетчики, переходя на новые виды техники (на другие ракеты), видели, что переоборудование старых шахт вообще невозможно, а реконструкция существующих зданий, кроме жилых и бытовых, что составляло немалую сумму, обойдется значительно дороже, чем построить городок заново. Кроме того, ведь пока не поставлены новые ракеты, старые должны нести боевое дежурство. В итоге строились новые военные городки с новыми шахтами для новых ракет и, когда последние становились на боевое дежурство, старые аннулировались, а военные городки передавались военным округам на баланс. Для них это был настоящий хомут – городки надо было охранять и поддерживать в хорошем состоянии, иначе все разрушится. Лучший вариант – сбагрить их.

Да и для любого министерства это было спасением, тем более если военный городок располагался неподалеку от крупного центра, где у этого министерства имелся завод, работающий на последнем дыхании, поскольку не хватало производственных площадей. А здесь, вложив небольшую сумму, через полгода или год завод мог увеличить свой план в 1,5 раза, не потратив ни копейки на соцкультбыт. Разумеется, для округа надо было выложить солидную сумму, да еще и фонды под эту сумму. Все это оформлялось так, чтобы комар носа не подточил.

Значительные суммы округу перечислялись ежегодно главкомами видов Вооруженных Сил (в конце года они не осваивали крупные суммы денег, а я мог их реализовать) руководством Украины и всех десяти областей, на территории которых располагались войска округа. При этом многое мы получали, как говорится, натурой: кирпич, цемент, лес, столярку, металл, кабель, сантехнику, краски и т. д.

Думаю, излишне говорить, что все эти каналы у меня хранились в тайне. Единственно, кто был в курсе всех дел, – это первый заместитель командующего войсками округа генерал-полковник Николай Борисович Абашин. Это был фактически еще один заместитель командующего войсками округа по строительству. Точнее, он – первый, а генерал Дидковский – второй. Ближайшим соратником по этим вопросам у Абашина был полковник в отставке Григорий Иванович Мосейчук. Это самородок-строитель. В строительстве любого объекта он разбирался лучше, чем дважды дипломированный инженер. Но самое главное – он сам проектировал, составлял смету, добывал строительные материалы, находил рабочую силу, лично руководил стройкой и выполнял все с высоким качеством на уровне мировых стандартов и дизайна, а также в сказочно короткие сроки. Это был клад для округа. Поэтому я его всегда во всем поддерживал (как, естественно, и Абашина), выделял все, что он просил, и всячески оберегал от нападок, а таких охотников было предостаточно. Буквально за два года лицо нашего округа преобразилось и в последующем еще более совершенствовалось.

В судьбе и жизни Прикарпатского военного округа и личных судьбах людей большую роль сыграл целый ряд личностей. Я хотел бы остановиться на некоторых, а именно на тех, кого считаю незаурядными и кто сыграл в жизни округа прогрессивную роль. Не скрою, в этот же период были фигуры (и даже организации), которые оказали тяжелое регрессирующее влияние.

Андрей Антонович Гречко. То, что он был Маршалом Советского Союза, дважды Героем Советского Союза, министром обороны, – уже о многом говорит. Но отнюдь не эти регалии определяют личность этого человека. Гречко имел высокую подготовку (окончил Военную академию имени М.В. Фрунзе и Военную академию Генерального штаба) и колоссальную практику – в годы Великой Отечественной войны командовал дивизией, корпусом, а с начала 1942 года и до конца войны – пятью армиями (12, 47, 18, 56 и 1-й гвардейской) и всегда блестяще справлялся с боевыми задачами. Но главное, конечно, – его природный дар, что ярко проявилось в его военной биографии, а также в его политической деятельности. Он был государственником до мозга костей. Обладал сильным чутьем на способных людей и умело подбирал кадры: заслуженных – уважал, молодых и способных – выдвигал (например, некоторых командующих армией ставил сразу на должность командующего войсками округа).

Что касается нашего Прикарпатского военного округа, то он видел и весьма ценил старание нашего офицерского коллектива сделать округ образцовым. Ведь были (есть и сейчас) военачальники, которые, хоть из кожи лезь, «не видят» усердия и стараний подчиненных. Иногда даже наоборот – относится предвзято, считает, что только он хорошо работает, а остальные или бездельники, или дураки. А это гасит все желания и стремление что-то сделать лучше. В итоге страдает дело. Но Гречко подталкивал к старанию. И делал это на редкость искусно. Например, Прикарпатскому военному округу никаких специальных благоприятных условий он не создавал, не давал, в сравнении с другими, больше денежных или материальных средств и т. д. Но ростки добрых начинаний поощрял, отмечал в своих приказах, каждый год говорил о них на подведении итогов боевой учебы. А разве может быть для нас, офицеров, выше награда, чем живое, доброе слово лично министра обороны?! И мы старались еще больше. И лично мне, как командующему войсками округа, он давал полную свободу действий, особенно в подготовке и проведении различных учений, создании и развитии инфраструктуры округа (особенно учебно-материальной базы), вообще в вопросах строительства. А на различные незначительные отклонения от существующих норм не обращал внимания, так как в принципе вопросы решались правильно и отвечали главной цели. Но, конечно, более всего мне дорого то, что Андрей Антонович, уверовав в меня, стал посвящать в свои сокровенные мысли. Он знал, что я об этом не поделюсь даже с самыми близкими. На такое доверие я мог ответить со своей стороны наивысшей степенью ответственности за все свои действия.

Несомненно, все это и многое другое, вместе взятое, позволило нашему Прикарпатскому военному округу быть в авангарде Вооруженных Сил СССР несколько лет подряд.

Владимир Васильевич Щербицкий. Этот человек вместе с председателем Совета Министров Украины Александром Павловичем Ляшко сделал для округа и меня лично тоже не меньше министра обороны, но в своей области. Являясь участником Великой Отечественной войны и будучи в молодости офицером Вооруженных Сил, Щербицкий, конечно, досконально знал жизнь военного и, как истинный государственный деятель, глубоко понимал роль и значение армии и флота для нашей страны. Поэтому делал все для того, чтобы создать благоприятные условия военным округам (а их было три плюс один пограничный) и Черноморскому флоту. В то же время он, естественно, вкладывал больше в тот округ, который мог освоить средств больше и эффективнее, да еще если при этом затрагивались и интересы республики. Построив непосредственно во Львове стрельбище международного класса в общем комплексе спортивного центра, мы, конечно, сделали благое дело для республики. Да и переустройство с благоустройством старых военных городков и строительство новых, с современным дизайном, тоже приветствовалось, так как это меняло весь облик соответствующих городов. Что касается отношения ко мне лично, то назову только три момента, которые сполна характеризуют Владимира Васильевича.

Первое – он фактически спас меня от исключения из КПСС (или, как минимум, от получения самого тяжелого партийного взыскания).

Второе – он явился инициатором присвоения мне высокого звания генерала армии.

И третье – он вел со мной наедине (иногда присутствовал Ляшко) такие откровенные беседы по государственному и партийному устройству, что могло быть только в условиях высокого доверия и полной конспирации. Приведу один небольшой фрагмент. Как-то, конечно, уже в разгар дискуссии по какой-то проблеме спрашиваю у Владимира Васильевича:

– Для чего нужна была Ленину партия? – И сам же отвечаю: – Для того, чтобы захватить власть и установить диктатуру пролетариата. Эта задача решена? Да, решена. Мало того, власть полностью перешла в руки трудящихся и антагонистических классов в стране не стало. Спрашивается: зачем же партия продолжает удерживать власть в своих руках, но декларируя при этом, что якобы власть в руках Советов?

– Валентин Иванович, я разделяю это мнение. Мало того, я хочу добавить, что все это в какой-то степени стало тормозом в управлении народным хозяйством, да и в социальной сфере, а также в целом во внутренней и внешней политике. Мне довелось побывать в положении председателя Совета Министров республики, а сейчас являюсь первым секретарем. Поэтому могу сопоставить функции высших партийных и советских органов. Я все это чувствую.

– У меня складывается такое представление, что Сталин по многим причинам не мог пересматривать сложившуюся систему партийно-государственного аппарата.

– Он не только не мог – ему нельзя было этого делать. Именно в той структуре, какая сложилась до и после войны, надо было максимально стабилизировать ситуацию с передвижением населения. Его особо беспокоило, что после войны резко обозначилась тенденция оттока крестьян в город, где жилось сравнительно легче. Именно поэтому (то есть для удержания крестьян на селе) Сталин вынужден был придерживать выдачу паспортов в сельской местности. Этим искусственно, к сожалению, создавались препятствия выезду в город. Он мог пойти и на другие меры во имя этой цели, и все это было бы оправдано.

– Владимир Васильевич, но ведь Хрущев-то мог уже пересмотреть систему управления?

– Разумеется. Это было самое удобное время и в историческом плане, и в научно-объективном. Однако он, ослепленный желанием отомстить Сталину, а также опьяненный неограниченной властью и открывающимися в связи с этим возможностями, решил увековечить себя, так сказать, «на сталинских руинах». Но эти руины фактически создал он сам. Удары Хрущева по народному хозяйству, образованию, армии дорого стоили народу. Одни эксперименты с созданием сельских и промышленных обкомов чего стоили. А что он сделал с травопольной системой земледелия академика Василия Робертовича Вильямса?! Ведь эту систему успешно использовали во многих странах мира. В ее основе были кормовые и полевые травопольные севообороты. Они сочетались с правильной обработкой почвы, умелым применением машин и удобрений. Создавались полезащитные лесные полосы. Вы помните, как Сталин ухватился за эти лесные полосы? Буквально за три-четыре года у нас везде по стране, особенно в европейской части, в центре, на юге, эта задача была решена, и они, эти полосы, и сейчас все еще имеют огромное значение. Но Хрущев лишь потому, что Сталин уделял принципиальное внимание травопольной системе, разрушил ее.

Кстати, почему-то Хрущеву приписывается идея выдачи паспортов сельскому населению. Это вздор. Фактически эту задачу начал решать уже Леонид Ильич. Что касается Украины, то мы уже завершили выдачу паспортов. А вот МТС разогнал по колхозам и заставил их платить за технику, чем и подорвал экономику сельхозартелей, все тот же Никита Сергеевич Хрущев. Все эти «художества» отбросили наше сельское хозяйство на многие годы назад. Вместо того чтобы пересмотреть правовые нормы выплаты за труд, налоги, продумать и ввести систему, которая стимулировала бы труд, Хрущев только разрушал.

Вспоминая этот и другие подобные разговоры, я невольно протягиваю нить Хрущев – Горбачев – Ельцин. Нить, соединяющую воедино не созидателей, а экспериментаторов – разрушителей и предателей. Только прочная государственная система, живучий социально-политический строй и невероятно терпеливый народ нашей страны не позволили им разрушить все полностью, до конца. Горбачев разрушал-разрушал, Ельцин десять лет разрушал, а все же добить державу никак не смогли. Израненная, истерзанная, она еще сопротивляется разрушителям, ворам и расхитителям.

Обычно, вспоминая о В.В. Щербицком, я всегда невольно вспоминал и Петра Мироновича Машерова – первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии. Мне не довелось служить в Белоруссии. Однако многие обстоятельства позволяют мне сделать вывод о прогрессивной направленности всей деятельности Петра Мироновича и его несомненном сходстве с Владимиром Васильевичем Щербицким. В сравнении с другими руководителями республик оба они выделялись своей самостоятельностью, независимостью, человечностью и доступностью. У них был ровный и последовательный подход к оценке событий и особенно лидера страны. Им были чужды самовозвеличивание в глазах своего народа и в то же время угодничество генсеку КПСС, чем особенно страдали многие руководители кавказских и среднеазиатских республик.

Взять, к примеру, Эдуарда Амвросиевича Шеварднадзе. Его, так сказать, трудовая деятельность началась в комсомоле. Уж не знаю, насколько он «горел» на работе, но доподлинно известно, что в 1940-е и начале 1950-х годов он, используя все свои способности и служебные возможности, восхвалял Сталина. Последнего не стало, пришел Хрущев – Эдуард Амвросиевич тут же с остервенением стал разоблачать культ Сталина. Став первым секретарем Ленинского Коммунистического Союза Молодежи Грузии, принимается на все лады восхвалять гениальность и неповторимость Хрущева. И тем самым добивается уже стабильного повышения в должности и перехода на чисто партийную работу. Хрущева сняли – он умело, а главное – оперативно поносит волюнтаризм Никиты Сергеевича, его ограниченность и одновременно вдохновенно расписывает «политический портрет» (в последние годы он обычно применял именно такие термины, описывая генсека) Л.И. Брежнева. Что это ему дало? Вначале – должность министра внутренних дел Грузии, а затем и первого секретаря ЦК Компартии этой республики. Подружился с соседом – таким же, как и он сам, держащим «нос по ветру» Горбачевым. Завидовал ему, что на Ставропольщину, а не в Грузию едут на отдых ежегодно главные «апостолы» КПСС – Суслов, Андропов, Громыко и другие. Как уже опытный аппаратчик, вычислил, что Горбачев сможет стать далеко не последним на партийном олимпе, переберется в Москву, следовательно, надо быть к нему поближе. И не ошибся в своих расчетах – Горбачев стал генсеком. Разумеется, все то, что было при Брежневе, предает забвению и на брежневский период вешает ярлык: «застой!» И сразу же оперативно, любовно «рисует» новый политический портрет «гениального» Горбачева.

Так вот, ни Щербицкий, ни Машеров были не способны на такое хамелеонство. Между ними и господином Шеварднадзе – «дистанция огромного размера», хоть они в Политбюро ЦК и были вместе. Что же касается лично Петра Мироновича, то действительно с любовью о нем говорила вся страна: Герой Великой Отечественной войны (это звание он получил за героическую борьбу с немецко-фашистскими захватчиками в Белоруссии во главе партизанского отряда), Герой Социалистического Труда (этим званием он был отмечен за выдающиеся успехи в развитии народного хозяйства Белоруссии, фактическим руководителем которого он являлся долгие годы). Его авторитет во всем Советском Союзе был чрезвычайно высок. Своим беспримерным и неповторимым вниманием и заботой о Белорусском военном округе он косвенно оказал нашему Прикарпатскому и другим военным округам огромную поддержку. Он был примером для других руководителей. И вообще он был удивительно чутким и внимательным ко всем военным. Однако один случай мне хотелось бы вспомнить особо.

Министр обороны Гречко в зиму с 1974 на 1975 год проводил крупные учения с двумя военными округами – Белорусским и Прикарпатским. Причем действовали они по разные стороны «баррикад». То есть были «противниками». Основные действия разворачивались на территории Белоруссии. Естественно, войска – это не голуби мира. Иногда развернутся подобно слону в посудной лавке. Но к армии никогда не было не только никаких претензий или жалоб, а даже наоборот – благодарили, что именно на белорусской земле прошли эти маневры. Петр Миронович Машеров, несомненно, уникальная личность. О Леониде Ильиче Брежневе уже было сказано достаточно. Но в данном случае, когда идет речь о влиянии этой личности на Прикарпатский военный округ, то, конечно, нельзя не привести еще ряд конкретных примеров.

Конечно, в первую очередь это факт пребывания Брежнева в должности начальника Политического управления Прикарпатского военного округа. Для нас это было и почетно, и ответственно. Мы вправе были считать, что пусть по духу, но у нас есть «родственные» связи с Генеральным секретарем, и максимально использовали это обстоятельство в воспитательной работе с личным составом. В окружном и во всех музеях дивизий округа, в комнатах боевой славы, во всех Ленинских комнатах непременно имелись материалы по истории округа. Были представлены портреты всех, кто командовал нашим округом, перечислялись также начальники штаба и начальники Политуправления – члены Военного совета. Среди них был, конечно, и Леонид Ильич.

Но для нас было важно и другое. Начиная с 1970-х годов Брежнев, как правило, ездил поездом, если вопросы решались в границах страны и Европы. Например, за время моей службы в ПрикВО он несколько раз ездил на съезды, конференции, совещания в Венгрию и Чехословакию. Путь проходил через Львов и станцию Чоп, где колеса вагонов заменяли и переводили на узкую европейскую колею. И каждый раз Леонид Ильич выходил из вагона и длительное время прохаживался с руководством соответствующей области по перрону. Всегда шла живая непринужденная беседа на различные темы, но в первую очередь она касалась воспоминаний военных лет (а Брежнев в этих краях воевал) или насущных проблем сегодняшнего дня, в том числе чисто житейских, бытовых тем. Конечно, содержание беседы на первые две темы мы непременно использовали в своей работе, доводя до офицеров, а через них – до солдат, широко раскрывая эти вопросы и в окружной газете. Ну а доверительные разговоры оставались с нами. Некоторые из них сейчас можно и проиллюстрировать.

Как-то в одну из поездок Леонид Ильич сделал остановку во Львове. А перед этим он останавливался в Киеве, где взял в свою делегацию Владимира Васильевича Щербицкого. Во Львове на вокзал встречать генсека приехали члены бюро обкома КПСС во главе с первым секретарем Виктором Федоровичем Добриком. Командующий войсками округа, являясь членом бюро обкома, а также по своему служебному положению (генсек был и Верховным главнокомандующим Вооруженными Силами), обязан был присутствовать на встрече. Поэтому в составе группы встречающих был и я. Кстати, членов бюро было всего четверо и три сотрудника аппарата обкома. Добрик, видимо, прихватил для решения внезапно возникающих вопросов.

Перрон был безлюден, поскольку проходящих поездов в это время не было. Подошел поезд с Брежневым. Нас поставили именно там, где остановится его вагон. Открылась дверь, по ступенькам спустился проводник, а за ним, с приветливой улыбкой, – Леонид Ильич. На перроне в центре полукруга встречающих стоял В.Ф. Добрик – как раз против Л.И. Брежнева. Каково же было наше изумление, когда Генеральный секретарь, сойдя по ступенькам вагона, с возгласом: «Фима, и ты здесь?!» – сгреб в охапку небольшого росточка работника аппарата обкома по фамилии Айзон. И, тиская его, пояснил:

– Это самый ценный еврей из всех евреев. Он в любое время из-под земли достанет все, что требуется. Добрик заметил в тон Брежневу: – Леонид Ильич, так именно по этому основному признаку мы его и держим в обкоме на хозяйственной должности. Поздоровавшись с каждым из нас, Брежнев вспомнил службу в Прикарпатском военном округе, затем, обращаясь к нам, приступил к «критике» Щербицкого:

– Вы знаете, какую он приготовил мне бомбу в Киеве? Еще неделю назад звоню ему и говорю: «Володя, поедем к венгерским товарищам на съезд». Он дает согласие, но я его предупреждаю: «Заеду за тобой в Киев так, чтобы никто ничего не знал и чтобы провожающих было не более двух-трех человек». Договорились. А что на самом деле? Открываю дверь вагона, а передо мной – вся бригада слесарей, в которой я работал на Днепропетровском металлургическом комбинате. Они мне: «Леонид, надо встречу отметить. Ты же не побрезгуешь с рабочим классом? Иван, наливай». Я взмолился, говорю: «Ребята, я же еду по делам, лучше попозже специально к вам приеду». А они мне: «Знаем мы эти обещания! Да и работа тебе не позволит. А сейчас – самый раз. Первачок высшего класса – горит синим огнем». И суют мне стакан с самогоном и кусочек сала. Вы думаете, кто-нибудь защитил меня от этой западни? – Леонид Ильич, – для приличия начал оправдываться Владимир Васильевич Щербицкий, – они же сами все пронюхали о вашей поездке, у них разведка лучше, чем у меня, вот и прикатили. – Нет, вы посмотрите на него: он еще оправдывается!

После обмена шутками перешли к деловому разговору, но, естественно, в общих чертах. Виктор Федорович Добрик доложил о состоянии дел по области, я – по округу. Леонид Ильич задал несколько вопросов. В первую очередь его интересовали проявления национализма у нас, на Западной Украине. И через час уехал.

Во время этого небольшого эпизода в глаза не могла не броситься простота, доступность и человечность Леонида Ильича. В то же время его простота отлично сочеталась с интеллигентностью.

Мне довелось наблюдать его и во время других встреч, и я неизменно убеждался в его открытости и честности. Была приблизительно еще одна такая же поездка Брежнева с Щербицким, но, поскольку поезд проходил ночью, остановка делалась не во Львове, а только на станции Чоп Закарпатской области.

Утром в установленный день мы вместе с первым секретарем обкома партии этой области Юрием Васильевичем Ильницким прибыли на станцию Чоп. Подошел поезд. Через некоторое время появился Владимир Васильевич Щербицкий. Он сообщил, что Леонид Ильич «уже зашевелился» и, очевидно, скоро подойдет. В ожидании его мы прохаживались. Погода была прекрасная, солнечная.

Воздух в Карпатах – не надышишься. Дела в Закарпатской области и нашем округе в основном выглядели нормально. Поэтому настроение было хорошее и даже приподнятое. И беседа протекала мирно, без напряжения. Помню, меня Владимир Васильевич посвятил в секреты о пользе и вреде разного вида ворон. Глядя на неподалеку расположенное поле (весна была в разгаре) и наблюдая там стаю ворон, «промышляющих» на этом поле, он сказал:

– Я только недавно узнал, что все вороны в целом являются санитарами и в городе, и в деревне. В то же время одни виды приносят целенаправленно пользу сельскому хозяйству, а другие – вред. Так, черная ворона уничтожает на полях всех вредителей. Ворона с серым крылом уничтожает еще и побеги пшеницы, кукурузы. Дергая клювом побег, она вытаскивает еще не разрушившееся зерно и поедает его. В ходе короткой «лекции» появился и Леонид Ильич. Поинтересовался, о чем мы беседуем, и вдруг говорит: – Ох, этот Чоп! В войну наши здесь хлебнули горя. Мы попросили его рассказать.

– Уничтожив противника на перевалах и основных дорожных направлениях, – начал Леонид Ильич, – наши передовые части без особого труда стали спускаться в долины и обложили Чоп. Нам было известно, что на этой узловой станции у немцев сосредоточены огромные запасы боеприпасов, продовольствия и другого имущества. После непродолжительного боя станция была взята. На радостях мы телеграфируем Верховному: так, мол, и так, захватили крупную узловую станцию Чоп. Вечером в этот же день по радио Совинформбюро сообщает о победах Красной армии, в том числе называет и нашу победу. На радостях солдаты и офицеры отметили это событие. А в Закарпатье вина всегда было много. Кроме того, немцы, очевидно, умышленно бросили на станции целый состав со спиртом. Ну, наши и «отметили». А ночью, перед рассветом, немцы, подтянув резервы, внезапным ударом с нескольких направлений выбили нас из станции. Только утром мы закрепились и поняли, какая тяжелая ситуация сложилась у наших войск в целом. Но мы уже доложили Сталину, что станцию взяли. Что делать?

Начинаем выбивать немца заново. Однако он нагнал много танков, подтянул тяжелую артиллерию. Дело принимает сложный оборот. Из Генштаба звонят: «Что у вас происходит?» Отвечаем, что в районе станции продолжаются тяжелые бои, и лишь через двое суток удалось восстановить положение и отбросить немцев километров на тридцать на запад.

Но о том, что произошло, надо было обязательно доложить, иначе, если это где-то «вылезет», Сталин не простит! Он терпеть не мог лжецов. Поэтому мы в итоге всех боев на этом направлении, когда обстановка здесь стабилизировалась, все-таки нашли в себе мужество доложить, что в ходе упорных боев Чоп переходил из рук в руки, но все-таки окончательно узловой станцией овладели наши войска. Перечислили захваченные трофеи. Разумеется, из этого тяжелого урока мы сделали выводы. Впереди была Венгрия, где, как и в Закарпатье, тоже было много «зелья». Поэтому всячески предупреждали бойцов об опасности, которая их подстерегает. Приводили конкретные, с фамилиями, примеры по чоповской трагедии. Видно, это возымело действие, так как в последующих боях у нас ничего похожего не было.

Мы слушали Леонида Ильича и мысленно представляли то, что здесь происходило. Но я невольно отмечал и другое – искренность Брежнева. Ведь на его месте далеко не каждый бы поведал о таком не очень красивом эпизоде. Он же ничего не приукрашивал. Война в его воспоминаниях выглядела реалистично – такой, какой она и была на самом деле.

Говоря об округе, я, конечно, обязан перечислить первых секретарей обкомов КПСС всех десяти областей, в оперативных границах которых располагались войска и органы управления Прикарпатского военного округа и которые лично сделали много для создания благоприятных условий и оказания реальной помощи нашим частям и соединениям. Назову области по алфавиту и тех, кто в эти годы ими руководил:

– Винницкая область – Таратута Василий Николаевич. – Волынская область – Корж Николай Афанасьевич. – Житомирская область – Кавун Василий Михайлович. – Ивано-Франковская область – Скиба Иван Иванович. – Львовская область – Добрик Виктор Федорович. – Ровенская область – Панасенко Тарас Иванович. – Тернопольская область – Ярковой Иван Мефодиевич. – Хмельницкая область – Лисовой Тимофей Григорьевич. – Черновицкая область – Дикусаров Владимир Григорьевич.

Конечно, вместе с первыми секретарями как минимум должны быть упомянуты и председатели облисполкомов, которые непосредственно несли всю организационную ношу, в том числе и в отношении войск нашего округа. Но, учитывая, что многие из них менялись, и опасаясь, что кто-то будет упущен, я говорю всем: «Большое спасибо за труд и внимание к воинам ПрикВО».

И все же не могу не отметить, что среди всех особое место занимал первый секретарь Львовского обкома КПСС Виктор Федорович Добрик. И не потому, что был членом Военного совета Прикарпатского военного округа и руководил самой большой из десяти областей, а потому, что сам лично был сильной, неординарной фигурой. Львовская область обладала не только высокоразвитой индустрией, сельским хозяйством, с современными технологиями, особым складом культуры и науки, но и особыми традициями. Здесь среди населения бытовали свои взгляды на социально-политические явления. На жизнь оказывал влияние выпавший в осадок на дно общества, после разгрома бандеровщины, национализм. А ведь с этой бедой боролись с 1944 по 1952 год! Но все это именно выпало в осадок, а не растворилось, и в 1950-х и в 1960-х годах продолжало тлеть. И даже в период руководства областью Куцеволом, которого определенные круги похваливали, обстановка в социально-политической сфере на Львовщине не изменилась. С приходом же Добрика ситуация в короткие сроки стала полярно противоположной. Почему? Да потому, что Виктор Федорович нашел «ключ» к местной интеллигенции. Она его не только признала (чего не было в отношении всех предшественников), но и восхваляла. А через интеллигенцию и с ее помощью Добрик решал все проблемы с общественностью области.

Виктор Федорович Добрик был новатором во многих вопросах. Это вызывало раздражение у некоторых чиновников в Киеве, что со временем переросло в откровенный антагонизм. А поскольку Добрик обладал непокорным самостоятельным характером, то он нажил себе постоянно действующих оппонентов в окружении В.В. Щербицкого. Однако область процветала, о ней слышно было и в союзных средствах массовой информации. На базе области проводились даже общесоюзные мероприятия, например Всесоюзное совещание по управлению качеством выпускаемой продукции.

Добрик максимально развивал самостоятельность у всех предприятий. Заключал договора и налаживал прямые связи не только с другими областями Украины и СССР, но и с ближайшими зарубежными соседями, с Венгрией, например. Естественно, и сам любил самостоятельность. А у нас продолжалась прежняя история – только центр мог точно знать и безошибочно командовать – «когда сеять, когда жать».

Виктор Федорович Добрик долгое время служил офицером в Вооруженных Силах, поэтому хорошо знал и понимал жизнь воина, его проблемы и заботы. А если учесть еще и его прогрессивный склад характера и глубокое уважение к армии, то в его лице мы имели мощную поддержку во всех вопросах.

Так сложилось, что Львовская область была в числе лучших областей Украины и Советского Союза, а Прикарпатский военный округ – в числе лучших военных округов Вооруженных Сил Советского Союза. У нас негласно присутствовало доброе, подталкивающее к новым свершениям соревнование между областью и округом, хотя, предвижу, эта мысль может вызвать у скептиков улыбку. Но это было именно так. Причем область помогала округу, а округ максимально помогал области.

Да и лично сам я обязан Виктору Федоровичу за товарищескую поддержку, когда церберы Пельше хотели учинить надо мной расправу. Но об этом еще поговорим подробно.

На мой взгляд, именно такой деятель, как В.Ф. Добрик, мог справиться с теми сложными проблемами, которые имелись в Западной Украине. И приходится только сожалеть, что Киев этого недопонимал. И свое недопонимание прививал Москве. А это в итоге вылилось в неудачное и несправедливое решение о переводе Добрика в Москву. Со временем жизнь в округе приобрела бурлящий характер, но с четкими и ясными целями и планами. По мере наращивания материальной базы солдаты и офицеры реально ощущали на себе эти блага и, конечно, к своему долгу относились с высокой ответственностью. Любые мероприятия, и особенно занятия по боевой подготовке, готовились капитально и проводились интересно.

Действительно, мы старались, чтобы солдат был заинтересован в службе и видел, что в армии он развивается гармонично, и это не только его священный долг – он становился лично заинтересованным в прохождении такой школы. Солдат получал достаточную политическую, морально-психологическую, техническую и физическую подготовку. Что касается физической подготовки, то солдат не ограничивался ежедневной утренней физической зарядкой, двумя или тремя специальными занятиями по этой дисциплине (в основном гимнастика и легкая атлетика), кроссами и марш-бросками на занятиях по тактике. Каждую свободную минуту, особенно после занятий, он буквально «сидел» на гимнастических снарядах в спортивном городке или в спортзале – «накачивал» себя. В военных городках мы устроили площадки для различных спортивных игр – в свободное время они всегда были заполнены солдатами и офицерами. А в выходные дни у нас, как правило, проходили спортивные праздники.

Конечно, побыв в таких условиях два года, молодой человек преображался, приобретал прочные морально-политические устои. После службы в армии он мог идти твердой поступью по жизни. Кстати, для желающих поступать в вузы мы организовали при частях соответствующие курсы в последние три месяца службы по подготовке к вступительным экзаменам. Поэтому вполне понятна заинтересованность солдат в своей службе.

В связи со сложной демографической ситуацией в стране, что являлось последствиями войны, для Вооруженных Сил недоставало призывного контингента. И если прежде в армию был строгий отбор и призывников брали только с положительными параметрами, то уже в 1960-х и особенно в 1970-х годах на службу начали призывать и тех, кто имел судимость, находился в заключении. Естественно, вместе с ними в армию стали просачиваться и совершенно неслыханные раньше и не свойственные, чуждые нашим Вооруженным Силам негативы. Начала появляться «дедовщина» – молодые люди, отбывшие срок наказания и насмотревшись за эти годы на тюремные нравы, начали кое-что внедрять в солдатских казармах. Попав в благоприятную армейскую среду, эти бывалые парни своими залихватскими рассказами о том, что было (а еще больше о том, чего вовсе не было!), быстро зарабатывали среди безусых юнцов авторитет. Со временем их признавали «дедами» (они и по возрасту, как правило, были старше остальных на 5–7 лет). А раз это «дед», то на него новобранцы должны работать – чистить сапоги, стирать обмундирование, убирать постель и т. д. В столовой он брал для себя лучший кусок и столько, сколько хотел. Если кто роптал – получал подзатыльники. Дальше – больше и хуже. Некоторые «деды» создавали вокруг себя, так сказать, актив, который играл роль надсмотрщиков. Сюда же втягивались сержанты. Под видом укрепления воинской дисциплины они втирались в доверие к офицерам, а сами творили свои неприглядные дела.

Застрахованными от этой беды оказались только Ракетные войска стратегического назначения и некоторые другие соединения и части, имеющие отношение к ядерному оружию или к выполнению специальных задач.

Коснулось это несчастье и Прикарпатского военного округа. Но нам удалось эту болезнь пресечь в зародыше. И в этом большая заслуга принадлежит штабу округа, которым руководил генерал-лейтенант Виктор Яковлевич Аболинс, и Политуправлению округа под руководством генерал-лейтенанта Павла Васильевича Фомичева. Инициатором всей этой работы стал В.Я. Аболинс. Как-то на заседании Военного совета Виктор Яковлевич поднял вопрос о том, что в составе призывников значительная часть ребят тяжело поражена лагерной психологией, поэтому необходимо как можно скорее принять действенные меры и пресечь распространение этой «заразы» в зародыше. В течение нескольких дней я встречался со многими офицерами командования полков и дивизий и после откровенных бесед с ними понял, что дело обстоит действительно серьезно и таит в себе исключительную опасность. Сразу же был оперативно разработан план действий и в каждой дивизии и бригаде силами членов Военного совета округа проведено специальное совещание офицеров. То есть основные усилия офицерского состава мы сосредоточили именно на этом направлении. Необходимо было вокруг каждого «неблагополучного» солдата создавать «благополучную» зону, которая бы влияла на него, а не наоборот. Конечно, во всей этой работе потребовалось сделать многое, в том числе переместить военнослужащих из одного подразделения в другое, а кое-кого и в другую часть, и даже судить (в течение нескольких месяцев – семь человек). Суды были показательные для всего личного состава соответствующего гарнизона. Это нас не украшало, но в отношении этих лиц иного выхода не было. Результаты судов были предметом многократной подробной информации для всего личного состава. Было сказано прямо: невзирая ни на что, порядок в частях должен быть уставной, а личный состав должен уверенно и спокойно нести службу. И мы этого добились. Обстановка постепенно нормализовалась. Больше того, у нас были такие полки, в которых годами вообще не было происшествий. Например, 7-й мотострелковый полк, которым командовал подполковник Э. Воробьев – ныне генерал-полковник, депутат Государственной думы РФ. Выходцем из этого же полка является и генерал-полковник И. Пузанов – ныне заместитель министра обороны РФ. Да и вообще 24-я Железная мотострелковая дивизия, которой командовал К. Кочетов (ныне генерал армии), выгодно отличалась от других, в том числе и по состоянию воинской дисциплины. У нее за год бывало не больше пяти – семи происшествий, и те в основном относились к несчастным случаям (дорожные аварии и т. п.). Остальные развернутые дивизии по своим показателям не очень отставали от Железной дивизии, а сокращенные соединения, естественно, имели происшествий в два раза меньше, но в процентном отношении к количеству личного состава – в три раза больше. И в целом по округу картина была довольно приличной. Мы считали, и об этом говорилось на Военном совете округа, что наш округ, как и все военные округа европейской части Союза, а также Групп Советских войск, находящихся в странах Восточной Европы, должны быть образцовыми. Ведь и природно-климатическое расположение, и размещение войск в экономически развитых районах и высококультурных центрах объективно создают для этого все условия. 1974 год для меня лично, кроме всего прочего, был примечателен неординарной поездкой за рубеж. Вышло так, что в Венгрию с официальным визитом направлялась военная делегация Советского Союза. Ее возглавлял министр обороны А.А. Гречко. В ее состав были включены: начальник Главного политического управления А.А. Епишев, Главнокомандующий ВВС П.С. Кутахов, первый заместитель начальника Генерального штаба Н.В. Огарков и командующий войсками Прикарпатского военного округа – автор этих строк. У читателя может возникнуть вопрос: то, что в делегацию входили министр, начальник Главпура, Главком ВВС и первый заместитель начальника Генштаба, понятно, но при чем здесь командующий войсками округа? А смысл в этом был большой. Прикарпатский военный округ граничит непосредственно с рядом стран Восточной Европы – Польшей, Чехословакией, Венгрией и поэтому без всяких специальных планов и указаний должен быть всегда готов выполнить те обязательства, которые взяло на себя наше государство в отношении этих стран. Следовательно, я обязан, во-первых, хорошо знать эти страны и быть лично знакомым с их руководством (как и наоборот); а во-вторых, через Генеральный штаб Вооруженных Сил и штаб Объединенных вооруженных сил Варшавского договора должен организовывать необходимые мероприятия, направленные на сближение наших армий (а следовательно, и кадров), на обеспечение необходимого взаимодействия при обострении ситуации. А во времена «холодной войны» и конфронтации все это имело первостепенное значение.

Что касается поездки в Венгрию, то А.А. Гречко включил меня в свою команду, чтобы показать (вот, мол, он с мощным округом стоит рядом, поэтому у всех у вас должно быть спокойно на душе) и чтобы я поприсутствовал при деловых государственных разговорах, врастал бы в обстановку не понаслышке, а находясь в ней непосредственно.

Для этой поездки меня вызвали в Москву, откуда вся военная делегация вылетела на самолете министра обороны. Мы с Николаем Васильевичем Огарковым уютно устроились в одном из салонов и мирно беседовали на различные темы, но в основном касались проблем Венгрии. Николай Васильевич меня просвещал. Оказывается, венгерская контрреволюция (естественно, как и везде, поддерживаемая ЦРУ США) не успокоилась после событий 1956 года. И несмотря на то что было совместное решение о создании Южной группы Советских войск на территории Венгрии (по статусу она во внутренние дела Венгерской Народной Республики не вмешивается), которой в период нашего пребывания командовал генерал-полковник Борис Петрович Иванов, американские спецслужбы продолжали «подогревать» антинародные элементы и науськивать их на народную власть и коммунистов. Они запустили свои щупальца даже в верхние эшелоны власти, где создавалась, естественно за деньги, группировка недовольных Яношем Кадаром.

Николай Васильевич очень хорошо знал обстановку в этой стране. Он не только разложил по полочкам политические силы Венгрии, но и с конкретными цифрами обрисовал экономику и социальную сферу. Экономика в целом занимала положительные позиции, налицо был ее рост, следовательно, поднималась доходная часть и улучшалось благосостояние народа. Однако определенные силы в обществе, имея своих лоббистов в парламенте и правительстве Венгрии, добивались того, чтобы передать (или вернуть прежним хозяевам) в частные руки крупные предприятия страны. Кадар пока сдерживал эти силы, балансируя между различными группировками и не желая обострения ситуации. Но тучи сгущались все больше. В связи с этим наше руководство по договоренности с Я. Кадаром приняло решение о направлении в Венгрию нескольких делегаций, в том числе военную.

Программа нашего пребывания предусматривала официальную часть и неофициальную. По официальной линии были встречи с руководством Венгерской Народной Республики, руководством Министерства обороны, посещение воинских частей и военно-промышленных предприятий, присутствие на тактических учениях, танковых и артиллерийских стрельбах, на полетах авиации. А неофициальная часть включала посещение нескольких частных магазинов и хозяйств. На всех официальных мероприятиях присутствовала вся делегация во главе с министром обороны. Надо сказать, что учения, различного рода стрельбы и полеты боевой авиации мало чем отличались от наших. Техника и вооружение были одинаковы, военные академии офицеры венгерской армии в основном заканчивали в Советском Союзе, поэтому методы, способы, тактика их применения были аналогичны нашим, как, собственно говоря, и производство боевой техники и вооружения. Поэтому автор полагает, что особого интереса для читателя эта часть визита не представляет. А вот о встречах с руководством республики как раз и надо рассказать. В первый же день приезда всю нашу делегацию принял Янош Кадар. Нас (во всяком случае, меня) удивило то, что здание, где располагалось руководство страны, в сравнении с другими в Будапеште, было, мягко говоря, далеко не выдающимся. А внутренний дизайн был строг и экономичен, без ультра, экстра и супер. Но все весьма культурно, чисто и удобно. Ничего кричащего и в кабинете Кадара – рабочий стол с телефонами и стол для заседаний (за ним же принимали и гостей). После приветливой встречи, общих дежурных слов и сразу после того, как нам принесли кофе, А.А. Гречко перешел к делу. Он попросил Яноша Кадара рассказать подробно об обстановке, что он намерен делать и что требуется от Советского Союза. Венгерский лидер подробно и весьма популярно раскрыл сложившуюся ситуацию, называя фамилии, факты, показывая динамику негативных явлений. Он сказал, что в первые 3–5 лет после событий 1956 года развитие народного хозяйства быстро пошло вверх, народ на глазах стал жить все лучше и лучше. Вполне понятно, что Венгерская социалистическая рабочая партия (ВСРП) пошла по пути все большей демократизации. Но, видно, уже вторично проявила близорукость и не отделила те устремления, которые действительно могли повести общество по демократическому пути, от тех, которые, под прикрытием популярных фраз о демократизации и свободе, фактически вели к разрушению социализма. Отечественный Народный фронт, который объединял много различных политических и общественных организаций (ВСРП стояла во главе его), был, к сожалению, базой контрреволюционных элементов. Отсюда все чаще раздавались голоса возмущения проводимым в стране курсом. Именно этот фронт организовывал саботаж на многих предприятиях страны и провоцировал недовольство народа появившимися трудностями. Отечественный Народный фронт способствовал искусственному обесцениванию форинта (денежная единица ВНР) и все настойчивее требовал максимально сократить государственный сектор в промышленности.

Во время этого рассказа Андрей Антонович постоянно задавал вопросы, которые позволяли Кадару лучше высветить для нас обстановку в стране. В ходе беседы пунктирно пробивалась линия, что и председатель венгерского правительства Штроугал не только не занимает принципиальной позиции и не поддерживает активно Яноша Кадара, но даже в некоторых случаях действует против. Гречко попросил Кадара пригласить Штроугала на встречу. Буквально через три-четыре минуты тот уже был в кабинете. Со всеми персонально поздоровался и сел по правую руку от Кадара. Последний проинформировал его: «Я рассказал об обстановке, а наши друзья интересуются, чем может Советский Союз помочь». Но Гречко добавил: «А с приходом председателя правительства, конечно, хотелось бы выяснить, чем объясняется опять возвращающееся напряжение в обществе». Штроугал – личность интересная. В то время он был относительно молодым (пожалуй, самый молодой председатель правительства среди руководителей стран социалистического содружества). Весьма энергичный, компетентный, толковый организатор. Человек с напором. На фоне либерально-демократического характера Кадара он выглядел значительно тверже. Старался быть независимым, самостоятельным председателем правительства. Демонстрировал, что ему и Кадар не указ, и парламент – не закон. Тем самым привлекал к себе значительные слои общества разной политической окраски. Разумеется, липла к нему и публика, находящаяся в услужении у ЦРУ (естественно, третьи лица пока). Анализируя же его деятельность, было сложно провести политический водораздел: где он за социализм, а где – за капитализм и, наконец, где он откровенный противник социалистических преобразований. Для нас он был деятелем, стоящим за капиталистический социализм, а для Запада – стоящим в целом за социалистический капитализм. Хотя, на мой взгляд, это одно и то же – капитализм, но в разной накидке.

Обмениваясь с Николаем Васильевичем мнением в отношении Штроугала, я понял, что Огарков не мог однозначно оценить эту фигуру. Он прямо говорил, что нам нельзя шаблонно со своими мерками влезать в какую-либо страну, а тем более в Венгрию. Революционные преобразования в Венгрии, которые имели место после Второй мировой войны, коснулись только крупного капитала. Национализированы были только банки, промышленность, железнодорожный, автомобильный, воздушный и водный транспорт (кроме частных такси), частично сельское хозяйство и внешняя торговля. Поэтому частный сектор существует, и они его не трогают. Только одни считают, что этот сектор надо ограничивать существующими рамками, а другие хотели бы максимально расширить этим рамки, то есть вернуться к капитализму в широком общегосударственном плане. «И неспроста, – заметил Огарков, – венгры включили в нашу программу посещение объектов частной собственности. Это сделано для того, чтобы мы восприняли их жизнь такой, как она есть». С приходом Штроугала беседа приобрела более динамичный характер. Гречко, умеренно «подавливая» на Кадара и Штроугала, вынуждал их согласиться с тем, что расширять частный сектор собственности нельзя. В свою очередь Штроугал просил, чтобы Советский Союз шире представил свой рынок для венгерской продукции, особенно машиностроения, химической, нефтехимической, фармакологической промышленности. Отдельно ходатайствовал за сельское хозяйство. – У нас экспортируется около 30 процентов сельскохозяйственной продукции, что составляет большую долю в наполнении бюджета страны. Около половины нашего экспорта идет на рынок Советского Союза. Однако, хотя у нас и есть соглашения на этот счет, вы часто не готовы принять нашу продукцию. Наконец, чтобы как-то прикрыть свои «дыры» и тем самым снять недовольство общества нашим строем, нам нужны кредиты, – говорил Штроугал. Приблизительно часа через полтора Штроугал вынужден был откланяться, так как у него было назначено заседание правительства. Однако, уходя, он выразил надежду, что ему «еще представится возможность поговорить с Маршалом Советского Союза Гречко». Мы посидели у Кадара еще минут тридцать, потом начали благодарить его за встречу и прощаться. Уже перед выходом из кабинета Андрей Антонович говорит Кадару: – Янош, ты не переживай. Знай, что мы никогда не дадим Венгрию и тебя лично в обиду. Никому не нужно повторение 1956 года. Прошло столько лет с тех пор, как были сказаны эти слова, однако в моей памяти они звучат так, будто это было только вчера. Но как все преобразилось за эти годы! Ленин говорил: «В революцию играть нельзя». Очень верно сказано. Но верно и другое – нельзя ее навязывать насильно или заставлять общество принимать то, к чему оно не готово или что противоречит его интересам и сложившемуся укладу. После визита к руководству Венгрии у нас все шло по протоколу, то есть наша программа была наполнена военными мероприятиями. Кстати, кроме ранее перечисленного, было также посещение воинских частей, строевой смотр одного мотострелкового полка и прохождение его торжественным маршем. Это действительно выглядело очень торжественно и по-военному красиво. Венгры любят это и умеют делать и показывать со вкусом. Сопровождавший постоянно нашу делегацию министр обороны Венгерской Народной Республики генерал армии Лайош Цинеге не скрывал своей гордости за подчиненные ему войска.

В субботу мы вылетали в Москву, а накануне, то есть в последний день нашего пребывания в Венгрии, А.А. Гречко наедине встречался с Кадаром и Штроугалом, а также отдельно с министром обороны ВНР генералом Цинеге. Остальные же члены делегации побывали у двух фермеров и в одной частной городской булочной.

Буквально в десяти километрах от Будапешта есть деревушка, где живут фермеры, которые производят мясо, в основном свинину. Все, с кем мы встречались, приветливо здоровались, кланялись, старались подойти, заговорить. Дело в другом – у крестьянина-фермера, всей его семьи все расписано по минутам, на все дни недели, в том числе и на воскресенье. Правда, в воскресенье непосредственно в хозяйстве мероприятий меньше – нет забоя, обработки туш, копчения, заготовки полуфабрикатов – фарша, отбивных и т. д. Но зато в этот день половина семьи уезжает в город на рынок торговать. Кроме того, здесь существует поверье, будто раскрывать свои секреты ведения хозяйства посторонним не надо – не повезет. И лишь крайне уверенные в себе могут согласиться на такую встречу. Кстати, такие достигают другой цели – хорошей рекламы своей продукции.

Оба хозяйства, которые мы посмотрели, располагаются под одной крышей. Большой, длинный одноэтажный дом: лицевая сторона – 10 метров и 16 метров в глубину во двор. Здание разделено вдоль на две равные части. В каждой по пять комнат: большая гостиная, большая кухня-столовая и три маленькие спальни. К тыльному торцу дома, тоже из кирпича, сделана производственная пристройка, куда можно попасть прямо из дома или со двора. В этой пристройке у каждого хозяина по 60–70 крупных свиней, которых они забивают по особому графику. Убойный пункт и место разделки туш и приготовления мяса к продаже (так сказать, цеха) находятся между жилым домом и свинарником. Все – общего пользования. Но непосредственно за свинарниками, точнее, за животными ухаживают раздельно две семьи. Так же, как и за птицей. Куры, гуси, индюшки разместились в больших клетках-вольерах. Молочных поросят фермеры сортируют: крупных оставляют себе, а что помельче – продают живыми или забивают и сдают в рестораны, с которыми у них есть договора. При усадьбе 0,8 га отведено под огород, сад и виноградник – это только для себя, и тоже разделено пополам. Кроме того, имеют небольшое, в два гектара, поле, где выращивают в основном кукурузу для свиней и птицы и немного овса. Держат одну лошадь на двоих, а коровы нет – молоко и молочные продукты берут в своем деревенском магазинчике, куда продают свою продукцию крестьяне этой же деревни. Однако хоть под одной крышей и два хозяина (и у каждого свое хозяйство), но это фактически родня. В одной половине дома живут отец, мать (обоим за 50 лет), сын с женой (около 30 лет каждому) и два внука 10 и 12 лет. Во второй половине – старший сын с женой, тещей, 16-летней дочерью и 13-летним сыном. Все без исключения трудятся – встают до восхода солнца, а в 9—10 вечера все уже в постели. В общей системе труда менее всего загружена дочь. Она – невеста и не должна огрубеть до появления семьи. У обеих семей в общем пользовании имеется техника: маленький трактор с набором различных прицепных сельскохозяйственных орудий (плуг, борона, сеялка, культиватор, косилка и т. д.); старый легковой автомобиль «мерседес» с дизельным двигателем, прицеп к нему; траворезка – готовит траву в пищу для всех видов животных. Во дворе у каждого отдельно стоит амбар для зерна, сена, сельскохозяйственного инвентаря. Там же и вход в подвал, где хранятся: вино – в одной стороне, а соления и копчения – в другой. Обе семьи, конечно, оказывают друг другу помощь. Но самое поразительное то, что этот труд вошел в традицию, стал обычным. Однако он совершенно не оставляет времени для пищи духовной. А дети? Да, они ходят в школу, учатся. Но взрослые дети встают вместе с родителями и многое делают по хозяйству, прежде чем идти в школу (так же и по возвращении с занятий). Конечно, трудиться в коллективном хозяйстве, на мой взгляд, значительно легче и оно не подвержено испытаниям судьбы. Даже в период нашего посещения все действовали как роботы, хотя и улыбались нам, но ни на минуту не отвлекались от работы. Лишь хозяин позволил себе это. Он рассказывал нам все подробно, степенно и с гордостью. Но при этом успевал чем-то кому-то помочь. А если учесть, что хозяин и хозяйка одновременно являются и зоотехниками, и ветеринарами, и акушерами, и агрономами, то можно себе представить, насколько непроста жизнь фермера. У второй семьи схема жизни и работы такая же. Я подробно описал все это из двух соображений: во-первых, показать читателю, что уже тогда у меня было полное представление о фермерском, специализированном на производстве мяса хозяйстве, и, во-вторых, как бы кто меня ни убеждал в преимуществе частного хозяйства в сравнении с коллективным, – я никогда в это не поверю. Конечно, все, что фермер произвел, – это все его (минус, конечно, налог). Может, это и большая прибыль. Но, как говорят в народе, не в деньгах счастье. Хотя вообще без денег в современной жизни – это погибель. Однако адский труд во имя денег для современного человека не может быть приемлемым – сегодня человеку нужна и духовность, а для этого необходимо время. Во время посещения фермерского хозяйства был еще один любопытный момент. Не приглашая к столу, хозяин прямо во дворе разлил по стаканам свое лучшее вино и угостил нас перед прощанием. Вино было действительно прелесть – приблизительно как наш кагор. А не организовал он даже маленького застолья не потому, что жадничал. Отнюдь. Причиной опять-таки является время – надо было потратить минимум еще час.

Дальше – булочная. Расположена она в большом доме – не в центре города, но в людном месте. Держит ее семья: хозяин, хозяйка, две дочери (одна из них замужем) и зять. Пять взрослых человек. Правда, младшая дочь еще ходит в гимназию.

Булочная досталась хозяину по наследству от отца, который имел в городе несколько таких магазинчиков. Кроме небольшого уютного зала, где шла продажа хлебобулочных изделий, в булочной имеется и само производство: цеха подготовки теста и выпечки, хранения продукции, кондитерский, а также склад для хранения муки, располагавшийся в обычной комнате. Наконец, маленькая конторка. У магазина два выхода – центральный и со двора. Хозяин живет в этом же доме над магазином.

Труд у этой семьи не менее напряженный, чем у фермеров. Магазин открывается в 7 утра и закрывается в 21 час. Два раза в сутки идет выпечка: к открытию, когда рабочие и служащие торопятся на работу, и к 17 часам вечера, когда они возвращаются домой. Кроме того, магазинчик поставляет хлеб, булки и кондитерские изделия в ближайшие кафе и ресторанчики. Поскольку посетители фактически одни и те же, то спрос практически стабильный, а следовательно, и расчеты все уже апробированы. Мы поинтересовались – нанимает ли хозяин рабочую силу. Он ответил отрицательно, но сказал, что у него есть постоянный договор с экспедитором, который имеет собственный автомобиль-пикап, приспособленный для перевозки хлебопродуктов. Вместе со своим зятем он развозит их продукцию по тем кафе и ресторанам, с которыми у них заключены договоры. Хозяин булочной платит экспедитору. А в булочной работает только его семья.

Вот такие были у нас «университеты» по части некоторого познания частного сектора в Венгрии. Разумеется, опыт венгров мы воспринимали по-разному. Но главные дискуссии относительно увиденного у нас развернулись, когда мы прибыли в гостиницу, где должны были пообедать. Однако еще до обеда начались нешуточные столкновения.

Дело в том, что когда мы были у фермеров, то уже тогда Алексей Алексеевич Епишев начал ворчать. Мол, частная собственность в любой форме порождает у человека эгоизм и стяжательство, стремление к постоянной наживе любым путем, в том числе и за счет эксплуатации рабочей силы и т. д. Павел Степанович Кутахов все его уговаривал, чтобы он помалкивал, находясь в гостях. Вот когда уедем – тогда и поговорим.

И вот, наконец, открылась возможность «выпустить пар».

– Я никогда не соглашусь с тем, что можно построить социализм, имея в стране частную собственность! – выпалил Епишев.

– Ну и не соглашайся! Никому от этого ни холодно, ни жарко, – вступил в дискуссию Кутахов. – Ты вот считаешь, что нельзя в этих условиях построить социализм, а венгры утверждают, что можно. И я с ними согласен.

– Нет, ты посмотри на него! – обратился Алексей Алексеевич в поисках поддержки к Огаркову. – Социализм не может быть венгерским, советским или армянским. Социализм существует один.

– Алексей Алексеевич, – деликатничал Огарков, – а ведь Павел Степанович прав.

– Вот как?! И ты туда же? А как же марксизм-ленинизм? Чему вас только в академиях учили? Валентин Иванович, ты недавно учился, скажи, чему в академии учили?

– Диалектическому подходу к любым явлениям, – ответил я.

– Вот именно, – подхватил Кутахов, – ди-а-лек-ти-ческому!

А не начетническому. Вот в Венгрии и во всех других странах Восточной Европы есть такая форма собственности, какую мы только что видели. Это факт. Она завоевала свое место под солнцем и никакой угрозы социалистическому строительству не представляет.

Что тут началось! Алексей Алексеевич покраснел, глаза налились кровью, как у быка. Разбрызгивая слюну и не умолкая, он прочитал целую лекцию и закончил уничижительно:

– Если б только видел Ленин, в каких обывателей превратились советские военные кадры даже такой категории, как вы!

– При чем здесь Ленин? – не унимался Павел Степанович. – А если уж говорить о Ленине, то тебе не надо забывать его НЭП. Ведь благодаря этой политике, позволившей в условиях полной разрухи как-то оживить экономику, удалось улучшить жизнь народа.

– Ты же сам говоришь: НЭП вводилась, чтобы оживить экономику, но не стать ее основным курсом. И Ленин шел на НЭП как на временную меру.

– Верно. Именно так он и заявлял: «Мы вынуждены временно…» и т. д. Но это еще не значит, что если бы он остался жив, то эта политика не получила бы своего развития. Верно говорит Валентин Иванович – нас в академиях учили диалектике, творчески подходить к оценке обстановки. Это истинный ленинизм.

Неизвестно, какую форму приняла бы дискуссия, если бы не приехал министр обороны. – О чем спор? – спросил с порога.

Епишев и Кутахов кратко рассказали суть противоречий. Гречко сказал, как отрезал:

– Это их дело. Главное, чтобы в сферу частной собственности не попали основные рычаги экономики, от которых зависит все.

После обеда уехали в штаб Южной группы Советских войск. Были хорошие, теплые встречи. Нашего министра действительно искренне и глубоко уважали. Наблюдать его искренние, сердечные беседы было приятно. А наутро мы уже были на пути в Москву. В самолете царила тишина. Министр обороны со своим помощником разбирал какие-то документы. Епишев и Кутахов сидели в другом купе и молчали. А мы с Николаем Васильевичем Огарковым заняли свое прежнее место. Он прикрыл глаза и, на мой взгляд, притворялся, что дремлет: видимо, хотел побыть наедине со своими мыслями. Это полностью совпадало и с моим желанием кое-что проанализировать.

Странное дело: пока не стал командиром полка, а затем командиром дивизии, я почти никогда не задумывался над конкретными государственными проблемами. Разумеется, я всегда был в курсе основных событий, происходивших в стране. Имея свое мнение, твердо отстаивал его. Например, восхищался нашими новыми победами в космосе. А они были, да еще какие! Запуск на Луну нашей автоматической станции и мягкая посадка аппарата; «высадка» нашего лунохода, управляемого с Земли; возвращение с Луны на Землю нашей автоматической станции с образцами забранного им на Луне грунта; мягкая посадка на поверхность Венеры нашего аппарата с научной аппаратурой, который был доставлен автоматической межпланетной станцией «Венера-8» (пролетела 300 млн километров за 117 суток); передача на Землю – впервые в мире! – данных об атмосфере Марса, полученных нами с аппарата, который был доставлен автоматической станцией «Марс-6», и т. п. Это вызывало восхищение, гордость. Эти же чувства я испытывал, находясь на высоких должностях. Сегодня все это вообще звучит как сказка. Особое впечатление на весь мир произвел выход в открытый космос А.А. Леонова. Разумеется, мы гордились и созданием промышленных гигантов и гидроэлектростанций, хотя уже тогда, несмотря на отсутствие опыта масштабного взгляда на явления, закрадывались сомнения в необходимости именно таких гигантских сооружений.

Но мы тревожились за периодическое напряжение в мире (разведывательный самолет США «У-2», Карибский кризис) и радовались принятию различных международных договоров, смягчающих напряжение. Естественно, мы неловко себя чувствовали, когда на XXII съезде КПСС по настоянию Хрущева была принята новая Программа КПСС, в которой было записано, что к 1980 году Советский Союз должен был завершить построение коммунизма. И еще большую неловкость мы испытывали, когда Хрущев выступал на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Зато облегченно вздохнули, когда его все-таки отстранили от должности. Обо всех этих событиях я судил тогда все-таки еще на уровне обывателя. Но, став командармом, тем более командующим войсками округа и являясь депутатом Верховного Совета вначале РСФСР, а затем – СССР, я уже размышлял по-другому. Это естественно, с годами приходит и опыт, и мудрость, повышается ответственность перед избирателями. Да и сама обстановка вынуждает прибегать к анализу, выводам, обобщениям. Вот и сейчас ситуация требовала от меня четко определиться: как я смотрю на все увиденное и какие делаю для себя выводы с учетом дискуссии наших товарищей. Моя позиция была однозначной. Повышение жизненного уровня народа должно проходить с учетом интересов всех слоев населения, но в первую очередь тех, кто лично занят производством материальных благ, и тех, кто их готовит к этому созиданию (учитель), кто поддерживает и сохраняет его физическое здоровье (врач) и высокую духовность, а также обеспечивает защиту Отечества. А если должны быть учтены интересы всех слоев общества, то и навязывать ему какие-то свои формулы (например, взгляды Епишева) по меньшей мере неуместно. Взглядом окидывая эту проблему глобально, мы должны и де-юре, и де-факто признать, что в Венгрии, как и в остальных странах Восточной Европы, сложилась вот такая ситуация с частной собственностью. Пласт людей – мелких собственников составляет значительную часть народа. Они не желают другого способа производства, и с этим надо считаться. Следовательно, они должны идти на равных с государственными и коллективными предприятиями (ассоциациями), не получая никаких преимуществ, но и не угнетаясь государством. А так как эта категория все-таки является побочной в общегосударственной структуре, то и опасности она для власти не представляет. Но если будет притесняться – стабильность в обществе может быть нарушена, потому что связи в обществе так переплетены и так устоялись, что стоит «порвать» одну только ниточку, как и все остальные нити ослабнут. Другое дело, что происки спецслужб Запада будут, конечно, направлены на дестабилизацию обстановки. Но это уже другой вопрос. Эта сфера полностью относится к органам государственной безопасности. Надо заметить, что и для Западной Украины (Львов, Закарпатье, Буковина) тоже были характерны эти черты, хоть и в меньшей степени. Но различные ремесла очень распространены. Например, портновское ремесло, художественное, кузнечное, резьба по дереву, чеканка и т. д. Они укоренились с незапамятных времен. И совершенно не препятствовали становлению социалистического строя на западе Украины, когда пришел 1939 год. Эти и другие ремесла процветали там, когда мне довелось служить в Прикарпатском военном округе. Изделия местных мастеров замечательно украсили наши офицерские и солдатские клубы, кафе, спортивные комплексы, Ленинские комнаты, казармы, столовые, санатории и вообще различные общественные места. Эти мастера были гордостью края. У них были простенькие мастерские, где, как правило, трудились семьями. Поэтому ни у кого не возникало и мысли о ликвидации этого вида собственности. Благо первые секретари обкомов партий все это правильно понимали и даже приветствовали их существование и деятельность. А что касается В. Добрика (Львов) и В. Дикусорова (Черновцы), то они даже стимулировали процветание ремесел. И конечно, правильно делали. Хотя иногда «законники» из прокуратуры портили отдельным людям жизнь. А иногда и большим коллективам.

Например, подо Львовом у одного колхоза была большая птицеферма, где производилась разделка куриных тушек, включая и отделение потрошков (печень, сердце, шейка и т. д.). Последние измельчались вместе с пером, в эту массу добавлялось зерно или отруби, и все это шло на корм для птицы. Но колхоз решил потрошки на корм не пускать, а обрабатывать их, варить и консервировать. Эффект получился прекрасный. Стеклянные пол-литровые баночки с застывшими в желеобразной массе-соусе (типа холодца) потрошками по крайне дешевой цене шли нарасхват. Чем дальше – тем больше спрос. А какое облегчение для хозяйки! Это готовое и первое, и второе, да и просто закуска. В тех магазинах, где колхоз реализовывал продукцию, покупатели первым делом спрашивали: «Потрошки есть?» И вдруг на колхоз обрушилась прокуратура. Вместо того чтобы заставить правление привести все в существующие нормы и дать производству потрошков зеленую улицу, служители Фемиды все разгромили, закрыли, а колхоз оштрафовали. Львовяне остались без потрошков, а колхозники – с убытком – ведь была построена специальная линия, сделаны затраты, и вот все лопнуло.

Здесь речь шла о колхозной, коллективной собственности. А вот еще более крупный пример, о чем красочно и, естественно, с возмущением Владимир Васильевич Щербицкий рассказал на одном из Пленумов ЦК Компартии Украины:

– У нас на Украине сложилась плохая обстановка с производством некоторых культур земледелия. В частности, лука и чеснока. Многие крупные города остались без этого вида продукции из-за того, что колхозам и крестьянам невыгодно их производить. Руководители стали принимать меры. А в это время в один из колхозов Полтавщины приехала солидная группа корейцев и предложила дать им в аренду участок земли для производства лука и чеснока. Колхоз назвал им контрольные цифры (заломил, конечно, максимально в свою пользу): сколько корейцы должны произвести лука и чеснока, по какой цене они сдают это колхозу и как рассчитываются за аренду. По этим расчетам корейцы получали минимальную прибыль. Арендаторы согласились, но поставили и свои условия: все, что будет произведено сверх этих цифр, они имеют право продавать самостоятельно. Колхоз тоже, конечно, согласился, понимая, что произвести то количество, которое было названо, – это на грани фантастики. И что вы думаете? Корейцы сняли урожай в два раза больше, чем им запланировали. В итоге мы обеспечили буквально все города луком и чесноком, колхоз и корейцы получили солидную прибыль. Все были довольны. Недовольна была лишь прокуратура. Она усмотрела в этой сделке нарушения, разогнала корейцев, отобрав у них выручку, и через суд оштрафовала колхоз. Кому же от этих действий стало хуже? Всем людям. Мы опять остались со старыми проблемами. Может, только этот колхоз (если там не спали) перенял хоть толику их культуры земледелия и сможет самостоятельно частично произвести то, что делали арендаторы, – может, это как-то компенсирует этот странный итог. Эта информация несла в себе многое. Но в том числе и то, что к частному сектору никогда нельзя подходить формально. Если его деятельность приносит пользу обществу, а тем более если она крайне необходима, то к ней надо подходить внимательно и заботливо. Размышляя обо всем этом, я, конечно, вспоминал и свои действия, свою предприимчивость, направленную на благо людей. Верно говорил Павел Степанович Кутахов, что еще не известно, какую направленность приняла бы наша экономика, если бы Владимир Ильич был в здравии хотя бы 10–15 лет. Что же касается Главпура в лице его начальника Алексея Алексеевича Епишева, то он всех нас (уверен, и министра обороны) не просто удивил, но даже огорчил. Огорчил своей зашоренностью, схоластическим отношением к марксизму-ленинизму и полным отсутствием элементарной логики, не говоря уже о диалектическом материализме. Ведь все лежит на поверхности, а он этого «не видит»! С другой стороны, он совершенно безразличен к личным судьбам людей. Когда мне рассказывали об этом, я первоначально ничего не воспринимал, полагая, что это просто навет. Но летом 1975 года я испытал его равнодушие на себе лично. Просто удивительно! В одном человеке, который прожил жизнь и занимал огромный военно-политический пост, вдруг, как в фокусе, сошлись две противоположности – борец за чистый (я бы сказал – стерильный) социализм и до странности флегматичный начальник, для которого судьба человека ничего не значит. А ведь это же главный политработник армии и флота! Вот с такими думами я прилетел в Москву на правительственный аэродром во Внуково-2. Здесь Андрея Антоновича встречали член Политбюро ЦК КПСС В. Гришин, кандидат в члены Политбюро Б. Пономарев и вся коллегия Министерства обороны, выстроенная в одну шеренгу (порядок должен быть во всем). Непосредственно у трапа Андрея Антоновича встретили В. Гришин и Б. Пономарев, остальные спустились и тоже поздоровались. Затем все направились к строю. Гречко с удовольствием жал каждому руку и отпускал какую-нибудь шутку. За ним шли все остальные. Я не знал, как мне лучше поступить: то ли ретироваться в сторону и стать за строй, то ли идти замыкающим, здороваясь со всей коллегией. Однако последнее, на мой взгляд, выглядело бы некорректно с моей стороны. Но тут кто-то подтолкнул меня, и я вынужден был пройти весь строй.

Здесь же на аэродроме Гречко коротко рассказал, что сделано в ходе визита, после чего все начали разъезжаться. Спросив разрешения у министра обороны отправиться в округ, я надеялся сразу получить добро. Но он неожиданно остановился. Естественно, все тоже встали.

– Так мы же летели через Львов?! – воскликнул министр. – Павел Степанович, мы через Львов летели?

– Так точно, товарищ министр обороны, – подтвердил Кутахов.

– Что же ты мне не напомнил, что тебя надо было высадить? – обратился ко мне А.А. Гречко.

Несколько обескураженный, я помалкивал. Ведь знал же, что летим в Москву!

– Вот и получается, что мы его затащили в Москву. Сидоров, у нас в самолете парашют есть? – обратился министр к помощнику.

– Никак нет. Есть большой зонт. Он держит не хуже парашюта.

– Ну вот. В следующий раз напоминай о себе, а сейчас разрешаю лететь во Львов, – «смилостивился» А.А. Гречко.

Министр и остальные попрощались со мною, после чего все уехали, а я остался. Ко мне подошел полковник из Генштаба и доложил, что получили приказ доставить меня на аэродром Чкаловский, где уже стоял наш самолет.

Через три часа я был во Львове.

Приобретя хороший темп в работе, – а к этому нас подтолкнул маршал Гречко еще осенью 1973 года, когда обязал провести учения с двумя армиями, – мы постоянно старались отыскивать пути совершенствования боевой готовности войск округа. Важнейшим разделом была боевая и политическая подготовка. Но не менее ответственным было поддержание должного уровня в мобилизационной подготовке. Все-таки численность половины соединений округа была сокращенной. Например, численный состав дивизии был: мотострелковой развернутой – 12 тысяч, сокращенной – 1700–2200; танковой развернутой – 10 тысяч, сокращенной – 3100. Весь же недостающий до полного штата личный состав в сокращенных соединениях надо было готовить капитально, чтобы каждое из них могло развернуться и полностью провести боевое слаженное учение в отведенное для этого время 3–5 суток.

Но полную готовность дивизий предопределяли не только солдаты и офицеры, приписанные к ним. Мы достаточно много получали от народного хозяйства автомобилей. Приписывались они к воинским частям и автоколоннам (в основном по 100 машин), так сказать, россыпью, то есть по две-три машины из различных предприятий. Однако же на дивизию в целом «россыпью» получалось по 400 единиц. Это усложняло учет, проверку этих автомобилей, их получение и введение в строй той части, куда они предназначались. В то же время военный округ первого разряда, – в том числе и ПрикВО, по разнарядке Генерального штаба Вооруженных Сил ежегодно получал 1800–2000 новых автомашин непосредственно с автозаводов. Они шли взамен тех, что по нормам выводились из эксплуатации и разбирались на запасные части или списывались в народное хозяйство после нашего участия в уборке урожая (со времен Хрущева участие Вооруженных Сил в этой деятельности, в отличие от всей мировой практики, приобрело уже постоянный характер). Однажды, проанализировав и взвесив свои возможности, в том числе и ремонтного завода, начальник автомобильной службы округа генерал-лейтенант Василий Федорович Попов выходит на Военный совет округа с предложением: автомобильная служба округа обязуется улучшить техническое обеспечение машин, тем самым можно продлить срок их эксплуатации и уменьшить число автомобилей, списываемых в народное хозяйство после уборки урожая. Поэтому представляется возможность поступающие из промышленности новые автомобили ставить на хранение в части сокращенного состава вместо автомобилей, приписанных «россыпью». Водители, закрепленные за этими машинами, приписываются к части, изучают и поддерживают уже новые машины в должном порядке. Военный совет округа поддержал это решение и определил для эксперимента 51-ю мотострелковую дивизию 13-й армии и 70-ю гвардейскую мотострелковую дивизию 38-й армии. В результате мы уже в 1974 году смогли одну дивизию обеспечить автомашинами полностью, вторую – на 50 процентов; выделили 600 автомобилей из полученных двух тысяч. После чего приписали водителей, ознакомили их с автомобилями (а во многих случаях они сами участвовали в постановке машин на хранение). Словом, опыт удался. Понимая значение этой проблемы, я решил при первом удобном случае доложить Генеральному штабу о проделанной работе. Возможно, наш опыт будет приемлем для Вооруженных Сил в целом. Такой случай подвернулся уже в начале 1975 года. Во времена Гречко существовала такая практика: командующий войсками округа, если у него накопились вопросы к центральному аппарату, мог с разрешения министра обороны выехать в Москву, чтобы уладить свои проблемы. Естественно, такое разрешение получил и я. Как положено и по установившейся традиции (а я, конечно, навел предварительно справку), первым делом я отправился к министру обороны. Доложил об обстановке в округе и на западе Украины, рассказал о широко развернувшейся у нас работе по совершенствованию материальной базы (перечислил дивизии, где реконструируются военные городки). И в заключение, как бы между прочим, сказал:

– Есть у округа одна проблема, решить которую без вашей помощи мы не можем.

Гречко поднял брови, как бы говоря: ну, выкладывай. – У округа все есть, но нет выхода к морю, – сказал я. – Что вы имеете в виду? – спросил министр. – Многие европейские военные округа имеют на Черном море свои базы. Даже Ленинградский, хотя и стоит на Балтике, имеет в Ялте санаторий. А у Киевского – две базы в Крыму: санаторий «Жемчужина» и турбаза «Кичкинэ». Вот если бы нашему округу передали турбазу, мы были бы очень благодарны.

– Вообще-то логично, – задумался Андрей Антонович, – но мы, наверное, можем пойти по другому пути.

Тут же звонит недавно назначенному на должность заместителя министра обороны по строительству генерал-полковнику А.В. Геловани. Знаменитый строитель генерал армии А.Н. Комаровский в 1973 году скоропостижно скончался. Знаменитый потому, что он строил еще канал Москва – Волга и был его начальником. А в годы войны руководил Главным управлением оборонительных работ и даже командовал саперной армией. Был начальником Главпромстроя СССР и десять лет заместителем министра обороны по строительству. Это благодаря ему были построены суперсовременные защищенные командные пункты управления государством и Вооруженными Силами. Это он обустроил все Ракетные войска стратегического назначения. Это он создал современную основу военно-морских баз и баз хранения ядерных боеприпасов. Это с его непосредственным участием решались все проблемы по созданию аэродромной сети для ВВС и ПВО страны. Я уж не говорю о строительстве в военных округах. Вообще за период его работы с Гречко театры военных действий преобразились. На смену ему пришел тоже очень опытный и талантливый строитель Арчил Викторович Геловани. – Арчил Викторович, – начал министр, – в каком состоянии сейчас дача адмирала Исакова?.. Да, да, та, что в Крыму, около санатория «Фрунзенский». В чьем она ведении сегодня? Хорошо. К тебе по этому вопросу подойдет командующий Прикарпатским военным округом.

Затем Гречко переключился на меня:

– В Крыму есть одно очень красивое место. Там стоит небольшая дачка с башенкой. Ее Сталин в 1950 году дал адмиралу Исакову, когда тот ушел в отставку и стал заместителем министра Морского флота СССР. Но за год или два до смерти он передал ее Министерству обороны. Дачка называется «Орел». Не знаю, кто придумал это название, но очень удачно. Дача возвышается надо всем окружающим, и впечатление такое, будто парит орел. Находится она недалеко от санатория «Фрунзенский». Еще когда начинали строить санаторий «Крым», я думал, как бы «приобщить» и эту дачу.

Но потом вопрос отпал. А вот округ действительно мог бы там обосноваться. Земли много – 4,5 гектара, для Крыма это отлично.

Кругом виноградники. Ранней осенью полно перепелок. Словом, райское место. Немного далековато до моря – наверное, 700–750 метров, но зато воздух райский. Дорога туда есть. В общем, надо посмотреть.

«Вот удача!» – обрадовался я. То, что об этом говорит лично министр, да еще так увлеченно, меня весьма заинтересовало и окрылило. Я хотел было уже встать и просить разрешения идти, как вдруг зазвонил телефон, причем особым, приятным тембром. Министр прервал разговор, а я насторожился.

– Я слушаю тебя, Леонид, – сказал Андрей Антонович в трубку. Слышимость была хорошая, – сидя на моем месте против министра, можно было даже разобрать отдельные слова. Я уловил, например, «…ракеты», «…Дмитрий Федорович». Наблюдая за Гречко, я видел, что он преображается в лице. Наконец, наверное, не выдержав, Андрей Антонович сказал, перебивая собеседника:

– Я еще раз тебе, Леонид, говорю, что это только я могу определить, надо или не надо. Министерство обороны с Генеральным штабом уже четко определились, что им надо для Вооруженных Сил и для обороны страны. И никто другой – ни по своему положению, ни по своей компетенции – не вправе тебе что-то из этой области докладывать. Я уже тебе об этом говорил, но опять начинается прежняя история.

Я сделал попытку встать и уйти, но Гречко решительным жестом меня посадил. Вскоре телефонный разговор закончился. Министр обороны положил трубку, почему-то надел очки и, постукивая пальцами поврежденной правой руки по столу, задумался. Я чувствовал себя прескверно. Мне сразу стало ясно, что звонил Брежнев. Конечно, я обязан был сразу встать и уйти. Но не предполагая, что разговор приобретет такой оборот, я медлил, считал некорректным выходить без разрешения, спрашивать же министра об этом во время его разговора с Генеральным секретарем вообще было бы бестактно. Вот и просидел весь этот разговор на «свою голову», а теперь вообще не знал, как поступить. Но министр сам нарушил тишину: – Леонид Ильич совсем у нас стал плох: зубов нет, говорит поэтому тяжело, память притупилась, со всеми стал соглашаться…

А этим пользуются различные технари, лезут не в свое дело.

Я все-таки решился просить разрешения действовать – не вступать же мне в беседу по затронутой министром проблеме.

– Да, конечно. Договорились с Геловани по этой дачке. А когда побываешь на месте – позвони (в хорошем расположении Андрей Антонович, как правило, переходил на «ты»).

Я оставил министра обороны со своими тяжелыми мыслями, но и у самого на душе был камень. Конечно, в то время мне и в голову не приходило, что в Политбюро ЦК могли быть какие-то трения и тем более какие-нибудь интриги. Об этом я узнал значительно позже, когда уже работал в Генеральном штабе. А тогда все воспринял как есть. А скверно на душе было оттого, что я понял: нет единства среди тех, кто окружает Брежнева. Встретившись с генералом Геловани, я разрешил с ним все свои строительные проблемы. Он пожурил меня за то, что я применяю дорогостоящие материалы для внутренней и внешней отделки казарм, солдатских клубов, спортзалов и столовых. Я же ему доказывал, что это многократно выгоднее: во-первых, такие материалы служат дольше (3–5 лет), и, конечно, они эстетичнее, современнее. При моем варианте – сделал и не возвращайся, например, к панелям в казармах или к их фасадам несколько лет. А при рекомендованных методах – надо и то и другое красить дважды в год: весной и осенью. И все-таки каждый остался при своем мнении, хотя заместитель министра обороны по строительству не мог упрекнуть меня в целом – благоустройство и повышение комфортности военных городков приобрели у нас большие масштабы. Наоборот, похвалил, но усомнился, что все это можно сделать за счет тех средств, которые выделяются округу министром. Разумеется, я не раскрыл ему своих «секретов». И не потому, что не хотел, чтобы он об этом знал. Я был уверен, что ему доподлинно известно все: те же наши строители все это преподносили своему главному начальнику на блюдечке. Не исключаю, что все мои действия по отысканию дополнительных денежных и материальных средств на строительство были известны и министру обороны. Но важно, что я сам не говорил об этом, стараясь не афишировать сложившееся статус-кво. Если же я об этом доложу официально, придется разбираться, нет ли здесь каких-нибудь нарушений. Тогда любое отклонение от инструкций считалось серьезным нарушением. Следовательно, надо пресечь его на корню. А если не докладывать, но делать благое дело, то оно всеми воспринималось правильно. Поэтому свои «хитрые» сомнения Геловани высказал не столько для того, чтобы побудить меня к откровению, сколько дать понять, что ему все известно.

Обсудили мы с ним все принципиальные вопросы и по даче «Орел». Договорились, что я слетаю туда со своими специалистами и оценю все на месте. Приблизительно через месяц я представил доклад о целесообразности строить одно комплексное здание: по центру – жилую «башню» на 160 мест, а справа и слева примыкающие к ней столовую и над ней клуб, а с другой стороны – лечебный корпус и здание администрации. Получив одобрение, мы приступили к проектированию. Пока копались с документацией, я все-таки начал строить (и за 1975-й, и частично 1976 годы построил) хорошую современную дорогу от основной магистрали к будущему санаторию «Орел» (то есть как преемник дачи). Однако к строительству самого санатория не приступили – внезапно умер Андрей Антонович. Через полгода говорю Геловани, что надо бы предусмотреть финансирование на следующий год. А он мне: «При этом министре (то есть Д.Ф. Устинове) и не заикайтесь, хотя бы полтора года, ни о каких санаториях». Я решил ждать. Через некоторое время скоропостижно скончался Геловани. На его место пришел Николай Федорович Шестопалов. Естественно, не будет же молодой заместитель министра по строительству начинать свои первые в новой должности шаги со строительства санаториев. Поэтому на мой вопрос: «Как быть?» – он ответил: «Надо докладывать только лично, но при удобном случае, и не по телефону, а тем более не по почте». Такой «удобный» случай мне представился только в 1979 году, но меня вскоре забрали в Генеральный штаб. Мои просьбы и советы, обращенные к новому командующему войсками округа генералу В.А. Беликову, результатов не дали, и этот вопрос «умер». О чем я сожалею по сей день. Но вернемся к тому времени, когда я еще был командующим и совершал визиты во время пребывания в Москве. В тот раз, после Геловани, я отправился к начальнику Генерального штаба генералу армии Виктору Георгиевичу Куликову. Доложил, как и министру, все по округу, затем все то, что решил у министра обороны и у Геловани, после чего спросил: – Можно ли округу проявить новаторство? – Смотря в чем, – уклонился Виктор Георгиевич от прямого ответа. – В повышении боевой и мобилизационной готовности, – ответил я. – Несомненно. За это даже будем поощрять, – сказал генерал. Тогда я подробно рассказал ему о наших шагах в этой области – закладке на хранение поступаемых из промышленности автомобилей вместо тех, которые мы должны «россыпью» получать из народного хозяйства. При этом подчеркнул, что на общем техническом состоянии автомобильного парка округа это скажется только положительно, ведь приписанные машины из народного хозяйства, как правило, не имеют 100-процентной гарантии. Виктор Георгиевич внимательно меня выслушал и, не сказав ни слова, позвонил начальнику Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба генерал-полковнику Волкову, приказав ему срочно зайти. Пока тот шел, Куликов, глядя в окно и о чем-то думая, все повторял: «Интересно, интересно…» Через пару минут Анатолий Васильевич Волков был в кабинете начальника Генштаба.

– Тут вот командующий с одной идеей приехал. Послушай его, – сказал Виктор Георгиевич, попросив меня повторить все, о чем только что доложил ему.

Ничего не подозревая, я все повторяю и даже кое-что детализирую.

– Ну, что скажешь? – спрашивает Куликов.

– Так тут вывод может быть только один, – не задумываясь, отвечает Волков, – то количество машин, которое дает Генеральный штаб Прикарпатскому военному округу, слишком завышено. Надо уменьшить эту цифру.

– Правильно, – решительно поддержал его Куликов, – и уменьшить ровно настолько, сколько округ закладывает на хранение.

Такого оборота я, естественно, не ожидал. Вспылив, я, конечно, весь свой гнев обрушил на Волкова, который, не желая вникнуть в суть проблемы, подсказывает начальнику Генштаба провокационные решения и тем самым подрывает авторитет такого высокого органа. В свою очередь Волков заметил, что я со своей колокольни дальше округа ничего не вижу, а «мы решаем общегосударственные задачи». Так, наверное, продолжалось бы долго, если бы Куликов не принял решение выпроводить нас обоих из его кабинета:

– Ну, вот что, Анатолий Васильевич, забирай командующего к себе и разбирайтесь.

Отчаянно ругаясь, мы вышли. Волков предложил пройти к нему.

– Мне у вас делать нечего, – резко бросил я. – Это вы отправляйтесь в свой кабинет и думайте, как теперь выйти из этого идиотского положения, которое вы сами создали. Но имейте в виду, если только вы посмеете занизить округу количество автомобилей, я пойду на самые крайние меры, вплоть до обращения к министру обороны.

Уходил из Генштаба в расстроенных чувствах. Ведь принес прекрасную идею. Мало того, она уже апробирована. И вдруг в нашем высшем органе все ставят с ног на голову! Да еще намереваются наказать округ – ущемить его интересы. «Этого я, конечно, не допущу», – думал я про себя. Однако позже, поостыв, занимался самокритикой: «Наверное, я погорячился, пригрозив Волкову обращением к министру обороны». Но дело уже было сделано.

Забегая вперед, должен отметить, что, видимо, мое объяснение с Анатолием Васильевичем Волковым было оправдано – никаких санкций к нашему округу по части сокращения лимита машин из промышленности Генеральный штаб так и не предпринял. Поэтому мы могли продолжать начатую линию, не афишируя это и ни с кем не делясь опытом, дабы не навлечь еще раз на свою голову лишней мороки.

Возвращаясь к себе во Львов, я все время полета думал, как многое в нашей службе, да и в жизни вообще, зависит от личности человека, которому доверен высокий государственный пост. Сталин, Молотов, Косыгин, Жуков, Гречко и им подобные – это личности, которые формировали свои взгляды и мнения на основании, в первую очередь, своих личных наблюдений и собственного анализа. Они не пренебрегали и мнением своего окружения, но из всего этого отбирали действительно самое ценное. Однако они никогда не попадали под влияние своего окружения, а тем более никогда не были у этого окружения «в плену» и не служили у него орудием проведения их линии. А ведь такие были. По причине своей некомпетентности, ограниченных интеллектуальных возможностей, трусости, неспособности взять на себя ответственность эти лица, добравшись до высокого кресла, вынуждены были во имя сохранения своего положения «прислушиваться» (а точнее – угождать) к своему устоявшемуся непосредственному окружению, постоянно соглашаясь с его мнением. Но окружение не способно было делать крупные обобщения, да и не заинтересовано было в этом – каждый старался тянуть «свое» годами устоявшееся направление. Кроме того, у многих это кресло было уже потолком или даже крышей – пределом их возможностей. И если кому-то удавалось забраться даже на эту «крышу», то дело уже страдало. А такие случаи были не единичны. Как всегда в своих размышлениях, я от конкретного, частного случая переходил к обобщениям. Безусловно, руководитель с государственным мышлением и особым чутьем к людям мог безошибочно назначать на руководящие посты из числа подчиненных. Взять, к примеру, руководящие посты в Вооруженных Силах того времени. Бесспорно, главной опорой государства, то есть Верховного главнокомандующего и министра обороны, были главнокомандующие видами Вооруженных Сил и командующие войсками военных округов и флотов. В бытность Гречко они назначались по представлению его самого или Р.Я. Малиновского. Что это были за фигуры в 1974–1975 годах? РВСН – В.Ф. Толубко, Сухопутные войска – И.Т. Павловский, ВВС – П.С. Кутахов, ПВО – П.Ф. Батицкий, ВМФ – С.Г. Горшков (кстати, был Главкомом ВМФ 30 лет). Или некоторые командующие войсками военных округов (групп войск): Е.Ф. Ивановский, И.М. Третьяк, В.Л. Говоров, А.М. Майоров, И.М. Волошин, И.А. Герасимов, П.А. Белик, В.А. Беликов, В.И. Петров, М.Г. Хомуло, Д.С. Сухоруков, Н.К. Сильченко, Ю.А. Науменко, Н.Г. Лященко, В.М. Архипов, В.И. Сивенок, Ф.Ф. Кривда. Командующие флотами: Г.М. Егоров, Н.И. Смирнов, В.В. Михайлин, Н.И. Ховрин. Все они соответствовали своим должностям не только по формальной оценке, то есть старшего начальника, но и по оценкам со стороны – по оценке офицеров всех уровней. Это были достойные фигуры. Многие из них выросли с самых «низов». Неспроста в этот период наши армия и флот были в расцвете сил.

Как важно внимательно подбирать и назначать на ведущие должности лиц, способных «тянуть» свой участок, а если нужно, то и форсированными темпами! Для каждого из нас уникальным в этом отношении примером, конечно, являлся И.В. Сталин. Всегда при этом вспоминаю беседу первого секретаря Вологодского обкома КПСС Анатолия Семеновича Дрыгина с Алексеем Николаевичем Косыгиным в один из свободных вечеров за чаем. Нас было всего пять-шесть человек. Анатолий Семенович «нажимал» на Алексея Николаевича, чтобы тот рассказал, как Сталин назначил его в 35 лет, всего через четыре года после окончания института, наркомом текстильной промышленности, а уже через год – заместителем Председателя Совета Министров СССР. А ведь в войну Косыгин был еще и заместителем председателя Совета по эвакуации. В 39 лет стал Председателем Совета народных комиссаров РСФСР.

Алексей Николаевич в ответ на просьбы рассказать об этом вначале отшучивался. А потом уже серьезно заметил, что у него было несколько встреч со Сталиным перед первым назначением. Потом он выполнял отдельные сложные поручения. И лишь после этого состоялось назначение, и контакты стали частыми. «Но, – добавил он, – я же не один такой. К примеру, Дмитрий Федорович Устинов, другие товарищи. Вообще у Сталина был особый глаз на кадры: пока лично не составит мнение о человеке, окончательного решения не принимает. Вот я расскажу историю с Александром Федоровичем Засядько».

И Косыгин поведал действительно интересную историю. Засядько стал известен Сталину в 30 лет как энергичный, высокого класса специалист-угольщик. Попал в волну – «Кадры решают все!» – и к этому времени окончил горный институт. Сталин назначает его на должность заместителя министра угольной промышленности в возрасте 32–33 года. А уже в 37 он становится министром угольной промышленности западных районов СССР (была такая должность). А еще через два года – министром угольной промышленности СССР. Но этому предшествовал такой эпизод. Когда на Политбюро встал вопрос о подборе кандидата на должность министра, было названо три кандидатуры. Приступили к обсуждению. Наконец очередь дошла до Засядько, и тут кто-то сказал, что работник-то он хороший, да вот беда – попивает, это опасно. Сталин выслушал всех, но решения не объявил. На следующий день он вызвал Засядько к себе. Они уже были хорошо знакомы. Поскольку время встречи совпало с обедом, Сталин пригласил Засядько в соседнюю комнату – отобедать. Для аппетита Сталин налил себе вина, а у собеседника спросил, что он будет пить. Тот ответил: «Водочку».

Сталин взял графин с водкой и намеревался налить ему в рюмку, но Засядько весьма откровенно говорит: «Нет, нет, товарищ Сталин, вот сюда» – и подставил стакан. Сталин налил до краев и, очевидно, вспомнил своих товарищей по Политбюро: «Пьет!» Чокнулись, выпили, съели первое, положили второе (было самообслуживание). Сталин говорит: «Давайте ко второму» – и, налив себе сухого вина, потянулся к графину. Однако Александр Федорович запротестовал: «Нет, товарищ Сталин, – и закрыл ладонью стакан, – Засядько норму знает!» И обед продолжался дальше. При этом шел заинтересованный разговор о проблемах отрасли. Александр Федорович Засядько со знанием дела нарисовал подробную картину состояния угольной промышленности, перечислил основные проблемы и предложил пути их решения. На следующем заседании Политбюро снова вернулись к кандидатуре на должность министра угольной промышленности. И тут Сталин говорит: «Да, действительно Засядько пьет». И сделал паузу. Все молчат. А Сталин продолжает дальше: «Но Засядько норму знает, когда пьет. А еще лучше знает свое дело. Я в этом убедился». Вот так был назначен министром Александр Федорович Засядько. Было известно, что перед назначением на крупнейшие предприятия страны Сталин также вызывал к себе на беседу и кандидатов на должность директоров. Эти традиции потом остались, но приобрели формальный характер – в основном беседовали аппаратчики, а главные руководители в лучшем случае встречались, чтобы хотя бы мельком глянуть на эту фигуру. Не было времени, заняты. А у Сталина время было. Вот так, за мыслями и воспоминаниями, полет прошел незаметно. Во Львове меня поджидали все – и наши, и обкомовцы. Главный вопрос: что привез? Основным моим достижением в этот раз было разрешение министра обороны на строительство санатория на берегу Черного моря. Такой санаторий, конечно, снимал бы многие проблемы с отдыхом офицеров и их семей, поскольку санаторий мыслилось делать семейный, чтобы туда можно было бы приезжать с детьми. Не откладывая дело в долгий ящик, сразу же поручил проектному институту провести предварительные общие расчеты. Однако генштабовский кульбит с нашей инициативой в отношении того, как избавиться от машин «россыпью» из народного хозяйства, многих огорчил. Но мы все-таки надеялись (и так получилось), что никаких санкций к округу применено не будет. Так и вышло. Количество новых машин к нам в округ занаряжалось в прежних нормах. В зиму с 1974 на 1975 год министром обороны проводятся довольно известные учения «Севера» с «Югом». В роли Северного фронта выступает Белорусский военный округ. Командует фронтом командующий войсками Белорусского военного округа генерал-полковник Иван Моисеевич Третьяк. В роли Южного фронта – Прикарпатский военный округ. Командующим войсками фронта, естественно, назначается командующий войсками Прикарпатского военного округа, то есть автор этих строк.

«Боевые действия» проходили в основном в границах Белоруссии. Лишь частично это коснулось северной части Западной Украины (Ровно, Луцк, Ковель). Обе стороны имели задачу: во встречном сражении разгромить противостоящего противника и захватить важные экономические районы и административно-политические центры (перечислялись). Северный фронт наносил удары на юг. Южный фронт – соответственно на север. Учения проходили в сложных климатических условиях, на пересеченной лесисто-болотистой местности. Частые туманы весьма ограничивали действия авиации. Но полеты руководителей учения, в том числе и министра обороны, как и командующих фронтами, были не ограничены. Скажу без преувеличения: на тех учениях А.А. Гречко летал с очень большим риском для жизни. С одной стороны, это выглядело, мягко выражаясь, ненужным лихачеством! Но с другой – если бы он не летал в сплошном тумане с одного командного пункта фронта на другой, то он не смог бы в установленные сроки лично заслушать решение сторон (то есть командующих) и, следовательно, не смог бы правильно разыграть сражение. Ведь ему надо было учесть плюсы и минусы «Севера» и «Юга» и исходя из этого дать посредникам соответствующие распоряжения, которые бы позволили действовать реально выведенным на учение войскам. Особую сложность для «Южных» представляло форсирование реки в зимнее время в условиях, когда образовавшийся лед даже легкую бронированную технику не держит, а танки – тем более. Проведение атаки в пешем строю проводить было очень рискованно, так как кое-где на реке зияли черные «окна»-промоины. Лед местами был совсем тонким. Кроме того, прикидывая, а как бы в военное время реально поступил противник, мы пришли к выводу, что в самый опасный для нас момент (когда мотопехота будет в большом количестве на реке) он, конечно, лед подорвет и всех, кто вышел на него, заживо похоронит в ледяной пучине. Поэтому было принято решение: подавлять противника огнем артиллерии и ударами авиации, одновременно взорвать несколько участков реки удлиненными зарядами и открыть путь для форсирования реки на боевых машинах пехоты. А в последующем (после захвата небольшого плацдарма) – для строительства моста.

Во время учений случалось много различных эпизодов, некоторые из них были просто захватывающими. Но, на мой взгляд, самым интересным (и в этом проявилась оригинальность мышления А.А. Гречко) было то, что министр обороны на период учений, после выхода войск в исходное положение (всем был указан район и время сосредоточения), подчинил развернутые дивизии «Юга» командующему войсками Белорусского военного округа, а дивизии «Севера» – командующему войсками Прикарпатского военного округа. Выведенные же на учения дивизии сокращенного состава с обозначенными войсками остались в подчинении своих командующих войсками. Это был уникальный прием, точнее, метод. Я не помню его повторения ни до, ни после этого случая. Такие приемы имели место только в годы войны. Этим шагом министр обороны достигал нескольких целей: во-первых, командующим военными округами прививал фронтовые навыки принятия в свое ведение в короткие сроки соединений полного состава и организации управления ими; во-вторых, обменом дивизиями вынуждал командующих ставить полученные дивизии в благоприятные условия, имея в виду, что у каждого «своя» дивизия тоже будет в таких же условиях; в-третьих, смешав дивизии, министр тем самым уже заранее снивелировал последствия такого крупного привлечения войск – хоть основные действия проходили на полигонах, но танки есть танки, они летать не могут, и «следы» на дорогах, в населенных пунктах, которые они проходили, конечно, оставались. После «разгрома противостоящего противника», то есть по окончании учений, был проведен разбор. А в итоге – Петр Миронович Машеров от имени руководства и народа Белоруссии сделал для командования участвующих войск и руководства Министерства обороны прием, на котором состоялось «братание» Белорусского и Украинского (Прикарпатского) фронтов под знаменами высокого «арбитража» – министра обороны СССР и первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии. Конечно, как и всегда в большом деле, не обошлось без конфузов. А в зоне моего командного пункта (то есть КП «Южного фронта») случилось сразу два таких ЧП. Мне сообщили, что министр обороны вылетел к нам на вертолете. Встречайте. Я попытался сказать, что у нас сплошной туман, а мне: «Он уже вылетел!» От вертолетной площадки (она тоже входит составной частью в КП) до места заслушивания – около километра. Ничего не поделаешь – надо ехать. В установленное время (а министр в полете был уже час – можете себе представить час полета на вертолете в тумане, зимой!) я прибыл для встречи, прихватив две «Волги» и два уазика. Вертолет приземлился, я доложил министру обороны, и мы отправились к машинам. Гречко, идя к автомобилям и разводя руками, спрашивает меня: – Так на чем ехать? – Выбирайте любую, – бестолково ляпнул я. Но у меня действительно ничего другого не было. «Чайку» я на учения не взял, считая, что на территории Белоруссии транспортом министра обеспечат белорусы. И они это сделали, но только не в полосе действий нашего «Южного фронта». А Гречко со своим высоким ростом, крупным телом и преклонным возрастом, конечно, не мог свободно разместиться и ехать ни в уазике, ни в «Волге». Он в эти машины просто не вмещался.

– Вам надо сюда Павла Федоровича Батицкого с его животом – он бы вам прочел лекции, – проворчал Андрей Антонович и в буквальном смысле полез в «Волгу» на заднее сиденье, а оба передних сдвинул вперед.

Настроение, естественно, у всех было испорчено. Нет, Гречко отнюдь не был вельможей и особых условий для себя никогда не требовал. Просто он был очень крупный человек, и это, естественно, надо было учитывать. Кстати, он любил вместе со всеми ездить на автобусе, особенно на «Икарусе» – хороший обзор и салон просторный.

Несмотря на подпорченное настроение, заслушивание докладов министр провел ровно, интересно. Утвердил мой замысел и поставленные задачи. Выслушав доклады практически всех начальников фронтового звена, он, перед заслушиванием командиров, объявил получасовой перерыв. Во время перерыва министр обороны Гречко, начальник Генштаба Куликов, Главком ВВС Кутахов, командующий ВДВ Маргелов и я прохаживались по дорожке у машин управления и палаток нашего командного пункта. Андрей Антонович все сокрушался, что погода остается пока нелетной, и поэтому ставилось под сомнение использование на другой день авиации и воздушно-десантных войск. Во время дискуссии относительно завтрашней погоды Гречко вдруг останавливается и в сердцах обращается к Главкому ВВС:

– Ну, в конце концов, что ваша метеослужба докладывает на завтра?

– Товарищ министр обороны, и наша метеослужба, и метеослужба центральная говорят одно и то же: погода остается такой, как сегодня.

Желая как-то смягчить обстановку, в разговор включается Василий Филиппович Маргелов – фактически родоначальник современных воздушно-десантных войск, всеобщий любимец и авторитет. Он говорит:

– Вы знаете, товарищ министр, я уже пошел на крайнюю меру: сегодня утром собрал в деревне самых дряхлых стариков, лет под семьдесят.

Мы с Куликовым и Кутаховым переглянулись. Дело в том, что Гречко – 70 лет, да и самому Василию Филипповичу уже 66. Получилось некрасиво.

Но потом без всякой задней мысли продолжает:

– Собрал этих стариков и говорю: «Как насчет погоды?» – «Кости ломит». – «Ну и что?» – спрашиваю. «А то, что погода еще хуже будет!»

– Тоже мне нашел метеоцентр! – с иронией отрезал министр. – Ты лучше скажи, как применить десантную дивизию в этих условиях.

Каждый из нас был внутренне благодарен Андрею Антоновичу за то, что он быстро разрядил неловкую ситуацию, которую создал Маргелов по причине своей воздушно-десантной прямолинейности.

Проведенное учение было для всех категорий, несомненно, весьма поучительным. Но в жизни звена фронт – армия – дивизия такие мероприятия, как это учение, оставляют особый след. Мне не известно, как это учение было задокументировано. Но то, что все основные категории офицеров до командующего войсками округа были со временем выдвинуты, – это факт. Эти и последующие учения такого типа, а также другие крупные мероприятия, бесспорно, способствовали созреванию кадров. Разумеется, на развитие и повышение профессионального уровня офицеров, их взросление и закалку влияют и многие другие факторы. Но учения для всех звеньев (от взводного до командующего) и для всех категорий (командир, политработник, штабник, технократ, тыловик, врач, инженер и т. д.) – это высшая форма подготовки войск, органов управления, всех офицеров. И это подтверждали большие и малые войны. Кстати, и в ходе Великой Отечественной войны мне приходилось в периоды затишья в обороне участвовать в учениях. У нас на 3-м Украинском и на 1-м Белорусском фронтах особенно распространены были два вида действий: разведка боем и атака вслед за огневым валом. На малых войнах, типа Афганской или в Анголе, учения тоже имели место. При этом отрабатывались особо сложные моменты предстоящего боя (операции).

Из всей моей долгой жизни и службы в армии я пришел к твердому выводу: никогда Вооруженные Силы не станут той силой, которая бы гарантировала защиту Отечества, если они не проводят учений и крупных маневров.

Глава 2

Особые события

Маневры. – В учениях «Карпаты-75» участвуют представители 12 стран Европы. – Тяжелые испытания в мире и личные. – Гнусный подкоп гнусной партократии. – «Исключение» меня из КПСС. – Никогда не изменю своим принципам. – Предательство было вскрыто позже. – Высокие оценки округа – заслуга всех офицеров и солдат

1975 год был насыщен сложными негативными и позитивными событиями – и в мире, и в стране, и в округе, и у меня лично. Заключен целый ряд договоров и соглашений, направленных на смягчение международной обстановки и сближение стран. Например, с Англией – о нераспространении ядерного оружия; с Францией – о сотрудничестве в области сохранения внешней среды; с Ираком – об использовании атомной энергии в мирных целях. В Хельсинки состоялось совещание по вопросам безопасности и сотрудничеству в Европе, на котором выступал Брежнев. В Кабуле, с приходом Дауда, был продлен еще на 10 лет договор между СССР и Афганистаном о нейтралитете. Можно назвать еще многие события, касающиеся международных отношений СССР. Но не менее значимыми, особенно для нашей страны, были и достижения в области космической науки и техники. В частности, вывод на орбиту искусственных спутников Венеры – наших межпланетных станций «Венера-9» и «Венера-10», а также передача снимков поверхности Утренней звезды на Землю аппаратами, спущенными на Венеру нашими станциями-спутниками. Это ли не триумф нашей науки и техники?! Не менее важным событием стала стыковка космического корабля «Союз» с американским космическим кораблем «Аполлон».

Однако жизнь была далеко не безоблачной. Присуждением А.Д. Сахарову международной Нобелевской премии был сделан вызов Советскому Союзу, что, естественно, негативно оценило наше руководство. А того только и ждал Запад – он воспользовался поводом для дальнейшего развертывания кампании обвинения СССР в нарушении прав человека. Все основные страны Запада взвыли одновременно, как по команде. О чем это говорит? О том, что их выступления против Советского Союза были тщательно спланированы и управлялись из одного центра. В то же время неординарные события происходили и в масштабе нашего Прикарпатского военного округа. Приходилось ли вам наблюдать внезапно налетевший вихрь, который обрушивается, когда его не ждешь, и приносит с собой немало неприятностей, а то и беду? Например, снежный заряд с мощным ветром, как в Заполярье, или «афганец», который не только сваливает человека, осла и верблюда, но и несет массу песка и камней? В обоих случаях ничего не видно на расстоянии вытянутой руки. Или, может, вам довелось побывать в центре смерча? Их много бывает летом в пустыне Марго западнее Кандагара в Афганистане. Он затягивает в себя все и вся, и горе тому, кто не успел спрятаться. А возможно, вы попадали в зону шквального огня или штормового ветра? Мне, например, все это испытать пришлось – в Заполярье, на Ближнем и Среднем Востоке, в Африке. Это очень сложное физическое, морально-психологическое испытание. Проба на крепость, на выносливость. Так вот, действия министра обороны маршала А.А. Гречко частенько носили именно такой характер. Внезапно собрав нужную, по его замыслу, команду, он выезжает на аэродром, предупредив Генштаб, чтобы срочно готовили самолет. Взлетев, он в воздухе говорит командиру корабля, на каком аэродроме приземлиться. За час до прилета дает команду с борта самолета Генеральному штабу, чтобы тот сообщил соответствующему военачальнику, что он летит к нему. Так произошло и с Прикарпатским военным округом весной 1975 года. Хорошо, что я в это время был не только у себя во Львове, но даже на аэродроме. Я уже шел к самолету – был заказан полет на Житомир (в 8-ю танковую армию). Меня провожал командующий Воздушной армией округа генерал-полковник С. Горелов. Вдруг прибегает дежурный офицер и докладывает: «Через час министр обороны и с ним группа офицеров, в том числе Главнокомандующий ВВС, садятся на аэродроме в Мукачеве». Естественно, я лечу в Мукачево – до прилета министра у меня 20 минут в запасе. Но возникает, кажется, неразрешимая проблема – по инструкции, в районе взлета или посадки литерного самолета (члена Политбюро ЦК) за 30 минут не разрешается ни принимать, ни выпускать самолеты. Лишь своей властью, в нарушение этого положения, я приземляюсь на аэродроме 92-го гвардейского истребительного авиационного полка в Мукачево. Полком командовал полковник Буравков. Это летчик-самородок. Все летчики учились в военных училищах, различных военных школах, военных академиях. Но не у всех есть дар летчика высшего класса.

Буравков уже получил сигнал из штаба округа и штаба Воздушной армии о прилете министра обороны в Мукачево. И вообще, штаб Прикарпатского военного округа дал оповещение всем нашим войскам, что появился министр. Он просто так не появляется. Сделано оповещение, как о штормовом предупреждении. Кстати, оповещались и соседние с нами военные округа и группы советских войск.

Самолет министра приземляется точно в установленное время. Что же нам от него ожидать? Какие он привез с собой неожиданности? Но мы готовы ко всему. Все предупреждены.

Самолет подкатил к установленному месту. Наша служба подала своевременно трап. Министр обороны выходит на трап и, сделав удивленное лицо, спускается по ступенькам в сопровождении своих неизменных соратников, в том числе Кутахова. В хвостовой части тоже открылся люк, оттуда выбросили стремянку, и по ней быстро спустились все остальные. Машин мы, конечно, приготовили достаточно, в том числе и «Чайку» из Закарпатского обкома КПСС.

– А как сюда попал командующий? – начал Андрей Антонович.

После официального стандартного доклада-рапорта министру обороны я продолжаю в духе начатого им разговора:

– Чисто случайно! Смотрю в небо – над округом летит самолет министра. Проложил маршрут по карте – получается, что может сесть в Мукачево. Вот и заехал на всякий случай.

– Ну и дела. А мы опять летели в Венгрию. И вдруг Павел Степанович говорит, глядя в иллюминатор: «Смотрите, командующий Прикарпатского расхаживает по аэродрому». Я ему: «Да вроде не он». А Кутахов настаивает: «Он!» Здесь Алексей Алексеевич подключился: «Точно – он». И, видно, замялся: «Неудобно пролетать мимо. Надо уважить». Вот они меня и уговорили сесть. Так что будем делать?

Здесь подошел командир 92-го гвардейского истребительного полка полковник Буравков и доложил, что полк находится в постоянной боевой готовности, занимается боевой и политической подготовкой.

– Вот и начнем с этого полка.

Министр начал подробно расспрашивать, что за полк, где он воевал, какое состояние на сегодня, сколько летчиков 1-го, 2-го и 3-го классов, какой налет часов. Выяснили, что из этого полка вышел Герой Советского Союза генерал-полковник Мороз – начальник Политуправления ВВС. Андрей Антонович поинтересовался, какие у полка есть проблемы.

– Проблем нет. Полк готов выполнить любую боевую задачу, исходя из возможностей техники, – доложил командир полка без всякого пафоса.

Тогда министр так же спокойно и тихо, как он вел с ним беседу, говорит: – Полк поднять по боевой тревоге в полном составе, в том числе дежурное звено, дополнительно боеприпасы не загружать. Полк вывести в зону для получения задачи в воздухе. Наземный эшелон не двигать. – Разрешите выполнять? – Конечно, выполняйте. Время пошло. Командир полка помчался на командный пункт управления полетами, и уже через несколько секунд были слышны команды о подъеме полка по боевой тревоге. Мы все отправились к домику летчиков, где они обычно собираются перед полетами. Из него выскакивали последние и мчались напрямик по полю к своим самолетам, которые стояли в основном в мощных укрытиях, построенных во всех ВВС в бытность Гречко. Это укрытие может быть разрушено только при прямом попадании бомбы крупного калибра или от бетонобойных бомб и ракет. Домик летчиков располагался в 100–150 метрах от центра управления полетами и фактически был не домиком, а солидным одноэтажным зданием с плоским перекрытием сверху, которое обрамлено ограждением и приспособлено для наблюдения за полетами и вообще за всей территорией аэродрома. Отсюда видны были все без исключения действия полка. Фактически это была смотровая площадка. Там постоянно действовала громкоговорящая связь, были расставлены столы и стулья. Я приказал принести бинокли. Через 10–12 минут командир полка по селектору доложил, что полк готов к взлету, взлетать будут парами все три эскадрильи. Это сразу произвело сильное впечатление. Министр внимательно посмотрел на Кутахова, потом на меня, но ничего не сказал. Все эскадрильи уже вышли из своих аэродромных зон и стояли на своих рубежах. Как только командир полка начал брать разбег, первая пара истребителей первой эскадрильи уже выруливала на взлетную полосу. И пошли, пошли – пара за парой… Это было сильное зрелище. Какая выучка! Какая слаженность! Все рассчитано до секунды. Чтобы добиться такого результата, нужен огромный труд. Приблизительно через 20 минут командир полка доложил по радио, что полк вышел поэскадрильно в назначенные зоны и готов к выполнению задачи. Министр обороны немного помедлил, а затем дал команду на посадку, но предупредил – садиться посамолетно. Первым сел командир полка. Он подрулил на площадку, которая находилась неподалеку от командного пункта управления полетами, поднялся на площадку к министру обороны и твердо, уверенно доложил, что через несколько минут полк приземлится в полном составе. Истребители садились один за другим так же четко, как и взлетали. Один самолет еще был в конце взлетно-посадочной полосы, а очередной уже садился.

Когда все истребители были у своих укрытий, полковник Бурав-ков доложил, что поставленная задача выполнена.

– А высший пилотаж ваши летчики могут продемонстрировать?

– Так точно! Каждый летчик 1-го и 2-го класса может показать весь перечень фигур высшего пилотажа. У нас в каждой эскадрилье три-четыре летчика 1-го класса и столько же 2-го. Остальные – 3-го класса. Из какой эскадрильи прикажете привлечь? – спросил Буравков.

– По усмотрению командира полка.

Полковник Буравков приказал летчикам 1-го и 2-го класса первой эскадрильи под руководством ее командира выдвинуться в исходное положение для выполнения отдельных задач. Таких оказалось всего 7 человек. Из них пятеро продемонстрировали индивидуальное мастерство (два одновременно: один – в одном районе неба, второй – в другом). Общее руководство прямо от нас осуществлял командир полка. Ему помогал командный пункт. И в заключение одна пара продемонстрировала воздушный бой. Даже если бы описывать все то, что мы видели, взялся специалист экстра-класса, то, конечно, и он не смог бы передать и часть того, что делали воздушные виртуозы. Командир полка на все реагировал спокойно. Сообщал только, какую фигуру высшего пилотажа выполняет летчик, но никаких оценок не делал. Зато Павел Степанович Кутахов заливался соловьем. Да и как тут удержать Главкома ВВС? Фактически идет проверка на самом высшем уровне, и летчики показывают класс.

Когда все самолеты приземлились, министр обороны спрашивает:

– А командир полка что-нибудь из всего этого может выполнить?

– Командир полка, товарищ министр обороны, может выполнить все то, что вы видели, и еще кое-что, – доложил Буравков. – Позвольте показать? – Позволяю, – сказал министр.

Полковник Буравков спустился по лестнице и твердой, уверенной походкой направился к своему самолету. Уже даже в этом чувствовалась сила и надежность. Через три минуты самолет выкатился на взлетную полосу, немного притих, собираясь с силами, затем взревел и понесся, как вихрь. Проскочив наш дом с площадкой, где стоял министр (это чуть больше половины полосы), самолет отрывается от земли, летчик переводит его в вертикальное положение, включает форсаж – и вот уже стальная птица, как снаряд, летит в синее небо. Все выше, и выше, и выше.

– Это же какие перегрузки! – не выдержал Кутахов.

Все поддерживают, поддакивают, восхищаются. Молчит только министр. Но следит за самолетом, не отрываясь. Казалось бы, надо поставить 5 с плюсом и на этом закончить. Но командир полка показывал все: «бочки», «петли», «штопор», «свечки» и т. д. Конечно, его мастерство было значительно выше его питомцев, хотя каждый из них был ас. Затем истребитель вроде бы зашел на посадку, и все собрались было его встречать и поздравлять пилота. Но каково было наше изумление, когда Буравков, ведя самолет над посадочной полосой на высоте около 50 метров, не выпускал шасси. Кое-кто начал беспокоиться. Однако, не долетая около километра до нашего дома – площадки, самолет переворачивается кабиной вниз и «брюхом» вверх и, промчавшись мимо нас на огромной скорости примерно полтора километра, взмывает вертикально вверх, опять включив форсаж. Все были потрясены. – Вот, паразит, что вытворяет! – не удержался от высшей степени похвалы Павел Степанович Кутахов. Министр обороны, видимо весьма удовлетворенный всем увиденным, поинтересовался: – Он сколько командует полком? – Пятый год, товарищ министр обороны, – отвечаю я. – Конечно, он давно заслуживает выдвижения. – Мы эту тему уже и с командующим округом, и с командующим Воздушной армией обсуждали, – отреагировал Павел Степанович, – они нажимают, чтобы Буравкова сразу назначили на дивизию. – Правильно предлагают. Дайте команду, чтобы он шел на посадку, – уже забеспокоился министр обороны. Одновременно приказал Кутахову, чтобы тот собрал летный состав прямо сейчас, пока командир полка садится. По команде заместителя командира полка летчики трусцой начали собираться на площадке у дома. Буравков прекрасно сел, выпустил тормозной парашют и подогнал самолет на прежнее место. Навстречу ему побежал офицер штаба и, очевидно, доложил о распоряжении министра обороны. Командир полка подошел к строю, скомандовал: «Равняйсь, смирно, равнение на середину!» – и, подойдя к министру обороны, четко доложил, что летный состав полка по его распоряжению построен. Министр обороны тепло выступил перед летчиками, поблагодарил их за высокую подготовку, а командира полка наградил памятным подарком. Перед отъездом с аэродрома Гречко говорит мне: – Полк 128-й мотострелковой дивизии построить в парадной форме. Я буду делать смотр. А от аэродрома до полка ехать максимум 20 минут. Я к телефону – отдаю распоряжение командиру дивизии (благо все «сидят» на телефонах): – Немедленно, буквально по тревоге, построить 149-й мотострелковый полк в парадной форме одежды с личным оружием и представить его министру обороны для смотра. Министр обороны выезжает сейчас с аэродрома в полк. Вам – отдать распоряжения, выехать на место и оказать помощь.

Для уверенности сам дозваниваюсь до начальника штаба 149-го полка, передаю ему ту же команду, а сам возвращаюсь к министру обороны и принимаю все меры к тому, чтобы оттянуть его выезд с аэродрома.

– Товарищ министр обороны, прежде чем уезжать от летчиков, прошу вас обратить внимание на один очень важный фактор. Он вызывает постоянные трения с венгерскими государственными службами.

И я начал как можно подробнее рассказывать о том, что, в связи с близостью аэродрома к госгранице, наши летчики, как бы ни старались, частенько при заходе на посадку залетают на территорию Венгрии. Командир полка кратко описал схему посадки на местности. В разговор включился Главком ВВС, который подтвердил, что ненормальное явление надо как-то уладить. Андрей Антонович задал два-три вопроса, а затем с возмущением сказал:

– Вы же можете растолковать своим венгерским коллегам, что самолет – это не велосипед и ему нужно воздушное пространство. Да и аэродром мы не намерены переносить. Мы – союзные государства. О каких нарушениях воздушного пространства может идти речь? Предложите им в порядке исключения завести в этом районе нейтральную воздушную зону – для формальностей, чтобы не было нарушений. А вообще я поговорю с Циниге (министр обороны Венгрии), он все уладит.

Еще после некоторой «тянучки», которую, думаю, Гречко разгадал, хотя доводы у меня были вполне убедительные, мы, наконец, отправились в мотострелковый полк. От аэродрома до военного городка, где должен был проводиться смотр, уже были выставлены подтянутые регулировщики. Въехав в расположение полка, машины остановились. Едва Гречко вышел из машины, раздалась команда: «Смирно!» К министру обороны подошел с рапортом командир дивизии генерал-майор Р. Савочкин, который доложил, что 128-я стрелковая дивизия находится в постоянной боевой готовности и занимается боевой и политической подготовкой. 149-й мотострелковый полк дивизии готов для строевого смотра.

Метрах в 100–150 от места, где мы остановились, начинался строевой плац. Полк стоял в парадной форме с оружием и боевым знаменем. Погода была отменная: солнце – яркое, небо – ясное, еле заметный ветерок слегка шевелил полотнище знамени. Полк блистал. Министр обороны постоял, посмотрел, затем двинулся к строю. Мы, сопровождающие, вслед за ним. По мере приближения руководства к плацу командир полка начал подавать команды. Министра обороны он встретил у головы полка и отдал рапорт. Гречко, теперь уже в сопровождении только одного командира полка, подошел к середине строя, поздоровался с личным составом и дал команду «вольно». Затем вернулся к головному подразделению и начал подробно и внимательно со всеми знакомиться и беседовать. Мы присоединились. Солдаты, сержанты, прапорщики и особенно офицеры выглядели очень хорошо. Жалоб и заявлений практически не было. Это не соответствовало действительности. И я, улучив удобный момент, посоветовал командиру полка, чтобы он от имени офицеров и всего личного состава сам заявил, какие в полку проблемы. Что он и сделал, хотя и скромно. – Товарищ министр обороны, главное для нас – это строительство жилья для офицеров. Остальное мы решим, – сказал он и посмотрел на меня. Я утвердительно кивнул, чтобы подбодрить, хотя и на ремонт военного городка, и на переоборудование учебного центра тоже нужны были солидные средства. – А сколько у вас офицеров живут на частных квартирах? – Тридцать процентов. – Да, это много. Надо будет помочь именно этой дивизии и полку. – Теперь уже министр обороны глянул на меня. Конечно, я не стал расшаркиваться, что, мол, меры будут приняты, я «понял» слова министра так, как это было надо мне. – Спасибо, товарищ министр обороны, – сказал я, давая понять, что имею теперь право просить дополнительные средства для этой дивизии. Министру обороны полк понравился. Прохаживаясь вдоль строя, он остановился около подразделения, где в первой шеренге стояли солдаты его же роста и даже чуть выше. А у него было под два метра. Остановился и, хитро улыбаясь и обращаясь ко мне, громко, что было крайне редко, произнес: – Командующий, а кто вам дал право иметь солдат выше министра обороны? – Разрешено быть такого же роста только отличникам боевой подготовки, как вы требуете! – нашелся я. Разумеется, таких указаний министр не давал, и не мог это дать, смешно, но что-то надо же отвечать. – Да, да! Только отличникам, – благодушно сказал Гречко и пошел дальше. Пока он осматривал личный состав, его помощники, как церберы, обегали все казармы, пересчитали всех в строю, сверили со строевой запиской и, успокоившись, доложили Сидорову, что одна рота отсутствует – находится в наряде: в карауле и на кухне. Министр подошел к концу строя, обошел вокруг и «застрял» в тылу 9-й мотострелковой роты. Подойдя, мы стали свидетелями такой картины: министр обороны тянет за рукав солдатика, а он легонько сопротивляется. Я вызвал командира роты, он повернул последнюю шеренгу кругом и приказал солдату сделать пять шагов вперед и повернуться к нам лицом.

Андрей Антонович обошел вокруг него и, глядя сверху вниз (солдат был немного больше 1,5 метра), спрашивает:

– Ты кто?

– Как кто? Истребитель танков – вот я кто! Все это знают.

На нем были гранатомет и огромная сумка для гранат, которая почти касалась земли, так как ремень не был подогнан. Обмундирование на солдате было хоть и добротное, но не подогнано. Особенно мундир – тонкая шея болталась в воротнике, как спичка! – Воротник в плечах не жмет? – Не-а! – А чего же ты такой…

– Такой худой и маленький? – уточнил солдат. – Меня все в полку спрашивают: «Ты чего такой, Усымбаев?» А я всем отвечаю: «Расту, еще молодой».

– А как стреляешь?

Солдат посмотрел на ротного. Командир роты понял, что солдат просит сказать за него.

– Товарищ министр обороны, Усымбаев поражает цели с первого выстрела и из гранатомета, и из автомата.

– Ну, расти, солдат! – С этим напутствием министр обороны закончил осмотр.

Затем опять вышел к середине строя, посмотрел на полк и, отойдя к трибуне, приказал мне подозвать командира полка, который остался перед строем, ожидая, очевидно, команду на прохождение торжественным маршем. Все-таки все в парадном обмундировании, офицеры в белых перчатках, солдаты при белых ремнях и в фуражках. Командир полка, четко печатая шаг, подошел к министру и, остановившись в трех шагах, доложил. Андрей Антонович заговорщически поманил его к себе. Тот подошел вплотную. Тогда Гречко, глядя в глаза командиру, как обычно, тихо и спокойно говорит:

– Объявите полку полную боевую готовность и выведите его в запасный район. Никаких ограничений!

Обалдевший командир полка хлопал глазами. Тогда так же тихо министр обороны повторяет задачу еще раз. Только после этого командир полка изо всех сил скомандовал:

– Боевая тревога! Выходим в запасный район. Поротно бегом марш!

Все подразделения бросились в парк боевых машин. Офицеры в белых перчатках садились за рычаги управления боевых машин там, где не было механиков-водителей.

Через 25 минут командир дивизии, вызвавший к себе радийную машину, чтобы управлять полком, получил доклад от командира полка: полк полностью покинул военный городок и движется в район сосредоточения. Министр обороны обошел полк, несколько казарменных помещений, осмотрел парк боевых машин. Еще через 30 минут командир полка доложил, что втягивается в район. Министр обороны проехал немного по маршруту движения полка, затем развернулся, и мы все опять отправились на аэродром. Выйдя из машины, Андрей Антонович спросил Кутахова: «Самолет готов?» Тот ответил утвердительно. Затем Гречко, уже двигаясь к самолету и отдавая распоряжения на ходу, продолжил: – Летим во Львов. С львовского аэродрома машинами переезжаем на танковую директрису и там проверяем стрельбу всех офицеров и командиров танков танкового полка Железной дивизии. К нашему приезду все должно быть готово. Как говорят комментаторы о схватке на боксерском ринге: «Удар, еще удар, еще один удар! Как он только еще стоит?» Так и у нас – еще один удар. Немного приотстав, я продиктовал командиру 128-й дивизии, чтобы он немедленно сообщил начальнику штаба округа генерал-лейтенанту В. Аболенсу, какие распоряжения надо отдать, а также чтобы генерал-полковник Н. Абашин (первый заместитель командующего округом) выехал на танковую директрису и организовал бы весь процесс стрельбы. Предупредил также, чтобы Аболенс и Абашин звонили по телефону на борт самолета министра обороны и докладывали мне о полученных распоряжениях (у министра обороны аппарат «ВЧ» стоит в трех салонах). Отправив командира дивизии, я догнал министра обороны, который в окружении своих заместителей уже поднимался по трапу в самолет. На борту все расположились по предписанию. Я подошел к купе помощника министра обороны генерал-лейтенанта Сидорова, у которого тоже стоял правительственный телефон «ВЧ» и которым я, разумеется, мог бы воспользоваться. Только взлетели и набрали высоту – звоню начальнику штаба округа, но он меня пока ничем обрадовать не мог, лишь уточнял вопросы. Но главное сделано – принципиальные команды отданы: генерал Абашин уже подъехал на танковую директрису, танки учебно-боевой группы из полка направлены на полигон, боеприпасы, наряд и лица, предназначенные для стрельбы, заканчивают сбор и подготовку и должны с минуты на минуту тоже выехать. Я сказал начальнику штаба, чтобы он поторопил всех, минимум через 20–25 минут (перед снижением) позвоню… Выжидая эти 20 минут, я думал обо всем, что уже произошло, и о том, что еще может быть. Относительно летчиков у меня была полная уверенность, что они представили авиацию нашей воздушной армии умело, на высоком уровне. Что касается мотострелкового полка 128-й мотострелковой дивизии, то проверка еще продолжалась: министр обороны оставил одного генерала и двух полковников, которые без меня там десять раз вывернут этот полк наизнанку. Хотя командир дивизии Савочкин – человек опытный и, конечно, не даст себя охомутать. Начало же у полка было хорошее: строевой смотр, активные беседы и солдат, и офицеров прошли на уровне, личный состав чувствовал себя спокойно, свободно и уверенно. Полк хорошо себя проявил и при подъеме по боевой тревоге и выходе в район сосредоточения. А вот что дальше?

Я не вытерпел и через 12–15 минут снова позвонил начальнику штаба округа. Тот доложил, что танки уже подходят к директрисе, а все остальное выехало. Выставляется оцепление, а на центральную вышку направлен походный буфет с чаем и бутербродами, поскольку ни министр обороны, ни сопровождающие его лица не обедали.

Похвалив Аболенса за смекалку, я попросил его связаться теперь с командиром 128-й мотострелковой дивизии и выяснить, что проверяющие делают с полком. Результаты через 5—10 минут доложить мне в самолет. Одновременно предупредил начальника узла связи на борту самолета, что мне будут звонить. Мы начали снижаться, и тут генерал Аболенс докладывает мне, что группа офицеров, оставленная министром, в основном считает технику, вооружение и вывезенные запасы. Кое с кем беседуют по обязанностям. Пока серьезных замечаний нет. Проверка идет к концу.

Учитывая сложившуюся обстановку, я приказал Аболенсу прибыть на аэродром, чтобы встретить министра обороны вместе с командующим воздушной армией (конечно, пригнать необходимые для поездки на полигон машины), и доложить подробно: о ходе проверки полка в Мукачево и о готовности к танковым стрельбам на Львовском полигоне. Что и было сделано. Министр обороны докладом был удовлетворен. Мы пересели на автомобили и отправились на полигон. Вместе с министром в «Чайке» разместились я и генерал Сидоров, который сел рядом с водителем. В остальных машинах ехали А.А. Епишев, заместитель министра обороны по вооружению Н.Н. Алексеев и другие офицеры, сопровождавшие Гречко. Главнокомандующий ВВС П.С. Кутахов остался на аэродроме решать свои вопросы с командующим воздушной армией генерал-полковником С. Гореловым.

– Командующий на полигон дорогу знает? Или будем ездить весь день вокруг да около и вернемся за проводником и картой во Львов?

– Товарищ министр обороны, во-первых, нет месяца, чтобы командующий на этом полигоне лично не проводил бы какие-нибудь мероприятия; во-вторых, во всех видах транспорта, в том числе и в этой машине, имеются дорожные карты со справками и схемами-картами на все полигоны и аэродромы нашего округа; в-третьих, из Львова в сторону Львовского полигона идет только одна дорога – она же дорога на Яворов, – пояснил я. – Вот третье обстоятельство, наверное, основное, – заметил Гречко. – Не так давно я с таким же воеводой пытался попасть на Добровольский полигон. Выехали из Риги утром, весь день проездили и вечером вернулись в ту же Ригу. Позор! Я понимаю, что водитель «Чайки» не знает дорогу на полигон, но командующий?! Я молчал. Действительно, был такой печальный случай. Он стал нам известен через генштабистов (специально сообщили, чтобы еще кто-нибудь не попал в такую историю). Командующие друг другу об этом не звонили, а на первом же совещании у министра обороны друг у друга ничего не спрашивали. Мало ли что бывает. Но самое главное – министр обороны, выступавший на этом совещании несколько раз, и словом не обмолвился, что в Прибалтийском военном округе был такой случай. Это говорило о благородстве А.А. Гречко, и каждый из нас был ему за это благодарен. – Ведь получается точь-в-точь как в «Недоросле», – не унимался на этот раз министр. – «А зачем ему изучать географию? Его извозчик всегда довезет!» А здесь и извозчик, и начальник оказались несостоятельными. Продолжаю молчать. Тогда Андрей Антонович вдруг переходит на другую тему – спрашивает, как у меня сложились отношения с украинским республиканским руководством и с областными руководителями. Я почувствовал себя как рыба в воде. Ведь со всеми, о ком спрашивал Гречко, отношения были просто прекрасными. Вначале я подробно рассказал о киевском руководстве, причем не только о Владимире Васильевиче Щербицком и Александре Ивановиче Ляшко, а и о всех их заместителях, то есть о всех членах Политбюро и секретарях ЦК Компартии Украины, а также о всех заместителях Председателя Совета Министров Украины. Затем о Львовской области, имея в виду, что штаб округа стоял во Львове, а первый секретарь обкома Виктор Федорович Добрик был членом Военного совета нашего округа. А потом уже обо всех остальных, то есть еще о девяти областях. Говорил я с вдохновением, иногда прибегая к подробностям, чтобы хорошо и всесторонне представить ту или иную фигуру. Министр обороны меня не перебивал. Очевидно, от его внимания не ускользали такие моменты, когда я по ходу доклада вдруг обращаюсь к водителю и говорю: «Через двести метров будет поворот направо. Нам надо свернуть и далее ехать аккуратно, не на повышенной скорости». После чего продолжал повествовать далее. К моменту прибытия к центральной вышке танковой директрисы я и закончил свой доклад. Сразу же у машины министру обороны доложили вначале первый заместитель командующего войсками округа генерал-полковник Н.Б. Абашин, а затем – генерал из Генерального штаба, что все к стрельбе готово. Гречко решительно направился к вышке, на ходу говоря: «Надо подняться наверх, а там доложите подробности». Я пошел вперед и завел Андрея Антоновича на второй этаж, где была огромная, со всех сторон застекленная комната, откуда прекрасный, на все 360 градусов, обзор. Местность просматривалась в радиусе от трех до семи километров. В передней части комнаты находился пульт управления (такой же пульт был продублирован на третьем этаже, где сидела вся служба). Справа стояли столы и стулья, за которыми можно было бы работать. А слева – стол, накрытый для чая, который должен был заменить обед.

Генерал Генштаба доложил, что из танкового полка Железной дивизии прибыли все офицеры и все командиры танков, которые будут выполнять упражнения стрельб. Учебно-боевая группа танков проверена и к стрельбе готова. Боеприпасы подвезены.

– Какая учебно-боевая группа? – возмутился Гречко. – О каких командирах вы говорите? Где танковый полк дивизии?

Я решил немедленно вклиниться в этот разговор, чтобы он не приобрел опасно острого характера.

– Товарищ министр обороны, позвольте доложить?

– Что мне докладывать? Где полк? Я зачем сюда приехал? – распалился не на шутку маршал.

Чувствуя, что тоже начинаю закипать, я уже более твердо и решительно, независимо от того, слушает меня Андрей Антонович или нет, стал громко чеканить:

– Докладываю, товарищ министр обороны: вы мне приказали на аэродроме в Мукачево, чтобы к вашему прилету во Львов на танковой директрисе были сосредоточены все офицеры и командиры танков танкового полка 24-й Железной мотострелковой дивизии. Что и выполнено. Для стрельбы приготовлены танки учебно-боевой группы – это мое решение.

– Какие могут быть учебные танки, если к вам приехал министр? – не унимался маршал.

– Сейчас все это поправим. Через тридцать минут весь полк будет на полигоне.

А.А. Гречко отвернулся от меня, отошел со своим генералом к противоположному окну и начал «чистить» уже его. Тем временем я звоню в полк, отдаю приказ начальнику штаба – поднять по тревоге весь полк и через 20 минут построить его на танковой директрисе. Начштаба приступил к действиям. Командира полка посылаю на газике с полигона в полк – для гарантии, чтобы ускорить дело и лично привести его на полигон. Генерала Абашина направляю на площадку проверки боя оружия – организовать выверку прицельных приспособлений каждого танка перед тем, как его выпускать на боевую стрельбу (у нас в округе на каждом полигоне, артиллерийской и танковой директрисах, на каждом стрельбище имелись такого типа контрольные участки для выверки и проверки боя оружия). Всех своих офицеров закрепил за каждым участковым направлением (а их шесть), поставил задачу проверить, обеспечить готовность участка и выпускать на стрельбу очередного только при полной готовности стреляющего и материальной части. Учитывая, что для подхода полка (точнее, его материальной части) еще потребуется определенное время, а учебно-боевая группа уже готова к «бою», да и офицеры штаба танкового полка могут уже выполнять упражнения, я обратился к министру обороны с просьбой начать стрельбу и добавил: – Офицеры управления и штаба полка, кроме командира, не имеют закрепленных танков, однако все без исключения независимо от профессии – техник, тыловик или химик – могут стрелять из танков. И навык такой имеют. Министр заинтересовался и дал разрешение. В первом заезде участвовало три танка. Экзамен в роли стреляющих держали: заместитель командира полка, заместитель командира по технической части и начальник тыла (в прошлом танкист). Руководил стрельбой первый заместитель начальника штаба полка. Стреляющие экипажи построились у танков, загрузили боеприпасы и по сигналу горниста через мощные динамики: «Попади, попади, попади» – бросились в танки, привели их в боевое положение, завели двигатели. Все выполнялось быстро, сноровисто, так как существовали определенные нормативы. Буквально через несколько секунд все три танка, фыркнув, выбросили из своих выхлопных труб сизый дымок, заработали двигатели, а еще через несколько секунд стреляющие доложили руководителю, что они готовы к стрельбе. Все это по системе громкоговорящей связи было отчетливо слышно у нас, на втором этаже вышки. Наконец руководитель дал команду: «Вперед!» – и все три танка почти одновременно двинулись с места. Началась стрельба. Танк должен пройти около 700 метров на второй передаче и за это время поразить две цели из пулемета и одну из орудия. Цели были появляющиеся и движущиеся. Время – весьма ограниченное. Упражнение – сложное. По нашему визуальному наблюдению нам показалось, что все цели поражены. Однако пульт зафиксировал другие показатели: один выполнил задание на четверку, два – на тройку. Радоваться было нечему. Хорошо, что хоть заместитель командира полка все-таки стрельнул на четверку. Хотелось, конечно, чтобы на пятерку – он как-никак отвечает в полку за боевую подготовку, но не слишком высокий результат можно списать на министра – каждый в его присутствии от перенапряжения вообще мог сорваться. Так что эта оценка была еще высокой. Мы переживали, а министр никак не комментировал результаты.

Тем временем у нас готовился следующий заезд стреляющих: заместитель командира по политчасти, парторг полка и секретарь комитета комсомола. В это время подошел полк. Его командир поднялся на вышку и доложил министру обороны, что полк в полном составе прибыл для выполнения стрельб штатными снарядами. Гречко приказал следующий заезд делать уже боевыми танками и по всем шести дорожкам. Было принято решение стрелять не всем трем батальонам сразу, а поочередно – батальон за батальоном.

Второй заезд привез нам одну пятерку – ее «завоевал» комсорг, который еще недавно был командиром танкового взвода, одну тройку – ею был отмечен замполит полка. Еще одна оценка была под сомнением: то ли поставят двойку, то ли дадут перестрелять. Дело в том, что во время стрельбы из орудия случилась осечка, о чем стреляющий доложил по радио на вышку. Руководитель приказал: снаряд, давший осечку, извлечь, орудие перезарядить и продолжать выполнять упражнение. Однако экстрактор снаряда не выбрасывал. Пришлось этому танку стрельбу прекратить и с заряженным орудием возвращаться вместе со всеми в исходное положение. Парторг оказался в подвешенном состоянии – между двойкой и перестрелом. Но руководитель сказал, что вопрос будет решен в конце всех стрельб, а сейчас «на старте» уже стоял первый заезд на штатных машинах.

Экипажи этого заезда действовали эффектно, но «привезли» двойку, три тройки и две четверки. Причем двойку привез командир танковой роты, который всегда стрелял только отлично. Оказалось, что экипажи не успели «прогнать» через площадки контроля стрельбы и его танк, и весь заезд, то есть все шесть танков. Прицельные приспособления лично на его танке были сбиты, что нам чести не делало – в парке стоянки машин танки должны быть в полной боевой готовности, в том числе с выверенными прицельными линиями. В общем, первый заезд на боевых машинах – и первая двойка…

Министр обороны посмотрел следующий заезд. Результаты были получше: одна пятерка, одна тройка и четыре четверки. Уже темнело. Гречко приказал перейти на ночные стрельбы и к утру доложить ему результаты. После чего, забрав Алексеева, Сидорова и меня, отправился прямо на аэродром. Дело в том, что все это происходило в среду. А в четверг на заседании Политбюро ЦК должны были рассматриваться военные вопросы. Поэтому ему обязательно надо быть в Москве.

Мы все уместились в одной «Чайке». Сидоров – впереди, а Гречко с Алексеевым – сзади. Я сидел на откидном кресле перед Епишевым, так что мог вполоборота отвечать на вопросы министра. Вопросов ко мне было мало. Разговор шел в основном между Андреем Антоновичем и Николаем Николаевичем по проблемам, которые завтра будут затрагиваться на Политбюро. Как я понял, Гречко сокрушался о том, что Устинов – секретарь ЦК КПСС, отвечающий за военно-промышленный комплекс, – хотел «протянуть» на заседании новый вид ракеты, а Гречко был против приобретения Вооруженными Силами еще одной разновидности этого оружия. Он стоял на том, чтобы совершенствовать существующие – и расходов меньше, и оборона гарантированная. Алексеев обосновывал эту позицию министра. На аэродроме нас встречали Кутахов и Епишев, которые вместе с членом Военного совета округа Фомичевым уехали с полигона раньше – с целью заехать в Железную дивизию и познакомиться, как она устроена. У трапа перед отлетом министр обороны вдруг задает мне вопрос: – А что сейчас намерен делать командующий? – Когда я буду убежден в том, что ваш самолет взял курс именно на Москву, позвоню в Генштаб и доложу о вашем вылете. Затем вернусь на полигон и пробуду там до полного окончания стрельб. Завтра утром доложу вам результаты. – Правильное решение. Мы попрощались, и министр обороны улетел. Возвращаясь на полигон, я думал о министре, его методах, его неповторимых способностях всегда схватить главное, принципиальное. Если же вдруг начнет муссировать какой-то частный вопрос, то лишь для того, чтобы повлиять на обстановку в целом. Так было, например, когда командир танковой роты стрельнул плохо. – Вы представляете – это главный учитель и основной воспитатель всего личного состава роты! Он претворяет теорию в практику и, наоборот, дает теории пищу для развития. И этот главнейший из главных вдруг на глазах подчиненных из божества превращается в нуль! Кто в этом виноват? Не только он сам, но и командир полка, командир дивизии, которые обязаны буквально лелеять ротных. Да и командующий тоже повинен – он обязан постоянно следить, создают ли эти начальники ротному благоприятные условия для работы, службы и жизни. Предположим, что ротный действительно стреляет, как мне доложили, только на отлично, а оружие на его танке не выверено. Значит, в мирное время это в потенциале – двойка, и он просто не имеет морального права обучать. А в военное время – это погибель! Рота в бою осталась без командира – это очень большая потеря, а ведь у нас в каждом полку есть целая служба артиллерийского вооружения, которая обязана, помимо поставок, ремонта и контроля за правильным хранением вооружения, следить, чтобы оно было выверено и пристреляно. Если это не сделано – надо потребовать. И в таком духе он, казалось бы, по частному факту читал целую лекцию, которая не просто остается в памяти, но и, конечно, подталкивает к активным практическим действиям. Плеяда полководцев типа Жукова, Василевского, Тимошенко, Малиновского, Гречко, которые в разное время были министрами обороны СССР, оказала значительное влияние на строительство и развитие Вооруженных Сил. Она была воспитана Сталиным, и тоже таким же методом. Естественно, если человек тупой, как пуговица, то будь у него педагогом хоть Петр Великий, Карл Маркс, Михаил Ломоносов или Циолковский, а не только Сталин, – все равно ничего не сдвинется. Но в том-то и дело, что Сталин подбирал такие личности, которые в перспективе могли быть и министрами. Ведь Гречко уже в 1945 году, сразу после войны, стал командовать одним из основных объединений – Киевским военным округом. В год смерти Сталина был назначен Главнокомандующим Группой Советских войск в Германии, а вскоре – Главнокомандующим Сухопутными войсками – заместителем министра обороны.

Возможно, читатель упрекнет меня за то, что я частенько возвращаюсь к Сталину. Но он действительно этого заслужил. Ведь он и своих соратников, и полководцев приучил мыслить «по-сталински» – масштабно и глубоко, предвидя последствия на многие годы вперед, маневрируя, исходя из складывающейся обстановки. Взять, к примеру, хотя бы заключительный период Великой Отечественной войны.

Мы вышли на государственную границу с Германией. Вот она, зловещая страна, которая принесла столько горя и страданий нашему народу. Немецкие полчища разрушили наши города и села, разграбили общенародное достояние, национальные святыни и ценности. Погибли миллионы ни в чем не повинных людей. Неспроста перу Ильи Эренбурга принадлежит грозная фраза: «Папа, убей немца!» Это поднимало людей на борьбу с фашистскими захватчиками. Да и призыв: «Воин, отомсти за свою Родину!» – тоже имел мощную движущую силу.

Казалось бы, Сталин мог сказать: «Воин, помни, что сделал немец на твоей земле и с твоим народом. Немец также должен поплатиться». И наши солдаты должны были крушить все на своем пути, не оставляя ничего живого и целого после себя. Имел советский солдат право на священную месть? Безусловно. Ну, а какие социально-политические последствия были бы у такой политики? Кем бы прослыл наш солдат в мире? И что этими действиями он мог бы вернуть советскому народу?

Понимая все это и глубоко предвидя развитие событий, Сталин накануне вступления на германскую землю говорит нашему народу, нашим воинам и народам всего мира: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается!» Этим самым он спас миллионы немецких жизней, сохранил огромные ценности Германии. Немцы должны быть вечно благодарны Сталину за этот мудрый и великодушный шаг. Но немцы молчали и молчат. Они и будут молчать.

А почему мы об этом молчим? Тем самым мы глупо выглядим. Глупцами были, когда поверили Хрущеву, что необходимо, так сказать, разоблачение культа личности Сталина, а потом эта глупость по инерции пошла дальше. Вместо того чтобы опомниться и сказать, что с культом личности перегнули, руководители КПСС начали на разных этапах в разной степени обосновывать это решение. Таким образом, долгие десятилетия ничего положительного, сделанного Сталиным, не упоминалось. В общем, как в народе говорят: «Дурью маялись». Ведь каждый начальник имеет свой культ. Разумеется, своего масштаба. Но разные начальники по-разному относятся к авторитету, общественному весу, словом, к культу своей личности. Одни никаких специальных мер не предпринимают, их авторитет складывается из их поступков и действий. А другие искусственно накачивают свой «культ» посредством дешевого популизма. Хрущев, например, проводя свои неуемные эксперименты, явно хотел прослыть великим реформатором. Но, кроме ущерба государству и народу, ничего доброго не сделал. А вот Горбачев и Ельцин уже без экспериментов, без шараханья в крайности, без метода проб и ошибок, а целенаправленно, прямолинейно и неотступно вели страну к развалу и разрушению. Все процессы доводили до необратимости. Однако все свои геростратовы шаги сопровождали, а точнее, прикрывали вполне приличными лозунгами. Например, Горбачев кричал: «Нам надо больше социализма, гласности и демократии». Народ, конечно, воспринимал это как чистосердечное желание генсека, а потом уже и президента, а не как наглую ложь. А вот Ельцин уже сузил свой лозунг до одной демократии, отбросив гласность и социализм. В социализме он уже «видел» все беды народов, поэтому в одной из поездок в Западную Европу заявил, что «теперь уже не будет бродить призрак коммунизма по Европе». В этих словах, как в фокусе, были сосредоточены и холуйство перед Западом, и предательство своего народа, и измена тем идеалам, которым верил народ и благодаря чему народ избрал его президентом, и убожество в мышлении. Ведь можно расстрелять коммуниста, запретить и разогнать коммунистическую партию, закрыв ее газеты и журналы, лишить ее общественной трибуны, но нельзя убить идею – идея социализма и коммунизма будет вечно жить в умах и сердцах народов мира, как она жила и до этого… Так вот, ехал я на полигон и думал об А.А. Гречко. Да, это настоящий министр! Буквально за сутки он смог своей личной проверкой авиационного, мотострелкового и танкового полка по главным вопросам составить полную картину о состоянии дел в округе. И хоть танковые стрельбы меня пока огорчили, но хватка министра, конечно, достойна подражания. Его частная проверка совершенно никого не выбила из колеи программы, но стимулировала нас к более активным действиям, потребовала внесения поправок и дополнений в программу боевой учебы.

Надо заметить, что А.А. Гречко «поддерживал необходимый тонус» во всех Вооруженных Силах. А ведь представьте, какая это махина. Только в Сухопутных войсках 18 военных округов и групп войск, которые размещены от Германии до Чукотки, Камчатки и Сахалина, от Кольского полуострова, порта Тикси и острова Новая Земля до Кушки, Термеза и Даурии. Так это только Сухопутные войска! А еще четыре флота Военно-Морских Сил, а Ракетные войска стратегического назначения (несколько армий, и все разбросаны по всей стране), а округа и армии ПВО, а воздушные армии ВВС центрального подчинения! Свыше сотни военных училищ и военных академий, заводов, арсеналов, баз и складов, более миллиона человек военных строителей. А еще постоянные контакты и взаимодействие с КГБ, МВД и военно-промышленными комплексами.

И везде он должен успеть, все он должен знать, на все обязан влиять. А самое главное – обязан поддерживать Вооруженные Силы на высоком уровне готовности к действиям по защите Отечества. И он везде успевал и все делал превосходно, хотя ему уже перевалило за семьдесят!

На полигон я приехал, когда уже совсем стемнело. Началась ночная стрельба. Из полка отстрелялась приблизительно одна треть. Тянули уже на четверку, хотя и с трудом. Но стрельбы ночью – дело сложное, темнота, конечно, влияла на результаты, хотя личный состав и имел хорошие навыки в этом отношении. Успокаивало то, что в тылу и на фланге, где находилась площадка контрольных стрельб, проводились занятия с заездами по различным вариантам упражнений. И лишь после этого экипаж попадал на огневой рубеж.

Стрельбы продолжались до четырех часов утра. Все переживания закончились, когда подвели предварительный итог. Выполнение было высокое – 90 процентов. Однако отличных оценок было мало. Поэтому общая оценка вырисовывалась «хорошая». Для внезапной проверки, да еще силами министра обороны и с его личным участием – это результат был, конечно, приличный. И хоть внутри и подсасывало: «Можно было бы лучше», но и с такими показателями отчитаться было не стыдно.

Приказав, чтобы полк отдохнул до утра и после завтрака отправился в пункт постоянной дислокации, я с комиссией отправился во Львов. Оставив всех в гостинице, приехал в штаб, где меня уже ждали офицеры из оперативного управления и управления боевой подготовки. Я им наговорил суть донесения на имя министра обороны и приказал через час представить проект шифровки, а сам стал приводить себя в порядок. Бреясь, глянул в зеркало – оттуда на меня смотрело незнакомое заросшее лицо с синими кругами вокруг глаз. «Да, – подумал я, – не поспал только одну ночь, а уже синяки. А ведь бывало и три, и четыре ночи не спишь, и никаких тебе синяков. Да, как время идет – уже пятьдесят…»

В 7 часов подписал донесение. Оно состояло из трех разделов: проверка авиационного полка – кратко без оценок; проверка мотострелкового полка – подробнее, в том числе с перечислением недостатков, которые отметили проверяющие, однако с примечанием, что полк вышел в назначенный район в установленные сроки в полном составе; проверка танкового полка – подробно. Разумеется, упомянул, что проверяющие дали полку за дневные и ночные стрельбы штатным снарядом хорошую оценку. В заключение перечислил выводы, которые делает для себя округ, и сообщил, что эти вопросы будут рассмотрены на заседании Военного совета.

В 8 утра звоню в приемную министра обороны. Ответивший мне полковник Пушкарев сказал, что шифровка получена и уже в папке на столе у министра, Андрей Антонович ожидается в 8.30 – будет смотреть материалы к заседанию Политбюро ЦК. Сообщил также, что стоящий рядом генерал Сидоров шлет мне привет. Я попросил передать ему трубку и после приветствий задал вопрос:

– Надо ли мне звонить министру, если в шифровке все изложено, тем более что время у него ограниченное.

– Валентин Иванович, я советую все-таки доложить. Коль он вам лично сказал: «Позвонить!» – какой тут может быть разговор. Как только Андрей Антонович подъедет, я сразу дам вам знать и вы позвоните.

Так я и сделал. Во время доклада министру сообщил фактически то, что написал. Министр обороны спросил, когда закончились стрельбы, не было ли происшествий и чем сейчас занимается полк. В заключение он приказал собрать оставленных генералов и офицеров, передать им, что со своими задачами они справились, и отправить их в Москву. Что мною и было выполнено.

Не успел я поделиться впечатлениями со своими соседями – с командующими войсками Киевского и Одесского военных округов – о том, что министр обороны на нас нагрянул с внезапной молниеносной проверкой (как гром с ясного неба), как вдруг приходит начальник штаба округа генерал-лейтенант В.А. Аболенс и сообщает:

– Товарищ командующий, у нас через месяц предстоят учения, на которых должны присутствовать иностранцы. Замысел и план проведения учения в Генеральном штабе утверждены.

– Когда мы сможем собрать исполнителей и обсудить план?

– Сегодня.

– Хорошо. После обеда собираемся в зале заседания Военного совета. А сейчас прикажите прислать все документы по учению мне – я предварительно с ними поработаю.

И опять все закрутилось.

Изучение плана и его уточнение. Распределение обязанностей. Рекогносцировка и подготовка местности, где будут проходить основные эпизоды «боев»: строительство смотровых площадок, согласование с местными органами вопросов действия войск за пределами полигонов, привлечение и подготовка войск, которые должны участвовать в учении, и т. д.

Бесспорно, готовить и проводить такого рода учения значительно сложнее, нежели обычные. Ведь надо подбирать такие участки местности, которые бы хорошо просматривались, а приглашенные на учения иностранцы могли бы воочию удостовериться, какова степень подготовки войск, задать вопросы и т. д. И хоть к учениям привлекались всего лишь три развернутые общевойсковые и одна артиллерийская дивизии, несколько специальных бригад и отдельных полков (в том числе авиационных), всего около 70 тысяч человек, – заниматься приходилось с ними очень много. Через тридцать лет после окончания Второй мировой войны мы должны были продемонстрировать, что сила, которая повергла в прах фашистскую Германию и ее вермахт, а также германских сателлитов, не только не угасла, а увеличилась во много крат. Такие учения, в первую очередь, носили военно-политический характер. Гости должны были сделать для себя вывод о том, что если раньше Вооруженные Силы СССР были той мощью, шутить с которой опасно, то сейчас об этом даже и подумать нельзя.

И нам этой цели удалось достичь.

На учение были приглашены и прибыли представители 12 стран: Англии, Болгарии, Венгрии, ГДР, Испании, Италии, Норвегии, Польши, Румынии, Чехословакии, ФРГ и Швейцарии. То есть шесть стран от Варшавского договора и шесть – от НАТО. Швейцария же хоть и не входила в НАТО, но ее представительство выполняло на этом учении поручения ЦРУ США, о чем я получил официальное извещение.

Прилетали приглашенные все вместе на нашем военном самолете из Москвы. Их встретили радушно – к каждому прикрепили переводчика и офицера из оперативного управления округа, легковой автомобиль, разместили в лучшей гостинице Львова. В этот же день командующий войсками округа, он же руководитель учений, дал ориентирование по схемам и картам, как мыслится провести учения. Всем гостям раздали необходимые документы, в том числе блокноты-календари с изложением по дням и часам и схемами эпизодов всех учений на русском и английском языках, а для ГДР и ФРГ – на немецком.

Во второй половине дня руководство Львовской области устроило шикарный прием в своих весьма респектабельных апартаментах. Всем гостям вручили закарпатские сувениры. Вечером организовали культурный досуг. Последующие же три дня были посвящены только учениям.

У приглашенных программа была почти такой же напряженной, как и у войск (исключая ночь). Мы постарались показать им действия практически во всех видах боя: прорыв подготовленной обороны противника (противник, естественно, был обозначен войсками и тоже действовал активно), развитие успеха, преследование отходящего противника, форсирование водной преграды, расширение плацдарма, ввод в бой вторых эшелонов и резервов, высадка воздушного десанта и соединение его с главными силами, встречное сражение, захват выгодного рубежа и отражение массированного налета авиации. У руководителя учений были в резерве полнокровный мотострелковый полк, который предназначался для использования в особых случаях – для создания обостренной обстановки. Чтобы приглашенные чувствовали заинтересованность в проведении учений, им представлялась возможность иногда вносить предложения по изменению обстановки. Это оживляло общую ситуацию и повышало интерес к учениям, тем более когда гости видели, как реагируют войска на совершенно новую, внезапно родившуюся в группе наблюдателей вводную. Все эпизоды учений выглядели довольно прилично, а разнос их на гигантской площади от Львовского до Ровенского учебного центра свидетельствует об их масштабности. Группе приглашенных наблюдателей пришлось перемещаться на легковых автомобилях, автобусах и вертолетах. Но во всех случаях они постоянно имели возможность наблюдать за динамикой действий войск. Все закончилось на Ровенском учебном центре. Там же в полевых условиях был сделан разбор действий сторон. Что интересно, руководитель умышленно не называл никаких оценок, а предоставил эту возможность приглашенным гостям. Второй разбор, именно для наших войск, было намечено сделать по возвращении частей и соединений в пункты постоянной дислокации. На завершающем этапе здесь же, в поле, точнее, на лесной поляне был проведен заключительный акт – руководитель учений устроил прием для всех приглашенных. Без преувеличения, он удался на славу. Был построен огромный шатер, накрытый сверху маскировочными сетями, внутри же интерьеры были не хуже, чем в ресторане «Метрополь». Кроме того, вокруг были разбиты бытовые палатки для всех жизненных нужд, в том числе персонально каждому гостю поставлена уютная палатка, где он мог отдохнуть, привести себя в порядок и даже принять душ. Так что приехавшая «Европа» попала не в «каменный век», а в ультрацивилизацию. Такое мы могли позволить только для гостей. На приеме я постарался создать непринужденную обстановку.

Во вступительном слове поблагодарил всех не только за внимательное отношение, но и за активное участие в проведении учения. Отметил, что в действиях войск было всякое, но в целом они старались выполнить поставленную боевую задачу. «Конечно, каждый командир, – отметил я, – имеет свои методы и способы достижения цели, они могут не совпадать с нашими, но, на мой взгляд, принципиально действия участников учений можно назвать положительными. Тем не менее мы надеемся услышать от вас совершенно откровенные, объективные оценки».

Трапеза проходила на фоне легкой, еле слышной музыки, которая затихала, когда кто-то начинал говорить.

Выступали все, за исключением представителя Швейцарии, видно, не получили от своих шефов из ЦРУ необходимых рекомендаций. Первым взял слово представитель Италии.

Со свойственным итальянцам темпераментом он жарко высказывал свое восхищение действиями войск и всем увиденным (хотя нас угощали только сухим вином и лишь в конце, когда были поданы мороженое и кофе, разлили по небольшой чарочке коньяк). Неудивительно, что ярко, тепло выступали наши братья по оружию – представители стран Варшавского договора. Но когда нас расхваливали гости из НАТО – это вызывало у меня удивление. Ведь это происходило в 1970-е годы – в пору высокой волны антисоветизма. Всем памятны были нападки в США даже на своего президента Форда. Его администрация обвинялась в том, что она якобы слишком много уступает Москве, при этом рекомендовалось стать значительно жестче. А на нашем банкете представители НАТО взахлеб расхваливали войска Прикарпатского военного округа и давали их действиям самые высокие оценки не как знак корректности находящегося в гостях, а, на мой взгляд, искренне. Даже представитель ФРГ генерал Фогель сказал:

– Господин генерал Варенников, господа! Я много прожил на свете и много видел. Я воевал и занимался подготовкой войск в послевоенное время. Мне довелось побывать на многих учениях, почти во всех странах Европы и в США, но мне впервые посчастливилось увидеть то, что было нам представлено. Это было как классическое театральное представление. Разница только в том, что в театре многократно репетируют, а здесь мы видели, как войска мгновенно реагировали на ту вводную, которую мы с вами создавали и вносили в обстановку благодаря благосклонности руководителя учений. Возьмите, к примеру, изменение направления контратаки мотострелкового полка «противника» под основание наступающих войск. Она по плану значилась слева. А мы попросили провести ее справа. Конечно, этому полку пришлось форсированно перемещаться на большое расстояние и развертываться для контратаки в новых условиях. Но удар был прекрасный, а парирование этого удара наступающими войсками было еще более эффективно.

И вот в таком духе генерал Фогель говорил минут десять. Его выступление, как, впрочем, и всех остальных, было поддержано дружными аплодисментами. В заключительном слове я поблагодарил всех присутствующих за активное участие в учениях и за теплые слова в адрес воинов Прикарпатского военного округа. Затем весьма дипломатично заметил, что мы воспринимаем их высокие оценки как аванс и будем предпринимать все, чтобы приблизиться к тем вехам, которые здесь были обозначены. В заключение пожелал всем всяческих благ в жизни и миротворческих успехов в их деятельности, в сближении всех стран и укреплении мира. Вечером все вернулись во Львов, а наутро я провожал гостей в Москву. Вслед за улетевшим самолетом в Генеральный штаб полетела шифровка: «Учения „Карпаты“ проведены. Присутствовали представители 12 стран. Замечаний нет. Происшествий не произошло». Всего несколько сухих формальных фраз. А ведь за ними стоят тысячи людей и огромный труд, вложенный ими в подготовку и проведение таких учений. Они, как и любые другие учения, оставили значительный положительный след в подготовке войск. На своем разборе мы подробно исследовали все эпизоды, отметили отличившихся и в рамках округа наградили их. Наши энтузиасты со временем создали по этому поводу даже хорошую, с богатыми иллюстрациями, книгу. Конечно, эти учения были необычными, а потому памятными. Приблизительно через неделю после них я начал получать от бывших гостей благодарственные письма. Вполне естественно, что их прислали все наши союзники. А из натовцев я получил послание только от немца и итальянца. Кстати, итальянец через два или три месяца прислал большое письмо, уже из Италии. Он писал, что до сих пор, как завороженный, находится под впечатлением от учений в ПрикВО. Я зачитал это письмо на заседании Военного совета округа, что, несомненно, вызвало у нас чувство гордости. Тем более было видно, что восторженный отзыв был абсолютно искренним. Жизнь в округе продолжалась. Одни задачи шли параллельно с другими или вслед за решавшимися. А вот проектирование нашего санатория в Крыму на базе дачи «Орел» что-то никак не продвигалось. Заместитель командующего войсками округа по строительству генерал Дятковский очень долго и путано докладывал, что пока не могут найти исходные документы по этой даче и земельному участку. Однако я все-таки поставил задачу форсировать этот вопрос, потребовав, чтобы через пару месяцев мне была представлена проектная документация на строительство полуторакилометровой дороги от основной магистрали до дачи. Я считал, что до начала строительства санатория надо первым делом проложить к нему современную дорогу, а не ездить по ухабам грунтовой узкой дорожки, прорезанной 100 или 200 лет назад.

Какое-то внутреннее чувство мне подсказывало, что Дятковский, дабы не иметь лишних забот, умышленно затягивает этот вопрос. Разумеется, прямых доказательств этого я не имел, поэтому высказывал только пожелание поторапливаться. Я увидел, что «выход» нашего округа к Черному морю затягивается. Нужны были срочные, действенные меры.

Но вдруг разыгралось событие, которое наложило отпечаток на всю мою жизнь. Как-то утром звонит мне второй секретарь обкома Василий Александрович Святоцкий и говорит, что из Москвы от Пельше приехал товарищ и хотел бы со мной повидаться. Естественно, я удивился такому визитеру, но сказал, что сейчас пришлю офицера, который этого посланника сопроводит ко мне. Вызвав секретаря Военного совета округа полковника Григорьева, я ввел его в курс дела и направил в обком. Минут через двадцать ко мне в кабинет входит небольшого роста лысоватый мужчина неопределенного возраста и сообщает:

– Я от Арвида Яновича Пельше. Моя фамилия Соловьев, – и показывает мне удостоверение.

Я предлагаю присесть и рассказать, что его привело в округ.

– В Комитет партийного контроля при ЦК КПСС только за последние полгода поступило несколько анонимных писем на одну и ту же тему – о грубых нарушениях, допущенных при строительстве различных объектов в Прикарпатском военном округе, – пояснил он.

– Во-первых, автор этих писем, на мой взгляд, вводит вас в заблуждение – такого в округе нет. Во-вторых, и это главное, Леонид Ильич Брежнев официально, четко и ясно сказал, что анонимки не могут являться основанием для каких-либо официальных разбирательств!

– Это верно. Да мы и не намерены вести какое-то расследование. Но, понимаете, несколько писем – и все на одну и ту же тему, в разных вариациях, написанные от руки и на машинке… Это, конечно, настораживает. Вот поэтому заместитель председателя комитета Косов решил направить меня, чтобы хоть формально обозначить нашу реакцию. Я считаю, что ничего серьезного здесь нет. Похожу, посмотрю, поговорю с народом, а перед отъездом зайду и все расскажу.

Я поинтересовался, где он остановился, как обеспечен транспортом и нужен ли ему офицер, который мог бы показать ему все объекты и ответить на все интересующие вопросы. Однако Соловьев меня успокоил: он-де пользуется всеми услугами обкома КПСС, а что касается лица, знающего объекты и прочее, то он ему не нужен. «Что мне потребуется – я все найду. У меня опыт богатый», – заключил ответственный работник комитета и, склонив голову набок, заглянул мне в глаза. У меня что-то ворохнулось в памяти: «Где я уже с таким взглядом встречался?» Неприятный – змеиный – взгляд. Я вызвал полковника Григорьева, чтобы он проводил гостя, и мы распрощались. Но перед уходом он еще раз сказал мне: «Вы, Валентин Иванович, не беспокойтесь. Все это носит чисто формальный характер». На что я ему ответил: «А я и не беспокоюсь». Соловьев ушел, но мое беспокойство все-таки присутствовало и не ушло, осталось. И я слукавил, когда говорил, что я не беспокоюсь. По пустякам Комитет партийного контроля своих гонцов посылать не будет. Чтобы как-то развеять свои подозрения, я позвонил Фомичеву – члену Военного совета, начальнику Политуправления округа. Он зашел ко мне, и я подробно рассказал ему о встрече с Соловьевым. – Что же вы меня не пригласили, когда он появился у вас? – спросил Фомичев. – Я предлагал ему это, но он категорически воспротивился и хотел, чтобы разговор состоялся между нами. – Странно, – заметил Фомичев. – И ко мне не заглянул, хотя это всегда практикуется. Ну да ничего. Я наведу справки, и потом мы посоветуемся. Фомичев ушел. Звоню Виктору Федоровичу Добрику – первому секретарю Львовского обкома. Рассказываю о нежданном-негаданном визитере. – Да, я уже слышал. Мне Святоцкий рассказал о его странном появлении: приехал поездом, никого не предупредив, прошел в обком по своему удостоверению, появился сразу у Святоцкого и сказал, чтобы ему выделили машину, устроили в гостиницу и дали работника, который знает Львов. Пока больше никаких требований. Мы предварительно навели хоть и скромные, но справки: работает в комитете уже несколько лет, ничем себя не проявил, до этого был, кажется, вторым секретарем Сахалинского обкома КПСС. В общем, я им займусь, – пообещал Виктор Федорович. Опять я остался наедине со своими тревожными мыслями. «Где же мне встречался этот взгляд?» – мучился я, пытаясь вспомнить. И наконец, представьте, вспомнил. Даже лоб при этом вспотел. Было это на Украине в зиму с 1942-го на 1943-й, когда мы выходили из окружения, которое нам организовали немцы южнее Харькова. Наша 35-я гвардейская стрелковая дивизия вместе с немногими другими соединениями оказалась на острие глубокого вклинивания. До Днепра оставались уже считанные километры, как вдруг нас захлопнули: ударив под основание главной группировки, немецкие войска окружили нас между Днепром и Северным Донцом. Не имея сил к удержанию огромных просторов Левобережной Украины (коммуникации растянулись, боеприпасы были на исходе, потери личного состава не восполнялись), командование Юго-Западного фронта приняло решение об отводе войск на рубеж реки Северный Донец. Нашей дивизии было приказано выйти в район южнее Балаклеи. Двигались по бездорожью в основном ночью, а к утру выходили на какие-нибудь незаметные деревушки и, выставив охранение, дневали, набираясь сил. Фашистская авиация днем просто свирепствовала, поэтому мы старались уходить в леса и в глухие деревни, куда немцы боялись ходить и тем более стоять гарнизонами, а службу свою они создавали из числа предателей. Вот и нам попался один такой на рассвете. Склонив свою плешивую головенку, он заглядывал мне в глаза и не говорил, а шипел:

– Ну что, хлебнули водицы в Днепре? То-то же! Это все пока цветики. Главное – впереди. Немцы еще покажут «кузькину мать». Сталинград – это эпизод. У Гитлера вся Европа в руках. Это силища! Когда вас вышибли с Украины, там был наведен полный порядок: все, от кого хоть чуть-чуть попахивало коммунистом, были или расстреляны, или повешены, или зарезаны. И с вами так будет. Вы думаете, что убежите? Нет! Всех вас здесь сложат, как дрова…

– Товарищ лейтенант, что вы этого гада слушаете? Дайте я его хлопну, – не выдержал один солдат.

– Не надо, – успокоил я нашего солдата, – пусть говорит. Ведь от его слов моя ненависть к этим предателям и изменникам растет еще больше.

Но солдат, как-то быстро вывернувшись из-за моего правого плеча, с силой обрушил приклад на голову этого изменника. Тот упал, как сноп. Солдат, не мешкая, схватил его за ноги и поволок в лес. Через несколько минут вернулся и облегченно сказал: «Порядок». Сейчас, вспомнив этот эпизод, я с омерзением вновь увидел взгляд Соловьева – злобный, змеиный. Тут мне позвонил Фомичев: – Валентин Иванович, я навел справки: это обычная рабочая поездка с целью проверки или перепроверки каких-нибудь данных. В этом конкретном случае ничего делать не предполагается. Я думаю, нет смысла обращать на все это внимание.

Сообщение члена Военного совета, конечно, несколько сняло напряжение. Я отбросил все мысли о Соловьеве и о том, что он мог преподнести какой-нибудь «сюрприз». Ведь из какого органа прибыл! И люди туда, естественно, подбираются соответствующие. Поэтому мои рассуждения о Соловьеве, а тем более сопоставление его взгляда со взглядом провокатора и изменника, которого я встретил на войне, были по меньшей мере неуместны. Это была ничем не обоснованная крайность. Так я рассуждал тогда. Приблизительно через неделю ко мне заходит тот же Соловьев и радостно говорит:

– Здравствуйте, уважаемый Валентин Иванович! Работу я закончил. Как сказал вам при первой встрече, так оно на самом деле и есть – никаких криминалов. Мало ли что кому-то покажется. В связи с этим я хотел бы показать вам текст одной из анонимок, чтобы вы были в курсе дела. И дает мне два листа с плотно напечатанным текстом. Начиналось письмо с глубоких реверансов лично в адрес А. Пельше: только он лично и комитет способны наконец привести в порядок зарвавшегося военачальника (и далее моя должность, звание и фамилия), которому никакие законы и тем более приказы не писаны. И далее по полочкам раскладываются мои нарушения в области строительства. Сразу бросилось в глаза, что автор до тонкостей знает наши проблемы в этой области. Мысленно стал быстро перебирать всех, кто окружал заместителя командующего войсками по строительству генерала Дятковского. Я еще раз прочитал этот пасквиль, хотел было сделать себе пометки, но потом отказался от этой затеи – зачем унижаться? Замечания анонима сводились в основном к следующему. К строителям предъявляются необоснованные требования в проведении форсированного строительства, что чревато нарушением мер безопасности, а следовательно, возможными травмами и даже человеческими жертвами, а также плохим качеством работ. Строительство ведется без всей необходимой отработанной технической документации (и даже сметы), а по рабочим чертежам, что является грубейшим нарушением существующих положений. Кроме бюджетных средств, утвержденных министром обороны, привлекаются еще какие-то дополнительные, происхождение которых вызывает тревогу относительно их законности. Ряд строящихся объектов, например гостиницы в учебных центрах и т. д., – это прихоть командующего, их необходимость совершенно не обоснована и не вызвана жизнью. Допускается применение дорогостоящих отделочных материалов (керамзитовая штукатурка зданий, деревянные панели в казармах и т. д.), на что уже указывал заместитель министра обороны по строительству. Командующий и лично в отношении своего быта проявляет нескромность – с заездом в свой служебный дом приказал переоборудовать весь двор (участок). Прочитав все это, я почувствовал омерзение, мне неприятно было даже дотрагиваться до этих листков, о чем я и сказал Соловьеву. Затем добавил: – Я не намерен все это комментировать, но последнее, то есть переоборудование двора дома командующего, действительно имело место. Дело в том, что особняк стоит в центральной части города, и все знают, кто в этом доме проживает. Изгородь же, выходящая на улицу, представляет собой совершенно прозрачную ажурную решетку, через которую как на ладони видно все, что делается во дворе. А во дворе до меня были курятники и крольчатники, что, конечно, не украшало жильцов дома. Поэтому я приказал их снести, разбить клумбы с цветами, а внизу двора устроить волейбольную площадку. Вот и все «переоборудование». Что же касается всего остального, то это просто чушь.

– Вот вы и напишите об этом кратко, буквально на одном листке, – посоветовал Соловьев.

– Но ведь вы же сами сказали, что никакого разбирательства не будет. Зачем же предлагаете дать письменные показания?

– Да никакие это не показания! Просто ваше принципиальное к этому отношение.

Препираться с «высоким проверяющим», тем более по таким мерзопакостным вопросам, сопровождающимся его тошнотворной манерой заглядывать в глаза, мне было крайне неприятно. Я сел, кратко набросал пояснение и, не перечитывая, отдал Соловьеву. Тот не просто взял, а мигом выхватил листок из моих рук. Впечатление было такое, что он боялся вообще ничего не получить, что в последний момент я передумаю и, написав, не отдам.

Соловьев сразу стал раскланиваться, сгребая при этом все свои бумаги в портфель. У двери он сунул мне потную, липкую, вялую ладонь, и мы наконец расстались.

– Личность подленькая, – прокомментировал мой рассказ первый секретарь Львовского обкома КПСС Виктор Федорович Добрик, – но я не думаю, что он сделает какую-нибудь пакость, располагая тем, что имеет. И потом, даже самый отпетый подлец хоть малую толику совести, наверное, все-таки имеет! Думаю, что будет все нормально.

Я успокоился, затем пообщался с членами Военного совета округа, и мы решили все-таки обсудить это на заседании совета. Ограничились протокольной записью, что в связи с работой в округе представителя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Военный совет подтверждает, что нарушений в области выполнения плана строительства в округе нет. В то же время отмечает необходимость ускорения строительных работ. На этом, казалось бы, все и должно было закончиться.

Сам факт приезда «московского гостя» стал уже забываться. Однако месяца через полтора «бомба» взрывается. Звонит телефон правительственной связи «ВЧ». Поднимаю трубку, представляюсь и слышу в ответ голос того визитера:

– Здравствуйте, Валентин Иванович. Это Соловьев из Комитета партийного контроля.

– Слушаю вас, – насторожился я.

– Вы получили извещение о том, что вызываетесь на заседание комитета?

– Какое извещение? Какое заседание? Вы же говорили, что ваш приезд носил лишь формальный контрольный характер и что на этом все будет закончено?!

– Но комитет посчитал, что все это очень серьезно и ваше дело будут разбирать.

– О чем вы говорите? Какое «дело»? Ведь никто со мной по этим вопросам даже не беседовал!

– Как же, как же? А я? Вы ведь даже дали письменные показания! И сейчас стоит вопрос вообще о вашем пребывании в партии. Ваши действия расценены как антигосударственная практика.

Я повесил трубку. В висках пульсировала кровь, сердце стучало, горло схватили спазмы. Внутри все разрывалось от возмущения, боли и негодования. «Какой гад, какой гад! Какой гнусный гад! И еще работает в таком органе! Как можно так лгать человеку, который открыто доверился ему, совершенно ничего не утаивая? Что же это за коммунисты?» – эти тяжелые мысли меня буквально давили.

Опять звонит телефон «ВЧ». Слышу голос Соловьева: – Что-то произошло на линии.

– Нет, это я положил трубку. Нам не о чем говорить.

– Вы поймите, дело очень серьезное. Через три дня вас будут обсуждать на заседании комитета…

Я вновь положил трубку. Переключил все аппараты на приемную и по селектору предупредил адъютанта, что говорить по телефону не могу. Снял галстук – сдавливало горло. Стал ходить по кабинету, чтобы успокоиться. «Как же так – я в разгар войны вступаю в партию, отдаю всего себя служению Отечеству, а мне через тридцать лет после войны говорят, что мне не место в партии?!» Зашел Аболенс: – Товарищ командующий, что случилось?

– Виктор Яковлевич, позвони Фомичеву, чтобы зашел, а я пойду умоюсь.

Пошел в туалетную комнату, снял рубашку, майку, подставил голову под холодную струю и долго гасил напряжение. Потом, приведя себя в порядок, вышел в кабинет. Присели втроем к столу. Я начал:

– Так вот, уважаемый член Военного совета, начальник Политуправления, после визита Соловьева командующего войсками Прикарпатского военного округа вызывают на заседание Комитета партийного контроля на предмет исключения его из партии в связи с антигосударственной практикой в строительстве объектов округа. Фомичев так и подскочил: – Да не может этого быть!

– Ну, до чего вы наивный человек, – сказал я, – вы и меня этим дезориентировали, и сами никаких упреждающих мер не предприняли. А я десять минут назад получил официальное предупреждение о прибытии к Пельше.

– Надо что-то делать… – вздохнул Фомичев.

– Надо было делать раньше, а сейчас, когда уже назначена дата заседания, поздно об этом говорить. Вот я сейчас в вашем присутствии позвоню Епишеву.

Набираю по «ВЧ» номер телефона начальника Главпура. Как всегда, отвечает дежурный. Представляюсь и говорю, чтобы он немедленно соединил с начальником по весьма важному вопросу. Через минуту в трубке голос Епишева:

– Слушаю вас.

– Алексей Алексеевич, здравствуйте. Звоню по необычному вопросу – над моей головой сгустились тучи…

– Говори погромче, а то связь плохая, – перебивает Епишев, но связь хорошая, просто он мгновенно стал физически и морально-нравственно глуховатым.

– Варенников докладывает, Алексей Алексеевич. У меня беда – по непонятным для меня мотивам вдруг вызывают на заседание Комитета партийного контроля. Я прошу вас разобраться с этим вопросом.

– Нет уж, Валентин Иванович, уволь. Я этим делом заниматься не буду. Сам натворил – сам и разбирайся.

– Так в этом и весь вопрос, что ничего не натворил. Это просто недоразумение.

– Нет, нет! У нас так не бывает, чтобы без причины вызывали на заседание КПК. Мы все перед этим органом равны, начиная от генсека. – У меня больше вопросов нет.

– Вот так. Поедешь и все чистосердечно расскажешь. Покайся, скажи, что был грех, но вывод сделал. Там люди мудрые, поймут.

– О чем вы говорите? Мне не в чем каяться. Я ничего не совершил. – Ну, тебе виднее. Я тебе советую. Мы закончили разговор, даже не попрощавшись.

Аболенс озабоченно советует:

– Надо звонить министру обороны. Все-таки член Политбюро!

– Во-первых, мне просто по-человечески стыдно звонить министру, а тем более просить, чтобы он спасал. А во-вторых, уже поздно. Это надо было делать месяц назад, когда все было в зародыше.

Аболенс и Фомичев ушли. Я сижу и никак не могу собраться с мыслями, чтобы как следует проанализировать ситуацию и наметить хотя бы пунктиром свои дальнейшие действия. Звоню в обком Виктору Федоровичу Добрику и подробно рассказываю все, до Епишева включительно. Если бы кто-нибудь слышал его реакцию! Сколько есть на свете нелестных эпитетов – столько он и высказал в адрес Соловьева. В свою бурную речь он вставлял острое народное словцо, что еще более усиливало его возмущение и презрение.

Затем его «бушевание» закончилось дельным решением: «Мы не дадим им чинить расправу!» Я не уточнял, что это значит, но коль сказано: «мы», значит, это может быть вплоть до Щербицкого. Что, кстати, так и вышло. Добрик входил в состав Политбюро ЦК Компартии Украины и, естественно, был близок к Владимиру Васильевичу Щербицкому. Да и вообще Виктор Федорович был активный, с напором человек, весьма целеустремленный и обязательный. Все оставшиеся до отъезда дни прошли как в тумане. Никуда не выезжал, ни с кем не встречался, никаких крупных решений не принимал, никаких заседаний не проводил, лишь формально (именно формально, потому что не мог себя заставить вдумываться) рассматривал накопившиеся документы. Оказывается, вместе со мной в Москву вызывался и генерал Дятковский. Только я не мог понять – в качестве кого: ответчика или свидетеля. Когда я задал ему этот вопрос, то он сказал, что сам не знает и что с ним на эту тему вообще никто не беседовал. Я был удивлен: почему главное лицо, которое непосредственно отвечает за эту область, вдруг вообще осталось в стороне? С кем же тогда беседовал Соловьев, кто, как не Дятковский, мог дать ему самые достоверные справки? Накануне поездки я заказал через Генштаб себе машину на аэродром, собрался с мыслями и, как ни странно, почувствовал себя уже спокойно – видно, обида, возмущение и горечь от несправедливости уже перегорели. Однако в душе затаилась, притихнув на время, злость на людей центрального аппарата, использующих такие «методы работы» для очернения честных, преданных стране людей. А ведь случай со мной далеко не единственный! Это же самый настоящий гнусный подкоп гнусной партократии, а никак не коммунистов. Эти партийные бюрократы и чинуши никогда коммунистами не были. Я продумал свои действия. Решил так: если будет грубое, необоснованное давление – отвечаю тем же, но ни за что не изменю своим принципам, что бы меня ни ожидало; если же комиссия будет склонна спокойно, по-деловому во всем разобраться – я готов доложить детально, чем были вызваны те или иные мои решения. А в принципе был готов к самому худшему, поэтому уже прикинул, что, если исключат из партии, значит, придется уходить и с должности. Разумеется, тогда я немедленно напишу рапорт с просьбой об увольнении. И хоть генерал-майора тогда увольняли в запас не ранее 55 лет, а я был генерал-полковником и в возрасте только 51 года, но можно было сослаться на «здоровье» и т. д. На административную работу на Украине меня, конечно, возьмут. Вот с таким настроением я прилетел в Москву и сразу отправился в грозный комитет. Захожу в соответствующую комнату – там восседают Соловьев, Потапов и еще кто-то. Подхожу к Потапову:

– Вот, Иван Перфильевич, как дико может обернуться дело! И никто не хочет разобраться по справедливости. Ни наш Главпур, ни ваш административный отдел. Всем все безразлично.

Иван Перфильевич молчит. Чувствую, что он тоже переживает, но вида не показывает и, конечно, марку ЦК должен выдержать. Подошел Соловьев:

– Я хочу вас сориентировать, как будет проходить заседание…

– Мне не нужна ваша ориентация! Один раз вы уже это сделали, благодаря чему я и оказался здесь. Я сам разберусь, что к чему. Вот генерала Дятковского ориентируйте, – умышленно грубо отрезал я Соловьева.

– Ну, что вы так?.. – начал было Иван Перфильевич.

– Он заслуживает еще худшего обращения, – сказал я и отошел к окну. – И вообще не трогайте меня и не «разогревайте» до заседания.

Минут через 15–20 нас повели в зал заседания. Он находился этажом выше. Фактически это была большая комната, посередине которой стоял длинный, покрытый зеленым сукном стол. На противоположном конце стола на фоне большого окна сидел председатель комитета А.Я. Пельше. Справа и слева стола располагались члены комитета. Приглашенные, как бедные родственники, мостились у стен на стульях. Здесь же посадили и нас с Дятковским, и слушание «дела Прикарпатского военного округа» началось.

Слово для доклада было предоставлено заместителю председателя комитета Косову. В преамбуле он довольно долго говорил о том, каким должен быть коммунист и что надо этим званием дорожить. Затем сделал переход на Прикарпатский военный округ – как сам командующий войсками округа коммунист Варенников понимает это и дорожит этим. И далее изложил все то, что было написано в анонимке, но более подробно и с «глубокими» выводами. Правда, вначале, как бы оправдываясь, докладчик оговорился, что анонимные письма у нас фактически не разбираются, но в данном случае было сделано исключение, так как буквально за полгода комитет был завален такими письмами, и все на одну и ту же тему – командующий Варенников нарушает законы. Комитет почувствовал неблагополучное положение в округе и вынужден был проверить состояние дел. И комитет не ошибся – все подтвердилось. Мало того, и коммунист Варенников, судя по его объяснительной записке, не понимает порочности своих действий. И далее Косов, раскладывая Варенникова по полочкам, после каждого эпизода подчеркивал, что это несовместимо с высоким званием коммуниста.

Я понял, к чему клонит докладчик. Когда же по этому поводу выступили почти все члены комитета, дружно говорившие о том, что пора положить конец этим бесконтрольным действиям горе-единоначальников, которым дали большую власть, а они ею не только злоупотребляют, но и наносят ущерб государственным интересам, – я окончательно пришел к выводу, что вопрос уже предрешен и никакого делового разговора здесь, с этими аллигаторами, конечно, не будет. Я смотрел на эти фигуры, и, да простит меня читатель, мне казалось, что у каждого вместо лица было рыло старого крокодила. С раскрытой пастью, готовой схватить и проглотить любого, кто здесь появится. Когда все высказались, Пельше обратился ко мне: – Что скажет коммунист Варенников? Я вышел приблизительно к середине длинного стола и, понимая, что вопрос о моем пребывании в партии уже решен, начал: – Уважаемый председатель, уважаемый комитет. С большим сожалением я должен заявить, что факты, изложенные в докладе, совершенно не соответствуют действительности (тут сидящие за столом дружно зашипели), а приложенная к делу моя небольшая объяснительная записка – это не недопонимание, как было сказано, а всего лишь попытка уже тогда дать понять, что надо разобраться, а не ссылаться на анонимки и анонимщиков. Тем более безосновательны выводы выступивших по докладу – им вообще неведомо дело, все стоят на ложном пути. Но я не намерен вступать в полемику и тем более оправдываться – для этого нет причин. Однако я поставлю три вопроса… – Да вы посмотрите на него! Он еще собирается задавать нам вопросы! – Кто-то из сидящих за столом резко перебил меня, и все его соседи так же дружно враз подхватили эту «песнь». Пельше, однако, не прореагировал. Он был непроницаем. – Успокойтесь, я совершенно не намерен задавать вопросы вам – это бессмысленно, – сказал я. – Я повторяю: поставлю три вопроса и на них отвечу сам. Первый вопрос: все то, что построено по моим распоряжениям, это строилось для меня лично или для войск? Я считаю, что никто и не подумает, что это могло строиться для меня. Можно перечислить все объекты за два последних года – я их помню наизусть. Второй вопрос: все то, что было построено по моим распоряжениям, делалось кому-то в угоду и с нарушением финансовой дисциплины? Нет. Ни один объект в угоду какому-то начальнику не строился. А что касается финансирования объектов, то никакая комиссия не сделает нам ни одного упрека. Кстати, и в анонимках тоже об этом не говорится. И третий вопрос: а все то, что было построено по моим распоряжениям, необходимо было строить для округа или без этих объектов можно было обойтись, как намекает одна из анонимок? Я считаю, что эти объекты крайне необходимы, а методы, которыми я пользовался при их строительстве, прогрессивны. И если мне после этого заседания доверят командовать Прикарпатским военным округом, то я и впредь буду строить именно так. У меня все.

Не ожидая вопросов, я направился на свое место. Но что там началось! Половина членов комитета повскакивали и начали кричать: «Он не делает никаких выводов!» Другие вторят: «Это неслыханная наглость!» Наконец, угомонившись и успокоившись, начали выступать по второму кругу. Однако ни один «оратор» не затрагивал вопросов по существу: я критиковался главным образом за «неправильное» поведение на комитете и за то, что не раскаялся, не сделал «выводов».

Наконец, когда все утихли, Пельше снова обратился ко мне:

– У вас есть, что ответить на вопросы?

– Вопросов по существу обвинения не было. А что касается раскаивания, то для этого нет причин – я совершенно не считаю себя в чем-то виновным.

Тогда вытянули Дятковского. Он, конечно, выступил очень гибко, тем самым смягчил общую обстановку. Он также заявил, что видит свою вину в том, что несвоевременно докладывал командующему относительно необходимости оформления документов и т. п. Это всех успокоило. Дятковскому задали два-три вопроса, и на этом «пытание» закончилось.

Когда все успокоились, начал говорить Пельше. Он долго и подробно говорил о том, какую заботу партия и правительство проявляют о Вооруженных Силах. О том, что народ во имя поддержания нашей армии и флота на высоком уровне боевой готовности отрывает от себя многое. Что военачальники, которым доверили командовать крупными объединениями, в первую очередь должны это понимать, а выделяемые для строительства средства обязаны расходоваться рачительно. И далее все в том же духе. Чем больше я слушал Арвида Яновича, тем яснее мне становилось, что вопрос об исключении отодвигается. Наконец он закончил и, сделав некоторую паузу, сказал:

– Для полного представления вопроса и окончательного принятия решения я зачитаю… характеристику, которую нам прислало Политбюро ЦК Компартии Украины на члена ЦК Компартии Украины коммуниста Варенникова.

Опять сделал значительную паузу. И далее, не торопясь, начал читать то, что прислал Щербицкий.

За долгую службу я имел немало хороших, ярких характеристик. Но то, что было зачитано, превзошло все. Меня даже бросило немного в жар. Я достал носовой платок и, быстро смахнув с лица и шеи капельки, посмотрел на сидящих за столом. У всех был понурый вид, кое у кого отвисла челюсть. Никто друг на друга не смотрел. Пельше читал с толком, с расстановкой и, закончив читать характеристику, опять сделал паузу, окинул всех взглядом и добавил: – Я поинтересовался в Министерстве обороны, как они характеризуют коммуниста Варенникова. Мне ответили, что военный округ, которым он командует, уже два года является лучшим военным округом в Вооруженных Силах и что к Варенникову никаких претензий нет. В комнате установилась гробовая тишина. Молчал и Пельше. Затем он заключил: – Я уверен, что проведенное заседание комитета пойдет коммунисту Варенникову на пользу, и он обязательно сделает для себя выводы. Учитывая это и все остальные изложенные мной обстоятельства, есть предложение в отношении коммуниста Варенникова ограничиться вызовом. Кто за? И сам первый поднял руку. Все за столом последовали его примеру. – Кто против? Кто воздержался? Нет. Коммунист Варенников, учтите все замечания. Я поднялся и заверил, что все это будет сделано. Затем Пельше предложил «поставить на вид» коммунисту Дятковскому и указать, что он обязан своевременно докладывать командующему необходимые вопросы с целью недопущения нарушений. Все проголосовали, а Дятковский, естественно, поклялся. На этом заседание закрылось. Точнее, нас выпустили. Спускаясь по лестнице, Соловьев все бубнил мне в спину: «Надо зайти ко мне». А я ему: «Мне там делать нечего». Тогда вмешался Иван Перфильевич Потапов: «Надо зайти». Я ответил: «Только ради вас». Когда зашли в кабинет, Соловьев, приняв деловую позу, попытался было растолковать мне и Дятковскому, какие нам надо сделать выводы. Не обращая никакого внимания на его монолог, я сказал Потапову: – Иван Перфильевич, если бы вы знали, какую подлость он мне сделал, как он лгал! Я поражен, что такие люди могут работать в аппарате ЦК. Я поехал в округ и буду работать, как и работал. Распрощавшись с Иваном Перфильевичем, мы с Дятковским отправились на аэродром. Конечно, порядок требовал, чтобы после ЦК я покаялся в Главпуре, но, учитывая позицию Епишева, либерал-социал-демократа в тоге коммуниста, я решил ехать к самолету. По дороге зашли в магазин, взяли коньяк, закуску. Через час взлетели, а во второй половине дня радостные члены Военного совета уже встречали нас на аэродроме. Они уже все разузнали через Потапова и откровенно радовались такой развязке. Но пока два часа летели до Львова, у нас с Дятковским было о чем поговорить. Конечно, первую чарку мы выпили за то, что все закончилось благополучно. Вторую – за добрых и честных людей, которые обеспечили такой итог. А третью – за новые успехи.

Однако меня все время мучил вопрос: кто же является той паскудной личностью, которая строчит лживые анонимки в Москву? Но сколько версий мы ни строили, ничего определенного не получилось. Но, как говорится, нет ничего тайного, что бы не стало явным. Все разъяснится позже, через несколько лет.

Дятковский, которому было уже за шестьдесят, вскоре уволился. Я добился через правительство Украины, чтобы ему дали в центре города Киева трехкомнатную квартиру. Устроил там же его на работу. Позаботился, чтобы он приобрел «Волгу». Из Львова ему посылали кое-что для обустройства. На очереди стоял вопрос, чтобы я походатайствовал о выделении ему под Киевом садового участка под дачу или чтобы ему дали госдачу в аренду.

Но однажды ко мне вдруг приходит Николай Викторович Грязнов – новый заместитель командующего войсками по строительству (вместо Дятковского) и говорит:

– Вы знаете, кто был тот самый анонимщик? – Кто? – Дятковский.

– Не может быть! Он сам возмущался и искал этого подлеца.

– Да, возмущался и одновременно строчил всем московским начальникам.

И Николай Викторович поведал мне гнусную историю этого гнусного анонимного доносчика.

Вот так бывает в жизни.

Но жизнь в округе продолжала бить ключом. Войска Прикарпатского военного округа были на высоте. И это была заслуга наших офицеров.

Глава 3

Последние годы с А.А. Гречко

Антисоветская кампания набирает обороты. – Внезапная проверка министра обороны. – Последнее стратегическое командно-штабное учение министра обороны. – Личные откровения Гречко. – В. Щербицкий в нашем округе. – Кончина и похороны Андрея Антоновича Гречко. – Но жизнь и служба продолжаются

Середина 1970-х годов характеризовалась новым всплеском конфронтации Запада и Востока. Волну антисоветизма, как всегда, подняли в США. Американские ястребы набрасывались на Советский Союз по любому поводу. Одновременно от них доставалось и тем своим политикам, которые, по их мнению, либеральничают с Советами. Несомненно, в то время огромное значение имела встреча Брежнева с президентом США Фордом во Владивостоке, состоявшаяся в конце ноября 1974 года. Фактически это был первый принципиальный разговор глав двух великих держав по проблемам сохранения мира на планете. Разумеется, основное место в этих переговорах было отведено стратегическим наступательным вооружениям, точнее, выработке мер по их ограничению. Главную роль в этом событии играли дипломаты, сопровождающие Брежнева и Форда. Однако созданию благоприятных условий для этой встречи побочно способствовали и местные (дальневосточные) органы – партийные и советские, органы КГБ и МВД и, конечно, Дальневосточный военный округ Вооруженных Сил СССР. Командовал им в то время генерал Василий Иванович Петров. Задолго до встречи округ получил задание на проведение различных строительных и других работ, с чем, кстати, справился успешно. Естественно, об этом никто и никогда не говорит, но нам, военным, это было хорошо известно, и мы четко представляли, что это был за труд и какая мера ответственности возлагалась на округ в целом и лично на командующего войсками Петрова. Поэтому, когда через несколько месяцев после этих событий Василий Иванович Петров был выдвинут на должность первого заместителя Главнокомандующего Сухопутными войсками Вооруженных Сил, то все мы эту весть встретили с одобрением, хотя, на мой взгляд, он заслуживал большего.

Уже значительно позже, получив назначение в Генеральный штаб Вооруженных Сил СССР, я по долгу службы отвечал за их развитие и строительство, боевую готовность, боевое дежурство, за оснащение армии ультрасовременной боевой техникой и введением ее в состав действующих войск, а также за выработку для военного и политического руководства страны в целом предложений по военно-политическим аспектам, в том числе и в первую очередь по вопросам ограничения и сокращения стратегических ядерных сил. Разумеется, чтобы действовать в этой области свободно, мне пришлось по стратегическим наступательным вооружениям изучить все, начиная с первого шага.

Встреча во Владивостоке была, как и у всех, в центре моего внимания, и я мог видеть, как трудно складывались первые шаги с обеих сторон.

Форд переживал кризис исполнительной власти, унаследованный еще от Никсона – с его Уотергейтского дела. Поэтому президент США был вынужден оглядываться на конгресс, на правые круги, которые требовали: «Никаких уступок Советскому Союзу!» Эту кампанию в США возглавлял Рейган – представитель правого крыла республиканской партии, а также группа сенатора-«ястреба» Джексона. Для них чем хуже отношения с Советским Союзом, тем лучше. Они совершенно не задумывались о реальных негативных последствиях такой политики для мира в целом. Мало того, они заявляли, что именно в интересах мира надо сломить Советский Союз.

У Брежнева тоже было много проблем. Они объяснялись многими причинами. Во-первых, Леониду Ильичу пришлось впервые лично выступать в роли главного специалиста в этой ракетно-ядерной области и отстаивать интересы страны. Во-вторых, здоровье у него к этому времени уже было не весьма. В-третьих, в руководстве страны (в первую очередь в Политбюро ЦК) не было единства взглядов на общую линию в переговорах с США. Одна группа во главе с Гречко и Подгорным стояла на позиции – не допустить уступок американцам, вести переговоры на принципах равной безопасности. Другая, во главе с Устиновым и Андроповым, была склонна идти на уступки ради общих интересов, интересов, так сказать, народов мира. К этой группе, по просьбе Брежнева, склонялся и Косыгин. Почему? Потому что это, как он считал, был, к сожалению, единственный вариант, который мог сблизить СССР и США. Но важно отметить, что Леонид Ильич не позволял себе самоуправства, тем более во внешней политике, как это делали, к примеру, Хрущев, Горбачев или Ельцин. Он понимал высокую ответственность перед народом, страной, и поэтому при принятии решений он старался заручиться мнением большинства нашего руководства. Понимая сложность положения Форда, а также необходимость все-таки продвижения проблемы сокращения ядерных вооружений, Леонид Ильич приходил к выводу, что никакого прогресса здесь не будет, если в очередной раз не пойти на уступки. В этот раз она выглядела весьма внушительно: мы соглашались с тем, чтобы ядерные средства передового базирования США, а также ядерные средства Англии и Франции не учитывались в общем зачете. Американцы же в обмен на это снимают свои претензии по ограничению наших тяжелых ракет, в том числе оснащения их разделяющимися головными частями (РГЧ). Договоренность глав государств во Владивостоке по ограничению стратегических вооружений (ОСВ) заложила основу переговоров на эту тему в Женеве (январь 1975 года). Тем не менее общая ситуация в мире не улучшилась, а советско-американские взаимоотношения даже ухудшились, хотя советской стороной предпринимались все меры к смягчению обстановки. Однако конгресс США принял дискриминационные законы в отношении СССР в области торговли. Это сказалось на политических отношениях между нашими странами и нанесло ущерб разрядке. Несомненно, на все это накладывалась тень приближающихся выборов президента США. Экстремистские силы Америки были не заинтересованы в улучшении отношений между СССР и США. Наоборот, они открыто выступали с лозунгом об изменении разрядки в пользу Соединенных Штатов. Спрашивается, что же это за разрядка, если она должна быть в пользу одного государства? Скорее, это намеренное обострение отношений между двумя великими державами. Особенно свирепствовала в этом отношении центральная пресса США, консерваторы, продажная профсоюзная верхушка и, конечно, сионистские организации. Американская общественность была также раздражена итогами войны во Вьетнаме. В апреле 1975 года войска США покидали эту страну, и Советский Союз предпринимал шаги (по просьбе Форда), чтобы северовьетнамцы позволили им без проблем уйти из Вьетнама. Но данные потерь в этой войне, несомненно, производили впечатление на американского обывателя, а пресса США связывала их с Советским Союзом, который всячески помогал Вьетнаму в борьбе за его независимость. Особо весомая помощь проявилась в поставках средств ПВО. В принципе это так и было. В конце июля – начале августа 1975 года в Хельсинки завершилась знаменитая и поистине историческая встреча представителей 35 государств. В ее итоге были подписаны соглашения, по которым страны принимали на себя обязательства: по вопросам поддержания безопасности в мире, в том числе о признании законности послевоенных европейских границ; по экономическим вопросам и по правам человека.

И если в Советском Союзе Хельсинкские соглашения были восприняты всем обществом действительно единодушно и положительно, то в США и консерваторы, и либералы, разжигая антисоветизм, критиковали администрацию Форда за мягкость и уступчивость Советскому Союзу, хотя ни то ни другое не просматривалось. В США начали устраивать шумные, крикливые пропагандистские кампании по поводу эмиграции из СССР тех или иных одиозных личностей, стали поднимать настоящую истерику вокруг небольшой кучки диссидентов, хотя и школьнику ясно, что это чисто внутреннее наше дело. Мы же не вмешиваемся в действия ку-клукс-клана или политику окончательного уничтожения индейцев на территории США, хотя они являются коренным населением этой страны. Тупые фигуры в руководстве государства хоть и не часто, но попадаются во всех странах, в том числе и в должности министра обороны. К сожалению, кое-кого мы можем назвать и у нас. А в те, 1970-е годы таким редким экземпляром в США был Шлесинджер. Не задумываясь о последствиях, он ляпнул, что возможно применение ядерного оружия Соединенными Штатами против Советского Союза. К сожалению, этот не политик и даже не современный военачальник не мог представить, что при этом останется от самих США. А что произойдет с миром вообще? Нельзя администрации США давать волю своему бешенству даже потому, что Советский Союз – мощная, великая держава с колоссальным экономическим, политическим, интеллектуальным и военным потенциалом, а также несметными природными богатствами. Мало ли где сталкиваются интересы СССР и США. Но это не значит, что проблемы решать надо только путем обострения отношений. Ближний и Средний Восток в то время тоже были накалены, и они тоже привлекали внимание наших стран. Даже далекая Ангола, о которой позже мы будем говорить более подробно, явилась объектом изучения позиций СССР и США. С одной стороны, американцы вроде резонно ставят вопрос: какие могут быть интересы Советского Союза в стране, отстоящей от него за тысячи километров и даже в другом полушарии? С какой целью СССР участвует в военных операциях в стране, где идет междоусобная гражданская война?

Но с другой – такой подход далек от объективных позиций. Дело в том, что в этой стране, кроме гражданской, идет еще и национально-освободительная война. ЮАР, используя хаос в стране, решила прибрать к рукам Анголу, используя для этой цели не только свои регулярные войска, но и отряды мятежного Савимби, который стремился сесть в кресло президента. Руководство Анголы перед лицом реальной угрозы оккупации обращается к Советскому Союзу и Кубе с просьбой о помощи. Куба при содействии нашей транспортной авиации перебрасывает из Эфиопии свою группировку войск в количестве 37 тысяч человек и ставит свои части гарнизонами в жизненно важных районах (городах). А Советский Союз помогает военной техникой, оружием и, конечно, военными специалистами, в задачу которых входило создание национальной армии. Кстати, в этих крупных делах довелось поучаствовать и нашим товарищам. Помню, звонит мне министр обороны маршал Гречко: – Мне нужен смелый, умный, очень энергичный полковник с отличными организаторскими способностями. Завтра ему необходимо быть в Москве, а послезавтра он улетит вместе с дивизионом «Град» (сороказарядные реактивные пусковые установки) в Анголу, где в течение нескольких дней должен кардинально изменить обстановку. Для решения этой задачи, поставленной лично министром, мы выделили заместителя командира 70-й гвардейской стрелковой дивизии полковника Колесниченко, и он с честью выполнил поставленную задачу, за что получил большой орден и звание генерал-майора. Таким образом, наше руководство тоже было по-своему право. Если бы не было агрессии со стороны ЮАР, а это, конечно, зависело и от США, то Советскому Союзу нечего было бы делать в Анголе, тем более что и просьб от руководства этой страны не могло последовать. А в том конкретном случае другого выхода не было – мы обязаны были протянуть руку помощи. Нет слов, организованный нами мощный воздушный мост Москва – Луанда с регулярной и объемной поставкой военного имущества в Анголу впечатлял, но и раздражал американцев. Наблюдая большие возможности Советского Союза, они испытывали явное беспокойство. Однако Л.И. Брежнев их успокаивал и говорил, что события в Анголе ни в коем случае не должны рассматриваться с позиций противостояния и противоборства США и СССР. Хотя именно с этих позиций американской стороной и рассматривались все эти действия. Кто же был прав? На мой взгляд, в ангольском вопросе не было правых. Там совершалось очень много ошибок. И ошибки совершали все. Таким образом, в середине 1970-х годов обстановка в мире была сложной. Запад, в первую очередь США, умышленно и активно накалял обстановку вокруг СССР. А внутри СССР царила атмосфера ожидания чего-то, каких-то свершений. Прежде всего люди ждали улучшения международной обстановки, снятия напряженности. Народ был готов на все, чтобы не допустить войны. Везде, где в те годы мне довелось встречаться с каким-нибудь коллективом, первым делом спрашивали: «Война будет?» А нужна ли нашему народу война? На этот вопрос хорошо отвечала очень кстати у нас появившаяся в то время песня «Хотят ли русские войны?».

Приблизительно в начале февраля 1976 года мне позвонил начальник Генерального штаба ВС генерал армии В.Г. Куликов и предупредил, что в марте месяце на базе нашего округа (точнее, на базе Львовского учебного центра) министр обороны будет проводить стратегические командно-штабные учения. Предупредил также, что продлятся они неделю, а на учения привлекаются Генеральный штаб, главнокомандующие видами Вооруженных Сил с оперативными группами, тыл, главные и центральные управления ВС, а также все командующие войсками с оперативными группами, но только европейской части страны до Урала включительно, в том числе и все группы войск. Виктор Георгиевич ориентировал, что подробный расчет будет направлен через неделю. Если же потребуется какая-то помощь, то я обязан доложить.

Я ответил, что пока мне все понятно, но чтобы все хорошо осмыслить, необходимо время. Во всяком случае, было уже ясно, что фактически все руководство Вооруженных Сил страны до командующего войсками округа сосредоточивается на учениях у нас. Это, конечно, накладывало большую ответственность на округ – нам предстояло создать необходимые условия для проведения таких учений. А поскольку мы сами выступаем в роли его участников, то капитально готовиться надо уже сейчас.

Для меня было только не совсем ясно, почему министр обороны избрал именно наш ПрикВО? Ведь учения такого масштаба и характера лучше всего проводить на базе Генштаба или на базе Группы Советских войск в Германии. Может, министр опасался, что в Москве его, как и других начальников, будут отвлекать? А от Группы войск он, возможно, отказался, так как проведение учений такого масштаба в ГДР потребует больших расходов. Однако мне было совершенно ясно, что в сложившихся условиях учения крайне необходимы. ЦРУ, конечно, пронюхает об этих учениях. Это и хорошо. Пусть знают, что наши Вооруженные Силы постоянно совершенствуются и на их шаги в военной области мы ответим соответственно. Антисоветская же истерия просто обязывает нас трезво оценивать ситуацию и быть готовыми к любому развертыванию событий.

Учения проводились в первой половине марта. Они охватывали Северо-Западное, Западное и Юго-Западное стратегические направления. По вполне понятным причинам содержание учений я опущу, лишь подчеркну, что в ходе их весьма эффективно были отработаны методы ликвидации стратегических ядерных средств передового базирования противника, а также нанесение поражения его главной группировке (вначале отражался удар агрессора, а затем проводилось наше контрнаступление).

При этом было отработано огромное количество карт, схем, графиков. И по каждой позиции – расчеты, доказательства, предложения, убедительные доводы. У Гречко просто так не «прокатишься» – задает такие вопросы или подкидывает в ходе действий такие дополнительные вводные, что надо думать капитально и в то же время быстро и принимать безошибочное решение. Но если он видел, что подопечный оказался в тупике и сразу отреагировать не сможет, то говорил: «Вы подумайте, а мы пойдем дальше». В то же время министр обороны мог «спровоцировать» такую горячую дискуссию и так наподдать жару, что ее участники даже забывали ранги и служебное положение. Но зато какое исключительное удовлетворение испытывали все потом, когда приходили к общему знаменателю. Это была настоящая «мозговая атака», и проходила она творчески, а не формально. В ночное время основная масса людей отдыхала (правда, по 5–6 часов), поэтому вся неделя проходила в плодотворных занятиях. Бодрствовали ночью только лица, которые к утру должны были подготовить документы, и дежурная служба. В нашем учебном центре смог разместиться только Генеральный штаб вместе с главными и центральными управлениями Министерства обороны. Всем остальным были отведены расположенные поблизости военные городки, санаторий «Шкло», районы сосредоточения штаба управлений округа. Министр обороны базировался на озере Майдан. Обычно утром к 7.30 я заезжал за ним, и мы отправлялись в учебный центр, где дислоцировалось все ядро. Однажды я, как обычно, еду за министром и вдруг вижу – навстречу движется «Чайка». Я, конечно, остановился, вышел из машины. Министр, подъехав, пригласил меня в «Чайку». Он был один, поэтому я расположился рядом, и мы тронулись в путь. – Что-то я сегодня плохо спал после вчерашнего позднего разговора с Леонидом Ильичом, – посетовал вдруг Гречко. Я посмотрел на Андрея Антоновича – он действительно выглядел уставшим. Во всяком случае, не таким бодрым, как обычно. Но промолчал. – Из Москвы хоть не выезжай! – сердито говорил между тем Гречко. – Казалось бы, определились по всем вопросам. Нет, опять надо им вносить поправки в сокращаемые ракеты! И все это Устинов со своей компанией. Двадцать раз ему говорил, – продолжал возмущаться Андрей Антонович, – с какой стати мы должны холуйски склоняться перед требованиями американцев? Почему мы не идем на сокращения на равных? Почему должны постоянно уступать? Ведь у нас в основе всех переговоров должен быть принцип равной безопасности. Выслушает ОН нашу позицию – и вроде соглашается. Пройдем с ним все контрольные цифры – все нормально. Стоит мне уехать, как на НЕГО начинают наседать, и он тут же соглашается уже с другой позицией.

Совсем ОН ослаб. А эти… пользуются его слабостью. Конечно, если бы это шло на пользу нам. Или хотя бы было не ущербно. Но ведь мы во вред своей обороне все это делаем! И специалистами этого вопроса почему-то становятся технари, а не военные, которые по своему предназначению именно за безопасность страны и отвечают. У нас же есть Генеральный штаб, есть главнокомандующие видами Вооруженных Сил, а у них, в свою очередь, главные штабы. И везде офицеры-специалисты. Это же ведь наше общее мнение! Нет, у НЕГО, видите ли, Устинов первый знаток по всем проблемам – и в промышленности, и в сельском хозяйстве, и в науке, и в культуре, и, конечно, в военном деле. Был уже у нас такой мастер на все руки… Постоянно идти американцам на уступки – значит обречь себя. Ну как это не понять?

И вот в таком духе Андрей Антонович продолжал высказываться до самого учебного центра. В принципе А.А. Гречко был по характеру человеком малоразговорчивым и обнажал далеко не все, что было у него на душе. И уж тем более он почти не посвящал свое окружение в те вопросы, которые разбирались на Политбюро ЦК, кроме военных. Но сейчас, видно, у него так накипело, что он, не удержавшись, выговорился даже в моем присутствии.

Как всегда, министра встречали в городке учебного центра начальники Генштаба, Главпура и главнокомандующие видами ВС. Обычно всегда он приезжал в приподнятом настроении, шутил, чем сразу настраивал всех на хорошую работу. На этот раз Андрей Антонович вышел из машины мрачный, молча поздоровался и, ничего не говоря, двинулся в сторону конференц-зала, где должно проходить заслушивание решений о действиях войск и сил флота на последнем этапе стратегических операций. Все уже собрались. Пока мы шли в зал заседаний, Виктор Георгиевич Куликов тихо спрашивает у меня:

– Что случилось?

– Да вроде ничего… Может, что-нибудь в Москве? – предположил я.

– Это не исключено. – Мне показалось, что Виктор Георгиевич понял, на что я намекаю.

Доклады шли нормально. Особо ярко прозвучало решение Главнокомандующего Группой Советских войск в Германии генерала армии Евгения Филипповича Ивановского, который выступал в роли командующего войсками одного из фронтов. Министр задавал вопросы редко и очень тихо. В основном неясные вопросы разбирал Куликов.

В один из перерывов я зашел в комнату отдыха к министру обороны уточнить некоторые вопросы на завтра – это был последний день учений. В комнате сидели и пили чай Гречко, Епишев и Кутахов. Меня тоже усадили за стол. Павел Степанович любил побалагурить. И на этот раз, чтобы вывести министра из подавленного состояния, он начал: – Товарищ министр, вот Валентин Иванович хорошо обустроил учебный центр. Но в гостинице установили такие унитазы, что сядешь на него – и… все в воде. Я немедленно парировал: – Товарищ министр, маршал авиации несправедлив. Унитазы у всех стандартные. Это у него при посадке на унитаз выпускаются не обычные, а маршальские шасси – вот они и… плавают. – Я это подтверждаю, – вмешался Епишев, – я с ним бывал в парилке. – Так что же делать? – повеселел Андрей Антонович. – Одно из двух надо заменять… – Товарищ министр, ну какой летчик ринется в бой, если он не уверен в надежности и добротности шасси и в том, что он способен удачно приземлиться? Нет, эта сторона вопроса не должна вызывать сомнения, – продолжал в своей манере Кутахов. Видя, что Павлу Степановичу удалось поднять настроение Гречко, я перевел разговор на другую тему – уточнил время и место разбора учений на завтра, обговорил вопрос о товарищеском обеде и испросил разрешения на проведение небольшого концерта – все-таки суббота. Разговор прошел нормально, все вошло в привычную рабочую колею. Но меня все эти дни, с того момента, как начались учения, не покидала одна мысль – как подойти к министру, чтобы попросить его назначить меня на Дальневосточный военный округ, поскольку генерал Петров переходит в центральный аппарат и место освобождается. Я проявлял нерешительность по двум причинам: во-первых, никогда не просил за себя, тем более когда речь шла о должности (правда, просился-то я не на «теплое» место); и во-вторых, в Прикарпатском округе я был всего лишь три года. Но все-таки надежд на такую беседу не терял. Вечером по окончании занятий министр обычно уезжал к себе сам или с адъютантом. В этот раз, прощаясь со всеми, он сказал, чтобы я поехал с ним и по дороге еще раз рассказал, как будет организован завтрашний день до отъезда всех участников учений включительно… Мы поехали. Пока я собирался с мыслями, министр вдруг начал сам: – В прошлом году вас вызывал Пельше. Почему вы мне об этом не доложили? – Во-первых, для меня самого это было полной неожиданностью. Во-вторых, когда мне стало известно о вызове, я доложил о нем начальнику Главпура, считая, что он доложит вам. В-третьих, когда вызов состоялся и все закончилось благополучно, то я посчитал, что докладывать об этом эпизоде уже ни к чему.

– Это неправильно. Командующий войсками приграничного военного округа подчиняется непосредственно министру обороны, и вы обязаны мне немедленно докладывать о таком событии. Это не рядовое дело. Я знаю этих… крючкотворцев. Хорошо, что все так обошлось. Епишев действительно мне доложил, но только тогда, когда я его об этом спросил. А спросил потому, что мне звонил Пельше – интересовался округом, командующим и сказал, что они «рассматривают сегодня дело». Я поинтересовался, что за дело. Мы обменялись мнениями. Кстати, он сказал о мерах Владимира Васильевича Щербицкого.

Помолчав, Гречко заметил:

– В округе все строится добротно, современно. Конечно, эту линию надо продолжать и дальше. В хороших условиях воин и служит хорошо. Надо обратить особое внимание на жилищное строительство для офицеров. Кстати, а как со строительством санатория в Крыму на базе дачи адмирала Исакова?

Я доложил ему, что вопрос несколько затянулся в Москве – с отысканием документов на этот участок. Министр сказал, чтобы я позвонил Геловани и чтобы тот в понедельник доложил ему.

Потом неожиданно Андрей Антонович вдруг перешел на другую тему:

– Василий Иванович Петров долго служит на Дальнем Востоке. Вырос там. Много сделал для войск округа. Теперь вот переводим его в Москву. А туда направляем тоже хорошего созидателя и хозяина – Третьяка. У меня все так и оборвалось. Я не стерпел и выпалил:

– Счастливый Иван Моисеевич, как говорят в народе, в рубашке родился. Дело теперь уже прошлое – я сам хотел проситься у вас на Дальневосточный округ.

Министр внимательно посмотрел на меня, задумался, а потом спросил:

– Это в связи с разбирательством у Пельше?

– Нет, нет! Мне нравится этот округ. Много войск, просторы, масштабы.

– Ничего, у вас еще многое впереди. Третьяк не вечно будет занимать это почетное место, – засмеялся министр. – Давайте поговорим о деле.

Я подробно доложил, что мы наметили на заключительный день учений. Уточнил, что начать работу (фактически разбор учений) планируем в 10.00. Андрей Антонович согласился, но поправил: начало – в 9.00, концерт в 12–13, обед в 13–14, разлет в 14.00. Приказал доложить об этом В.Г. Куликову. А потом сообщил, что завтра прилетает Маршал Советского Союза Якубовский.

– Я пригласил Ивана Игнатьевича на разбор, чтобы он сориентировал наших союзников во взглядах. С ними тоже надо проводить подобное учение. Это и сближает, и взаимное понимание проявляется, и оперативное мышление не засыпает.

Расставшись с Гречко, я помчался в учебный центр. Ехал и думал о Дальнем Востоке и Иване Моисеевиче Третьяке, о Якубовском, о завтрашнем дне и, разумеется, о министре. Зря, конечно, Андрей Антонович пренебрегает охраной. Приказал, чтобы его никто не сопровождал, чтобы машин-мигалок и близко не было и чтобы я на 50 процентов сократил регулировщиков и охрану дома, где он живет. «Вообще, чтобы ближе 100–150 метров я не видел никакого часового!» – категорически заявил Гречко в первый же день.

Зря, конечно. Береженого и Бог бережет. Ведь кругом лес. Живут одни бандеровцы… Бывшие, конечно.

Занятый мыслями, я не заметил, как приехал в учебный центр.

Доложив Виктору Георгиевичу об указании министра, спросил: – Что, с Третьяком вопрос решен?

– Да, его можно уже считать командующим войсками Дальневосточного военного округа, – ответил он.

Позвонив во Львов Абашину, первому заместителю командующего округом (начальник штаба был здесь, в учебном центре), я сказал ему, чтобы попросил в обкоме «Чайку» и завтра утром встретил Якубовского. – Николай Борисович, – популярно объяснял я Абашину, – скажи Виктору Федоровичу Добрику, что обязательно нужна «Чайка», потому что в «Волгу» Якубовский не влезет. И это надо решить сегодня, буквально сейчас. Если вдруг у них машина будет неисправна – решайте сегодня этот вопрос с Ивано-Франковским или Тернопольским обкомом. Кроме того, к 8.00 три вертолета (два министерских и один наш) должны сидеть на вертолетной площадке учебного центра. Во второй половине дня все руководство на вертолетах перелетит на аэродром во Львов.

– Так, может, мне маршала Якубовского лучше доставить вертолетом? – обрадовался Абашин.

– Во-первых, он только прилетает в 8.00, а во-вторых, от вертолетной площадки до учебного центра его все равно надо подвозить.

Поэтому надо делать так, как я сказал: встретить, представиться, привезти в учебный центр к гостинице номер один. Я здесь его встречу.

Договорившись с Абашиным, пошел к Третьяку. У него сидело несколько человек.

– Иван Моисеевич, что же ты молчишь? Такое событие! Тебя перебрасывают с крайнего Запада – на крайний Восток, а ты ни гугу! – сказал я ему, обнимая и поздравляя.

– А что мне кричать? Служба есть служба. Куда поставят – там и будем работать.

Я почувствовал, что Иван Моисеевич не в восторге от такого назначения. Возможно, он и прав – к этому времени он уже девять лет командовал Белорусским военным округом. Прекрасно его отстроил, чем вправе был гордиться. Пользовался в Вооруженных Силах большим авторитетом и, очевидно, законно мог претендовать на выдвижение. Он был одним из самых опытных командующих. Первым среди нас законно мог считаться генерал армии Петр Алексеевич Белик. К этому времени он уже десять лет командовал округом. И не просто округом, а Забайкальским. Всего же Петр Алексеевич этим округом прокомандовал двенадцать лет, чем не только установил своеобразный рекорд, но и оставил о себе великую память – именно он заново возродил округ, обустроил его и создал необходимые условия для жизни и службы. Вообще, военный округ – это такой организм, что если наведешь порядок и придашь жизни и деятельности необходимое движение, разогнав все до необходимой скорости, то сила инерции еще долго будет поддерживать установленный порядок, традиции, дух. Вот такое великое дело Петр Алексеевич и сотворил с Забайкальским округом. Да и Иван Моисеевич Третьяк с Белорусским тоже, хотя по всем параметрам здесь, как и в Прикарпатском, что-то сделать было гораздо проще, чем в Забайкалье. Оба они – и Белик, и Третьяк – это командующие-самородки. Заботливые и самоотверженные военачальники. Хотя в то время многие командующие по праву назывались сильными: Е.Ф. Ивановский, И.И. Тенищев, Б.П. Иванов, Ю.Ф. Зарудин, А.М. Майоров, А.И. Грибков, И.М. Волошин, И.А. Герасимов, В.Л. Говоров, И.К. Сильченко, С.Е. Белоножко, Н.Г. Лященко, М.Г. Хомуло, да и другие. А на флотах были такие яркие фигуры, как Г.М. Егоров, В.В. Сидоров, Н.И. Ховрин, В.В. Михайлин. Кстати, Иван Моисеевич Третьяк тоже установил особый рекорд – военным округом он командовал в общей сложности семнадцать лет: девять – Белорусским и восемь – Дальневосточным. Причем все годы прекрасно командовал. Я не знаю еще хоть одного такого примера. Но я знаю другие случаи, когда некто, прокомандовав округом всего лишь полтора-два года и ничем себя не проявив, попадал на высокий пост в Министерство обороны. Таковы гримасы нашей военной жизни. …На следующий день у всех было хорошее настроение. Да и денек выдался теплый, солнечный. И вот последний этап учений – разбор, после чего небольшой отдых и совместная трапеза. Иван Игнатьевич Якубовский был вовремя доставлен на учебный центр и двигался среди участников учений, как тяжелый танк.

Глядя на него, я вспоминал, как он мастерски рассказывал о жизни птиц. Никогда никто не может и представить, что эта махина имеет такую тонкую душу и способна преподнести птиц в таком розово-голубом ореоле, что будешь слушать с открытым ртом и поверишь, что умнее существа, чем птица, на свете нет.

Вскоре приехал министр обороны, и сразу же начался разбор.

Первым доложил начальник Генерального штаба – об оперативно-стратегической обстановке, о задачах, стоявших перед фронтами и флотами, перед видами Вооруженных Сил, о принимавшихся решениях, их сильных и слабых сторонах. Оценки остались за министром обороны. В 10.10 сделали 20-минутный перерыв. Затем полтора часа выступал А.А. Гречко. Он подробно обрисовал сложившуюся военно-политическую обстановку в мире. Очень убедительно показал устремления и цели НАТО и особенно США. Перечислил их конкретные шаги, в том числе постоянно проводимые учения и гонку вооружений. Предупредил, что мы обязаны проявлять максимальную бдительность, высокую боевую готовность и качественно проводить все мероприятия. Все виды Вооруженных Сил, военные округа, группы войск и флота, находясь в постоянной боевой готовности, должны быть действительно боеспособны. Особое внимание министр обороны уделил вопросам ограничения и сокращения вооружений. «Нет никакого сомнения в том, что гонке вооружений должен быть положен конец, – сказал он, – огромное перенасыщение оружием и боевой техникой, конечно, может привести к трагедии. Особенно это касается ядерного оружия. Но чтобы у нас не было заблуждений и самообмана, необходимо четко определиться в главном: ограничения и сокращения вооружений должны организовываться и проводиться, исходя из принципа равной безопасности. И если кто-то подталкивает наше политическое руководство к односторонним уступкам, то наносит нашей безопасности и суверенитету огромный ущерб». Как видим, Андрей Антонович довольно прозрачно высказался по этой проблеме, так что все те деятели, которых он не назвал, должны были, несомненно, понять, что это касается их персон. Далее министр сказал, что проведенные стратегические командно-штабные учения носили плановый характер. Поставленные цели достигнуты. Все задачи решены. Подчеркнул наиболее яркие этапы и удачные решения. Поблагодарил участников за проявленные внимание и старание, пожелал успехов.

Затем состоялся концерт – короткий, но яркий. Выступали «звезды» Украины, в том числе София Ротару, Анатолий Соловьяненко, Дмитрий Гнатюк. И, конечно, блеснули Львовщина и ансамбль Прикарпатского военного округа – все в темпе, четко, красиво.

Обед проходил действительно в товарищеской обстановке. Было очень спокойно и свободно. Высказалось несколько человек, в том числе – Главнокомандующий Группой Советских войск в Германии Евгений Филиппович Ивановский. Он подчеркнул важность таких учений, внес предложение проводить их ежегодно и от имени командующих войсками и флотами поблагодарил Прикарпатский военный округ за гостеприимство и хорошие условия.

После чая министр встал, попрощался со всеми и быстро пошел к выходу. Было ровно 14 часов. Я, конечно, за ним. Все засуетились. «Чайка» и три «Волги» стояли прямо у здания. Остальные – поодаль.

Вместе с министром в его машину сели начальник Генштаба и начальник Главпура. Я с помощниками министра – в «Волгу», и – вперед! «Чайка» – за нами. Главкомы попрыгали в две другие «Волги» и тоже отправились на вертолетную площадку. В первый вертолет село десять человек, втиснулся я. Министр, не ожидая остальных, дал команду на взлет, и вертолет взял курс на Львов. Немного неудобно получилось с маршалом Якубовским – пока он разворачивался, вертолет с министром улетел, и ему вместе с другими заместителями министра обороны пришлось догонять его на втором вертолете. На третьем (то есть на нашем окружном) летели остальные начальники. Главная же масса участников, не торопясь, отправилась на аэродром на машинах. С учебного центра всех провожал генерал-полковник Абашин с оперативной группой, а на аэродроме их встречал генерал-лейтенант Аболинс – начальник штаба округа вместе с командующим Воздушной армией генерал-полковником С.Д. Гореловым. Затем подлетел и я. Самолет министра обороны уже был на подогреве. Поэтому Гречко со своими спутниками поднялся на борт и улетел, разумеется предварительно попрощавшись со всеми, кто был на аэродроме. Хорошо, что два других вертолета успели долететь и приземлиться до запуска двигателей министерского самолета.

Якубовский и остальные товарищи вылетали другим самолетом. Иван Игнатьевич спокойно расхаживал по аэродрому и вспоминал все, что было на разборе, комментировал, привлекая к беседе и нас. На мой взгляд, он это делал не только для того, чтобы лучше все уяснить самому, но и для того, чтобы прикинуть, а что и как можно было бы провести и в рамках Варшавского договора. Но мне уже тогда было ясно, что он мог только, переговорив с каждым министром обороны стран Варшавского договора, получить их согласие на участие в таких учениях. Организовать же их и провести могут только министр обороны и Генеральный штаб Вооруженных Сил Советского Союза.

Наконец мы отправили всех, кто летел в Москву, а затем и всех командующих войсками. Нам было очень приятно, что каждый из них не просто ради приличия, а совершенно искренне говорил теплые слова благодарности за хорошие условия, которые были созданы на занятиях.

Слушая их, я невольно вспоминал август 1973 года, когда мне пришлось проводить совместные учения наших войск и войск армий Болгарской и Венгерской Республик. Тогда все мы переживали чувство стыда перед офицерами и генералами этих армий за то, что у нас на учебном центре нет приличного крова, где бы можно было их разместить. Но то было в прошлом и уже поправлено. Конечно, мне в связи с этим пришлось немало попереживать. Один вызов в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС чего стоил! Но зато теперь мы готовы ко всяким неожиданностям. Что же касается наших внутренних мероприятий, то они всегда обеспечиваются на самом высоком уровне материально-технического обслуживания. В начале апреля 1976 года во Львове проводился областной партийный актив. Ожидался приезд Щербицкого. Я переговорил с первым секретарем Львовского обкома партии В.Ф. Добриком, и мы условились, что в программу визита будет включено посещение одной из воинских частей. Через два-три дня мне звонит из Киева Владимир Васильевич Щербицкий и говорит: «Желательно, чтобы эта часть находилась или во Львове, или где-то поблизости, чтобы не терять время на передвижение. Минут тридцать – сорок мне будет достаточно, чтобы познакомиться с армейской жизнью». Я сказал, что это будет мотострелковый полк в центре города. Он удивился: «Как? В центре города есть полк? Ну что ж, это отличный вариант». Мы перезвонились с Виктором Федоровичем. Оказывается, Щербицкий ему звонил тоже. В общем, окончательно утвердили этот вариант и в день приезда (а Владимир Васильевич прибывал за сутки до актива) повезли его в полк. С первого шага поведение Владимира Васильевича во время знакомства с жизнью военнослужащих было непредсказуемым и интересным. Он по своей инициативе вышел из машины, не доезжая до контрольно-пропускного пункта, хотя ворота уже распахнули. «Сопровождающие его лица», естественно, за ним. Потом прошелся вдоль красивой металлической изгороди по тротуару, заглядывая в военный городок, а он был как на ладони, и только после этого вошел в городок. Приняв рапорт командира полка подполковника Воробьева, поздоровался с ним и долго молча стоял на месте, рассматривая все вокруг. А потом почему-то вздохнул и сказал: – Прекрасно… Я много раз бывал во Львове, но мне почему-то не показывали эту воинскую часть, этот военный городок. – Так его же тогда не было, – вмешался Виктор Федорович Добрик. – Все это фактически заново построено только в прошлом году. Раньше здесь существовал небольшой военный городок, обнесенный крепостной стеной в три метра высотой и два метра толщиной. Под стать этой стене было несколько зданий. Сейчас все это кануло в Лету, а взамен родился новый современный городок, который украшает город. Львовяне гордятся этим полком. – Это верно – украшает, – согласился Владимир Васильевич. – Ну, показывайте все по порядку! Командир полка, как и подобает хозяину, приступил к своим обязанностям. Пропустив огромный контрольно-пропускной пункт, он повернул в штаб полка. Мне было немного жаль, что не зашли на КПП – там было что посмотреть. Одни только места для свидания родителей со своими детьми-солдатами чего стоят! Естественно, никто не собирался обходить все здания.

Группа остановилась в просторном вестибюле, представлявшем собою зал с мраморной отделкой и мощной чеканкой, демонстрирующей батальные сцены. По центру у главной стены возвышался пьедестал, на котором было установлено боевое знамя полка, а рядом стоял часовой с автоматом. Просто красавец-солдат – рослый, плечистый, румяный, чернобровый и черноглазый. Намеренно напустив суровость на свое юное лицо, он смотрел куда-то мимо нас. Обстановка была торжественной и поневоле обязывала каждого отдать честь знамени. Из этого вестибюля можно было попасть к командованию полка. Командир полка пояснил, что у штаба есть еще один вход, которым пользуются в том случае, если надо попасть в какую-нибудь службу, техническую часть или к начальнику тыла полка. Но Владимир Васильевич как завороженный смотрел на солдата.

– Конечно, с часовым разговаривать не положено, – блеснул он знанием воинских уставов, – а хотелось бы с ним поговорить. – У нас таких возможностей будет много, – успокоил его командир полка.

Далее мы прошли к полковому солдатскому клубу. Название «клуб» к этому зданию абсолютно не подходило – оно его обедняло, принижало и даже обкрадывало. Внешне оно являло собой настоящее произведение современного архитектурного искусства: широкая, величественная, отделанная под мраморную крошку триумфальная лестница выводила к большой площадке перед застекленным, на ширину лестницы, входом под огромным нарядным козырьком. Слева на глухой стене в красивом обрамлении – фигура солдата в каске, плащ-накидке, с автоматом в руках, выполненная из гнутого толстого металлического четырехгранника. А поверху разместились на равном расстоянии выполненные из особых материалов цветные ордена диаметром 2–2,5 метра каждый: орден Ленина, два ордена Боевого Красного Знамени, орден Октябрьской Революции и орден Суворова. Это ордена дивизии.

Зайдя в здание, попадали в просторный холл с зеркалами и люстрами. Здесь же большие гардеробы, курилки и другие подсобные помещения. Отсюда два прохода ведут в зрительный зал и еще два – к лестницам на второй этаж. В зрительном зале можно фактически разместить весь полк сразу, а в полку без малого две тысячи человек. Зал – театрального типа, с огромной сценой и оркестровой ямой. За сценой – целый набор артистических комнат. На втором этаже – библиотека, читальный зал, многочисленные комнаты для различных кружков, радиостудия, киноаппаратная и музыкантские комнаты для полкового оркестра.

Осмотрели мы только зрительный зал. Об остальном командир полка рассказал по схеме, сделанной специально для ориентации личного состава. Здесь же была и доска объявлений, где размещался месячный план работы клуба. Владимир Васильевич обратил внимание на то, что клубом пользуются уже более года, а он выглядит так, будто лишь вчера введен в строй. За клубом начинались учебные объекты – тир, полоса препятствий, учебный корпус с множеством различных классов, затем комбинат бытового обслуживания и все склады полка за исключением продовольственного, который размещался с тыльной стороны столовой. В комбинате бытового обслуживания было все: солдатская баня, индивидуальная прачечная, парикмахерская, сапожная и портняжная мастерские и т. д. Вернувшись назад, мы попали в медицинский пункт с небольшим стационаром. Наибольшее впечатление произвел зубоврачебный кабинет. – У нас в Киеве не в каждом районе найдешь такую поликлинику, – восхищался Щербицкий. Много времени он потратил на осмотр музея дивизии, который размещался здесь, на территории полка. И в нем действительно было что посмотреть. В нескольких залах имелись прекрасные экспонаты времен Гражданской войны, в том числе портреты многих командиров и бойцов. Была фотография и знаменитого комдива Гая. Кстати, забегая вперед, замечу, что среди фотоснимков комсостава этой дивизии будущий министр обороны СССР Д.Ф. Устинов нашел и своего брата. Но только почему-то ничего о нем не рассказал… С немалым интересом В.В. Щербицкий знакомился с солдатским бытом, придирчиво изучал казармы. В помещениях было чисто, уютно. Кровати размещались в один ярус. Имелся набор всех необходимых для каждой роты комнат. В одной из Ленинских комнат попали на политзанятия. С приходом Щербицкого тема политзанятий сразу изменилась. Он живо привлек к себе внимание солдат и «развязал им языки». Солдатики хоть и таращили глаза на гостей, но с большим удовольствием вступали в беседу на любую тему. Говорили не «как надо», а как лично думали. Это подкупало, поэтому Владимиру Васильевичу просто не хотелось уходить. Добрик уже несколько раз показывал ему на часы, а он все не мог распрощаться с так понравившимися ему молодыми воинами. За казармами, медпунктом и музеем располагалась парковая зона – место стоянки боевых машин и артиллерии. Мы только заглянули туда. А вот уж в столовой Щербицкий отвел душу – осмотрел все подробно. Его поразили не столько два уютных обеденных зала и все новенькие цеха с современным технологическим оборудованием и оснасткой, как огромный зимний сад, который располагался между обеденными залами. Цветники, декоративные кусты, несколько больших деревьев, а посередине фонтан – не сад, а одно загляденье. Сверху над садом опрокинулась коническая стеклянная крыша. Вид, конечно, был весьма привлекательный.

В это время уже накрывали столы к обеду. Разносили хлеб и закуску. Владимир Васильевич попробовал добротную жирную селедку с огурцом и спросил заведующего столовой:

– Вы нас покормите?

– Сейчас несут. – И прапорщик бросился отдавать распоряжение. Но тут взмолился Добрик:

– Владимир Васильевич, мы уже опоздали на час. Там же ждут!

Щербицкий согласился. Вся группа перешла в спортзал, точнее, в здание спортивных занятий – там было все, кроме бассейна. Вокруг здания – множество волейбольных площадок и, что очень важно, масса спортивных снарядов типа турников и брусьев. В хорошую погоду на этих снарядах все могли заниматься полностью или одновременно.

Украшением городка, конечно же, был строевой плац с трибуной и наглядной агитацией. Когда мы вышли из спортзала, командир полка сказал:

– Вот и все. У нас еще есть стрельбище, но оно на учебном центре.

Щербицкий еще раз все окинул взглядом, а потом повернулся ко мне и говорит:

– А у нас зато лучше футбольная команда.

Все рассмеялись. Дело в том, что Владимир Васильевич был членом Военного совета Киевского военного округа. Поэтому говоря «у нас», имел в виду «у нас, в Киевском военном округе». Он тепло поблагодарил командира полка за все, что было представлено.

Я подтвердил, что действительно футбольная команда Киевского военного округа очень сильная и является одной из лучших среди военных команд. И добавил:

– Жаль только, что она проиграла позавчера нашей команде.

– Это ж надо?! – удивился Щербицкий. – И здесь обошли. Но будем принимать меры.

Все направились к машинам. Владимиру Васильевичу понравилось все, что увидел, и он этого не скрывал. Особое впечатление на него произвел дух личного состава, открытый и добрый разговор офицеров и солдат. Конечно, опытный человек, тем более политик, быстро делает для себя вывод – чем «дышит» личный состав. Стоит ему разобрать две-три темы – и все станет ясно. Но мудрый Щербицкий понимал, что блестящие дела в одной роте не означают, что так обстоит дело и у остальных. А вдруг в эту роту его специально привели? Вдруг это та же «потемкинская деревня», только в военном исполнении? Поэтому он сам шел туда, куда хотел, и к тому, с кем хотел встретиться. Но результат был один – действительно морально-боевой дух личного состава был на уровне. Проводив Щербицкого, все разъехались. Настроение было нормальное. Я отправился к себе в штаб округа. И конечно, с думами о 7-м мотострелковом полку, который сейчас посетил первый секретарь ЦК Компартии Украины. Безусловно, все, что было сделано в полку для создания благоприятных условий жизни и быта, – это заслуга в первую очередь его личного состава и строителей округа. До этого полк делился на две части: одна находилась в этом военном городке, а другая – во втором, вместе с артиллерийским полком. И мотострелковый полк, и артиллерийский влачили жалкое существование. Имея за плечами опыт командования несколькими полками, я понимал, и это полностью разделяли все члены Военного совета округа, что полк в армии, как и корабль на флоте, является фундаментом всей военной иерархии. Поэтому руководство округа силами каждого полка с подключением, где это возможно, строителей, решительно заставляло всех максимально благоустроиться и, лишь сделав все, что требуют уставы, приступать к плановой стабильной учебе. Причем тогда отклонение от расписаний уже рассматривалось как чрезвычайное происшествие. Вот и 7-й полк тоже был таким объектом. Даже больше – особым объектом, потому что он входил в прославленную Железную дивизию и, кроме того, располагался во Львове рядом со штабом округа. Мы задались целью сделать его образцовым, буквально эталоном для всех. Для этого первым делом собрать полк в один военный городок, а затем создать такую базу, которая обеспечивала бы только отличную боевую и политическую подготовку. Естественно, все заботы и хлопоты легли в первую очередь на плечи командира полка. В то напряженное время обустройства полка и налаживания в нем строгой, жесткой уставной жизни и боевой учебы сыграл большую роль командир подполковник Эдуард Аркадьевич Воробьев и начальник штаба полка майор Игорь Евгеньевич Пузанов. Дивизией в это сложное время командовал Константин Алексеевич Кочетов, затем – Игорь Николаевич Родионов. Оба они, несомненно, помогли полку. Вспоминая сегодня все это, я, конечно, искренне благодарен всем офицерам – выходцам из этого полка – за тот труд, благодаря которому полк действительно стал образцовым и был известен всем Вооруженным Силам СССР. А сколько было препятствий на нашем пути! Их надо было преодолеть, и мы делали это, применяя проверенный уже на практике принцип строительства. Во-первых, не хотелось (да и не по-хозяйски было бы) разрушать то, что есть, следовательно, то новое, что мы создавали, должно с ним гармонировать. Во-вторых, старое здание необходимо было осовременить, чтобы и внутреннее содержание, как и у новых, отвечало современным требованиям культуры и эстетики и было на уровне современных стандартов. В-третьих, объекты должны быть построены такие и столько, чтобы они максимально обеспечивали жизнь, быт и боевую учебу офицеров и солдат. В-четвертых, строить так, чтобы, поддерживая в порядке все здания, можно было годами их не ремонтировать. В-пятых, в целом военный городок должен быть украшением для города, тем более что он находится в центре. И в-шестых, учитывая, что полк – это боевая часть, он должен в случае боевой тревоги действовать по-боевому, но не нарушать ритм жизни и спокойствие жителей города (речь идет в первую очередь о маршрутах выхода полка из города).

Процесс реконструкции и нового строительства требовал моего постоянного внимания. Бывало, после очередного капитального посещения этой стройки приходилось ехать домой и тоже капитально приводить себя в порядок. Когда строительство было завершено, а помещения сполна оснащены необходимой мебелью, имуществом и аппаратурой, когда можно было приходить и пользоваться всем этим, командир полка по моей рекомендации подготовил и провел со всем личным составом специальные занятия. Дело в том, что на время переустройства военного городка весь личный состав был переведен в другое место и пребывал все это время в сложных стесненных условиях. Естественно, это отрицательно сказывалось на настроении личного состава. Но сейчас начиналась новая жизнь – жизнь только по уставу. И надо было научить всех – от солдата до офицера – бережно относиться к своему городку, умело и рачительно пользоваться имуществом, поддерживать высокую культуру быта, взаимоотношений, помогать друг другу в этом. Вначале были проведены методические занятия с офицерами, а затем уже они провели конкретные занятия на каждом объекте полка с подробным инструктажем, как им пользоваться, со всеми солдатами. Накануне новоселья личный состав привели в порядок, помыли в бане, провели необходимую информацию, затем подразделения перешли на новое место только с личным оружием и имуществом. Всех построили на плацу. Перед офицерами и солдатами полка выступило руководство. Было сказано, что народ делает все для того, чтобы обеспечить воинов всем необходимым, и поэтому мы обязаны ответить на эту заботу отличной учебой, высокой организованностью и крепкой воинской дисциплиной. Выступившие офицеры и солдаты обещали беречь свой военный городок как самый дорогой подарок.

Так полк стал жить компактно в одном уже новом городке. Теперь можно было решать другие, более сложные задачи, непосредственно связанные с воинской службой. И здесь главную роль играло командование полка, а также командиры подразделений – рот и батальонов. Подавляющее большинство справились с поставленными задачами. Их подразделения относительно недолго «болели», привыкая к строгим рамкам уставной жизни. Особенно хотелось бы отметить батальон капитана Калашникова, который, пожалуй, быстрее остальных адаптировался и лучше других проявлял себя в поддержании порядка и организованности, в боевой учебе. Лично Калашников внешне и внутренне всегда был безупречен. Вполне понятно, что и служба у него в дальнейшем шла прекрасно.

Сейчас с полной уверенностью могу сказать, что возможности и способности офицера выявляются уже на первых этапах – в должности взводного и ротного командира – и просвечивают его дальнейшую перспективу, тем более если он служит в благоприятных условиях, когда ему в основном приходится заниматься своим прямым делом – обучением и воспитанием солдат. Хотя и решение других задач ему не должно быть чуждым. Большинство выходцев из «Железной» дивизии вообще и в том числе из 7-го мотострелкового полка командовали в последующем и полками, и дивизиями, и армиями, и были командующими войсками военных округов или их заместителями. А отдельные занимали должности и выше. Потому что и Железная дивизия, и 7-й полк были настоящей кузницей военных кадров.

Понятно, что не у всех все получалось гладко, где офицеры (особенно командир роты) оказывались не на высоте – там солдаты жили по старинке: не поддерживали порядок, имущество и само помещение не берегли. Одной роте понадобился всего месяц, чтобы донельзя запустить свое место расположения, чем она резко стала отличаться от других. Командир предупреждался, и не раз. Однако положение не только не улучшалось, а ухудшалось. Тогда было принято решение: здесь же, в военном городке, разбить на роту палаточный лагерь (благо стояло лето, да и место для этого было), выселить туда личный состав, из расположения роты вынести все имущество и мебель. Затем силами личного состава роты с помощью специалистов службы (КЭУ) округа заново провести ремонт помещения (категорически запрещалось проводить ремонт помещений и одновременно жить личному составу в этом помещении). Мера была неординарная, может, даже суровая, но весьма эффективная. Тем более что это решение было объявлено на общем построении полка. Личный состав полка посмеивался над солдатами этой роты – мол, им объявлен карантин, коль не могут жить, как все нормальные люди. Это, несомненно, оказало сильное воздействие. И вот эти «провинившиеся», проживая в палатках, в течение двух недель привели казарму в блестящее состояние и в последующем всегда поддерживали в ней образцовый порядок.

Обстановка вынуждала меня появляться в этом полку чаще, чем в других. Я хотел убедиться в том, что полк «переродился» и полностью отдается боевой и политической подготовке, а поддержание образцового порядка – для него не в тягость, а обычное, жизненно необходимое требование, которое, безусловно, надо выполнять в первую очередь. Если нет порядка, то какие могут быть занятия. А если нет занятий, то это вообще уже ЧП.

Наконец наступил момент, когда мне стали докладывать (да я и сам уже наблюдал это) о том, что взводные, ротные и батальонные командиры вступают в пререкания со штабом полка по поводу дополнительного выделения личного состава в наряд на работы (разгрузка вагонов и т. д.) к тому наряду, который определен для дежурного подразделения. Тут я почувствовал, что офицеры «загорелись» боевой учебой, хотя к ней надо и готовиться, и умело и захватывающе проводить. И тогда я изменил тактику – решил, что приезжать в полк надо изредка, но капитально. Мне памятны были годы, когда я командовал 56-м стрелковым полком в Мурманске: штаб дивизии располагался за забором, а штаб армии – в одном квартале, и поэтому в полку каждый день кто-то «сидел». Это отвлекало меня от дел. Если бы они хоть в чем-то помогали! Фактически же мешали. Учитывая это, при очередном посещении полка я завязал с его командиром такой разговор:

– Товарищ командир (всех офицеров, занимающих должность командира, я называл именно так, а остальных – по воинскому званию), не кажется ли вам, что командующий войсками округа слишком часто посещает полк?

Конечно, смешно и наивно было думать, будто умный человек ответит, что ему действительно «кажется». Поэтому, как и следовало ожидать, Воробьев сказал:

– Да нет. Мне это не кажется. Наоборот, посещения командующего войсками или его заместителя приносят пользу полку, поскольку они носят конкретный характер.

– И все-таки в условиях, когда у командующего полно других проблем, приезжать в ваш полк чуть ли не через день – наверное, это слишком?!

Воробьев слушал молча, но в глазах его застыл немой вопрос: он хотел понять, куда я клоню.

– Поэтому я внесу определенные поправки в свои действия, как и другие руководители из округа, – сделав паузу, сказал я. – Мы видим, что командир и командование полка в целом правильно руководят полком. Поэтому с этого дня посещение полка руководством округа будет редким. Что касается действий командующего в последние месяцы в отношении вашего полка, то до конца вы сможете их понять, когда сами станете командующим войсками округа.

Через многие годы мы с Эдуардом Аркадьевичем вспоминали этот разговор.

На протяжении всех лет службы в Прикарпатском военном округе вместе с Военным советом и штабом округа я периодически концентрировал усилия и внимание на определенных частях, когда мы решили создавать им, как и 7-му мотострелковому полку, образцовые условия жизни и деятельности. И у нас это получалось. Мы успели улучшить положение (правда, в разной степени) практически всех соединений. Мало того, капитально разрешили проблему с созданием основных и запасных защищенных командных пунктов – от окружных до дивизионных и полковых. Мы даже успели привести в порядок здания штабов армий, штаб же 13-й армии в Ровно мы отстроили заново. Много было настроено жилья для офицерского состава. Большие изменения к лучшему произошли на основных учебных центрах – Львовском, Ровенском, Иг-натпольском, Бердичевском, Мукачево-Ужгородском, во Львовском политическом и Хмельницком артиллерийском училищах, а также в училище ПВО в Житомире, на всех аэродромах, главных ремонтных заводах округа и, конечно, на всех арсеналах и базах хранения тактического и оперативно-тактического ядерного оружия для ракетных войск, артиллерии и авиации округа. Если разобрать дивизии отдельно, то в первую очередь мы капитально изменили обстановку в отношении 24, 70, 66 и 128-й мотострелковых и 23, 30 и 117-й танковых дивизий. Значительные шаги были предприняты в интересах 26-й и 81-й артиллерийских дивизий, трех авиационных дивизий и десантно-штурмовой бригады в Хырове. Все остальные дивизии смогли только поправить отдельные объекты, однако проектная документация на переустройство всех остальных военных городков у нас уже имелась. «Не дошли руки» лишь потому, что я был переведен служить в Москву.

26 апреля 1976 года я приехал в штаб округа в 7.30 с намерением встретиться с генерал-лейтенантом Николайчуком, разобрать за полчаса все поправленные документы по строительству окружного инженерного центра. А в 8 часов планировал вдвоем выехать во Львовский учебный центр, на территории которого мыслилось создание этого объекта. Некоторые его фрагменты уже существовали, но мы решали задачу комплексно с целью придать центру завершенный ультрасовременный вид. И мы такой центр создали. Он был лучшим в Вооруженных Силах, о чем не только говорил, но и неоднократно отмечал в соответствующих документах министра обороны и Генерального штаба начальник инженерных войск Министерства обороны СССР маршал инженерных войск Сергей Христофорович Аганов. В этом центре могли проводить занятия все роды сухопутных войск и армейской авиации. Здесь отрабатывались все операции – от минирования и разминирования до форсирования различными способами водных преград, а также установка и снятие ядерных фугасов и мин.

Генерал уже ждал меня. В течение 15–20 минут мы рассмотрели исправленные документы, и я отправил его в машину. Сам же намеревался позвонить по делам службы и вскоре спуститься вниз, после чего отправиться в учебный центр, где у нас в 9.00 должны состояться занятия с исполнителями.

Только Николайчук вышел из кабинета, как вдруг звонит телефон «ВЧ». Звон от него шел «густой» и частый. Я, удивленный ранним для такого телефона звонком и одновременно предчувствуя что-то недоброе, подошел к аппарату, снял трубку, представился и услышал взволнованный голос Сергея Федоровича Ахромеева:

– Дорогой Валентин Иванович, у нас большое горе – умер министр обороны Андрей Антонович Гречко…

Я не верил тому, что услышал… Как же так? Ведь прошел всего месяц с небольшим, как он уехал от нас, проведя крупные оперативно-стратегические учения, и был при этом совершенно здоров.

Сергей Федорович, видимо представляя, что именно в этот момент пришло мне в голову, сказал:

– Сердце. Нашли его сейчас в своей комнате на даче сидящим бездыханно в кресле, а рядом на столе пузырек с рассыпанными таблетками нитроглицерина. Видно, он пытался принять лекарство, но не успел. Вот такая свалилась беда. – Не дождавшись от меня ни слова, Ахромеев добавил: – Я еще позвоню, – и повесил трубку. В ней еще долго раздавались короткие гудки.

Наконец я положил ее на рычаг, но сам все еще не мог прийти в себя. Смерть министра не укладывалась в голове. Как это все же странно! Три дня назад Гречко звонил мне и высказал слова удовлетворения за полковника, направленного от округа в Анголу с дивизионом «Град». Сказал буквально так: «Он спас положение и на всех нагнал страху». А затем отметил: «Звонил Николай Григорьевич Лященко (министр его глубоко уважал) и хвалил зенитно-ракетную бригаду, которую прислал Прикарпатский военный округ к нему в САВО. Сказал, что сейчас в Среднеазиатском военном округе это самое лучшее соединение». И говорил министр нормально, даже с подъемом. Никаких признаков болезни. Естественно, мне было приятно все это слышать. Впечатлениями от разговора с министром я поделился со своими товарищами.

Придя в себя, позвонил по внутренней связи своим первым заместителям Абашину и Аболинсу – они тут же пришли (Фомичева еще не было). Я объявил им печальную весть. Они тут же, кроме сожаления, выразили удивление. Вошел Николайчук и спросил, как быть. Я попросил Абашина, чтобы он поехал вместо меня, тем более что проблема ему хорошо известна.

Мы остались с Аболинсом. Включили радио и телевидение. Через некоторое время было передано официальное государственное сообщение о внезапной кончине А.А. Гречко по причине сердечной недостаточности. Ничего не хотелось делать. Позвонил В.Ф. Добрик: – Вы слышали? – Конечно. – Так он же у нас был совсем здоровым. – В том-то и дело. Перебросились еще несколькими фразами. Аболинс и я стали названивать в Москву второстепенным лицам (основным начальникам, конечно, было не до нас) в надежде что-то прояснить дополнительно, хотя это ничего не меняло. Наши московские «каналы» сами были растеряны и ничего, кроме того, что сообщили по радио и телевидению, сказать не могли. Не верилось в естественную смерть А.А. Гречко и все! И это неверие осталось по сей день. Мало того, оно усилилось. И вот почему. Когда по определенным причинам меня перевели для прохождения дальнейшей службы в Генеральный штаб, я, не занимаясь каким-либо специальным своим расследованием, а встречаясь с людьми, которые были близки к Андрею Антоновичу, невольно открывал все новые и новые обстоятельства, приводящие к одному и тому же выводу. Конечно, очень мне помог в этом Николай Васильевич Огарков, который и личными наблюдениями, и через помощников Л.И. Брежнева знал многое. Не менее ценную информацию я приобрел у секретарей ЦК КПСС Олега Дмитриевича Бакланова, Андрея Николаевича Гиренко, Константина Федоровича Катушева. Кстати, Олег Дмитриевич и Константин Федорович и сейчас подтверждают, что отношения между Гречко и Устиновым были прескверными и что инициатором ухудшения этих отношений был Устинов. Интересные высказывания довелось услышать и от такого мощного независимого министра, как Ефим Павлович Славский. Мое знакомство с ним произошло при интересных обстоятельствах. Ефим Павлович прилетел во Львов осенью 1973 года (я только что закончил учение по плану Варшавского договора). Мне позвонил первый секретарь Львовского обкома (тогда еще Куцевол): – Валентин Иванович, с вами хочет поговорить министр среднего машиностроения Ефим Павлович Славский, – и передал ему трубку. – Я сейчас к вам приеду, – сказал Славский. – Чего это мы будем по телефону! Я ответил, что жду. Предупредил, чтобы машину пропустили в наш внутренний дворик. Не успел я спуститься вниз, чтобы встретить, как он уже въезжает. Тепло поздоровавшись, поднялись ко мне, расположились удобно и… разговорились. Он поведал мне многие эпизоды своей жизни, начиная с времен Гражданской войны.

Оказывается, он служил у комкора Виталия Марковича Примакова, героя Гражданской войны. Он создал на Украине кавалерийский полк Червонного казачества, затем командовал 1-м конным корпусом Червонного казачества и вместе с 1-й Конной армией ходил в поход на Польшу.

– Эти места, – говорил Ефим Павлович, – мне памятны.

Он многое тогда мне рассказал и как бы между прочим дал понять, что намерен посетить поселок городского типа Славское в Сколевском районе Львовской области. Меня, конечно, подмывало спросить: название поселку дано в его честь? Но воздержался. Подарил мне свой фотопортрет – трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, трижды лауреат Государственной премии, награжден десятью орденами Ленина и другими орденами.

Это была мощная фигура нашего государства. Славский внес огромный вклад в оборону нашей страны, в развитие военно-промышленного комплекса. В октябре 1973 года собирался отмечать 75-летие, а перед этим решил посетить дорогие своему сердцу края.

В последующем у меня изредка бывали встречи с ним в Киеве и в Москве в Генштабе, когда министр обороны Устинов проводил совещание по военно-техническим проблемам. Мы с ним сблизились. Однажды после небольшого моего столкновения на таком совещании с Устиновым вдруг у меня в кабинете появляется Ефим Павлович.

– Валентин Иванович, я зашел к тебе на минутку с небольшим советом, – начал он без обиняков. – Учти, что Устинов пользуется непоколебимым авторитетом у Леонида Ильича. Но он очень опасный, злопамятный человек и действует как волкодав. Поэтому тебе не стоит с ним препираться. Лучше находить другие способы убеждать его. Я у него был сейчас. Мы кое-что разобрали, и я дал понять, что в твоем предложении есть рациональное зерно. Но ты сам должен иметь в виду особенности натуры министра и проявлять максимальную осторожность. Договорились? Вот и хорошо. Ну, будь здоров, тороплюсь.

Я был благодарен Ефиму Павловичу и за визит, и особенно за предупреждение. Хотя в последующем не всегда следовал его рекомендациям.

Но ориентация Славского как нельзя лучше просвечивала прошлое, то есть времена, когда А.А. Гречко был еще жив. А рассказы других товарищей показывали, что отношения между Гречко и Устиновым были не только не нормальные, но даже враждебные. Больше того, Устинов частенько и на заседаниях Политбюро ЦК, и на совещаниях в узком составе руководителей провоцировал Гречко своими предложениями на взрывную реакцию. А вся суть разногласий сводилась к тому, что Гречко настаивал на одном: промышленность должна производить для Вооруженных Сил то, что надо армии и флоту, а не то, что им сейчас насильно навязывают. А если промышленность сама, без заказа Министерства обороны, создаст какое-то уникальное оружие, то его надо прежде как следует испытать в войсках и только потом уже принимать решение о принятии на вооружение. Устинов же старался внушить всем, что только новые техника и вооружение (независимо от их эффективности) определяют эффективные способы борьбы и движение военного дела вперед, а такие консервативные взгляды, как у Гречко, могут, мол, привести к застою, утрируя тем самым известное на эту тему высказывание Ф. Энгельса. Гречко тут же «закипал» и говорил, что разновидность одного и того же оружия, большой ее типаж не является новым оружием. Это только усложняет его эксплуатацию – обучение личного состава, техническое обслуживание и т. д. Кроме того, это напрасно выброшенные деньги. И «схватка» шла и дальше в таком же духе, пока генсек, наконец, не требовал прекратить свару. Но иногда вопрос голосовался, и верх брал Устинов. Почему? Да потому, что он до начала заседания (как рассказывали секретари ЦК) обрабатывал ряд членов Политбюро, вот его предложение и проходило. Он не скрывал своего торжества над Гречко. Это, конечно, подтачивало и здоровье Андрея Антоновича, и особенно его морально-психологическое состояние, осложняло его положение в Политбюро. Неспроста последнее время (перед своей смертью) он не раз говорил: «Вот станет Устинов министром обороны, вы еще вспомните меня». Видно, у Гречко были основания к таким высказываниям. Он видел, что Устинов рвется на этот пост и для этого всячески старается оттеснить Андрея Антоновича от Брежнева. И это ему удавалось. Эти две фигуры – Гречко и Устинов – были полярно противоположными по своим этическим взглядам и действиям. Если А.А. Гречко был последовательным в своих действиях, не склонялся перед авторитетами, вел свою линию честно и открыто, но был независим, то Д.Ф. Устинов изо всех сил старался показаться генсеку в лучшем свете, и ради этого мог изменить любому своему взгляду, но добиться главного – утопить противника, чего бы это ни стоило. В последнее время Устинов, находясь постоянно около Брежнева, затравил Гречко, и тот в порыве гнева и обиды мог принять значительно большую дозу нитроглицерина, что и привело к смерти. Он не видел выхода из сложившегося положения, а унижаться даже перед генсеком не мог. Вот и ушел из жизни. В этом я убежден. Конечно, многие детали их отношений я узнал позднее. Пока же мы сидели с начальником штаба округа В.Я. Аболинсом и сокрушались по поводу кончины Андрея Антоновича. Настроение было как во время смерти и похорон Сталина. Совершенно не мог собраться с мыслями. Единственное, что мог сделать, так это сказать члену Военного совета Фомичеву, чтобы в обед везде были проведены политинформации о смерти дважды Героя Советского Союза Маршала Советского Союза Андрея Антоновича Гречко. А на другой день чтобы в каждом подразделении прошли политзанятия о боевом пути Гречко.

Через два дня были похороны. Я распорядился, чтобы все в округе смотрели телепередачу из Москвы. Вообще-то на похороны могли пригласить командующих войсками военных округов и флотов. Но этого сделано не было. Думаю, что по причине незаинтересованности определенных лиц.

Абашин, Фомичев и Аболинс собрались у меня, и мы вместе смотрели, что происходит в Москве. Церемония похорон напоминала мне похороны Сталина. Очень много народа. А для Гречко было еще и море цветов. Позвонил В.Ф. Добрик, тоже смотревший трансляцию из Москвы:

– Валентин Иванович, обратите внимание, кто впереди вышагивает под носилками, на которых установлена урна с прахом. Это же Устинов. Секретарь ЦК, член Политбюро. Надел генеральскую форму. То, что он председатель похоронной комиссии и идет впереди, – особый знак. Он может стать министром обороны.

Виктор Федорович как в воду глядел – его пророчество подтвердилось. А мы-то после его звонка никак не могли согласиться с таким предположением. Вообще единодушно сходились на том, что министром обороны станет Иван Игнатьевич Якубовский. Все-таки дважды Герой Советского Союза, командовал Группой Советских войск в Германии, уже почти десять лет маршал и первый заместитель министра обороны – Главнокомандующий Объединенными Вооруженными Силами стран Варшавского договора. Конечно, это не Гречко, но достойный кандидат. Вторым кандидатом у нас шел генерал армии В.Г. Куликов. Командовал Киевским военным округом и тоже Группой войск в Германии и уже четыре года начальник Генерального штаба ВС. Не исключали мы и варианта, что на пост министра могут рассмотреть генерала армии С.Л. Соколова. Он командовал Ленинградским военным округом, девять лет был первым заместителем министра обороны СССР. Других кандидатов мы не видели. Да их и не было. Как крайний вариант, мог быть кто-то рассмотрен из числа главнокомандующих видов Вооруженных Сил или командующих войсками военных округов (как П.А. Белик или И.М. Третьяк). Наконец, могли назначить из КГБ или МВД, но только не технократа. Но с нами никто не советовался.

Конечно, было невыразимо тяжело и жалко расставаться с А.А. Гречко – умным, сильным министром обороны. Но жизнь продолжалась. И надо было смотреть вперед.

Глава 4

Новые веяния

Неожиданность в назначении Устинова министром обороны. – Реформы. – Два лагеря. – Беспомощность Устинова. – Сомнения Брежнева имели основания. – Посещение Устиновым войск. – Прикарпатский военный округ остается в лидерах. – Получаю генерала армии – как это было. – Вырывают из родного округа и насильственно внедряют в Генштаб

Мы оторопели: министром обороны назначен Дмитрий Федорович Устинов! Одновременно ему же присвоили воинское звание генерал армии и он был избран членом Политбюро ЦК (переведен из кандидатов в члены). Через несколько месяцев ему присваивается звание Маршала Советского Союза. А еще через два года он получает Героя Советского Союза (к двум Золотым Звездам Героя Социалистического Труда). В общем, звания и награды на него посыпались как из рога изобилия. Кстати, воинское звание Маршал Советского Союза согласно статусу присваивается Президиумом Верховного Совета СССР за выдающиеся заслуги в руководстве войсками. Но Дмитрий Федорович видел эти войска только в кино или на парадах на Красной площади. И самое главное, мы не представляли, как технократ будет руководить такой гигантской, сложнейшей военной машиной? Ведь он ничего не смыслил ни в военной теории, ни в военной практике. Это назначение прозвучало среди офицерского состава (особенно старшего звена) как взрыв бомбы. Во-первых, Устинов совершенно неизвестен Вооруженным Силам; во-вторых, он сугубо гражданский человек. Ну как может директор завода (даже оборонного) руководить Вооруженными Силами, в которые входят Ракетные войска стратегического назначения, Сухопутные войска, Военно-Воздушные Силы, Войска противовоздушной обороны страны, Военно-морской флот, множество других родов войск? Да никак. Руководить станет другой, а он будет при сем в мундире со звездами. Поэтому надо было реформировать систему управления Вооруженными Силами (по принципу, например, Запада). Но и этого не делалось.

У нас уже была неудачная практика, когда полугражданского полуполитика Николая Александровича Булганина назначали министром обороны СССР. Но он до этого хоть как-то натерся военному делу: во время войны был членом Военного совета Западного, 2-го Прибалтийского и 1-го Белорусского фронтов. Он видел и слышал, как готовятся операции, в том числе как готовятся войска, как ими управляют в ходе операций и т. д. Кроме того, он работал заместителем наркома обороны и был членом Государственного Комитета Обороны. И при всем при том его дважды назначали на должность министра обороны (первый раз при Сталине, второй – при Хрущеве), и оба раза он себя не проявил, а потому находился в этой должности непродолжительное время.

Казалось бы, этот отрицательный опыт должен послужить уроком на будущее. Увы! Случай с Устиновым – еще более показательный пример неудачного назначения: Дмитрий Федорович вообще не имел никакого представления о военном деле (как, кстати, и о большой политике, о чем свидетельствует хотя бы Афганистан).

Но, как мне стало известно позже, Устинов стремился во что бы то ни стало занять пост министра обороны, используя покорность Брежнева и сметая всех и всё на своем пути к облюбованной им цели. Уверен, он и сам понимал, что никогда не станет настоящим министром обороны. Видимо, рассчитывал на Генеральный штаб, заместителей министра, на главнокомандующих видами Вооруженных Сил, на командующих родами войск, войсками военных округов (групп войск) и флотов, а также на руководителей центральных и главных управлений. Оно, собственно, так и получилось. Правда, в отличие от Булганина, который ни во что не вмешивался и никому ни в чем не мешал (в том числе А. Василевскому, а при повторном назначении – В. Соколовскому – оба были начальниками Генштаба и тянули главную ношу), Устинов лез во все и, естественно, только портил дело. В какой-то степени он напоминал Хрущева.

Тот тоже был с превеликим гонором, а потому с напором лез во все. Но, будучи человеком невежественным, он, как известно, во всех областях жизни государства и народа оставил о себе недобрую память, особенно в промышленности, сельском хозяйстве, культуре, Вооруженных Силах, в системе управления страной. Хрущев успел поссориться со многими ближними и дальними соседями, в том числе и с Китаем, с которым 14 февраля 1950 года при Сталине был подписан Договор о дружбе, союзе и взаимопомощи.

Вот и Устинов, фактически являясь невеждой в военных вопросах, но подталкиваемый окружением, лез во все и везде, принося не пользу, а вред. Так что во времена его назначения не только военные, но и многие гражданские деятели были поражены таким решением. Да и сам Брежнев, у которого Устинов буквально выдавил это решение, до последней минуты сомневался в целесообразности его назначения. Но категорически отказать Устинову он в 1976 году уже не мог. Ему в то время была дорога любая точка опоры, тем более Вооруженные Силы. Хотя эта опора была бы еще надежнее, если бы министра обороны назначили из числа военных или знающих военное дело. Леонид Ильич, подписав необходимые документы на утверждение Устинова, позвонил начальнику Генштаба ВС генералу армии Куликову и сказал, что коллегия Министерства обороны должна собраться в зале заседания, а сам он, то есть Куликов, должен приехать к нему. Вспоминая этот эпизод, Виктор Георгиевич рассказывал: – Приехал я в Кремль, захожу в кабинет Брежнева. Там сидит в военной форме Устинов. Я сразу все понял – предупреждения Гречко о том, что министром обороны может быть назначен Устинов, сбылись. Затем они втроем поехали в Генеральный штаб, где в зале заседания собрались все члены коллегии Министерства обороны. Машины въехали во дворик Генштаба и остановились у подъезда, которым пользуется министр обороны. Вошли в здание, подошли к лифту. Тут Брежнев не выдержал: – Слушай, Дмитрий Федорович, ну какой из тебя… министр обороны? Может, пока не поздно, передумаем и вернемся? Устинов засуетился, залепетал, что он с помощью Генштаба и других заместителей справится с задачами и Вооруженные Силы будут на должной высоте и т. п. – Ладно, – махнул рукой Леонид Ильич, – решено. Поехали. Подошел лифт, они поднялись наверх и сразу пошли в зал заседаний. Все встали, приветствуя Верховного главнокомандующего. Брежнев объявил, что состоялось решение Политбюро ЦК и Совмина о назначении товарища Устинова Дмитрия Федоровича министром обороны СССР. Итак, у нас появился министр обороны, как говорили среди офицеров, со стороны. Поначалу все шло по инерции. Никаких особых проблем. «Видно, изучает военное дело», – думали мы. Но ничего подобного Устинов и не думал делать. Он был полностью поглощен кадровыми вопросами. Ему надо было окружить себя лицами, преданными только ему лично. И в первую очередь поставить на Генштаб того, кому веришь, как себе. Им мог быть только Николай Васильевич Огарков, с которым он сблизился по делам службы, как с заместителем министра обороны, отвечающим за электронную безопасность. Николай Васильевич до этого шесть лет был первым заместителем начальника Генштаба и, конечно, прекрасно знал эту область.

Но во главе Генштаба стоит Куликов, а это протеже Брежнева, и он моложе Огаркова, уже имеет большой опыт, просто так его не сковырнешь. Надо искать должность, которая была бы для Виктора Георгиевича Куликова соблазнительной. Пожалуй, таким может быть пост первого заместителя министра обороны СССР – Главнокомандующего Объединенными Вооруженными Силами стран Варшавского договора, с одновременным присвоением воинского звания Маршала Советского Союза. Однако в этой должности уже много лет служит настоящий маршал и прославленный человек – И.И. Якубовский. Значит, его надо во что бы то ни стало убрать, хотя ему только недавно перевалило за 60 лет и он значительно моложе нового министра обороны.

Расчет был верный, и Устинов начинает действовать. Он собирает на Якубовского все возможные компроматы (большие и малые) и начинает Ивана Игнатьевича буквально давить. Чем дальше – тем больше. Наконец Устинов вызывает Якубовского и объявляет ему:

– Вы не только не дорабатываете, вы не выполняете своих функциональных обязанностей. Вы совершенно не соответствуете занимаемой должности и наносите ущерб нашему союзу с государствами стран Варшавского договора. Вы не можете больше пребывать на своем посту. И далее Устинов приводит различные примеры, приукрасив их и придав им трагическую и чуть ли не преступную окраску. Удар был смертельный. Иван Игнатьевич не вынес этого и свалился. На почве нервного потрясения у него сразу развилось несколько болезней. Они то наступали, то затухали, то опять наступали. Так он из госпиталя и не вышел. В ноябре того же, 1976 года его не стало…

В общем, освободилось место. Приблизительно через месяц (сразу после смерти Якубовского делать назначения было неудобно, да и надо было провести согласования с руководством стран Варшавского договора), точнее, в январе 1977 года основные фигуры были назначены: В.Г. Куликов – на Главкома ОВС стран Варшавского договора, а Н.В. Огарков – на Генеральный штаб ВС СССР. Оба получили воинское звание Маршал Советского Союза. Остальные заместители особой тревоги у новоиспеченного министра не вызывали. С С.Л. Соколовым работать можно без сомнений и опаски.

Дальнейшие прикидки были таковы. Начальнику тыла Куркоткину со временем можно было дать маршала и Героя Советского Союза, и этим его честолюбие будет удовлетворено. Заместителя по вооружению Н.Н. Алексеева, конечно, надо со временем менять (как сторонника Гречко) на В.М. Шабанова, что и было сделано через год с последующим присвоением генерала армии и Героя Социалистического Труда – видно, за прошлые (нам неизвестные) заслуги в промышленности. С главнокомандующими видами Вооруженных Сил было сложнее. Однако с присвоением Героя Социалистического Труда Владимиру Федоровичу Толубко был снят вопрос о Главкоме Ракетных войск стратегического назначения. На Сухопутных войсках – уже десять лет Иван Григорьевич Павловский. Но по характеру он спокойный и поэтому пока терпим. А вот на Военно-Воздушных Силах Павел Степанович Кутахов – натура бурлящая, к тому же имеет звание Главного маршала авиации и Герой Советского Союза еще с войны. И хотя он последователь Гречко, но надо терпеть – слишком авторитетная личность. Можно со временем пообещать вторую Звезду Героя (кстати, позднее ему все-таки было присвоено звание дважды Героя, но в те же дни он скончался). Главком ПВО Павел Федорович Батицкий – уже Маршал Советского Союза и Герой, да ко всему совершенно независимый. С этим будет очень сложно, хотя… по возрасту и болезни его можно «затолкать» в группу генеральных инспекторов (что и было сделано ровно через год). Наконец, Главком Военно-морского флота Сергей Георгиевич Горшков. Тоже уже имеет высшее звание – Адмирал флота Советского Союза, Герой. Двадцать лет командует флотом. Относительно не стар – моложе нового министра обороны. Последователь Гречко, но и его придется пока терпеть. Возможно, стоит и ему посулить вторую Звезду Героя (что и было сделано), и он будет работать в мире. Такова была кадровая «стратегия» нового министра. Что касается округов, групп войск, флотов, а также начальников центральных и главных управлений, то Устинов уже положился на нового начальника Генштаба Огаркова и первого заместителя министра обороны Соколова, с кем с первого дня нашел общую платформу. Итак, кадровая, так сказать, реформа по основным параметрам в течение 1976–1977 годов была проведена. Для Устинова главным было то, что он добил и лично похоронил вначале Гречко, а затем низвел к нулю и лично похоронил Якубовского. Среди нашего брата на него уже повесили ярлык: «Могильщик маршалов». Однако развитие науки и техники, появление новейших достижений требовали преобразований, переустройства и изменений в Вооруженных Силах в целом. У нас и у вероятного противника появились новые виды оружия и боевой техники. Повышалась точность и мощность нанесения ударов обычными средствами, максимально сокращались временные показатели нанесения этих ударов. Следовательно, требовалось максимально приблизить исполнительское звено к управлению силами и средствами, то есть к тем категориям командиров и начальников, которые первыми встретятся с агрессивными действиями вероятного противника. Я считал, что командующий войсками приграничного военного округа обязан нести личную персональную ответственность за отражение внезапного нападения противника на его стратегическом направлении. Но чтобы справиться с этой задачей, ему должны быть в полном объеме подчинены все силы и средства, расположенные в оперативных границах округа. В первую очередь средства ПВО и ВВС. Исключением могли быть лишь стратегические ядерные средства, управление которыми должно осуществляться только из центра.

Вступив в должность начальника Генерального штаба в январе 1977 года, Николай Васильевич Огарков уже к лету этого года разработал целую серию существенных преобразований. Министр обороны души не чаял в начальнике Генерального штаба. И полностью на него опирался, везде и всячески поддерживал. Пришло время проводить эти идеи в войска. Перебравшийся к этому времени в Генеральный штаб генерал В.Я. Аболинс, назначенный на должность начальника Главного организационно-мобилизационного управления Генштаба, ориентировал нас по закрытым каналам связи о всех предстоящих изменениях.

Многое из новых веяний в основном совпадало с нашими взглядами. Но не все. Например, мы не приветствовали, чтобы войсковые средства ПВО централизованно замыкались на Главкоме войск ПВО страны. Также считали нецелесообразным объединять военкоматы с органами гражданской обороны, так как у них совершенно разные функции. Находясь во Львове, мы чувствовали, что руководство Министерства обороны по вопросам реформирования раскололось на несколько группировок: Генштаб – за решительные и кардинальные изменения; первый заместитель министра обороны – против всех изменений; главкомы видов ВС – за изменения, но чтобы из их подчинения силы не выводились (особенно ПВО, ВВС и ВМФ). В этих условиях министр обороны не мог даже в общих чертах высказать своей позиции, потому что его помощники генерал-майор И.В. Илларионов и контр-адмирал С.С. Турунов ориентировались в то время приблизительно, как и министр. А принять чью-то сторону он, естественно, не мог. Нужен был выход.

Н.В. Огарков предлагает провести на двух военных округах (Прибалтийском и Прикарпатском) исследовательские фронтовые командно-штабные учения, на которых опробовать все эти нововведения. Министр соглашается, и Огарков едет в Прибалтийский округ, а Соколов – в Прикарпатский. Вместе с Соколовым к нам приезжает бывший начальник штаба нашего округа генерал Аболинс.

В течение недели проводятся фронтовые учения. Я выступал в роли командующего войсками фронта, все остальные начальники – тоже в соответствующих ролях. Но странный, на мой взгляд, метод был избран руководителем учений – мы все, как подопытные, совершенно не имели возможности высказать свое мнение. Даже по окончании учений, когда подводились итоги и делались принципиальные выводы, генерал армии С.Л. Соколов не пригласил ни командующего войсками округа, ни начальника штаба, ни других знающих дело и заинтересованных в определенных выводах. Я передал через Аболинса руководителю учений, что мы считаем это ненормальным явлением. Однако никакой реакции не последовало. Итак, исследовательская группа, сделав втихую от нас свои выводы, уехала в Москву. А что же мы? Безгласные нули? Нет, мы обязаны высказать свое мнение. Я пригласил начальника штаба округа М.А. Тягунова, первого заместителя командующего войсками округа Н.Б. Абашина и члена Военного совета – начальника Политуправления округа Фомичева. Поставил вопрос – как быть: докладывать свое мнение или воздержаться? Позиции разделились: Тягунов и Фомичев предлагали не втягиваться в «борьбу верхов», но Абашин поддержал меня, сказав, что для нас это не борьба, а мысли тех, кто на своих плечах испытал и продолжает испытывать реальности жизни. Учитывая, что наши выводы по всем принципиальным вопросам были едины, я и послал соответствующую шифротелеграмму в Генеральный штаб, полагая, что она будет докладываться министру обороны и заместителям министра. В частности, было сказано, что Воздушная армия должна входить в состав округа, а командующий армией должен быть одновременно заместителем командующего войсками округа – командующим ВВС округа (имея в виду, что в округе еще должна быть армейская авиация – вертолеты и самолеты-штурмовики). Все средства ПВО страны на территории округа (у нас это был корпус ПВО) также должны оперативно подчиняться командующему войсками округа и управляться с объединенного командного пункта. (Против двух этих положений возражал генерал армии Соколов.) В то же время мы считаем нецелесообразным войсковые (флотские) средства ПВО подчинять Главкому ПВО, а также объединять военкоматы с органами гражданской обороны (это уже предлагалось маршалом Огарковым). Реакцию Москвы долго ждать не пришлось. Буквально на второй день позвонил С.Л. Соколов и с возмущением высказал свое негативное отношение к моей телеграмме. «Это совершенно не ваше дело, – поучал меня Сергей Леонидович, – это мы, а не вы проводили исследования». Я не стал с ним пререкаться, но сказал, что мы тоже имеем свое мнение и не намерены его утаивать или изменять. Учитывая важность проведенных учений и накал ситуации, я для ясности сориентировал в обстановке В.Ф. Добрика, а потом позвонил В.В. Щербицкому. Последний мне ответил: – Спасибо за информацию. Конечно, военная наука, как и военное дело в целом, на месте стоять не должна, так же как и экономика. Все находится в постоянном движении, и наша задача состоит в том, чтобы в интересах развития и обеспечения поступательного движения максимально использовать все достижения. И тот, кто консервативно встречает эти идеи, он или не понимает значения всего этого, или умышленно хочет, чтобы мы приотстали. То, что вы высказали свое мнение, – это очень правильно. Военный совет округа – это же не пешки. Тем более это мнение всего вашего коллектива управления округа.

А потом Владимир Васильевич вдруг перешел на другую тему:

– Валентин Иванович, у меня на днях состоялся в Москве личный разговор с Леонидом Ильичом. Я его просил, чтобы командующему Киевского и командующему Прикарпатского военного округа присвоили воинское звание генерала армии. Он пообещал. Но сказал, что одновременно двум командующим на Украине делать это неудобно. Мы в этом году присвоим командующему войсками Киевского военного округа, а к 23 февраля следующего года – командующему войсками Прикарпатского. Так что имейте в виду.

Я поблагодарил Владимира Васильевича за заботу и внимание, но в душе не верил, что это сбудется в отношении меня. Дмитрий Федорович Устинов проводил очень жесткую линию практически ко всем тем, кто Андреем Антоновичем Гречко отмечался положительно. Странно это все – ведь служили не Гречко, а Отечеству, но было такое кривое необъективное отношение. Приведу один пример. В 1975 году после гибели в авиационной катастрофе маршала инженерных войск Виктора Кондратьевича Харченко на должность начальника инженерных войск Министерства обороны был назначен такой же блистательный офицер Сергей Христофорович Ага-нов. Он так же, как и его предшественник, пользовался всеобщим уважением за высокий профессионализм, мощные организаторские способности и исключительную активность. У Гречко он пользовался особым уважением, и это было заслуженно. Естественно, после смерти Гречко он попал в сферу «особого внимания» нового министра. Когда наши войска были введены на территорию Афганистана и оперативная группа Минобороны под руководством С.Л. Соколова и С.Ф. Ахромеева периодически выезжала в эту страну, то вместе с ней выезжал и вместе с ней возвращался в Москву С.Х. Аганов. Министр обороны Устинов возмущался: почему он возвращается? Однажды проводилось заседание коллегии Министерства обороны. На эти заседания, как правило, кроме членов коллегии приглашаются и все начальники родов войск и служб, начальники главных и центральных управлений. Был на заседаниях и Сергей Христофорович. Заметив его, министр спрашивает: – Аганов, а вы что здесь делаете?

Мы все вначале подумали, что Дмитрий Тимофеевич шутит. Ведь из Афганистана вернулась вся оперативная группа МО во главе с С.Л. Соколовым.

– Я приглашен, как и все, – ответил Аганов. – Вы же должны быть в Афганистане! – Я приехал оттуда вместе со всеми позавчера. – Зачем вы приехали? Ваше место там. Надо обучать войска, как минировать и разминировать, а вы здесь будете по заседаниям шастать, – отчитывал его Устинов. – Товарищ министр обороны, но у меня и здесь очень много дел. А там есть начальник инженерных войск 40-й армии с аппаратом, в округе такой же начальник, в каждой дивизии, бригаде и полку тоже есть такая служба, которая и призвана этим заниматься. – Пока наши войска в Афганистане – вы обязаны быть там. На следующий день Аганов вылетел. Через два месяца прилетел с разрешения начальника Генштаба и генерала армии Соколова и опять попался на глаза Устинову. И опять между ними произошел диалог, похожий больше на выволочку министра. – Вы что здесь делаете? – раздраженно спросил Устинов. – Да я… – начал было объяснять Аганов, но министр резко оборвал его: – Я же вам уже разъяснял, что вы обязаны быть в Афганистане! И пока Устинов был жив, Аганов большую часть времени находился в Афганистане, хотя необходимостью это не вызывалось. Таким образом, я с полным основанием считал, что новое звание мне не светит. Кстати, я и не думал об этом. К таким мыслям меня подтолкнул Щербицкий. Однако в тот год к 7 ноября командующий Киевского военного округа звание получает. Естественно, я искренне поздравляю его. И опять мне звонит Щербицкий. Поздравил с праздником, спрашивает: – Ивана Александровича поздравил? – Конечно. Мы рады такому решению. – К 23 февраля будем еще одну радость отмечать. И действительно, в феврале 1978 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении мне воинского звания генерал армии. Кстати, одновременно Сергей Леонидович Соколов стал Маршалом Советского Союза. На радостях он позвонил мне и поздравил, а я, естественно, тепло и искренне поздравил его с маршалом – все-таки более десяти лет он был на чисто маршальской должности. Но первый звонок я сделал Владимиру Васильевичу Щербицкому. Поблагодарил его от всей души. Вообще, этот человек сыграл в моей жизни огромную роль. Во-первых, спас меня от «партийного повышения», как фигурально говорил Абашин в отношении дела, которое рассматривал Пельше. Во-вторых, именно благодаря его ходатайству я получил звание генерал армии. И в-третьих, он активно оказывал округу материальную помощь в строительстве. Владимир Васильевич Щербицкий навечно сохранится в моей памяти, и я всегда буду чувствовать, что при жизни я его недостаточно отблагодарил.

Но жизнь между тем продолжалась. Я позванивал в Москву своим друзьям-товарищам: интересовался, как идет служба под руководством нового министра. Они посмеивались: «Адаптируется», «Изучает военное дело», «Едва ли к концу своей службы что-нибудь поймет». Наиболее откровенные высказывания были у Аболинса. Как-то позвонив, он сообщил, что начальник Генштаба намерен вывозить министра в войска – надо ему хоть с кем-то повидаться. Не исключено, что побывает и в Прикарпатском военном округе.

Однако накануне такого визита на базе Прибалтийского военного округа Н.В. Огарков провел совещание. Он подводил итоги исследовательским учениям. Вывод был такой: внесенные Генеральным штабом предложения являются приемлемыми, и это «подтвердили» исследовательские фронтовые командно-штабные учения, проведенные на базе Прибалтийского военного округа. А вот учения такого рода в Прикарпатском военном округе по причине неорганизованности командования округа не привели к должным результатам. «Командование округа даже не удосужилось побывать на подведении итогов и разборе, который проводил генерал армии Соколов», – заявил Огарков.

Я вынужден был резко выступить и внести ясность. Кроме того, я повторно вынужден был высказать свою точку зрения (точнее, точку зрения Военного совета округа) по поводу нововведений – что мы приветствуем и поддерживаем, а что считаем неприемлемым.

Во время перерыва мы с Николаем Васильевичем Огарковым более 30 минут прохаживались по дорожкам военного городка, где проходило совещание, и я безуспешно доказывал ему верность своих выводов. Он же упрекал меня в том, что я не мог доказать Соколову даже то, за что сам голосую. Странно было слышать это от него, но все было именно так. – Сергею Леонидовичу Соколову в его положении и возрасте трудно что-то доказать: он уже сформировался и выйти из своей колеи не сможет, так же как и другие, – сказал я в заключение нашего тяжелого разговора.

Огарков многозначительно посмотрел на меня, когда я произнес последние слова, и мы молча отправились на совещание, естественно, недовольные друг другом. В конце совещания начальник Генерального штаба сообщил, что будет соответствующая директива по внесению изменений и дополнений в существующую структуру и систему управления войсками и силами флота.

Наконец состоялся визит министра обороны Устинова в наш округ. Его сопровождал и начальник Генерального штаба, Главком ВВС и, конечно, начальник Главпура Советской армии и Военно-морского флота. Очевидно, для того, чтобы округ представить в какой-то динамике, управление округа, а также управления четырех армий (двух общевойсковых, одной танковой и одной воздушной) до приезда министра обороны были подняты по тревоге и выведены на запасные командные пункты. Им поставили задачу: оценить оперативную обстановку (задание было вручено), принять решение и быть в готовности доложить его руководителю проводимой командно-штабной тренировки, то есть министру обороны. Все мы, конечно, прекрасно понимали, что фактически руководителем тренировки является начальник Генштаба, а министр просто получает первые навыки и общее представление о таком методе подготовки управлений. Вместе с тем решалась главная задача – знакомство с руководящим составом, то есть со всеми нами. Меня удивили и новые веяния руководства: было приказано всем (в том числе командующему войсками округа) находиться на командных пунктах, никому на аэродром не выезжать – ограничиться только направлением одного офицера с транспортом для министра и сопровождающих его лиц. Понимая в связи с этим нелепость своего положения и учитывая, что и министру, и начальнику Генштаба потребуется что-то доложить об округе или пояснить, я все-таки поручил первому заместителю командующего войсками округа генерал-полковнику Н.Б. Абашину встретить и сопроводить министра. Что и было сделано. Однако когда уже я встречал Устинова у себя на командном пункте, то заметил, что Абашина среди сопровождавших не было, но был генерал Аболинс, который прилетел вместе со всеми. Я понял, что Николай Васильевич Огарков, очевидно, решил воспользоваться знаниями Аболинса, недавно переведенного из нашего округа в Генштаб. Я доложил. Министр терпеливо выслушал, неловко держа руку под козырек, и деловито сказал: «Хорошо». И вопросительно посмотрел на Огаркова. Тот тоже поздоровался за руку и, делая вид, что не замечает взгляда министра, дал мне команду вести на рабочее место. Я пошел вперед, все двинулись за мной. Наземная часть командного пункта, и особенно подземная (защищенная), были построены по последним требованиям и зеркально повторяли друг друга. По ходу движения, а я умышленно провел всех по верхней части (наземной), мною давались пояснения, как построен командный пункт. Затем мы спустились в защищенную часть, где находился весь состав нашего управления. Добравшись до основного зала управления, я предложил министру и остальным лицам разместиться поудобнее и выслушать наши доклады. Предложение было принято. А дальше все пошло по обычной схеме: начальник разведывательного управления доложил выводы о противнике, начальник штаба округа – о наших войсках и свои предложения, командующий войсками округа сделал обобщение, доложил замысел действий, решение и какие намерен поставить задачи войскам; начальники родов войск и служб доложили, как обеспечено решение командующего войсками и поставленные задачи. Естественно, перед докладом каждый представлялся. Некоторым министр обороны задавал вопросы: давно ли находится в занимаемой должности, давно ли служит в армии, где еще служил, кроме Прикарпатского военного округа? А начальник Генштаба интересовался всеми аспектами штабной тренировки. Затем он переговорил по телефону с командармами, каждый раз подчеркивая, что министр обороны, Маршал Советского Союза Устинов Дмитрий Федорович заслушал на защищенном командном пункте командование округа и дал необходимые указания, которые сообщит им командующий округом. Под конец Огарков кратко подвел итог и спросил у министра, будут ли еще замечания. Тот, конечно, ответил: «Нет!»

После этого вся группа министра обороны поднялась наверх и, сев в машины, отправилась во Львов. Дорогой у меня состоялся следующий разговор с Огарковым:

– Позвольте узнать план дальнейших действий. – Почему вам министр обороны должен докладывать свой план?

– Извините, мне никто ничего докладывать не должен, но я командующий войсками округа, на территории которого находится руководство Вооруженных Сил. Я по Уставу обязан и встречать, и сопровождать министра обороны и вас, но вы меня этого права лишили. В этих условиях я должен хотя бы знать, в какие части округа вы поедете или что намерены посетить. В конце концов, я обязан знать: где вы будете ночевать, чтобы отдать распоряжение?

– Ничего вы не обязаны. Мы сами во всем разберемся, а вот то, что вы обязаны, согласно отдельным распоряжениям Дмитрия Федоровича, поставить задачи армиям – это верно. Вот этим и займитесь.

Присутствовавший при нашем разговоре министр обороны пожал мне руку и, пожелав успехов, пошел с Огарковым к «Чайке». Я глянул на Аболинса, потом на Кутахова – они пожали плечами и тоже сели в машину. «Кавалькада» отправилась в путь, а я сел к телефону и начал названивать. Сначала узнал, что время вылета точно не определено, но, возможно, это будет сегодня вечером. Потом навел справки в обкоме – оказывается, руководство области никто даже не поставил в известность о прилете и возможном визите члена Политбюро ЦК министра обороны. Предупредил командующего Воздушной армией, что руководители могут появиться у него на командном пункте, так что пусть авиационная служба следит за самолетом министра. Оперативному дежурному округа дал задание найти местонахождение министра обороны и сообщать мне о его действиях через каждые полчаса. На всякий случай сказал, что министр может появиться в штабе округа, поэтому кабинеты командующего, начальника штаба и других руководителей на этом этаже надо открыть, а столовая Военного совета должна быть готова принять гостей в любое время.

Продолжая работу по плану командно-штабного учения под общим наблюдением одного представителя, оставленного у нас начальником Генштаба, я держал в поле зрения группу министра.

Через два часа мне стало известно, что вся команда приехала во Львов, затем в гостиницу Военного совета, которая была закрыта, поскольку там никто никого не ждал. Мы-то для всех приготовили место для работы, для отдыха и питания в учебном центре, то есть вблизи от нашего командного пункта. Никто не думал, что при проведении учения группа министра обороны будет базироваться в городе. Но Огарков привез всех именно туда. И вот началась целая эпопея с открытием гостиницы: сами ничего не смогли сделать, естественно, послали Аболинса за начальником квартирно-эксплуатационного управления округа, который разыскал начальника гостиницы, и последний, наконец, открыл здание. Затем началась операция по организации ужина – тот же Аболинс помчался в штаб округа в столовую Военного совета. Загрузил поваров, официантов и готовые блюда в машины и доставил в гостиницу. Конечно, это выглядело бестолково и глупо. Ведь все могло бы быть прилично, и не надо было бы тратить время на пустяковые вопросы, взвинчивая их до уровня проблем.

Не выдержав, я позвонил по «ВЧ» в гостиницу. Телефонист сказал, что по этому аппарату говорят из гостиницы с Москвой, а по окончании этого разговора он должен соединить их с Одессой. Звоню по нашей армейской закрытой связи ЗАС. Трубку, на мое счастье, взял Кутахов: – Слушаю, Кутахов.

– Павел Степанович, это Варенников. Прошу вас, сориентируйте меня, что происходит?

– Да сейчас, после ужина, страсти, кажется, улеглись. Вначале мы штурмовали вашу гостиницу, потом ждали, когда приедет столовая, а сейчас вот Николай Васильевич говорит с Генштабом, дает указания по Одесскому военному округу. Министр с Епишевым смотрят в гостиной телепередачу. Остальные бродят в ожидании команд. – От меня что-нибудь требуется?

– Стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы. – И Кутахов рассмеялся. Думаю, чтобы в первую очередь поднять мне настроение. Я поблагодарил Павла Степановича и продолжил заниматься учениями.

Через несколько минут после разговора с Кутаховым мне звонит Огарков:

– Министр обороны, действуя по своему плану, через полчаса улетит за пределы Прикарпатского военного округа (не сказал куда). Он приказал, чтобы вы, получив от каждого командующего армией донесение шифротелеграммой с изложением замысла действий согласно полученной задачи и утвердив этот замысел, по своему усмотрению закончили учения и всех участников вернули в пункты постоянной дислокации.

– Обстановка ясна, задачу понял. – Никого на аэродром не присылать. И Абашина – тоже. До свидания.

– До свидания.

Действительно, через некоторое время группа министра обороны улетела, а мы, завершив учения-тренировку, начали возвращать органы управления на свои постоянные места. Командармам я поставил задачу самостоятельно провести разбор этой тренировки.

Итак, новый министр обороны побывал у нас в округе. Он увидел командный пункт округа «под землей» с командованием, штабом и службами округа (точнее – с их начальниками) и побывал в гостинице Военного совета. И все. Правда, спросил меня о структуре округа, численности личного состава и обеспеченности. Но сами войска, условия их жизни, быта и боевой учебы посмотреть не захотел или не успел, а мы так надеялись на это. Да и, на мой взгляд, министру обороны знать все это крайне необходимо вообще, а такому, как Д.Ф. Устинов, тем более. В общем, после его визита на душе было невесело.

Закончился 1976 год, прошел 1977-й. Оба года были до краев заполнены напряженной боевой учебой и совершенствованием нашего обустройства, созданием более комфортных условий службы и быта. И в итоге наш округ так же, как и в прошлом, отмечается как лучший военный округ в Вооруженных Силах СССР. Для нас это было очень важно – округ остается в лидерах, хотя руководство Вооруженных Сил и обновилось. Ведь как бы объективно ни оценивали различного рода комиссии, все-таки субъективизм всегда имеет место. Когда же негласно новым руководством Вооруженных Сил проводится переоценка всего, что было при Гречко, удержать лидерство целому округу не так-то просто. Мало того, что новые министр обороны, начальник Генерального штаба и их помощники не питали к округу и лично к командующему теплых чувств, так в это время охладели отношения и со стороны некоторых других руководителей, например С.Л. Соколова – первого заместителя министра обороны.

Однако интерес к округу со стороны командующих войсками военных округов, командующих флотами, отдельными армиями был несомненный. Многие из них лично сами или их заместители (особенно заместители по боевой подготовке и по строительству) прилетали в округ и несколько суток разъезжали по войскам, учебным центрам, базам, аэродромам, заводам (в частности, интересовались ремонтным автомобильным заводом) и даже заглядывали в санатории. Мы, конечно, всех любезно принимали, обеспечивали транспортом, выделили для сопровождения офицеров-специалистов и, как могли, открыто, без утайки показывали все, что их интересовало. А командующий войсками Одесского военного округа приезжал даже дважды.

Так же благополучно окончился для округа и 1978 год. Однако в этом году были особые события для меня лично. Как уже было сказано, к 23 февраля мне было присвоено высшее генеральское звание генерал армии. В этом же году, взяв отпуск в августе, я на десять дней улетел на Дальний Восток. Дома объяснил жене эту поездку тем, что вопрос о моем назначении на Дальний Восток вроде не отпал. Поэтому я должен предварительно, хотя бы в общих чертах, ознакомиться с этой махиной. Довод выглядел убедительно еще и потому, что я командовал Прикарпатским военным округом уже шестой год и надо, мол, уже менять обстановку. А с командующим войсками Дальневосточного военного округа генералом армии Иваном Моисеевичем Третьяком мы договорились, что он обеспечит мне поездки во все основные районы до Камчатки и Чукотки включительно. Кстати, и Третьяк в это время тоже был в отпуске, но никуда не выезжал, а отдыхал в военном санатории во Владивостоке.

Получив разрешение на отпуск, я сообщил в Генеральный штаб о том, что десять дней буду находиться в границах Дальневосточного военного округа и штаб этого округа будет постоянно знать о моем местопребывании. А затем на двадцать дней поеду по путевке в санаторий «Крым».

И вот наконец долгожданная дальневосточная земля! Прилетел я, конечно, в гражданском костюме. В Хабаровске меня встретили тепло, по-братски. Иван Моисеевич Третьяк организовал торжественный ужин в домике санатория, где я буду жить в период своего пребывания в округе. Пригласил Иван Моисеевич на ужин первого заместителя командующего войсками округа генерала Дмитрия Тимофеевича Язова, которому поручил быть куратором, а также начальника штаба округа и члена Военного совета. Поговорили о службе, о жизни, вспоминали историю славного Дальневосточного военного округа. Разобрали по косточкам всех командующих, которые были до Ивана Моисеевича: Блюхера, Пуркаева, Крылова, Малиновского, Пеньковского, Крейзера, Павловского, Лосика, Толубко, Петрова. В подавляющем большинстве это были яркие, известные всей стране личности. Они многое сделали для укрепления наших восточных рубежей. А сейчас эта высокая честь выпала И.М. Третьяку.

Затем мы наметили конкретный план моих действий на десять дней. Принципиально предполагалось, что я облечу все – от бухты Провидения и Петропавловска-Камчатского до Южного Сахалина и Владивостока. Прилегающие к Хабаровску районы проеду на машине, а по Амуру – на катере. Чтобы создать мне максимум удобств, Иван Моисеевич выделил свой воздушный командный пункт, который, как и в других приграничных военных округах (в том числе и в Прикарпатском), был смонтирован на транспортном самолете Ан-8. Эти командные пункты не реже одного раза в месяц в течение нескольких дней обязаны летать по разработанной программе и решать две принципиальные задачи. Первая – оперативная группа штаба округа через узел связи, расположенный на борту, занимается передачей учебных распоряжений на наземные КП, сбором и обобщением данных, ведет радиообмен с центральными командными пунктами. Вторая – экипаж самолета, оперативная группа штаба округа и экипаж узла связи проходят постоянную тренировку и поддерживают свою подготовку на должном уровне. То есть идет боевая учеба, направленная на поддержание высокой боевой готовности. А это – основа всей нашей деятельности. Такая вот тренировка совпала с моим приездом. Поэтому, как говорится, полезное сочеталось с приятным.

На следующий день утром я улетел на Камчатку, где самолет должен был дозаправиться и далее лететь на Чукотку, а И.М. Третьяк отбыл в санаторий во Владивосток. Там же мы условились встретиться, когда я вернусь с Севера. Полет проходил на высоте от 8 до 10 тысяч метров. Небо было чистое, поэтому земля была прекрасно видна. Буквально через час мы были уже у океана, а дальше весь полет проходил вдоль берега. На земле отлично просматривались населенные пункты, а в океане – суда и военные корабли. Оперативная группа округа включилась в свою работу и проводила обмен информацией с командными пунктами на территории округа. Я решил попытаться связаться с наземным командным пунктом Прикарпатского военного округа, который, как и все, был в режиме дежурства. И это, к моей радости, удалось сделать. Переговорил с оперативным дежурным, а через него и с начальником штаба округа. Это, конечно, впечатляло – летишь над Тихим океаном и говоришь со Львовом.

Как и планировалось, сделали посадку в Петропавловске-Камчатском, точнее, в Елизово, где был наш военный аэродром первого класса. Нас встретили и доложили, что на Чукотке нет погоды, надо ждать до утра. В связи с этим предложили ознакомиться с городом, побывать у военных моряков, к вечеру переехать в Паратунку – принять там знаменитые бромовые терминальные ванны и переночевать в местном санатории. А с утра, если будет погода, продолжить полет на Чукотку.

Выхода не было – пришлось согласиться.

Осматривая город, ловил себя на мысли, что мой взгляд все время обращается к чудесному заливу, на берегу которого гнездами расположился Петропавловск. И не просто к заливу, а к «Трем братьям» – трем скалистым утесам, которые стояли, как часовые, у входа в бухту. Неповторимая картина! Можно стоять часами, рассматривая этих «братьев», и, уверен, это не надоест. Понравилась мне и рыбалка, на которую меня буквально затащил командующий флотилией подводных лодок вице-адмирал Иван Матвеевич Капи-танец. В принципе я – охотник, и рыбалку ни при каких условиях не мог признать ни спортом, ни развлечением, ни отдыхом. Уважал тех, кто выходит в океан на акулу или кита, но это уже не рыбалка, а тоже охота, и тоже с риском, как, допустим, и на медведя. Но в данном случае я обязан был подчиниться «хозяевам» и выполнять их рекомендации. На меня, конечно, произвел впечатление не столько улов, сколько архиерейская уха – ароматная, густая, с дымком.

Сразу вспомнил Рыбачий, где мастером высшего класса готовить уху был начальник тыла полка Гривко. А здесь таким же мастером слыл мичман, видно, адъютант адмирала. Меня удивила молодая картошка – откуда? Оказывается, мичман развел огородик у термальных вод, и там произрастает все, что и в Полтавской области (сам он родом из Полтавы). Рыбачили мы во вторую половину дня в пятницу, когда рабочее время уже окончилось. К вечеру меня отвезли в Паратунку. Я «прошел» все три ванны – бассейн с температурами 36, 40 и 45 градусов (в каждой по 5–7 минут), затем отправился в санаторий. Сразу после ужина лег отдыхать и спал беспробудно, как младенец, до 8 утра.

Проснувшись, не поверил, что уже так много времени. В темпе привел себя в порядок и в 8.30 спустился к завтраку, извиняясь перед товарищами за опоздание (завтракать условились в 8.00). Но они меня «успокоили»: «Можно было бы и еще отдохнуть – на Чукотке погоды нет и лететь нельзя. Да и на ближайшее время ничего хорошего не обещают – в смысле летную погоду». Иван Матвеевич Ка-питанец предложил полететь в Долину гейзеров. Это около 170–180 километров на северо-восток от Петропавловска. Долина располагалась в границах заповедника Кроноцкого.

«Вертолет готов, хозяин гейзеров по радио предупрежден и будет ждать. Погода в нашем районе предполагается ясной и стабильной, час туда, два там и час обратно. Обедать будем в Петропавловске. Побывать в наших краях и не посетить Долину гейзеров – это значит никогда их не увидеть. Сегодня суббота, поэтому и мы сможем с вами полететь, если нет возражений», – заключил Капитанец.

А ведь действительно интересно! 160 вулканов, 28 из них – действующие, Долина гейзеров, – просто дух захватывает! Я принял приглашение.

Еще до Долины гейзеров мы получили прекрасную возможность наблюдать и «уснувшие», и «дышащие» вулканы. В том числе один из самых больших вулканов в мире высотой 4750 метров – Ключевскую сопку, а также Авачинскую, Корякскую, Корынскую, Мутновскую сопки. Некоторые из этих вулканов дымили и сейчас. На мой вопрос – а нельзя ли заглянуть внутрь хотя бы одному вулкану? – вертолетчики замахали руками: «Что вы! Свалимся в кратер!» Но покорила нас не только эта экзотика. Одно время мы летели вдоль неширокой, метров семьдесят – сто, реки. Берега пологие, песчаные. На подступах к ней местность заросла высокой травой, кустарником, в том числе различным ягодником. И вдруг я увидел невероятное – рыбу ловят медведи! В нескольких местах огромные рыже-бурые звери зашли по брюхо в воду и занимались промыслом. Вот один из них бросается вперед и пастью или лапой захватывает большую рыбину, выходит на берег, прикусывает ее и оставляет в общей кучке. Затем идет в воду обратно. А некоторые, захватив добычу, проглатывают ее на месте. Мы наблюдали эту картину, барражируя на вертолете на почтительном расстоянии от места «рыбалки». Чтобы получше рассмотреть детали, пользовались биноклями. Особо заинтересовала нас одна пара медведей (все остальные охотились в одиночку). Видать, это была медведица и ее годовалый малыш, который по размерам немного отставал от мамаши, а по поведению был совсем еще дитя. Он стоял на берегу у самой воды, а медведица вошла в реку неподалеку от сынка и ловила ему рыбу. Медведи привыкли к пролетающим вертолетам и на них особо не реагировали (все-таки заповедник). Только при близком подлете начинали беспокоиться. Так произошло и с нашей парой. Едва мы к ней подлетели, как медведица быстро вышла из реки на берег, села и стала лапой отмахиваться от нашего вертолета, как от осенней мухи, а медвежонок все это время прятался за мать, выглядывая из-за ее морды. Но никто из зверей – ни эти медведи, ни другие по соседству – покидать свои места и не думали. Как мы все сожалели, что не прихватили кино- или телекамеру! Медведи буквально нам позировали, как цирковые артисты.

Не долетев до озера Кроноцкое, мы приземлились в долине. Я вышел из вертолета и оторопел: она вся дышала и клокотала. Это было неописуемое зрелище. Я полностью разделяю мнение тех, кто считает природу непревзойденным и художником, и зодчим, и дизайнером. Долина, расположенная между двумя грядами гор, была буквально насыщена гейзерами. Их было множество различной величины, силы и формы. Ими была покрыта вся равнинная часть и особенно предгорье Восточного хребта. Это был парад природных фонтанов. Каждый пульсировал по-своему, и создавалось такое впечатление, будто он старался превзойти других, особенно соседей. Причем не способностью выше или дальше забросить свою кипящую струю, а в первую очередь своим пульсированием. Можно часами стоять у каждого источника, желательно, конечно, на безопасном удалении, и смотреть, как он собирается с силами, как вначале лунка-чаша наполняется кипящей водой, а потом почти в точно установленное время, словно надув свои щеки и набрав полные легкие воздуха, гейзер с силой выбрасывает струю вместе с паром.

Каждый выброс следует через равный промежуток времени, будто под гейзеры заложены электронные устройства. Хозяином этой долины был Виталий Николаенко. Среднего роста, атлетического сложения, рыжеватый молодой мужчина лет тридцати, с голубыми глазами. Он давно уже обосновался в этом удивительном месте. И сейчас продолжает там проживать. Николаенко уникальная личность. Он вел научные наблюдения и за гейзерами, и за животным миром. Его знаниям нет цены. Каждый гейзер-фонтан имеет свое имя. На каждый заведено «досье». И по каждому к исходу года подводятся итоги. Они сопоставляются с предыдущими годами, и делаются выводы. Виталий посвятил нас в свои исследования. Столь же увлеченно он изучал и животный мир. В основном волков, но особенно – медведей. Виталий говорил о медведях, как о своих детях, подробно описывая их нравы, привычки, повадки.

Очень переживал, что медведи-шатуны зимой и ближе к весне часто гибнут в Долине гейзеров. В это время они подтягиваются сюда, а снега в долине выпадает до четырех метров. Из-за перепадов температуры в атмосфере на поверхности снегового покрова образуется плотная корка-наст, и медведи, вес которых колеблется от 100 до 300 килограммов (а у некоторых и больше), свободно расхаживают по долине. Но многих подстерегала и беда. Дело в том, что мощные гейзеры с высоким выбросом кипятка и пара никого не подпускают к себе ни зимой, ни летом. Однако совсем маленькие гейзеры покрываются снегом и под ним продолжают жить. Поэтому в огромной толще снега образуется «купол» – пустота, наполненная газами, в основном сероводородом, в смертельных концентрациях. И когда тяжелый медведь топает по снежному покрову над этим «куполом», то проваливается в гейзер. А поскольку глубина большая, то его старания выбраться бесполезны, и он в считаные минуты кончается. Летом, когда весь снег сходит, Виталий находил туши погибших медведей и закапывал их. Я смотрел в голубые глаза хозяина Долины гейзеров и видел, как он переживает даже сейчас. И в то же время он с возмущением рассказывал о «художествах» браконьеров. Здесь заповедник, и все об этом знают, но есть охотники нарушить закон. Виталий, естественно, вступает с ними в борьбу, рискуя собой. В одной из таких схваток браконьеры подстрелили Виталия в пятку. И хотя с тех пор прошло уже несколько лет, он все еще хромает.

У Виталия высокий двухэтажный деревянный дом (мне показалось, что он из досок). Стоит он на возвышенности так, как будто «прилип» к склону горы. Отсюда открывается широкая панорама долины, и кажется, будто находишься на мостике большого корабля.

Виталий обитал здесь не один. Его огромный, лохматый, с длинной бело-коричневой шерстью пес встретил нас, как родных, и мы вначале подумали, что он такой простодушный ко всем. Однако, по рассказам хозяина, это доброе существо зверело, когда появлялся медведь или волк. Он даже нападал на них, такая же реакция была и на браконьеров.

Красоты Долины гейзеров не исчерпывались только этим чудом природы. У входа в долину – на относительно широком плато, поросшем низким кустарником и буйной травой, – разместилось множество мини-озер в основном круглой формы, которые были наполнены не водой, а сметанообразной жижей сероватого цвета. И эта масса, шевелясь и вздыхая, то и дело выпускала в разных местах большие пузыри, будто она снизу подогревалась огнем. И таких «живых» воронок здесь превеликое множество. Если температура воды в гейзерах была в пределах 100 градусов тепла, то на поверхности воронок она была на 20–30 градусов меньше. А в самой толще массы температура, возможно, превышала 100 градусов. Вся эта окружающая нас красота одновременно таила в себе опасность и загадочность.

После частичного (а по заключению Виталия, сотой доли того, что надо было бы посмотреть) знакомства с отдельными элементами этого чуда, мы забрались в дом хозяина на второй этаж и долго стояли у окон, любуясь тем, что нас окружало. Потом рассматривали фотографии, различные поделки. И вообще, от одного пребывания в этом удивительном строении мы почему-то получали удовольствие. Я, как и многие другие, был крайне удивлен тем, что дом на вид был весьма сомнительной прочности, и было совершенно непонятно, каким образом он сохранял в себе тепло в зимнее время и почему до сих пор не развалился от ветров, которые здесь свирепствуют.

Нам не хотелось улетать от гостеприимного хозяина еще и потому, что чувствовали себя перед ним неловко: мы отправляемся в большой цивилизованный мир, а его оставляем в одиночестве – в окружении вулканов, гейзеров, медведей, волков и возможных браконьеров. Хорошо, что хоть у него появилась жена и есть верный друг – собака. И все же по-человечески было просто неудобно. Однако время требовало, чтобы мы прощались, – в темноте в этих местах летать запрещено.

Пожелав Виталию удачи и всяческих благ, мы улетели. Дорогой молчали, хотя в обычном транспортном вертолете особенно и не поговоришь – шум работающего двигателя забивал все. Но молчали по другой причине – перебирали в памяти все увиденное, думали, конечно, о хозяине этого уникального уголка земли, о его работе и жизни. Мне почему-то пришла мысль о том, что со временем, когда нам позволят наши финансы и экономика, Долину гейзеров надо сделать местом широкого посещения, как это сделано в заповедных парках многих стран Африки.

Прилетев на Сахалин (Чукотка закрылась, поэтому терять время было нельзя), мы приземлились на аэродроме Леонидово, приблизительно в центральной части острова. Надо отметить, что центральные и северные районы Сахалина по своим природно-климатическим особенностям были ближе к заполярным условиям со всеми характерными для Севера капризами (среди лета может наступить резкое похолодание вплоть до снежных «зарядов»). А вот Южный Сахалин – это ближе к раю субтропиков. Здесь растет все и всегда тепло, а летом жарко (хотя бывают и исключения). В Леонидове нас поджидал посланец Ивана Моисеевича Третьяка – начальник охотхозяйства округа в звании майора. Вместе с ним гражданский товарищ из Хабаровского крайисполкома, тоже охотовед. Майора звали Николай Иванович, а охотоведа – Иван Иванович. Офицер рассказал мне, что добрались они сюда сегодня, в субботу, попутным военным самолетом. С ним из Хабаровска прибыла группа офицеров округа, в основном технического состава, которым предстоит капитально, согласно плану, посмотреть вооружение и технику местной дивизии. В понедельник они полетят обратно. Поэтому есть возможность и было бы желательно завтра слетать на охоту на медведя. С этой целью можно использовать вертолет, который в субботу и воскресенье совершает разведывательный облет лесных массивов на предмет своевременного обнаружения и принятия мер к тушению пожаров. Они, к сожалению, возникают от неосторожного обращения с огнем рыбаков и охотников.

– Этот вертолет, – заметил офицер, – мог бы нас забросить на север к безымянной речушке – это километров сто, а после обеда залететь за нами и доставить в Леонидово. Оснастка вся для вас есть – охотничий костюм, сапоги, головной убор, карабины, патроны, охотничий нож. В том месте, куда мы полетим, нам гарантируют, что медведь будет. Время благоприятствует – по реке как раз идет рыба, и медведи приходят порыбачить. Лицензия для отстрела есть.

Я согласился. Мы составили план действий: вылет – в 7.00, начало охоты – в 8.00, конец – в 14.00, возвращение в Леонидово – в 15.00. Примерил охотничий костюм и сапоги – все было как по заказу. В общих чертах договорились о координации наших действий на охоте и об участниках. Решили, что пойдем только втроем:

майор, Иван Иванович и я.

Время приближалось к отбою. Можно было бы уже пойти на отдых, тем более что завтра рано вставать, да еще идти на непростую охоту. Но пришел командир дивизии и пригласил меня посмотреть, как они живут. Конечно, предложение было принято.

В целом части дивизии, которые мне показал командир, выглядели прилично – везде было чисто, аккуратно, соблюдался Устав. Но что меня крайне удивило, так это фанзы. Да, да, китайские фанзы – жилые дома. Они здесь появились, на мой взгляд, в 1920-х или 1930-х (последнее будет точнее). В связи с этим немного истории. В результате поражения России в Русско-японской войне 1904–1905 годов Японии отошла южная половина острова Сахалин. По Портсмутскому мирному договору 1905 года линия разделения проходила по 50-й параллели, то есть в том числе и через Леонидово. В 1931 году Япония грубо нарушила указанный договор и оккупировала в Китае всю территорию Маньчжурии. И не только выкачивала для себя из этой китайской житницы все, что ей надо было, но и вывозила китайцев в качестве рабочей силы на Сахалин, где проводила большие работы по освоению богатств острова (к сожалению, у России это было лишь местом ссылки и каторги).

Вот и в 1970-е годы мне в значительном количестве попадались фанзы. Это различной формы (квадратные, вытянутые, прямоугольные, круглые) одноэтажные помещения, построенные из самана или камня, с деревянными прожилками, составляющими каркас. В них размещались различные склады, классы для занятий и даже личный состав некоторых подразделений (то есть фанзы служили казармой). Жили в них прапорщики и даже офицеры, хотя жилые дома для большей части офицерского состава уже были построены и выглядели современно.

Разумеется, за два года своего пребывания в Дальневосточном военном округе Иван Моисеевич Третьяк не мог революционно изменить ситуацию с обустройством всех войск, в том числе на Сахалине. Но даже здесь его линия уже проявлялась (в частности, в решении проблемы жилищного строительства).

Хочу сделать небольшое отступление. По иронии судьбы этой мотострелковой дивизией в Леонидове в начале 1990-х годов командовал мой сын Владимир (попал туда после Афганистана и службы в 201-й мотострелковой дивизии в Душанбе). Так он рассказывал, что еще несколько фанз сохранилось и в его бытность. Хотя в целом генерал Третьяк решительно изменил обстановку с обустройством округа, за что в 1983 году заслуженно был удостоен высокого звания Героя Социалистического Труда.

Я поблагодарил хозяев за предоставленную возможность познакомиться с жизнью и бытом дивизии.

В воскресенье утром в намеченное время мы отправились с аэродрома Леонидово дежурным вертолетом на север. Погода была пасмурная, но видимость – хорошая. Однако при подлете к нашей площадке начал моросить дождь. Вертолет приземлился у самого устья небольшой речушки, шириной 50–60 метров и глубиной до метра. Мы высыпали из вертолета и – к воде. Перед нами открылось удивительное зрелище. Рыба шла сплошным слоем. Это была горбуша – тихоокеанский лосось (у самца вырастает перед нерестом горб – отсюда и название). Первое впечатление – будто рыбы в реке больше, чем воды. На севере я не раз наблюдал, как океанские особи заходили на нерест в реки, но вот такое встретил впервые. Это была ярко выраженная борьба за продолжение жизни. Без преувеличения трагическая картина. Устье реки не имело свободного входа в океан потому, что на самой границе, между окончанием реки и началом морской воды, был довольно высокий и широкий (5–7 метров), намытый волной песчаный валик. Очередная масса рыбы попадала из океана в реку с каждым последующим накатом волны. Океан хоть и назывался Тихим, но здесь накат волны в нормальную погоду достигал 1,5–2 метров высоты. Волна выхватывала из всей огромной стаи рыб определенную «порцию» и перебрасывала ее через преграду. «Счастливчики» сразу попадали в реку и мчались в ее верховья. Но часть оставалась на высокой песчаной косе, отделяющей реку от океана. Здесь рыбины тоже продолжали борьбу – быстро-быстро работая хвостом и плавниками, они потихоньку перемещались к цели. И многим удавалось добраться до пресной воды. А те, что были далеки от нее, подхватывались очередной волной и все равно забрасывались в реку. Обычно эта эпопея длилась два месяца. А когда рыба отнерестится и обеспечит выживание потомства, особи расставались с миром – жизнь их прекращалась. На берегу реки мы заметили множество таких рыбьих тушек. Икринки превращались в мальков, а те в мае следующего года скатывались по течению в океан, набирали там силу, созревали и тоже направлялись, так сказать, к своему отчему дому – в свою реку, где им была дана жизнь. Они приходили сюда, чтобы породить новую жизнь взамен своей. Картина трагичная и в то же время исполненная высокого, если хотите, даже философского смысла, как и вся жизнь на планете. Завороженный всем увиденным, я долго стоял на берегу, наблюдая удивительное явление природы и размышляя над мудростью и красотой мироздания. Мои думы прервал майор-медвежатник: – Товарищ генерал, надо идти. Хотя погода нам не способствует. Вертолет высадил «десант» и сразу улетел. Вместе с нами, охотниками, остались два из четырех оперативников-ликвидаторов, закрепленных за вертолетом с целью локализовать или тушить очаги пожаров в случае их обнаружения. Для этого на вертолете имелись определенные средства. А эти двое, наоборот, сгрузив с вертолета мешок дров, канистру солярки и старую шину с грузовика, развели костер. «Это и погреться, и как маяк для вертолета в случае плохой погоды», – пояснили мне.

Наша троица собралась в кружок. Проверили оружие, боеприпасы, оснастку. У каждого на ремне был патронташ, фляга со сладким чаем и нож. Надели легкие непромокаемые куртки, загнали патроны в патронники, поставили оружие на предохранители, забросили карабины (стволом вниз) за плечо и – в путь! Шли гуськом – впереди Иван Иванович, за ним майор, шествие замыкал я. Тропа змеилась параллельно реке, в 400–500 метрах от берега по поросшему высокой травой склону горы, мы шли-карабкались вперед и вверх – небольшой подъем явно чувствовался. Шли мягко и бесшумно. Все «обмундирование» было подогнано отлично. Двигались в среднем темпе, осторожно ступая, чтобы раньше времени не вспугнуть какую-нибудь живность и не наделать переполоху. Ветра не было совершенно, а дождик продолжал нудно моросить. Трава вымахала выше человеческого роста. Поэтому мы пробирались, как в туннеле, который то расширялся до двух метров, то сужался до полуметра так, что не было видно ни неба, ни впереди идущего майора, хотя между нами было не больше трех-четырех метров.

Минут через тридцать я заметил, что нашу тропу периодически пересекают поперечные, не очень выраженные тропки. Догадались, что их проложили звери. Выйдя на небольшую полянку, я остановил своих напарников и спросил:

– Вы заметили, что дорогу, по которой мы идем, все время пересекают звериные тропы?

– Конечно. Между прочим, это медведи спускаются по ним к реке за рыбой, – «успокоил» меня Иван Иванович.

– Выходит, мы можем встретиться с медведем, так сказать, лицом к лицу в любой момент прямо здесь, на тропе?

– Конечно, – спокойно продолжил Иван Иванович.

– Какая же может быть охота и борьба со зверем в этой высоченной траве? Мы же с ним в неравных условиях – у меня вроде повязка на глазах, а он все «видит» своим нюхом за десятки метров в любых условиях. Мы же можем попасть в западню?!

– Ну, не в западню, а столкнуться с медведем можем в любой момент, – «подбодрил» меня Иван Иванович.

– Ты же сказал, что медведи будут выше! – включился майор.

– Да, в основном – выше, но могут быть и здесь.

– Наш путь идет все время вдоль реки? – продолжал я напирать.

– Кое-где мы к ней приближаемся, а кое-где – отклоняемся. Но в целом – вдоль реки, и тропа выводит в места, где всегда бывают медведи.

– Объявляю решение: идем по берегу реки, а не по тропе. И выходим в намеченный район, – решительно сказал я.

– Но там тяжело идти – камни, – запротестовали было мои спутники. – Ничего, потрудимся, – успокоил их теперь я. – Во всяком случае, гарантируем себя от внезапного нападения. Конечно, в эту пору зверь менее всего агрессивный. Он сыт и продолжает нагуливать себе жирок на зиму. Но зверь есть зверь. Если мы встали поперек его пути к цели, то он может задрать любого из нас. И я рассказал о тяжелейшем случае на охоте с генералом армии Вадимом Александровичем Матросовым, когда он в таких же условиях столкнулся с медведем и тот лапой оскальпировал генерала. И хоть Матросов убил зверя до того, как пришла помощь, пришлось изрядно поваляться в госпитале, чтобы привести себя в порядок. Мы спустились к реке и пошли вдоль берега. Здесь была совершенно другая картина! Хороший обзор – вверх и вниз по реке просматривался участок около километра. Уже отсюда можно видеть, есть на реке звери или нет (как это было на Камчатке). Оба берега были пустынными. Мы прошли еще около семи километров, но никаких признаков медведей и в помине нет. И это понятно: в дождь медведя и медом не вытащишь из его укрытия. Поэтому встал вопрос – идти ли нам дальше, тем более что мы достигли уже района наибольшего обитания медведей. Вдруг Иван Иванович остановился и, показывая на реку, тихо сказал: – Смотрите, что это стоит в яме? – Так это же таймень, – прошептал майор. Иван Иванович сбросил карабин, намереваясь выстрелить в рыбину. Я запретил стрелять, в надежде, что все-таки встретим медведя, а выстрел разнесется далеко и всех спугнет. Тогда медвежатник срезал двухметровую ровную лозу, прикрепил на один конец металлический трезубец и сделал копье. Он подошел к самой воде. У противоположной стороны большой ямы неподвижно «стояли» два тайменя. Каждая рыбина – словно небольшое бревно: более метра длиной и сантиметров тридцать в диаметре. Иван Иванович метнул свое копье в рыбину, что была поближе, и явно промахнулся. Избранный на роль жертвы таймень махнул хвостом и исчез. Но удивительное дело – второй таймень даже не пошевелился. Иван Иванович вытащил копье, поправил наконечник, зашел в воду на глубину сапог и, долго прицеливаясь и что-то бормоча, наконец метнул. Таймень, как торпеда, выскочил из воды, потом плюхнулся в яму и, взбив пену, тоже исчез. Видно, в него попали, но не прямо, а по касательной. Мои друзья-медвежатники погоревали, что ушла такая добыча, но я их успокоил: все-таки удалось увидеть такую рыбу живьем. Мне они рассказали, что мясо тайменя и особенно его жир очень полезны тем, кто страдает нарушением обмена веществ, склерозом и понижением тонуса иммунной системы. А парой они стояли в яме потому, что стерегли уже отложенную и оплодотворенную икру.

Посоветовавшись о дальнейших наших действиях, мы решили пройти еще немного вверх – до поворота реки – и, если там никого не встретим, вернуться на базу. За поворотом была такая же картина, как и до этого, – все будто вымерло. Монотонный мелкий дождик нагонял уныние. Мы присели на камни, достали фляги с чаем, галеты, подкрепились и уже более скорым шагом отправились обратно. Под горку идти было значительно легче. И если путь в гору мы проделали за три с половиной часа, то обратный – на час меньше.

Приближаясь к костру, заметили, что там многовато народа. Действительно, кроме двух наших товарищей, там сидело еще трое чужих, и все с карабинами. А вертолета не было. Откуда они? Начали знакомиться. Оказывается, это рыбнадзор. Их хижины стоят по обе стороны реки на горе. Инспекторы ведут наблюдение от устья и вверх по реке на участке протяженностью пять километров. Имеют между собой и со своим «центром» в Паронайске радиосвязь. Когда увидели наш вертолет и высаженный «десант», то подумали, что это прилетели за икрой. То есть прилетела группа браконьеров. Но, просидев в своей засаде час и не заметив у «десанта» никаких браконьерских признаков, решили спуститься. И сейчас сидели в своих задубевших от дождя брезентовых плащах у костра, грелись и рассказывали различные байки.

Вскоре прилетел вертолет. Мы распрощались с блюстителями закона и вернулись в Леонидово. Экипаж вертолета был рад, что нигде не обнаружил даже малейшего очага пожара, возможно, повлиял дождь, а нам, увы, радоваться было нечему – ведь даже издалека не увидели и медвежонка. Видимо, виновником был все тот же дождь.

После обеда я с двумя офицерами дивизии отправился в районный центр Паронайск. Из всего, что я увидел в городе, самое сильное впечатление на меня произвел рынок. Он был небольшой, как и город, но весьма насыщен и своеобразен. И хотя шла уже вторая половина дня – рынок бурлил. Оказывается, сюда приезжали из многих населенных пунктов. Главными действующими лицами среди торговцев были корейцы. Они прекрасно представляли на многих прилавках всю свою продукцию – главным образом, дары моря и своих огородов.

Я провел на базаре больше часа. Поскольку я ничего не покупал, а только рассматривал и спрашивал продавцов, как им удалось это вырастить или поймать, то, видимо, своим любопытством и привлек внимание «дельцов» рынка. Ко мне дважды, с интервалом в 15–20 минут, подходили молодые мужчины и предлагали приобрести свежепосоленную икру и красную рыбу. Низкая цена и полное исключение каких-либо недоразумений гарантировались. Я оба раза поблагодарил за любезность, но отказался, что вызвало у моих несостоявшихся «партнеров» явно выраженное недоумение – видать, таких странных посетителей они еще не встречали. Смотрел я на корейцев-торговцев и вспоминал «наших» корейцев на Украине, которые своим умением и трудом преподносили интересные уроки в земледелии. Уезжая из Паронайска, я решил, что всем, кто будет на Сахалине, надо обязательно рекомендовать побывать на Паронайском рынке. Пройдут годы, и в этом городе появится на свет в 1991 году моя внучка Олечка. Так что для меня Паронайск интересен и памятен вдвойне. В этих краях есть удивительной красоты озеро – почему-то по имени Невское. Небольшое, но глубокое. В него впадает несколько рек, из них три – довольно приличные. Цвет воды – бирюзово-зеленовато-голубой. Красота озера еще ярче оттеняется буйной растительностью. Кажется, будто дивное ожерелье охватило со всех сторон его сверкающую на солнце изумрудно-аквамариновую гладь. На следующий день мы прилетели в Южно-Сахалинск и, осмотрев мощные трамплины, отправились на двух машинах на самую южную оконечность острова – мыс Крильон. По сравнению с центральной частью, на юге Сахалина был совершенно другой мир. Расстояние в каких-то несколько сот километров, но природно-климатические условия разнятся резко – здесь они ближе к субтропикам. Погода солнечная, ясная. Да и народ здесь помягче, поприветливей. Непосредственно на мысе Крильон гражданского населения не было. Там располагался зенитно-ракетный дивизион, входящий в систему войск ПВО страны. Километрах в двух от него – пограничная застава, занимавшая несколько домиков. И наконец, на самом выступе, в нескольких десятках метров от заставы, – ультрасовременный маяк со звукосветовой сигнализацией и отличной электронной автоматизированной аппаратурой. А рядом стоял старый маяк, как память о прошлом. Он представлял собою П-образное сооружение из мощных, кажется, дубовых бревен. Оба стояка подпирались с двух сторон такими же мощными подпорками. На массивной цепи, переброшенной через горизонтальную перекладину, висел большой колокол с «языком» – металлическим стержнем с набалдашником. К нему был прикреплен канат. Стоило сильно дернуть за канат, как «язык» ударял по стенкам колокола, и он начинал петь. На колоколе, по нижнему его пояску, крупными буквами значилось, что колокол отлит в Российской империи в городе Туле в 1900 году. Для большего впечатления мы тоже раскачали язык и легонько ударили в колокол. Звук был впечатляющий. А главное – он долго «висел» в воздухе. Начальник погранзаставы, ставший в этом деле уже настоящим профессором, рассказал нам, что в прежние времена, когда на море ложился туман, то колокол звонил днем и ночью, кроме того, на берегу жгли огромный костер, для чего делался соответствующий запас дров. И это во многом мореплавателям помогало. Во всяком случае, именно в этом районе история не помнит крупных катастроф.

Мыс Крильон круто обрывался к морю, точнее, к проливу Лаперуза. Лишь у самой воды тянулась узкая полоска пляжа. Я мысленно нарисовал себе картину, каким Крильон представлялся морякам и пассажирам, следующим на судах мимо этого мыса. Наверное, они видели нос сказочно огромного корабля, перед которым все находящееся на плаву казалось щепками. Кто-то из нашей группы вспомнил песенку про парня, который бросал камешки с крутого бережка в пролив Лаперуза, и мы тоже исполнили эту процедуру. От южной оконечности Сахалина, то есть от Крильона до мыса Соя, что на северном берегу японского острова Хоккайдо, было всего около 30–35 километров. У нас был хороший морской бинокль десятикратного увеличения. И действительно, как нам и рассказывали, мы хоть и с трудом, но рассмотрели контуры японской земли. Перед возвращением в Южно-Сахалинск мы предварительно через погранзаставу позвонили в штаб армии – узнать погоду на Итурупе и Кунашире – наших островах южной оконечности Курильской гряды. Нам ответили, что аэродром Буревестник еще закрыт, так что в этот день наш визит туда не состоится. Я заехал в поселок Ильинское – на западном берегу Сахалина – и оттуда по полевой дороге поехал строго на восток в направлении поселка Взморье, то есть к восточному берегу. Это было самое узкое место острова – около 25 километров, если, конечно, не считать 6-кило-метровое сужение в районе Охинского перешейка.

Разумеется, это была отнюдь не туристическая развлекательная поездка. Мне было важно изучить возможный театр военных действий с позиций тех взглядов, которые формировал Генеральный штаб и проповедовала военная академия. В частности, рассматривался вопрос о возможном строительстве (конечно, со временем) канала на участке Ильинское – Взморье. Это имело бы большое стратегическое и экономическое значение. Даже из весьма общего подсчета в Госплане было ясно, что все затраты по строительству окупятся полностью уже через 10–12 лет. А с точки зрения военных аспектов здесь открывались еще более привлекательные перспективы. Дело в том, что наш громадный Тихоокеанский флот той своей частью, которая базировалась во Владивостоке и прилегающих к нему портах типа Находки, получал независимый гарантированный прямой выход из своих баз в Тихий океан. А по существующему регламенту, чтобы попасть в воды океана, надо было идти или через пролив общего пользования Лаперуза (а он может быть заминирован), или подниматься вверх, обходя Сахалин с севера, что тоже создавало неудобства. А канал все эти проблемы снимал. Условия же строительства были, на мой взгляд, весьма благоприятны.

Приехав в Южно-Сахалинск в штаб армии, я связался с Хабаровском и через него навел справки относительно моего полета на Кунашир и Итуруп. Летную погоду не обещали ни завтра, ни послезавтра. Конечно, можно было бы остаться еще на пару дней, но если бы знать наверняка, что поездка состоится! А когда говорят, что завтра погоды не будет, а послезавтра – неизвестно, и когда эта неизвестность переносится изо дня в день, то лучше уж не рисковать и заняться другими районами. Так и решили – я объявил, что завтра вылетаем во Владивосток.

О Сахалине у меня осталось довольно обширное представление.

Что касается Владивостока, то первое, что бросилось в глаза, так это здания в виде «этажерок», плотное размещение кораблей у пирсов и относительно сложный выход из бухты в море. А в целом город современный, приморский. К исходу дня я встретился с Иваном Моисеевичем Третьяком в санатории, неподалеку от Владивостока, где он проводил свой отпуск. Иван Моисеевич любезно показал мне санаторий и особенно объекты, которыми пользовались главы государств СССР и США во время владивостокской встречи.

За ужином у Третьяка в домике, познакомившись с его женой Марией Петровной (добрый, культурный человек), я подробно рассказал о своих «похождениях» на Камчатке и Сахалине. По ходу рассказа Иван Моисеевич комментировал его, дополняя картину моих впечатлений. Еще сутки были посвящены Приморью. Повидался и с командующим Тихоокеанским флотом адмиралом В.П. Масловым и его первым заместителем, в то время вице-адмиралом Э.Н. Спиридоновым, который вскоре сменил Маслова на этом посту. В непринужденной товарищеской беседе они много рассказали мне о стратегической обстановке в районе Тихого океана, о действиях здесь 7-го американского флота и тенденциях США, о тяжелых проблемах нашего Тихоокеанского флота, о взаимодействии с Дальневосточным военным округом, пограничными войсками и войсками ПВО при несении боевого дежурства.

Позже, вспоминая эту беседу, я сожалел, что ни Главком ВМФ Адмирал флота Советского Союза С.Г. Горшков, ни министр обороны Маршал Советского Союза Д.Ф. Устинов не приняли должных мер по оказанию помощи флоту при расконсервации группы кораблей. Поэтому не все получилось, как задумывалось в планах.

Вместо помощи флоту адмирала Маслова сняли и отправили советником в ГДР. Через некоторое время он заболел и умер (думаю, от переживаний).

…Из Владивостока я улетел в Хабаровск, где меня встретил первый заместитель командующего войсками округа Дмитрий Тимофеевич Язов и уделил мне много внимания, за что я искренне ему благодарен. Мне все было очень интересно и в Хабаровске, и за его пределами. В округе вообще создано много нового, и со вкусом, по-современному. Но особое впечатление на меня произвел укрепленный район, построенный в устье реки Амур. И сам военный городок, и все оборонительные сооружения были образцовыми. Да и командарм генерал-лейтенант Копылов, которому подчинялся этот укрепленный район, тоже был образцовым. Скажу откровенно: когда мы с Дмитрием Тимофеевичем сели в открытый военный катер и вышли на середину реки, то я совершенно не думал, что встречу здесь, в такой глубинке, ультрасовременные военные сооружения. Катер шел быстро, поднимая за кормой бурун. Наблюдая широченную реку, мы разговорились об учениях, об условиях форсирования такой водной преграды. Дмитрий Тимофеевич рассказал, что войска округа имеют очень хорошую практику в этой области. Но подготовка и особенно меры обеспечения безопасности таких действий занимают много времени и отрабатываются скрупулезно. По ходу мы прихватили на одном из островов командарма Копылова и пошли дальше – на главный остров, где и располагаются основные силы УРа, то есть укрепленного района. Копылов мастерски доложил, что собой представляет этот УР, его задачи, состав, порядок действий. Показал, что фактически никакими силами агрессор не сможет ни захватить УР, ни прорваться по реке. Причалив, мы на газиках проехали несколько подразделений, где ознакомились с боевой техникой, вооружением, системой огня и заграждений, а также с управлением и живучестью каждого элемента укрепленного района. Все это впечатляло. Особенно эффективно выглядели огневые точки из танковых башен. Они устанавливались на бетонное основание, подгонялись почти на один уровень с местностью и имели прекрасный обзор на 360 градусов. Естественно, фарватер на реке полностью простреливался. А так как башни были установлены в шахматном порядке и создавали большую глубину, образуя три линии, то, конечно, можно было представить положение противника, который бы рискнул напасть. Несомненно, он был обречен.

Не меньшее впечатление произвел и военный городок, где в казармах располагалась та часть личного состава, которая не несла боевого дежурства, а занималась боевой подготовкой. Офицеры были устроены отлично. Прекрасные жилые дома, магазины, полные всякой всячины, бытовой комбинат, офицерский клуб (он же клуб для солдат) с библиотекой, читальным залом и различными кружками, спортивный зал, спортивные площадки, летний открытый кинотеатр, ясли, детский садик, школа и даже своя радиостудия (помышляли уже о телестудии). Сюда с Большой земли привозили все и в первую очередь. Словом, условия для образцового выполнения службы здесь были созданы идеальные. Командарм Копылов сказал, что к офицерам-уровцам особое внимание, делается все, чтобы они «не засыхали», а имели бы перспективу. Не скрою, я получил исключительное удовольствие, да и обогатился опытом. УРы на Рыбачьем (Кольский полуостров) и УРы на Амуре – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Улетая с Дальнего Востока на десятый день своего здесь пребывания, то есть как и планировалось, я испытывал чувство глубокого удовлетворения всем тем, что довелось увидеть и услышать. Конечно, в первую очередь я был благодарен Ивану Моисеевичу Третьяку и Дмитрию Тимофеевичу Язову, которые предоставили мне такую возможность. А за «путешествие» по Камчатке, разумеется, мои глубокие признания и благодарность Ивану Матвеевичу Капитанцу. В моей программе не было выполнено только два пункта из почти тридцати: я не попал из-за погоды на Чукотку и не посмотрел бухту Провидения, где я должен был служить еще в 1954 году, но это за меня позднее восполнил сын Владимир, и второе – тоже из-за погоды не слетал на острова Шикотан и Итуруп – и это тоже сделал Владимир, когда его перевели уже с Камчатки опять на Сахалин. Улетая, я вспомнил слова А.А. Гречко – не вечно же Ивана Моисеевича Третьяка будут держать на Дальневосточном военном округе! Тем более что он на должности командующего войсками округа был к тому времени уже 11 лет. Конечно, он будет выдвинут и, глядишь, для меня откроется возможность послужить в этих краях. Но фортуна ко мне повернулась другой стороной, что покажут последующие события. Добравшись до Львова за один день, с пересадкой в Москве, я в течение следующих двух дней «подтянул» некоторые вопросы по службе и, оставив за себя генерал-полковника Абашина, доложил телеграммой министру обороны и Главнокомандующему Сухопутными войсками о том, что, вернувшись с Дальнего Востока, убываю в отпуск по путевке в санаторий «Крым». Через день мы уже барахтались в бархатном Черном море. Нам полюбилось это местечко – Фрунзенское, где вначале был санаторий Ракетных войск стратегического назначения, а затем рядом Гречко построил санаторий-исполин «Крым». Четыре башни – спальные корпуса, столовые, прекрасный лечебный корпус, кинотеатры, кафе, танцплощадки, молодой парк для прогулок и т. д. Все благоухает. Санаторий за один заезд принимает 800 человек. И в то же время везде все свободно, спокойно, уютно. На пляже каждый имеет место. Я вспоминал, как министр обороны А.А. Гречко открывал этот санаторий. В то время я как раз отдыхал у ракетчиков. По случаю «новоселья» ближе к вечеру собрались многие отдыхающие. Андрей Антонович пришел в костюме, при галстуке, как, кстати, и многие мужчины. Министр обороны пожелал всем хорошего отдыха в новом санатории, отдыхающие с начальником санатория благодарили за заботу.

Вот и сейчас, думал я в то время, мы пользуемся этими благами, которые оставил нам Гречко и которого уже третий год нет. Его нет, но все напоминает о нем. Новый министр Устинов в этих краях не появлялся. Мы, конечно, предполагали почему, но это было не главное.

Прошла неделя нашего отдыха. Как и всегда, я уже начал подумывать о завершении отпуска. Обычно мы ездили по путевке на 15, редко на 20 дней (если вообще ездили), хотя она рассчитана на 24 дня, а в этот раз мне «помог» Иван Николаевич Шкадов – начальник Главного управления кадров Министерства обороны. Он уже несколько лет руководил этим важным органом, получив еще при Гречко звание генерала армии.

Как-то в первой половине дня подходит ко мне на пляже врач и говорит, что его прислал начальник санатория. Он просил передать мне, что по аппарату ЗАС (засекреченная связь Министерства обороны), который установлен у начальника санатория, меня просит позвонить Шкадов. Я отправился в административный корпус. Мысли мелькали разные, в том числе и о Дальнем Востоке. Во всяком случае, начальник Главного управления кадров просто так звонить не будет, тем более находящемуся в отпуске генералу. Видно, обстановка не терпит. Но не скрою – у меня почему-то появилось нехорошее предчувствие.

Начальник санатория ждал меня в своем кабинете. Доложил, что генерал Шкадов просил меня позвонить ему до обеда, так как после обеда ему надо докладывать вопрос руководству. Сообщив это, начальник санатория извинился и ушел, чтобы «не мешать моим переговорам», хотя я его и просил остаться.

Звоню в Москву. Сразу соединяют со Шкадовым.

– Иван Николаевич, здравствуйте. Звоню по вашей просьбе.

– Здравствуйте, Валентин Иванович, здравствуйте. Как отдыхается, как погода, море?..

– Да ничего, все нормально. Погода отличная, море теплое, отдыхается хорошо.

– Кого там встречали?..

– Из руководства Министерства обороны видел главкома Военно-морского флота Горшкова и начальника тыла Вооруженных Сил Куркоткина. Командующих округами не видно, – отвечаю я, а сам думаю: ему же известно, кто где сейчас отдыхает. Видно, не соберется с силами сказать мне главное. Тогда я ему решил помочь: – Иван Николаевич, может, нам лучше перейти к главному?

– Конечно, конечно. Дело в том, что у нас возник вопрос о назначении на должность командующего войсками Забайкальского военного округа. Мы тут посоветовались и решили предложить вам. Для меня это было неожиданностью. Все-таки я длительное время служил на Севере, и кадровые органы должны это учитывать! Кроме того, мне не безразлично, в чьи руки отдадут Прикарпатский округ, в который я вложил и душу, и сердце. Однако, подавив горечь, ответил сдержанно: – Спасибо за доверие. А кому планируется передать Прикарпатский военный округ? – Генерал-полковнику Беликову. Он уже два года как командует Северо-Кавказским военным округом и набрался опыта для того, чтобы руководить большим округом. – Так если он уже готов для такой роли, вы его и назначайте на Забайкальский. Тем более что у него сложной географии в службе не было. – Валентин Иванович, насколько мне известно, у тебя, – Иван Николаевич перешел на «ты», чтобы придать разговору более доверительный, товарищеский характер, – в свое время был разговор с Андреем Антоновичем по поводу Дальнего Востока. – Верно, был. Но речь шла о Дальневосточном военном округе. – Но Дальневосточный – закрыт, а Забайкальский – открылся. Это тоже Дальний Восток, и это тоже большой округ, и у него тоже много проблем, которые сможет решить только опытный и способный командующий. – Вот опытный и способный, коль вы выдвигаете, и есть Валерий Александрович Беликов. Но я готов поехать и в Забайкалье, однако при условии, что Прикарпатским военным округом будет командовать генерал-полковник Николай Борисович Абашин, который знает этот округ не хуже меня и руководить им будет успешно. Конечно, я буду благодарен, если мне когда-нибудь окажут доверие командовать Дальневосточным округом. – Это окончательное решение или надо еще подумать? Я же буду докладывать министру обороны. А потом, это предложение поддерживается и Николаем Васильевичем Огарковым, и Сергеем Леонидовичем Соколовым… – Решение окончательное. Мы с Иваном Николаевичем распрощались. Настроение упало ниже нуля. Конечно, с позиций руководства Министерства обороны, на Забайкальский округ надо ставить нового командующего. Генерал армии Петр Алексеевич Белик всего себя отдал, чтобы обустроить этот самый тяжелый в Вооруженных Силах округ. Но за двенадцать лет командования Петр Алексеевич, конечно, исчерпал весь свой потенциал. Мало того, последние два-три года он тяжело болел и не мог действовать так, как десять лет назад. Верно, надо иметь совесть и дать человеку спокойно пожить хоть несколько лет.

Ведь болеет! Забегая вперед, могу сказать, что Белика в 1978 году освободили все-таки от этой тяжелой ноши, но и он пожил после этого еще всего лишь два года.

А тогда, на мой взгляд, Белика надо было заменить Беликовым, который после Группы войск в Германии, Одесского и Северо-Кавказского военных округов с большим удовольствием проявил бы себя в условиях Забайкалья. А давать ему лучший округ в Вооруженных Силах, чтобы он мог почивать на лаврах? Наверное, это несправедливо.

Настроение вконец испортилось, когда часа через три по этому же поводу мне позвонил Сергей Федорович Ахромеев:

– Валентин Иванович, это точно? – Точно.

– Почему я спрашиваю? Потому что у нас, ты же знаешь, как-то не принято торговаться.

– А я и не торгуюсь. Я сказал Шкадову, что коль Беликова выдвигают и он имеет практику командования округом, но не имеет практики работы в суровых условиях, то это самая подходящая кандидатура для Забайкалья. Что касается Дальневосточного военного округа, то я готов туда ехать хоть сегодня.

– Тогда, наверное, пойдет Григорий Иванович Салманов. Получит генерала армии. – Это дело хозяйское.

Через неделю мы уехали из Крыма к себе во Львов. Никто поначалу по этому поводу меня не трогал. Где-то осенью приехал командующий Одесским военным округом Иван Макарович Волошин – посмотреть наши учебные центры. Прилетел он с группой своих офицеров. Мы, конечно, все для них организовали. Как-то наедине мы разговорились с Иваном Макаровичем о службе, и я поведал ему о предложениях Главного управления кадров. Иван Макарович, как всегда, улыбнулся и заметил:

– Валентин Иванович, попомнишь мои слова. Если однажды кадровики начали тебя «щупать», то они доведут свое дело до конца. Вот раз они задались целью убрать тебя с округа, чтобы поставить сюда Беликова, они это сделают. Сейчас не получилось – получится позже.

– Ну, посмотрим, – сказал я, не веря в такое коварство, – время покажет.

– Вот именно. Время покажет.

И время показало. Пророческие слова Ивана Макаровича сбылись. Ровно через год звонит тот же Иван Николаевич Шкадов:

– Валентин Иванович, уж больно ты засиделся на округе – седьмой год пошел. Может, в Москву переедешь?

– Иван Николаевич, да не трогайте вы меня! Это же на пользу всем – и Главному управлению кадров, и в целом Вооруженным Силам: округ готовит для армии хорошие офицерские кадры. Офицеры у нас получают, без преувеличения, отличную подготовку. Я наладил уже эту систему. Вам надо только поддерживать меня, а не дергать.

– Но я же еще не сказал – куда в Москву. Речь идет о Генеральном штабе, о должности начальника Главного оперативного управления. Раньше эта должность считалась как заместитель начальника Генштаба, а сейчас для вас это будет первый заместитель начальника Генерального штаба.

До этого я слышал, что бывший первый заместитель начальника Генштаба Михаил Михайлович Козлов, отработавший в нем длительное время и фактически всю жизнь проведший на штабной работе, был в 1979 году назначен начальником Военной академии Генерального штаба. А его должность занял Сергей Федорович Ахромеев. Это произошло еще весной. Поэтому все лето должность была вакантной. Рассчитывали, что эту нишу можно будет быстро заполнить. Однако просчитались. Начальник Генштаба Н.В. Огарков хотел бы на этой должности иметь командующего войсками военного округа. Кое-кому предложили, но все категорически отказались. Тогда начали зондировать среди начальников штабов крупных военных округов, но и они отказались наотрез. Наконец, выбор опять пал на меня. Однако я никак не мог понять, каким принципом руководствовался Огарков, называя мою фамилию министру обороны. Ведь последний (как это мне стало известно позже) был категорически против моего прихода в Генштаб. Причина: Варенников – сторонник школы Гречко и его поклонник. В общем, факт остается фактом – добрались и до меня.

– Иван Николаевич, – начал я свое сопротивление, – ну какой из меня генштабист? Всю жизнь на командных должностях: командир полка, командир дивизии, командир армейского корпуса, командующий армией, командующий войсками округа. Я же просил в свое время кадровиков, – продолжал я наступать, – при выпуске из Военной академии Генерального штаба, чтобы назначили на штабную работу, но тогда этого не сделали. А сейчас мне уже поздно перестраиваться. Оставьте меня на округе, и я буду добросовестно выполнять свои обязанности.

– Валентин Иванович, так вопрос уже предрешен. Да и для вас открываются такие масштабы.

– Кем может быть предрешен вопрос без моего согласия? Это даже странно. Я прошу доложить, что у меня совершенно нет желания работать в Генеральном штабе и жить в Москве.

– Конечно, я все это доложу, но и вы имейте в виду, что иногда приходится не считаться с пожеланиями тех, кто рассматривается на какую-то крупную должность. Часто в этом случае доминируют интересы дела, государства.

Мы распрощались, а вечером в этот же день мне звонит Николай Васильевич Огарков:

– Валентин Иванович, начальник Главного управления кадров доложил мне ваш с ним разговор. Я считаю, что такие вопросы должны решаться не по телефону. Поэтому прошу вас прилететь завтра в Москву с расчетом, чтобы мы с вами встретились в первой половине дня. Министр обороны об этом знает. Когда приедете в Генштаб, сразу заходите ко мне. До нашей с вами встречи какие-нибудь консультации или разговоры с кем-то еще не желательны. Договорились?

– Завтра в первой половине дня я буду у вас, – обреченно сказал я.

– Вот и хорошо. До встречи!

Это была уже реальная открытая угроза расстаться с округом. Что же делать? Я начал «вооружаться» аргументами. Но все крутилось только вокруг того, что нет опыта (но он будет приобретен). Нет желания (но требует дело), целесообразнее меня держать на ПрикВО, который будет давать хорошие кадры офицеров и блюсти боевую готовность (но это может делать и другой). Ничего другого придумать не мог.

Дома обсудили эту угрозу переезда в Москву. Жена полностью разделяла мое мнение, что нам совершенно не нужно ехать в Москву. После долгих лет мыкания по Северу, конечно, хотелось бы пожить и поработать в вольготных районах – на Украине, в Белоруссии, в центре России, на Дальнем Востоке.

На следующий день в 11 часов утра я предстал пред ясны очи начальника Генштаба. Он, конечно, проявил полное радушие. Встретил меня у порога, провел и усадил за приставной столик, сам сел напротив, заказал чай и, заметив, что ему известен мой разговор со Шкадовым, перешел к изложению своих мыслей по поводу военно-политической обстановки в мире в целом и особенно вокруг Советского Союза. Далее долго говорил о наших Вооруженных Силах, о роли и месте Генштаба в вопросах их строительства, развития, поддержания высокой боеготовности. Весьма четко изложил задачи Главного оперативного управления в общей системе Генштаба. О том, что этим важнейшим управлением должен руководить только тот, кто имеет богатую войсковую практику.

– И склонность к этой работе, – добавил я, – а у меня ни склонности, ни желания.

– В отношении желания мы еще поговорим, а что касается склонности, то любой военный, который покомандовал корпусом, армией и тем более округом, да еще окончив Военную академию Генерального штаба, конечно, имеет склонность и к командной, и к штабной работе, может быть и не замечая этого. Эти две способности должны у него гармонично сочетаться. Тогда он будет отвечать своему предназначению. Теперь о желании. На мой взгляд, желание у офицера угасает, если он видит тупиковое свое положение и тем более нулевую перспективу. Я же считаю, что, побыв первым заместителем начальника Генерального штаба, тем более после округа, конечно, можно рассчитывать на самостоятельный участок в нашей общей иерархии. – Товарищ маршал, я вполне удовлетворен своим служебным положением, совершенно не представляю себя в другой должности и буду стараться то доверие, которое мне оказано, оправдать, командуя Прикарпатским военным округом. Как я понимаю, сейчас особых претензий к округу нет. Если позволят командовать и дальше, то я постараюсь, чтобы обстановка в округе была еще лучше. Но я готов пойти и на Дальневосточный военный округ. – Вы понимаете, Валентин Иванович, – Огарков встал и начал ходить по кабинету. Я тоже встал. – Да вы сидите! Я похожу. Конечно, к округу претензий нет. У вас там все налажено. И естественно, таким слаженным механизмом может теперь успешно управлять другой. У нас в Генштабе тоже все налажено, но мы взялись за проведение реформ, которые должны обеспечить максимальное совершенствование наших Вооруженных Сил. У нас с вами по большинству принципов реформы – полное единство. Есть и разногласия, о чем мы уже говорили в прошлом году во время проведения опытных учений. В этих условиях для Генштаба очень важно, чтобы его руководство мыслило одними категориями. Вот почему я считаю, что ваше место на этом этапе должно быть в Генеральном штабе. И далее Николай Васильевич стал по полочкам разбирать все элементы реформ. Вначале виды Вооруженных Сил, затем рода войск, потом систему военных комиссариатов и мобилизацию, а в конце – гражданскую оборону. Мы и здесь с ним поспорили. В том числе и о гражданской обороне, которую он, во-первых, хотел объединить с военными комиссариатами и, во-вторых, сводил функции гражданской обороны к защите объектов и недопущению аварий. А если они произошли – к быстрой ликвидации последствий (особенно во время войны). Я же доказывал, что военкоматы и органы гражданской обороны совершенно несовместимы, хотя у них и есть общие вопросы по проблемам мобилизации, где они должны тесно взаимодействовать. Что касается задач гражданской обороны, то я был убежден в том, что они не должны ограничиваться только перечисленными выше функциями (хотя это имело исключительное значение, что подтвердила Чернобыльская трагедия). На мой взгляд, руководство гражданской обороны должно отвечать и за глобальные проблемы, поэтому обязано выступать в государстве органом, который мог бы входить в правительство с предложениями. Например, о принятии мер по недопущению катастроф в районах, постоянно подвергающихся наводнениям, сходам селевых потоков, землетрясениям. В условиях дальнобойного и высокоточного мощного обычного оружия, конечно, неприемлемо, что различные виды оружия и боевой техники (например, самолеты) создаются на многих заводах, которые разбросаны по всей стране (а строительство кораблей – тем более). Наконец, гражданская оборона, на мой взгляд, должна всячески оберегать природу, заботиться о том, например, чтобы не «умирал» Арал, не переполнялся Каспий, «не задыхалось» Черное море от подпора со дна мертвого слоя и т. д. Поэтому к гражданской обороне можно было бы добавить и слова: «и защите природы».

Такие вот были в то время рассуждения. Николай Васильевич посмеялся над последней идеей, но сказал, что «это на далекую перспективу».

А в целом мне импонировало, что Огарков допускал свободную дискуссию и делал это с увлечением. Я не мог подозревать его в том, что это были хитроумно расставленные сети, в которые я угодил, и он затащил меня с их помощью в Генштаб. Нет! И во время многих лет пребывания в Генеральном штабе у нас часто бывали непринужденные долгие разговоры по различным проблемам.

Но сейчас все невольно получилось так, что я действительно выступал как работник Генштаба, и Николай Васильевич сказал:

– Валентин Иванович, вы чувствуете, что уже погрузились в генштабовскую жизнь?

– Да нет, я этого не чувствую. Мне кажется, что на моем месте любой командующий войсками высказался бы так же, как и я. Но ход мыслей, разумеется, у него был бы свой.

Николай Васильевич сел к столу и, глядя мне в глаза, откровенно сказал:

– Валентин Иванович, я очень прошу вас согласиться с нашим предложением. Это имеет исключительное значение для Генштаба и для меня лично.

Произнеся эту фразу, он продолжал смотреть мне в глаза. Меня тронула его откровенность, но еще больше – какая-то недосказанность. И я «дрогнул»…

– Товарищ маршал, конечно, если требует дело и у вас все варианты исчерпаны, я вынужден согласиться. Но прошу вас иметь в виду, что мне не хочется расставаться с округом – живой и интересной работой. Если я буду назначен в Генеральный штаб, то позвольте надеяться, что со временем вы отпустите меня в войска, – сказал я.

Николай Васильевич сразу оживился. Молча пожал мне руку и тут же, в моем присутствии, позвонил министру обороны, доложил, что вопрос решен. Тот что-то ему сказал, на что Огарков ответил, что прямо сейчас переговорит со Шкадовым и с Савинкиным (заведующим отделом ЦК по административным органам). С Иваном Николаевичем Шкадовым они условились, что через час последний доставит на подпись министру обороны представление в ЦК КПСС и затем отвезет его Савинкину. А с Савинкиным договорился, что он организует завтра мою встречу с секретарем ЦК КПСС. Дальше мы разобрали план моих действий. Договорились, что я остаюсь на завтра, а затем, после представления, улетаю в округ. Вслед за этим придет шифровка о моем назначении в Генеральный штаб на должность начальника Главного оперативного управления – первого заместителя начальника Генерального штаба, а на мое место будет назначен генерал-полковник В.А. Беликов (все-таки Беликов!). Учитывая, что свободных квартир в Москве не было, было решено, что временно я остановлюсь на одной из квартир Главного разведывательного управления, о чем Николай Васильевич сразу же переговорил с его начальником генералом армии П.И. Ивашутиным. Ровно в 15.00 следующего дня Савинкин представил меня секретарю ЦК члену Политбюро ЦК КПСС Г.В. Романову. Он расспросил о положении дел в округе и на Западной Украине. Поинтересовался, как я понимаю свои задачи в Генштабе. Обрисовал в целом военно-политическую картину, рассказал подробно о нашей оборонной и военной промышленности, «с которой Генштабу надо заниматься очень плотно», подчеркнул он. Вечером я был уже во Львове. У трапа меня встречал фактически весь Военный совет – они уже знали, что все кончилось, и стояли, как темная туча. Итак, меня с болью и страданиями вырывали из ставшего мне родным Прикарпатского военного округа и насильственно внедряли в Генеральный штаб. Хотя против своей воли и желаний формально я дал согласие на такое назначение. Конечно, расставание с округом – это не прощание навечно. Но отрывать от того, что было создано с личным твоим участием, от того, что выросло у тебя на глазах и радовало всех, а самое главное – расставаться с коллективом, с которым прекрасно работалось и служилось многие годы и с кем делились все горести и радости, удерживалось лидерство в Вооруженных Силах, – было тяжело, больно и горько. Радовало лишь то, что меня нельзя было сравнить с капитаном, который бежит с тонущего корабля. Наоборот, «корабль» отлично выглядел и был на полном ходу. Но все равно на душе было тяжко. На следующий день пришла шифротелеграмма о моем назначении в Генштаб и о назначении генерала В.А. Беликова командующим ПрикВО. А еще через день пришел письменный приказ министра обороны о моем назначении и постановление Политбюро ЦК и Совмина, а также приказ министра обороны о назначении В.А. Беликова. Было видно, что руководство явно торопится. Несколько месяцев на должности начальника Главного оперативного управления никого не было – эти обязанности исполнял первый заместитель начальника ГОУ генерал-полковник И.Г. Николаев. Кстати, прекрасно со всем справлялся. Это был классический генштабист, каких за всю историю Генштаба было всего несколько человек. И мне было совершенно непонятно, почему его не назначают начальником. Ведь это же чистейший формализм, когда говорят, что надо, чтобы командовал армией, округом. Надо, чтобы была «свеча» в голове, а не ступеньки этой служебной лестницы! Конечно, командование крупными соединениями войск, несомненно, обогащает знания, дает опыт, а это сказывается и на определенных масштабных решениях в области строительства и развития Вооруженных Сил. Но не это главное. Главное – это ум. А этого у Ивана Георгиевича Николаева было значительно больше, чем у некоторых других.

Но, как говорил Юлий Цезарь, жребий брошен! Прилетел принимать округ Валерий Александрович Беликов. Близко я его не знал. Служили на разных флангах: я – на севере, он – на юге, в Одесском военном округе. Но были знакомы и кланялись друг другу при встрече. Человек он опытный, тоже участник Великой Отечественной войны. Уже не один год командовал Северо-Кавказским военным округом.

Вместе с членами Военного совета я встретил его на аэродроме. Затем в штабе округа я предложил ему план действий по передаче дел и должности, с чем он полностью согласился. Я решил в войска не ездить, лишь ограничиться телефонными разговорами с командирами дивизий и командармами, но провести совещание с управлением округа – штабом и службами.

На этом совещании я вначале сообщил о решении руководства о назначении, затем напомнил хронику событий в округе, все, что было пережито вместе, поблагодарил коллектив за высокие свершения, пожелал блюсти традиции и совершенствоваться, достигать новых высоких показателей. В заключение представил слово новому командующему. Валерий Александрович рассказал о себе и выразил надежду, что совместная активная работа позволит округу удерживать лидерство.

Совещание, а точнее, встреча бывшего командующего и назначенного на эту должность нового с коллективом управления прошла в хорошей, доброй обстановке.

Наступил день моего вылета в Москву. Договорились, что при этом на аэродроме будет только В.А. Беликов и члены Военного совета. Однако наехало несколько сот человек – из нашего управления, из областного и городского руководства (хотя накануне я всех объехал и попрощался). Было трогательно и приятно, много цветов. В то же время я испытывал определенную неловкость перед Валерием Александровичем – новым командующим. Особо меня трогали слезы. Ну к чему они? Будто я лечу на фронт или жизнь кончается. Поэтому я начал форсировать процесс прощания – надо быстрее улетать. Наконец я поднялся по трапу и стал на верхней ступеньке при входе в самолет (начальник Генштаба прислал за мной самолет, поэтому часть вещей я мог уже забрать с собой). Передо мной стояли и приветливо махали руками сотни людей, которые стали мне дорогими, я видел приятные знакомые, даже родные лица. Возможно, кому-то в свое время и не уделял должного внимания, но так случалось не потому, что не хотел, а потому, что физически недоставало времени, хотя и работал, как правило, без выходных. Но сейчас и эти, обделенные мной вниманием, лица тоже пришли. Все они прекрасно понимали и видели, что я всего себя отдавал нашему общему делу.

Сдерживая слезы, я последний раз широко помахал руками, сцепил ладони над головой и, наконец, поклонившись всем, вошел в самолет. Сев в кресло, еще долго смотрел в иллюминатор. И все это время мои друзья махали мне руками, цветами. Наконец воздушный корабль двинулся, все стоявшие внизу, на бетонке аэродрома, «забурлили», я тоже…

Последнее прощание – и самолет, вырулив на взлетную полосу, начал разгоняться. За бортом мелькали знакомые объекты. А вот и наш военный перрон – площадка на центральном Львовском аэродроме. Все машут, бросают вверх букеты, чтобы я увидел их – дорогих и незабываемых…

Какие это были счастливые годы! Они позволили мне, несмотря на многие препятствия (Пельше и т. п.), проявить себя всесторонне и сделать много доброго для людей. Это и личное счастье, но и польза всему обществу.

Еще один этап в жизни позади. Что уготовила мне судьба в перспективе, чего ждать дальше? Начинается новая служба – незнакомая обстановка, практически незнакомые люди, совершенно неизвестные методы. Как оно все сложится? Я тосковал, но не унывал. Тосковал по округу, коллективу, однако совершенно не думал вешать нос в связи с новой обстановкой. Мы еще поборемся.

Часть VI

Генеральный штаб вооруженных сил

Глава 1

Работа в высшем органе управления вооруженных сил

Встреча в Москве. – Первые шаги по паркету. – Новые широкие знакомства (МИД, КГБ, ВПК, окружение Брежнева, его аппарат). – Генштаб – военно-политический центр страны. – Громадные проблемы и дефицит времени. – «Пятерка» при Генштабе для выработки проектов решений руководству по проблемам сохранения мира и безопасности. – Подготовка министра обороны к заседаниям Политбюро ЦК КПСС

Львов и округ я оставил с солнцем – все искрилось и сияло. А Москва встретила мрачным свинцовым небом и общей серой обстановкой. «Да, – думал я, – действительно, „не все коту масленица“, надо трудиться и на поприще неблагодарном, каковым всегда была и остается штабная работа».

О Генеральном штабе много написано. А его деятельность в годы Великой Отечественной войны прекрасно представлена в книге С.М. Штеменко. Поэтому у читателя есть представление о самом важном органе управления нашими Вооруженными Силами. Мне остается лишь напомнить некоторые положения.

Корни создания такого органа уходят еще к Петру Великому, – в 1711 году была создана часть генерал-квартирмейстеров. Официально этот орган управления стал именоваться Генеральным штабом с 1763 года – фактически с момента прихода к власти Екатерины II. В годы Советской власти он вначале назывался Штабом РККА, а с 1935 года – Генеральным штабом.

Генеральный штаб Вооруженных Сил СССР отвечал за все. Непосредственно и с помощью военных академий, а также научно-исследовательских институтов он развивает военную науку, раскрывая законы войны, их характер и военно-стратегическую сущность, анализируя тенденции развития средств вооруженной борьбы, а отсюда и возможные способы военных действий. Им дается научно обоснованная оценка военно-политической обстановки в мире, анализ и выводы об экономических возможностях основных стран мира (в том числе и нашей страны). Он исследует также планы и устремления потенциальных агрессоров и наши возможности противостояния им. На этой основе Генеральным штабом (фактически) совместно с другими высшими государственными органами разрабатывается военная доктрина, в которой четко и ясно определены на данное время наши позиции: о характере возможной будущей войны, о ее сущности и целях, о принципах подготовки страны и ее Вооруженных Сил к этой войне, способах и методах ее ведения. Исходя из этого, Генеральный штаб проводит разработку документов, которые являются основой и для проведения подготовки всего и вся к войне, а в случае развязывания войны агрессором – руководит действиями по отражению агрессии. То есть проводится стратегическое и оперативное планирование использования Вооруженных Сил, видов и родов войск, соответствующих группировок войск и сил флота и управляет этими группировками в соответствии с теми задачами, которые ставятся ВГК. Генеральный штаб постоянно занимается совершенствованием организационной структуры войск и флота, их материально-техническим обеспечением, поддержанием высокой мобилизационной готовности, планированием заказов промышленности на производство вооружения и боевой техники, следит за направленностью и политикой военно-технических исследований, поддерживая и поощряя наиболее перспективные направления. Важнейшей областью деятельности Генерального штаба является оперативно-стратегическая подготовка высшего командного состава Вооруженных Сил, а также подготовка определенного круга работников государственного аппарата, которым по долгу службы приходится иметь дело с Вооруженными Силами и обороной страны в целом. Кроме того, Генеральный штаб непосредственно занимается развитием потенциальных театров военных действий (ТВД). С этой целью по общегосударственным планам, кроме сил и средств непосредственно Вооруженных Сил, для решения крупных государственных задач – строительства дорог, аэродромов, портов, космодромов, каналов, линий связи, атомных и гидроэлектростанций и т. д. – привлекаются еще и многие министерства страны. Ни одно крупное строительство в стране не может начинаться без согласования с Генеральным штабом. В целом Генеральный штаб обязан постоянно поддерживать высокий уровень боевой готовности наших Вооруженных Сил, их способность в любое время и в любых условиях проявить свою боевую мощь и умение отразить агрессию и уничтожить агрессора. С этой целью созданы: гарантированная система управления, система боевого дежурства (особенно в стратегических ядерных силах, ПРО и ПВО), система контроля войск и сил флота и, наконец, система проведения крупных оперативно-стратегических учений и различных маневров как высшей формы подготовки Вооруженных Сил.

Генеральный штаб в своих планах предусматривает в мирное время поставку необходимого призывного ресурса в другие силовые структуры (пограничные войска, войска МВД и т. д.), а на военное время планирует применение этих сил в общей системе планируемых и проводимых операций. Ведется также учет мобилизационного ресурса этого контингента. Кроме того, Генштаб следит за созданием благоприятных условий подготовки офицерского состава силовых структур в военных академиях Вооруженных Сил. Через аппарат заместителя министра обороны по вооружению и Военно-промышленную комиссию при Совмине СССР Генеральный штаб контролирует состояние мобилизационной готовности и способности всего военно-промышленного комплекса страны к действиям в условиях войны.

Уже из этого краткого перечисления видно, что функции Генерального штаба охватывают все сферы обороны страны, за исключением морально-психологического фактора и идеологического воспитания. Однако Генштаб также принимает участие в разрешении этой проблемы.

Для меня, как для начальника Главного оперативного управления – первого заместителя начальника Генерального штаба, было важным то, что наше Главное управление имело прямое отношение ко всем этим проблемам. Мало того, я лично отвечал за работу «пятерки». В нее, кроме Генштаба, входили представители Министерства иностранных дел, Комитета государственной безопасности, Военно-промышленной комиссии и отдела ЦК КПСС. Когда обсуждаемый вопрос имел исключительное значение, в заседаниях принимали участие первые заместители министров (председателей). Например, Корниенко или Петровский от МИДа, Емохонов от КГБ и т. д.

«Пятерка» рассматривала военно-политические и военно-технические проблемы, в том числе вопросы, связанные с сокращением вооружений и вооруженных сил, ликвидацией химического и бактериологического оружия и т. п. На заседаниях вырабатывались весьма конкретные предложения для нашего политического руководства. Когда документ у нас получал полное оформление (то есть когда он в рабочем порядке был согласован с Громыко, Андроповым, Устиновым и Смирновым), он направлялся генсеку на утверждение, после чего принимал форму директивы. Так было при Брежневе, этот порядок остался и при Горбачеве. Разница была только в том, что при Брежневе министр иностранных дел Громыко, проявляя максимум творчества, добивался неукоснительного выполнения этих директив. А при Горбачеве министр Шеварднадзе, встретив какое-нибудь сопротивление со стороны американцев, сразу звонил Горбачеву и просил дать согласие на какую-нибудь уступку. И тот всегда такое согласие давал. Таким образом, мы все больше и больше теряли свои позиции в мире, а вместе с этим и свое политическое лицо, что вызывало возмущение и в Генштабе, и в КГБ, который полностью нас поддерживал, и в Военно-промышленной комиссии. Практика показала, что работа «пятерки», плоды ее труда имели исключительное значение. Материалы готовились высококвалифицированно. Факты перепроверялись по многим каналам. Все было достоверным. Анализы, сопоставления делались учеными коллективами. На каждое заседание «пятерки» выносились всесторонне выверенные документы, так что само заседание должно было только подтвердить или отклонить предложения и кое-какие проблемы согласовать. Вспоминая все это и сравнивая с нынешней практикой, я не могу себе представить, как и на основании чего президент России может давать указания МИДу или другим органам в проведении государственной линии по военно-политическим вопросам. Кто готовит необходимые материалы и даже справки? Как можно делать какие-то заявления, если нет квалифицированной опоры? Вот поэтому у нас и получаются такого типа ляпы, когда Ельцин говорит, что он дал команду, чтобы «ракеты стратегических ядерных сил не были никуда нацелены», или еще хлеще – чтобы «со всех ракет сняли боеголовки». Кроме руководства работой этой «пятерки», я обязан был каждую среду в середине дня (но лучше утром) представлять министру обороны Д.Ф. Устинову лично или через его помощников справки для его участия в заседании Политбюро ЦК. Заседание этого высшего органа государства проводилось каждый четверг. Как правило, на заседание выносилось от 12–15 до 20–24 вопросов. Устинов, как член Политбюро, должен был принять участие в обсуждении каждого вопроса. Поэтому он приказал, чтобы Генштаб (а это значит ГОУ Генштаба) готовил бы ему необходимые справки – по каждому вопросу одну страницу. При этом страница должна иметь два раздела. В первом представляется история вопроса, почему и кем он поставлен, правомерность постановки, сколько все это стоит. Во втором должны быть изложены его (Устинова) взгляды, оценки этого вопроса, и кратко и ясно – конкретные предложения. То есть в справке должно быть популярно изложено, как он представляет себе эту проблему, следует ли ее рассматривать, а если следует, то что он предлагает для скорейшего разрешения этого вопроса. Это была изнурительная работа. Подавляющее большинство вопросов я раздавал по своим и другим управлениям Генштаба, да и за его пределы (например, в штаб тыла Вооруженных Сил или в аппарат заместителя Минобороны по вооружению, в Главные штабы видов ВС), и они мне за сутки до срока доклада министру представляли документы. Но часть вопросов нельзя было кому-то поручать, и я готовил справки лично или часть отдавал на исполнение Ивану Георгиевичу Николаеву – в него я верил, как в себя. Однако все документы по всем вопросам, которые должны обсуждаться на Политбюро, я обязан был внимательно прочитать, откорректировать и, перепечатав, на каждом листе внизу расписаться (карандашом). И только после этого отправить помощнику министра для доклада Устинову. Если помощнику было что-то не ясно, он звонил или приходил ко мне и уточнял, что его интересовало. Иногда, если это касалось особо сложной проблемы, я ходил и лично докладывал министру.

И хотя все это требовало много времени, и мы были постоянно в цейтноте по главным своим функциям, однако это многое давало и Генштабу, и мне лично. Фактически я постоянно знал, как и какие вопросы решались на самом высшем уровне государства. А решалось все, начиная от анализа здравоохранения, образования, развития науки, поездки за рубеж артистов и спортсменов и кончая развитием атомной промышленности, машиностроения, освоением космоса, развитием и ратификацией договоров с различными странами. Я уже не говорю о чисто военных и военно-политических проблемах. Конечно, многое из этого меня и руководство Генштаба, несомненно, обогащало. Кстати, это положительно сказывалось на моем руководстве «пятеркой».

Кроме того, я лично (конечно, со своими специалистами) должен был ежедневно оценивать ситуацию в различных районах мира и докладывать начальнику Генштаба и министру письменные справки с выводами. А в то время много было накаленных районов: Афганистан, Бангладеш, Египет, Сирия, Ливан, Ливия, Эфиопия, Ангола, Йемен, Сомали, Мозамбик, Намибия, Польша. Данные нашего Главного разведывательного управления и Главного управления внешней разведки КГБ обобщались и на основе этого вносились предложения.

Но все это прояснилось и стало мне известно уже позже, когда я полностью окунулся в свои обязанности. С первых же дней пребывания в Генштабе свои будущие обязанности я представлял весьма расплывчато.

В 1979 году я неожиданно для себя становлюсь генштабистом.

Самолет благополучно приземлился на аэродроме Чкаловский и заканчивал выруливать к центральной площадке. Подали трап. Меня встречал генерал-полковник И.Г. Николаев. И опять я подумал о нем: ну почему бы на должность начальника ГОУ не назначить именно его? Ведь были уже прецеденты. Взять хотя бы Сергея Матвеевича Штеменко. Он попал в Красную армию в 1926 году, в 1934-м поступил и в 1937 году окончил Военную академию моторизации и механизации РККА. Буквально через год, то есть в 1938 году, стал слушателем Военной академии Генерального штаба, которую окончил в 1940 году, и сразу был назначен в Генштаб, где прошел службу от рядового оператора до начальника Генштаба.

И все нормально. Не имея при этом за плечами даже того войскового опыта, что у Николаева. А, к примеру, генерал армии Алексей Иннокентьевич Антонов. До Генштаба у него была только штабная практика. И он блестяще справился и с должностью начальника Главного оперативного управления, и с должностью начальника Генерального штаба. Наконец, Михаил Михайлович Козлов, который тоже руководил ГОУ, затем был первым заместителем начальника Генштаба, и ему доверили должность начальника Военной академии Генерального штаба. Он тоже в основном имеет штабную практику в войсках. Зачем требовалось ставить на ГОУ командующего войсками военного округа? Мне и сейчас это недостаточно ясно. Но как показали дальнейшие события, на мой взгляд, не столько нужен был я в Генштабе, сколько требовалось освободить место командующего войсками Прикарпатского военного округа. В то время Н.В. Огаркову я был совершенно не известен. А с С.Ф. Ахромеевым я был хорошо знаком по совместной учебе в Военной академии Генерального штаба. Но и тот и другой (хотя и в разное время и в разных местах) служили с В.А. Беликовым. И оба они сходились в том, что надо Беликову сделать доброе дело – назначить на лучший военный округ в Вооруженных Силах, перворазрядный по своей категории, прекрасно обустроенный, с отлично налаженной системой боевой учебы, престижный во многих отношениях. И они добились этого. Что же касается моей адаптации в Генштабе, то ни один, ни другой мне руки, к сожалению, не протянули. Николай Васильевич этого не сделал просто по складу характера – он считал, что коль назначили на должность, то ты обязан все знать и уметь в новом положении. А Сергей Федорович, видно, решил посмотреть на меня со стороны – как я буду барахтаться, считая, что для меня в этом случае вполне подходит принцип Козьмы Пруткова: «Спасение утопающего – дело рук самого утопающего!»

Итак, меня встречал Иван Георгиевич. Еще в прошлый раз, когда я был в Генштабе по приглашению Огаркова, то по окончании разговора с Огарковым зашел к нему и сообщил, что приеду служить под одним знаменем. Он облегченно вздохнул: «Наконец-то. Полгода тянется история». Естественно, теперь ему будет полегче. Встреча была теплая, откровенная. Иван Георгиевич предложил загрузить вещи в грузовичок, затем отправиться сразу на временную квартиру, которую мне любезно предложил Петр Иванович Ивашутин, а потом – в Генштаб.

Так и сделали. В Москву ехали вместе. Иван Георгиевич не торопясь, степенно рассказывал мне об обстановке, которая сложилась в Генштабе. Кое-какие вопросы он пропускал, при этом приговаривая, что раскроет их позже, но в целом нарисовал грустную картину. У меня складывалось впечатление, что «от жгучей любви» отношения между Устиновым и Огарковым перешли на уровень «прохладных». А это ни к чему, ибо обязательно отразится на коллективе Генштаба. Действительно, вспоминается время, когда Устинов смотрел на Огаркова буквально влюбленными глазами. Он И.И. Якубовского «задавил», чтобы на его место поставить В.Г. Куликова, а его место занять Н.В. Огарковым. Кстати, не касаясь морально-нравственной стороны этого вопроса (относительно Якубовского), то, пожалуй, за все годы своего пребывания в должности министра обороны у Д.Ф. Устинова это было самое эффективное решение. Дело в том, что В.Г. Куликов вместе с А.И. Грибковым за годы пребывания на Главном командовании Объединенных вооруженных сил стран Варшавского договора сделал значительно больше всех тех, кто был до и после. В то же время Н.В. Огарков был непревзойденным начальником Генерального штаба ВС. Жаль, что Д.Ф. Устинов поддался шептунам и изменил отношение к Огаркову. От этого потеряли в первую очередь Вооруженные Силы.

Я слушал Ивана Георгиевича, а сам думал, как в этой ситуации поступать мне. Во-первых, мне самому надо сделать выводы из личных наблюдений. Во-вторых, надо совместно с другими попытаться устранить источники этого похолодания. В-третьих, если дело зашло далеко, надо объясниться с Николаем Васильевичем Огарковым и выработать единую общую линию действий.

После ознакомления с квартирой мы отправились в Генеральный штаб. Иван Георгиевич сразу поднял меня на лифте на пятый этаж – на рабочее место начальника ГОУ. Кабинет был просторный, с большим столом для совещаний, высоким столом для карт и огромным глобусом.

– Выше вас в Генштабе никого нет, – пошутил Иван Георгиевич, имея в виду, конечно, что здание пятиэтажное, – и только вам из окна виден Кремль. Под вами такой же кабинет – пустой, в резерве, на третьем этаже располагается начальник Генштаба, на втором – Главком Объединенных вооруженных сил стран Варшавского договора В.Г. Куликов, на первом – центральный командный пункт Генерального штаба.

Я попросил Ивана Георгиевича пока «тянуть» текущие вопросы, на 16 часов собрать все управление в зале заседания для знакомства, а сам отправился к начальнику Генштаба представляться. Николай Васильевич принял тепло. Поговорил в общих чертах, совершенно не касаясь бытовых вопросов (кстати, он никогда и нигде ими не занимался, считая, что есть для этого службы, которые обязаны все обеспечить), потом встал и говорит: – Пошли к министру обороны.

– Возможно, ему предварительно позвонить? – забеспокоился я.

– Я уже звонил ему, что вы прибыли, и он сказал, чтобы сразу заходили.

В приемной нам сказали, что у министра обороны, кроме его помощников, никого нет. Помощниками у маршала Д.Ф. Устинова были генерал-майор Игорь Вячеславович Илларионов и контр-адмирал Свет Саввович Турунов. Оба работали с Дмитрием Федоровичем многие десятки лет, были ему преданы до мозга костей и отлично разбирались в технических вопросах, то есть в том, что являлось для Устинова главной специальностью. Что касается военного дела, то первоначально их знания ограничивались тем служебным положением, которое они занимали до увольнения: Илларионов до прихода вместе с Устиновым в Министерство обороны был майором запаса, а Турунов – капитаном 2-го ранга (что соответствует подполковнику). Однако со временем, будучи опытными и развитыми людьми, они, конечно, повысили свои знания, изучая основополагающие документы. Забегая вперед, могу вполне уверенно сказать, что их познания в военной области были значительно выше, чем у их шефа. Как я уже говорил, Дмитрий Федорович Устинов, являясь до определенного года прекрасным технократом, был совершенно неподготовленным военачальником, что было и печально, и трагично. Однако этот вопрос еще будет предметом наших рассуждений. Мы вошли в кабинет.

– Дмитрий Федорович, вот наконец появился начальник Главного оперативного управления Генштаба.

Я представился. Министр подошел, поздоровался и предложил присесть к большому столу, где уже располагались Илларионов и Турунов.

– Мы с вами уже знакомы, – начал он. – Как выглядит обстановка в округе?

Доложив в общих чертах, я сказал, что округ передал генерал-полковнику Беликову и готов приступить к своим обязанностям в Генеральном штабе.

Министр обороны заметил, что работать в центральном аппарате – это очень почетно и ответственно. Долго и увлеченно говорил о ЦК, правительстве, их роли. А далее перешел к Министерству обороны и Генштабу. Потом сказал, что о моих конкретных обязанностях расскажет начальник Генштаба, сам же он желает мне успехов, после чего простились. Пока мы шли в кабинет к Николаю Васильевичу, я задал ему уже по службе первый вопрос, который оказался крупным и потянул за собой многое:

– Почему Тараки собирается лететь на Кубу, на Всемирную конференцию неприсоединившихся стран, в условиях, когда у него в Афганистане крайне неспокойно и сам он может лишиться своего поста?

Огарков удивленно посмотрел на меня: – Откуда у вас такие сведения?

– Это не у меня. Наше радио широко сообщает об этом всей стране.

Действительно, именно радио не только сообщало об этом, но и комментировало. Однако главным источником информации был Петр Иванович Ивашутин – генерал армии, начальник Главного разведывательного управления Генштаба. Я, конечно, на него не ссылался, но он мне подробно обрисовал всю ситуацию по Афганистану, в том числе и по этому факту поездки Тараки.

– Да, этот шаг Тараки делает несвоевременно, – сказал Огарков. – Насколько мне известно, наше руководство намерено говорить с ним на эту тему. Но в Афганистане сейчас командует, мне кажется, всем парадом Амин. Он и председатель правительства, он и министр обороны. Это одиозная личность. Он подмял под себя Тараки. На мой взгляд, о поездке надо говорить не с Тараки, а с Амином.

В последующем, конечно, всем стало ясно, что социал-либерал по своей политической сути, посредственный поэт и отчетливо выраженный меланхолик с полным отсутствием воли и принципиального характера государственного деятеля, открытый и доверчивый Тараки давно уже был в психологическом плену у Амина. Именно Амин и вынудил Тараки выехать из Афганистана на Всемирный форум неприсоединившихся стран, чтобы в его отсутствие провести все необходимые кадровые перестановки в стране, которые бы обеспечили ему, то есть Амину, полную поддержку.

И вот уже фактически с коридора Генштаба я «окунулся» в огромный океан проблем, которыми занимался Генеральный штаб. Не дождавшись от своего непосредственного начальника даже инструктажа, как действовать и с чего начать, я стал сам «изобретать велосипед», чтобы удачно реагировать на проблемы, которые были одна сложней другой.

Но вернемся к Афганистану.

Тараки доверял Амину во всем. Ему льстило угодничество Амина на протяжении всех лет их совместной деятельности. Являясь, как и Тараки, по своей родоплеменной принадлежности пуштуном и «халькистом» (одно из двух крыльев правящей партии), своими дутыми политическими убеждениями Амин втерся в доверие лидеру партии. Вначале стал «фигурой» в руководстве НДПА, затем министром обороны и, наконец, ему было доверено возглавить правительство. Амин всячески прославлял Тараки как вождя. Внешне все эти действия казались доброжелательными и наверняка находили у простого народа соответствующий отклик, на который и рассчитывал Тараки, наблюдая эту картину. А картина была довольно простая: везде по городам и кишлакам, где надо и не надо, висели портреты Тараки; во всех газетах – портреты Тараки и его высказывания-лозунги; на каждом даже небольшом собрании или митинге – несколько портретов Тараки; каждое выступление (а Х. Амина в особенности) начинается с цитат из высказываний Тараки. Вот так Амин создавал культ Тараки. И если в обывательской среде все это и находило благоприятную почву, то Амина это совершенно не трогало, потому что он считал людей стадом баранов:

куда «вожак» поведет – туда все и побегут. А вот с интеллигенцией, духовенством и офицерством надо считаться, поскольку от их мнения и настроения зависит политический климат общества. Хитрый, коварный, но весьма активный и пробивной Амин, усердно выстраивая «замок» культа Тараки, рассчитывал, конечно, на отрицательную реакцию этого сословия. Расчет был верный: вначале эта категория общества посмеивалась над Тараки, считая затею не солидной и будучи уверенной, что делается это, конечно, с ведома Тараки, затем стала возмущаться, и в его адрес посыпалась резкая критика. Что и требовалось по замыслу Амина. Строительство «замка» культа Тараки свершилось так, чтобы в решающий момент можно было одним ударом его разрушить, а вместе с ним одновременно похоронить и Тараки. Это отвечало бы, так сказать, интересам верхушки общества. И эту операцию Амин провел «блестяще». Что касается афганской эпопеи в целом, то этой проблеме посвящена отдельная книга и автор постарался изложить свои взгляды не как сторонний наблюдатель, а лично переживший все это. Но сейчас пока целесообразно проанализировать и понять все, что касается смерти Тараки и вступления на трон Амина, чем мы в то время и занимались. Как уже было сказано, Амин фактически вытолкал Тараки в поездку на Кубу, чтобы тот не мешал ему в расчистке пути для восхождения. Отправляя Тараки, Амин рассыпался в любезностях, организовал грандиозные проводы. На центральном аэродроме Та-раки были оказаны самые высокие почести. Все выглядело торжественно и даже трогательно. Поэтому, прилетев в Москву и выслушав наших руководителей, которые пытались его отговорить от поездки, близорукий Тараки все-таки полетел в Гавану – он верил Амину как себе. А последний решил поставить последние точки в деле захвата власти. Он подкупил всех в ближайшем окружении Тараки, всю охрану, в том числе и его адъютанта подполковника С. Таруна, который сообщал Амину все, что говорил и о чем думал Тараки. Поэтому Амину было легко и просто делать упреждающие шаги.

На обратном пути Тараки снова сделал остановку в Москве. И опять был принят руководством страны, в том числе Брежневым и Андроповым. Они откровенно рассказали ему о коварстве Амина, в том числе о том, что последний отстранил от должности всех самых верных и преданных Тараки людей. Это подействовало на Та-раки, но было уже поздно.

Однако патриотические силы действовали. Они поддерживали связь с руководством наших представительств. Они же сообщили, что в день прилета Тараки ликвидируют Амина. С этой целью была подготовлена засада на дороге, по которой Амин обычно ездил на аэродром. Когда наше руководство из КГБ узнало об этой акции, то предназначенный для охраны Тараки батальон, составленный из таджиков (точнее, из мусульман) и подготовленный в Термезе, не вылетел, как предполагалось, 10 сентября 1978 года, а командир батальона майор Х. Халбаев получил команду вернуться с аэродрома в пункт постоянной дислокации и продолжать занятия по плану. Это была ошибка. Даже если бы этим, так сказать, патриотам и удалось осуществить свой замысел, то Тараки все равно нуждался в нашей охране, потому что его личные телохранители попросту уже продались.

Но Амин в засаду не попал. Он ее объехал, направившись на аэродром по другой дороге. Я убежден, что и в числе тех, кто готовил эту акцию, тоже были люди, купленные Амином, если не сказать худшее. Зная редкостное коварство этой личности, можно предположить, что это «покушение» подготовил сам Амин и дал «утечку» сведений на наших представителей, а те «клюнули» и на радостях сообщили в Москву.

Амин как ни в чем не бывало встретил Тараки, привез его в резиденцию и, чтобы тот не пришел в себя, сразу перешел к требованиям в грубой и резкой форме (точь-в-точь как обращался Ельцин с Горбачевым, когда последний прилетел в августе 1991 года из Крыма). Сообщил ему, что всех, кто наносил ущерб государству, он отстранил от занимаемой должности, за исключением четырех министров, которых должен отстранить сам Тараки. Это М. Ватанжар, А. Сарвари, Ш. Маздурьяр и С. Гулябзой. Естественно, Тараки ему отказал. Я думаю, адъютант Тараки – подполковник Тарун, которому Тараки, несомненно, передал суть своего разговора с Брежневым и Андроповым, «пообщался» с Амином. Именно после этого тот и позвонил Тараки и в предельно резкой, унижающей человеческое достоинство форме кричал, требуя выполнить его (Амина) требования. Но генсек НДПА еще не сдавался, хотя уже в морально-психологическом плане был окончательно раздавлен, о чем впоследствии дала показания его супруга.

Кстати, если быть справедливым до конца, то, на мой взгляд, первопричиной кровавых репрессий была недальновидная политика Бабрака Кармаля. Являясь заместителем генерального секретаря НДПА, то есть вторым лицом в партии, а также заместителем председателя Революционного Совета ДРА, Кармаль буквально через два месяца после Апрельской революции украдкой провел съезд «парчамистов» (одно из двух крыльев НДПА). Бесспорно, уже сам факт организации отдельного съезда этого крыла является раскольнической деятельностью, тем более что генсек партии принадлежал к крылу «хальк». Но этот съезд к тому же еще принял план захвата власти. Естественно, все это стало известно Амину. Он предложил Тараки обсудить и оценить этот возмутительный факт, но генсек, являясь либералом, не захотел идти на обострение и все спустил на тормозах. Тогда Амин стал действовать самостоятельно. Он поставил перед собою цель – ликвидировать всю руководящую верхушку «парчамистов» путем ареста тех, кто в чем-то подозревается, и высылкой из страны тех, к кому формальных претензий нет. Буквально через две недели после этого съезда Б. Кармаль «согласился» ехать послом в Чехословакию, а вслед за ним уехали и многие другие: Наджибулла – послом в Турцию, Вакиль – в Англию, Нур – в США, Барьялай – в Пакистан и т. д. В отношении других лидеров «парчам» было сфабриковано уголовное дело, по которому они обвинялись в заговоре против ДРА. Кроме того, принято решение предать их смертной казни. Причем, видимо с подачи Амина, раздавались требования – казнить публично. Руководство Советского Союза предприняло самые решительные меры к тому, чтобы предотвратить эту расправу. В числе спасенных были: С. Кешманд – в последующем долго возглавлял правительство; А. Кадыр, генерал, – был министром обороны; М. Рафи, также генерал, – вначале был министром обороны, а затем вице-президентом и др. И хотя они были спасены, но, будучи арестованными, подвергались в аминовских застенках жесточайшим пыткам. Но все это произошло летом 1978 года. А в сентябре накал отношений между Тараки и Амином дошел до такого уровня, что Л.И. Брежнев вынужден был обратиться к одному и другому с личным посланием и настоятельно рекомендовать им не допустить раскола, объединиться и направить общие усилия на благо Афганистана. Призыв был логичен и вызван обстановкой, сложившейся в этой стране. Но в условиях Афганистана вообще и тем более в той обстановке он звучал по меньшей мере наивно. И мы это в Генштабе понимали, но шаг уже был сделан. 14 сентября Тараки по телефону обратился к Амину и предложил ему приехать для выяснения отношений, учитывая настоятельную просьбу руководства Советского Союза. Амин до этого многократно отказывался от такого приглашения. А на этот раз сразу согласился. Соперники договорились о времени встречи, вплоть до того, через какой вход зайдет Амин, кто его будет встречать и т. д. Тараки принял все условия, которые продиктовал Амин. Это очень важный фактор.

Амин подъехал к тыльному входу резиденции генсека. Перед входом его встретил, как и договаривались, адъютант Тараки подполковник Тарун и пошел впереди Амина по лестнице. Вдруг сверху раздались очереди из автомата. Тарун рухнул сразу, двое были ранены, а Амин мигом выскочил назад в двери, пробежав довольно приличное расстояние к машине, сел в нее и уехал. Стреляли адъютанты – охранники Тараки. Стрельба велась с верхней площадки под небольшим углом, так что все идущие по лестнице хорошо просматривались. Спрашивается: почему пострадали впередиидущие и двое, идущие за Амином, а Амин остался цел и невредим? Да потому, что адъютанты-охранники тоже были из его, аминовской, компании. Если, к примеру, они имели задачу убить Амина и не смогли это сделать на лестнице, то у них была возможность выскочить вслед за Амином во двор и застрелить его. Но они не сдвинулись с места.

Амин «убил двух зайцев». Во-первых, блестяще была исполнена инсценировка с покушением на его жизнь, и теперь вся инициатива, а следовательно, и власть полностью перешли в его руки, Тараки же все потерял; во-вторых, Амин избавился от подполковника Таруна, который очень много о нем знал и в потенциале представлял большую для него опасность. Кроме того, Тараки для Амина теперь не представлял никакого интереса и какая-либо информация о нем уже не имела прежней ценности (то есть Тарун уже был не нужен – вот такой цинизм).

Для того чтобы придать особый трагизм факту покушения на жизнь председателя правительства, министра обороны ДРА, члена Политбюро ЦК НДПА Амина, по указанию последнего готовятся и проводятся грандиозные похороны Таруна – человека, который якобы отдал свою жизнь, закрыв телом выдающегося деятеля ДРА, тем самым выполнил свой священный долг. Далее Амин своим указом дает распоряжение о переименовании Джелалабада – крупного торгового и культурного центра на западе страны в 60 километрах от границы с Пакистаном – в город Тарун-шахр. Конечно, новое название не привилось, но в то время сам акт произвел должный эффект.

Однако все эти действия с головой выдавали автора кровавого представления, устроенного Амином. Никакие другие версии покушения на жизнь Амина не имеют логического и фактического подтверждения.

А дальше происходило то, что и планировалось Амином: оформление де-юре уже состоявшегося де-факто захвата власти. В ночь с 14 на 15 сентября он проводит заседание Политбюро ЦК НДПА, где принимается решение о созыве Пленума ЦК и обговариваются его постановления. А утром 15 сентября проводит Пленум ЦК НДПА, на котором Тараки и его соратников снимают со всех постов и исключают из партии. Генеральным секретарем ЦК НДПА избирают Амина. Кроме того, проводится заседание Ревсовета ДРА, на котором Тараки освобождается от поста председателя, а на это место «единогласно» избирается Амин. Мы видим, что наше руководство в замешательстве. В Афганистане сменилась власть. Но ведь Тараки оставлять в беде нельзя! А он был практически изолирован от всего мира, его резиденция блокирована войсками, все связи отключены, в Кабул вошли воинские части и взяли под охрану все важнейшие объекты, в том числе здания правительства. Нашим руководством принимается решение перебросить в Кабул для спасения Тараки подготовленный для этой цели батальон специального назначения. Однако Амин, очевидно, предполагал возможность такого варианта, потому что в тот же день, то есть 15 сентября, после его избрания на все высшие посты, он отдал приказ всем частям ПВО вокруг Кабула, который расположен словно на дне гигантского кратера, сбивать без особой на то команды все прилетающие и взлетающие самолеты и вертолеты. Разумеется, этот приказ стал известен советскому посольству в Афганистане, а также всем нашим представительствам, которые срочно связались с Москвой и дали соответствующую информацию. Таким образом, нашему батальону, хоть он уже и сидел в самолетах, опять лететь было нельзя. Понятно, что первые дни потрясений – 15, 16 и даже 17 сентября – обстановка была накалена. Но в последующем наше руководство могло же, выйдя непосредственно на Амина, вынудить его принять десантный батальон? Тем более что тот же Амин настоятельно просил в свое время прислать наших десантников для охраны объектов. Я считаю, что вполне могло. Могло, но конкретных шагов не предпринимало. Были лишь малоэффективные «инъекции» типа «обязать Главного военного советника в Афганистане генерала Л. Горелова обеспечить пролет наших самолетов с десантом на Кабульский аэродром». А что он мог сделать? Да ничего. При мне маршал Огарков дважды разговаривал с генералом Гореловым, и дважды становилось ясно, что генерал в сложившейся ситуации не сможет что-либо сделать потому, что лично Амин никого не принимает, даже посла, считая, что он выступал против него, а начальник Генштаба генерал Якуб ссылался на личный приказ Амина сбивать все самолеты, и никто, кроме самого Амина, отменить его не может. Но всю вторую половину сентября и целую неделю октября Та-раки был еще жив, а активных мер со стороны советского руководства по его спасению не было, хотя возможности были. А если сегодня вспомнить о судьбе президента ДРА Наджибуллы, то причиной его трагичной участи стали не только дикие нравы талибов, но и просчеты российского руководства. Ведь человек несколько лет находился в здании ООН в Кабуле, так неужели мы не могли его спасти? Конечно, могли, но не спасли. Тот, от которого лично все это зависело, являлся в прямом смысле пособником палачей, которые зверски расправились с Наджибуллой.

Но прежде трагическая участь постигла Тараки. 8 октября 1979 года произошло тягчайшее преступление. По приказу Амина начальник президентской гвардии майор Джандал, офицеры службы безопасности и президентской гвардии капитан А. Хадуд, старший лейтенант М. Экбаль и старший лейтенант Н. Рузи убили Н. Тараки. Они задушили его. А чтобы не было видно следов, палачи использовали подушку.

Но это преступление хранилось в тайне. Лишь 10 октября было кратко сообщено, что после непродолжительной, но тяжелой болезни Тараки скончался. По приказу начальника Генштаба его похоронили на кладбище Колас-Абчикан – на «Холме мучеников». Кстати, совершенно безвинную семью в полном составе Амин заточил в центральную тюрьму Пули-Чархи.

Но обратите внимание, на каком фоне был ликвидирован Тараки, с каким грузом обвинений расстался с народом и ушел из жизни. И все это организовал изощренный тиран Амин, который добрался до власти не без благословения нашего посла А. Пузанова. Конечно, сейчас любому легко критиковать чьи-либо просчеты в прошлом, но я убежден, что при нашем после в Афганистане Ф. Табееве и тем более при после Ю. Воронцове столь одиозной фигуре, как Амин, не удалось бы сотворить все то зло и коварство, на которые оказался способен этот амбициозный властолюбец. А вот при соглашательской позиции А. Пузанова и тем более Б. Иванова (КГБ СССР), на которого, естественно, опирался Пузанов, Х. Амин «расцветал», и по мере его «расцвета» росли и аппетиты. Вталкивая в могилу Тараки, он вместе с тем, в расчете обелить себя, посыпал эту могилу пеплом лжи и диких вымыслов. Вот только некоторые примеры.

Предъявив Тараки после его возвращения из поездки на Кубу требования о незамедлительном снятии со своих постов четырех министров, Амин наверняка рассчитывал на отрицательную реакцию, так как Ватанджар, Гулябзой, Сарвари и Маздурьяр были самыми близкими и верными для Тараки соратниками. Но Амину как раз отказ Тараки и был нужен. Используя свою сеть, он срочно распространяет слухи (а в Афганистане они срабатывают сильнее, чем ОРТ или НТВ у нас) о том, что Тараки от него, Амина, отвернулся, что он ему не верит, а верит четверке, которая предала ДРА и действует в ущерб государству. «Слухачи» договорились даже до того, что Тараки якобы готовит убийство Амина, но Аллах-де этого не допустит. Через два дня об этом говорили по всей стране, во всех провинциальных городах. Народ возмущался: как может Тараки отворачиваться от Амина, ведь видит Аллах, что Амин служил Тараки верно и вдруг – такая неблагодарность… После отстранения Тараки от власти и разгона всех его сторонников Амин публикует письмо ЦК НДПА членам партии, в котором все ставит с ног на голову, извращает все факты и события, обливая Тараки помоями. Вот лишь один фрагмент гнусного клеветнического письма Амина, но и он достаточно красноречив: «Попытка Н.М. Тараки осуществить террористический заговор против товарища Хафизуллы Амина провалилась… Товарищ Х. Амин проявил свою принципиальность, разоблачая культ личности Тараки. Активные сторонники Тараки – Асадулла Сарвари, Саид Мухаммед Гулябзой, Шир Джан Маздурьяр, Мухаммед Аслан Ватанжар – всячески способствовали утверждению культа личности Тараки. Он и его группа желали, чтобы значки с его изображением носили на груди халькисты. Товарищ Х. Амин решительно выступал против этого и заявил, что даже В.И. Ленин, Хо Ши Мин и Ф. Кастро не допускали подобного при своей жизни. Н. Тараки при согласии и с одобрения своей банды хотел, чтобы города, учреждения, улицы были названы его именем. Кроме того, предпринимались усилия в целях сооружения большого памятника Н. Тараки, что вызывало резкий протест со стороны товарища Х. Амина… Банда Тараки постепенно самоизолировалась, перестала подчиняться председателю Совета Министров страны и действовала как независимая группа во главе с Н. Тараки». 15 сентября, после «покушения» на Амина, произошел окончательный разрыв между Тараки и Амином, а уже 16 сентября это письмо было направлено из ЦК НДПА во все партийные организации. Весьма и даже сверхоперативно. Как в анекдоте о ретивой пожарной команде, которая выезжает к месту пожара за пять минут до его начала. Все изложенное в письме выглядит примитивно и грубо, но это действовало. И все происходит с точностью наоборот: не кто-нибудь, а именно Амин надрывался и создавал этот, так сказать, культ. Для чего? Чтобы создать хорошую цель для последующего обстрела и внедрения лжи в народную память. Но, как известно, замыслу Амина не суждено было сбыться, а его самого постигла справедливая кара. Что касается «банды» из четырех министров, то это прекрасные государственные деятели, истинные патриоты своей Родины, преданные народу Афганистана. Лично каждого я отлично знал. Особое уважение у меня вызывали Гулябзой и Ватанжар. Они служили своему народу и никакой личности не прислуживали никогда. Сожалею, что сейчас эти замечательные люди и их семьи, находясь в России на положении беженцев, бедствуют, как бедствует и весь афганский народ в итоге американской «заботы», проявляемой вот уже более 20 лет. США подключают все новые и новые силы для поддержания пожара в Афганистане. В последние годы им верно прислуживают за хорошие деньги талибы, которые ради наживы готовы уничтожить всех своих соотечественников.

Говоря об ухищрениях Амина, который старался очернить Тараки и вознести себя, мне хотелось бы его действия сопоставить с тем, что в свое время происходило у нас – как до Афганистана, так и после. К примеру, XX съезд КПСС (март 1956 года), где фактически центральное место заняли «разоблачительный» – как у Амина в сентябре 1978 года на пленуме ЦК НДПА – доклад Хрущева «О культе личности и его последствиях» и принятое по этому поводу постановление. Если это постановление вы сравните с той профанацией, которая изложена в письме ЦК НДПА от 16 сентября 1978 года, то найдете полное сходство. Разве что у Хрущева масштабы и уровень изложения малость повыше, но суть, то есть ложь и грязь, – одна и по содержанию, и по методу действий. Правда, Амин действовал при живом Тараки, чтобы тем самым убить его морально-психологически, а потом и физически. А Хрущев действовал через три года после смерти Сталина, чтобы выкорчевать даже имя его из памяти нашего народа и человечества, а себя возвеличить и провозгласить отцом «демократической оттепели». Мы помним эту «оттепель»: из тюрем выпустили по амнистии всех подонков общества, страна превратилась в экспериментальную площадку, где ломалось и перестраивалось все и вся – сама партия, Вооруженные Силы, экономика. Вот и рождались двойные обкомы, грабилась травопольная система земледелия, а кукуруза насильно насаждалась чуть ли не за полярным кругом. А начал Хрущев разоблачать культ Сталина только через три года после его смерти потому, что потребовалось как раз столько времени, чтобы убрать со своего пути всех неугодных себе и замести следы после себя (особенно в киевских и московских архивах). И Хрущев был такой же «деятельный», как Амин. И наоборот.

Или возьмите нападки Амина на четырех государственных деятелей – Гулябзоя, Ватанжара, Сарвара и Маздурьяра. И у Хрущева была группа оппонентов, которую можно было сломить только хорошо спланированной и «обоснованной» ложью. И Хрущев создал такое дело – «Об антипартийной группировке Маленкова, Молотова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова». По иронии судьбы, и там и там четыре лица. Ну как можно, к примеру, прилепить ярлык антипартийности Вячеславу Михайловичу Молотову, который был членом партии ВКП(б) с 1906 года, с 1917-го он член Петроградского ВРК, с 1921-го – секретарь ЦК ВКП(б), а с 1930-го – Председатель Правительства СССР! В годы войны Молотов являлся первым заместителем Председателя Совмина, который возглавлял Сталин. Как и другие соратники Ленина и Сталина, Молотов создавал Советский Союз, внес огромный вклад в его развитие.

Знал экономику лучше всех в стране (после него это мог сделать только А.Н. Косыгин) и отдал всю свою жизнь служению Отечеству и партии. И этому человеку, уже на седьмом десятке жизни, бросить обвинение, что он фракционер и выступает против партии?!

Что может быть подлее и гнуснее? Ну какой он антипартиец, если выступил со своим мнением по вопросам дальнейшего развития страны? Наоборот, к нему надо было прислушаться, как и к Маленкову. Тогда не было бы столько и таких чудовищных, гигантских перекосов и «нововведений» Хрущева, которые подрывали устои социализма и мощь страны. Да и вообще Хрущев ведь не партия.

И если у Молотова расходятся мнения с Хрущевым, то это не значит, что мнение Молотова расходится с партией.

А если взять последнее десятилетие, то и здесь можно провести аналогию с действиями Амина. Например, Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) выступил в августе 1991 года против политики Горбачева, направленной на развал СССР, выдвинул свою программу стабилизации обстановки и сохранения Союза, а Горбачев и Ельцин бросили его членов в тюрьму. Однако то, что одного из участников процесса по делу ГКЧП оправдали, а других, не определив, есть ли вина или нет, амнистировали, – это говорит о мерзкой лживости, на которую пускаются во имя своих целей гнусные предатели типа Горбачева и Ельцина. Афганские амины точно такие же. Тогда в момент перехода в Генеральный штаб Вооруженных Сил СССР сложившаяся ситуация в Афганистане обрушилась на меня, как громадная волна. Я обязан был знать не просто общую обстановку, но врасти во все ее детали, потому что обязан был ежедневно давать справку о происходящем в этой стране и вносить свои предложения, которыми мог бы воспользоваться министр обороны на встрече с Л.И. Брежневым или на заседании Политбюро. Изучал все, естественно, ночами – днем все бурлило и для размышлений времени практически не оставалось. Хорошо, что офицеры на это направление были подготовлены сильно, начиная с начальника направления генерала Владимира Алексеевича Богданова. Кроме того, хорошую помощь в личной подготовке мне оказали мидовцы, особенно Георгий Маркович Корниенко, а также кагэбисты и, естественно, в первую очередь, Владимир Александрович Крючков – в то время он был начальником Первого Главного управления КГБ, которое занималось внешней разведкой.

Кроме афганской проблемы, в это же время было много крупных международных и внутрисоюзных, а также наших, чисто военных вопросов, которые требовали рассмотрения, оценки, доклада руководству с выводами и предложениями.

Мне надо было глубоко разобраться во всем, что происходило и что прямо или косвенно влияло на наши военные проблемы.

Одна из проблем – диссиденты. Казалось бы, какое отношение они имеют к нам, военным? Ан нет! В течение 1978–1979 годов (да и раньше) у нас в стране проходил ряд судебных процессов над диссидентами, что для антисоветчиков США, конечно, было прекрасным поводом раскручивания оголтелой пропагандистской кампании против Советского Союза, социализма, коммунистической идеологии. Президент США Картер, весьма активно поддерживая этот накат на СССР (с избирателями надо же было заигрывать), тоже выкидывал фортели. В его бытность он отдал распоряжения о том, чтобы отменили поездки в СССР ряда официальных лиц США. На каком основании? Оснований не было. Верно говорил им, американцам, тогдашний министр иностранных дел СССР А.А. Громыко, что все это наше внутреннее дело и Соединенным Штатам нечего нам подсказывать. В США подняли вой по поводу нарушения прав человека в СССР, тогда как в их собственной стране даже в то время линчевали негров, отстреливали и загоняли в резервации последних индейцев, представлявших коренное население Америки. Эти чудовищные действия с нашими судебными процессами над несколькими десятками диссидентов даже сравниваться не могут. Однако наша страна не вмешивалась во внутренние дела США. Да, были возмущенные выступления общественности в прессе и по телевидению, но наше руководство по этому вопросу никаких советов руководству США не давало, тем более не ставило в зависимость наши межгосударственные отношения. В то же время администрация Картера не только отменяла целый ряд запланированных официальных поездок, но и приостанавливала другие различные контакты с СССР. Такие шаги со стороны руководства США все дальше загоняли наши отношения в тупик. Сложной уже в 1978 году была и ситуация вокруг нашего соседа Ирана. Дело в том, что Картер поддерживал иранского шаха и принимал срочные меры по спасению его режима, посылая в Иран множество своих «специалистов» и большие партии оружия. Несомненно, наше правительство высказало свою озабоченность этим и вынудило США сделать официальное заявление о том, что они не намерены вмешиваться во внутренние дела Ирана. Но это отнюдь не улучшило наши отношения США и на эту тему. Тем более что в последующем события в Иране развивались так быстро, что шах еле унес оттуда ноги, иранцы же вдруг выступили с проклятиями в адрес американцев.

Вдруг Картер в конце 1978 года форсирует улучшение отношений с Китаем. Это было явно направлено против Советского Союза. А в первой половине 1979 года отношения между США и Китаем становятся лучше, чем это было когда-то.

И в это время без совета с Советским Союзом Вьетнам вводит свои войска в Кампучию, по просьбе последней. В связи с этим Китай нападает на Вьетнам. Причем делается это сразу по возвращении Дэн Сяопина в Пекин после официального визита в США. Это была демонстрация силы. Естественно, от нас американцы в связи с этим ничего хорошего не услышали.

США оправдывали Китай и требовали вывода вьетнамских войск из Кампучии. Кроме того, американцы не замедлили напомнить о наших советских специалистах во Вьетнаме и предупредить, что наращивание их количества в условиях инцидента между Вьетнамом и Китаем может привести к тяжелым последствиям. Естественно, наш МИД дал отповедь американцам, заметив, что это касается наших с Вьетнамом отношений и никого более. В общем, опять тучи.

Так же внезапно американские спецслужбы выплеснули на страницы печати «утечку информации» якобы о появлении на Кубе советской бригады численностью 2600 человек с танками и бронетранспортерами. И подавалась эта чушь, будто бригада, несомненно, представляет угрозу для США. Конечно, это звучало как сенсация.

Но она была выдумана от начала и до конца. Все, все – ложь! Представьте, читатель, о какой угрозе могла идти речь, если даже это была и бригада? Но новый кризис вокруг Кубы уже обеспечен, а нашим отношениям с США опять дан подзатыльник. А ведь этот контингент советских войск фактически представлял собой всего лишь учебный центр, где обучались кубинские военные, он уже почти 20 лет находился на территории Кубы, и вопрос о нем никогда не поднимался. Вообще с 1962 года по заключенным соглашениям с Кубой у нас не было никаких нарушений. Американцы также видели «угрозу» стратегическим интересам США в Мозамбике, Эфиопии, Йемене, Анголе. И по некоторым из них администрация Картера просила определенного содействия.

Например, по Йемену. Как известно, страна была расколота на Северный Йемен, находившийся под влиянием США, и Южный, где было влияние СССР. По просьбе американцев Советский Союз давал рекомендации Южному Йемену «не задираться» и не развязывать боевых действий с Северным Йеменом.

Все эти и другие ситуации создавали в целом крайне неблагоприятную обстановку в отношениях СССР и США. Конечно, по всему перечисленному свой крест в основном несло наше Министерство иностранных дел. А Министерство обороны, Комитет государственной безопасности и другие лишь участвовали во всех этих делах. Но вся беда в том, что названные и другие проблемы, вместе взятые, прямо влияли на переговоры по ОСВ-2 (ограничение стратегических вооружений). А интересы военных, как и ми-довцев, здесь представлены непосредственно.

У читателя может возникнуть вопрос: при чем здесь, к примеру, кризис вокруг Кубы, а тем более диссиденты в СССР и переговоры о сокращении стратегического ядерного оружия? Верно! Прямой связи нет, да и внешне отсутствует какая-либо логика. Однако антисоветские силы в США и непостоянство, шараханье в крайности президента Картера, конечно, постоянно вносили поправки в избранный курс.

Дело в том, что очень часто судьба переговоров по ОСВ американской стороной ставилась в зависимость от затронутых выше событий. И прежде всего это делал сам Картер, что по меньшей мере вызывало у нашего руководства удивление и разочарование. А когда в ноябре 1979 года фундаменталисты Хомейни захватили в Тегеране посольство США и более 60 человек сотрудников стали их заложниками, Картер, судя по внешним признакам, вообще капитально растерялся. Поэтому долгое время вообще никакие вопросы между двумя странами не рассматривались, в том числе и ОСВ.

Договор ОСВ-2 превратился в «долгострой».

Приняв эстафету Белого дома от Никсона, президент Форд ознаменовал, на мой взгляд, свое правление уже тем, что летом 1975 года принял участие в совещании 35 ведущих стран мира по вопросам безопасности и сотрудничеству в Европе. Совещание проходило в Хельсинки. Подписанные документы имели три основных направления: безопасность, экономика и гуманитарное сотрудничество. Если говорить о конкретных моментах, то для нас, как и для большинства стран, важнейшим событием стало признание участниками совещания послевоенных границ и утверждение сложившейся политической карты Европы.

Народы мира с благодарностью отнеслись к этому акту. Тем более дико выглядела на этом фоне обструкция, которая была устроена Форду по возвращении его в США всеми средствами массовой информации страны, а также руководством ведущих партий. Они резко критиковали Форда за то, что он подписал документы в Хельсинки. В связи с этим легла пелена тумана и на вопросы подписания договора по ОСВ-2, то есть первое из трех направлений Хельсинки – безопасность. Новые проблемы возникли в связи с появлением новой военной техники. На мой взгляд, любой договор (если у сторон есть желание дать ему жизнь) надо подписывать в тех рамках, которые были определены первоначально. А поправки, рожденные в ходе переговоров (например, в связи с развитием техники и вооружения), можно вносить позже, дополнительно. Иначе договор никогда не будет подписан.

Но Форд, не желая ни с кем ругаться, шел вперед очень осторожно, как по тонкому льду. А ведь периодами можно было и «порычать», а кое-кому и дать по зубам, например, оголтелому «ястребу» – министру обороны США, который, засыпав американцам глаза пеплом лжепатриотизма, начал орать о наступившей «возможности применения Соединенными Штатами ядерного оружия против СССР». Естественно, переговоры рабочей группы по ОСВ в Женеве не продвигались, а тлели. Форд же при каждом удобном случае продолжал передавать нашему руководству, что он в отношении ОСВ настроен решительно. Однако в связи с отказом конгресса США Советскому Союзу в предоставлении режима наибольшего благоприятствования в торговле (1974 год), разумеется, по политическим мотивам (что никак не было связано с проблемами эмиграции, как нам пытались внушить), в советско-американских отношениях начался спад. С того момента тенденция ухудшения отношений прошла через все президентство Форда и перекинулась к Картеру. И хотя не только в проблемах ОСВ были пущены хорошие корни, но реальные возможности реализованы не были. Справедливости ради замечу, что в этом виноваты не только Форд и его администрация, но и наши политики. Однако Картер с первых дней президентства решительно заявил о своем намерении радикально сократить ядерные вооружения, поэтому не пошел сразу по пути преемственности и, следовательно, завершения – подписания договора ОСВ-2. Но жизнь внесла свои поправки, и широкий замах Картера все-таки вошел в рамки, уже определенные проектом договора ОСВ-2, над которым работали много лет. Но и здесь он первоначально хотел повернуть все так, будто договор сверстан только при нем. Отсюда и поползновения на наши интересы (сокращение наших тяжелых ракет на 50 процентов, запрещение строительства – а у нас они уже строились – мобильных межконтинентальных баллистических ракет и т. п.). В то же время новые условия, разработанные с участием Картера, американскую сторону ни к чему не обязывали. То есть определялись совершенно новые условия только для нас. Все это вызвало резкое осуждение со стороны советского руководства и посеяло недоверие к личности Картера. Действительно, демагогия и популизм были налицо. Это наложило отпечаток и на создание и подписание договора ОСВ-2. Фактически было затрачено еще почти два года, чтобы проект договора приобрел окончательную форму и мог быть представлен главам государств на подпись. Наконец летом 1979 года договор по ОСВ-2 был подписан, а вскоре был ратифицирован Верховным Советом СССР. Однако конгресс США его так и не ратифицировал. Много лет спустя, осенью 1995 года, Нобелевский институт решил провести конференцию по вопросу «Кто виновен в разрушении наметившегося в конце 1970-х – начале 1980-х годов потепления между СССР и США». Институт пригласил в основном ветеранов – политиков, дипломатов, военных Советского Союза и Соединенных Штатов. Однако среди них были, так сказать, и действующие, то есть находящиеся на службе. По замыслу руководства института эти команды должны были в полемике открыть истину. Разумеется, устроители конференции подбрасывали в дискуссию свои «наводящие» вопросы.

В составе группы от России в числе прочих принимали участие: А.Ф. Добрынин, представлявший МИД и ЦК; Л.В. Шебаршин – как представитель КГБ; А.А. Ляховский и В.И. Варенников – оба от Министерства обороны СССР. Американскую сторону представляли три бывших директора ЦРУ, бывшие дипломаты и политики. Должен был приехать и Бжезинский, однако, посмотрев, кто будет принимать участие от России, сразу ретировался и сказался больным. Думаю, что главной причиной тому было появление в нашем списке Анатолия Федоровича Добрынина. Возможно, Бжезинского смущали и другие. Но главное – Добрынин, который блестяще знал все тонкости и видел весь «айсберг» проблемы, а не только его верхнюю часть. Ведь, будучи послом СССР в США, точнее, являясь самым сильным и самым долговечным послом Советского Союза, Анатолий Федорович Добрынин создавал прекрасную обстановку для контактов со всем, без исключения, окружением шести президентов США, как и с самими президентами, исключая покойного Дж. Кеннеди: Л. Джонсоном, Р. Никсоном, Дж. Фордом, Дж. Картером и Р. Рейганом. Учитывая, что Бжезинский входил в команду Картера (был помощником президента по безопасности), то и он попал в сферу внимания Добрынина. Судя по сообщениям в прессе, у Бжезинского с Картером были даже приятельские отношения. Поэтому, на мой взгляд, Бжезинскому неудобно было бы в присутствии Добрынина лгать для того, чтобы в очередной раз опорочить Советский Союз (а для Бжезинского «деяние» такого рода – просто патологическая потребность, как у наркомана принятие дозы наркотика) и, естественно, показать в благовидном плане Соединенные Штаты и президента того времени Картера. Поэтому эту задачу Бжезинский поручил выполнить своему заместителю.

Тогда главным аргументом американцев был ввод наших войск в Афганистан. Мол, коль вы ввели в декабре 1979 года свои войска в эту страну, «США решили не ратифицировать договор ОСВ-2». Мы же доказали американцам, что нератификация договора была одним из мощных ударов конгресса по Картеру, которого они решили на завершающем этапе президентства «утопить», чтобы он и не пытался выставлять свою кандидатуру на второй срок.

Даже не разбирая всех нюансов, а лишь взглянув на эту так называемую связку – ввод наших войск в Афганистан и ратификация договора ОСВ-2, нельзя не удивиться бесцеремонной бестолковости американской стороны. Ну никак одно не может обуславливать другое или быть в зависимости. Афганская проблема – это отношения СССР и ДРА, а не СССР и США. И если здесь есть какие-то нарушения, то это дело ООН, а не США. А вот договор ОСВ-2 – это отношения США и СССР. Больше того, эти отношения, и особенно сама проблема ОСВ-2, являются судьбоносными для человечества. При чем здесь Афганистан? Где находится Афганистан и где – ракеты?! О такой «связке» говорит поговорка: «В огороде – бузина, а в Киеве – дядька!» Но к этой встрече в Нобелевском институте в Осло автор еще вернется. А сейчас кратко – об Афганистане, который тоже «свалился» на Генштаб и, следовательно, на меня тоже. Если в начале 1979 года советское руководство на просьбу афганского правительства ввести войска отвечало категорическим «нет», то 12 декабря 1979 года это же руководство принимает принципиально противоположное решение: ввести советские войска в Афганистан по настоятельной просьбе афганской стороны и с учетом сложившейся вокруг этой страны ситуации, имея в виду договорные обязательства. Причиной и поводом к принятию такого решения было не просто стремительное развитие событий. И не только убийство Тараки в октябре 1979 года. Главным было то, что, по данным нашего КГБ, Амин (после безуспешного и многократного обращения к Москве с просьбой ввести войска) начал заигрывать с американцами. Конечно, Амин не был американским агентом, как кое-кто поговаривал в КГБ, но игру свою он с ними начал. Нам же, кроме того, нельзя было больше спокойно смотреть на развязанный Амином террор против своего народа. В основе решения советского руководства лежал расчет на то, что присутствие наших войск в Афганистане позволит остудить горячие головы сторонников Амина, да и оппозиционных сил и, наконец, исключит возможные поползновения американцев, стабилизирует обстановку. Сегодня можно критиковать наше руководство со всех позиций, но известно одно: оно совсем не задумывалось о том, что надо или не надо делать выбор между политикой разрядки и вводом наших войск в Афганистан. Наши руководители, к сожалению, считали, что здесь нет и не может быть никакой связи и что ввод войск будет разрешен на двусторонней основе. Однако все пошло кувырком и совсем наоборот. Не история, как заявляют даже сейчас некоторые политики, осудила Советский Союз, а Соединенные Штаты поработали умно и коварно. (Еще бы! С их богатым опытом по Вьетнаму!) Американцы сделали все, чтобы завопил практически весь мир в связи с советским, так сказать, экспансионизмом. Это был обвал. Мы в Генштабе вертелись как белки в колесе, отыскивая теперь уже не выход, а хоть какие-нибудь облегчающие для нашего руководства позиции. Мы «вооружали» наших руководителей всевозможными выкладками, в том числе развенчивали американцев в том, что у них двойные стандарты: одно дело – оценка действий США (например, во Вьетнаме или Доминиканской Республике) и другое дело – действия СССР.

Однако самое интересное в политике США того времени в связи с афганскими событиями было то, что США на каждом углу обливали «помоями» Советский Союз за его «агрессию» и одновременно сделали все, чтобы наши войска ни в коем случае не покинули Афганистан. Американцы лезли из кожи, чтобы активизировать оппозицию в Афганистане и железной хваткой принудить советские войска воевать, а не располагаться гарнизонами, тем более чтобы мы и не подумали осуществить обещание Л.И. Брежнева вывести наши войска через несколько недель, данное им еще в начале ввода наших войск.

Выбрасывание огромных денег, бесчисленного вооружения, боеприпасов, различного имущества, подключение других стран (особенно Пакистана и Саудовской Аравии), создание по соседству с Афганистаном мощной инфраструктуры для подготовки отрядов моджахедов – такова была центральная линия действий американской администрации.

«Холодная война» вступила в новый этап своего развития.

Весь 1980 год вынуждены были работать в условиях, когда в США правила администрация Картера и, что особенно важно, в ее составе был суперсовременный антисоветчик Бжезинский. Он сыграл особую, естественно крайне негативную роль в судьбе отношений США – СССР. Ни госсекретарь Вэнс, ни министр обороны Браун, ни другие официальные лица так не давили на Картера, как Бжезинский. В конечном итоге Бжезинский, переиграв все окружение президента, капитально оседлал Картера и бесцеремонно погонял его в проведении антисоветской политики. Ввод советских войск в Афганистан был неоценимым подарком для Бжезинского. И он с благодарностью судьбе максимально этим воспользовался – сделал руками Картера против Советского Союза все, что было возможно в то время.

В октябре 1996 года случай забросил меня в США, где помимо других у меня состоялась встреча и с Бжезинским. Он говорил сидя. Я заранее знал, что он скажет (меня даже подмывало прервать его словами: «Господин Бжезинский, давайте я продолжу вашу речь…»), и поэтому не столько анализировал его тираду, сколько рассматривал худощавое, надменное лицо, как у многих поляков, лицо злобствующего, но еще не утратившего рассудка сухого старика.

Рассматривал и думал: откуда у этого человека столько злобы и ненависти ко всему российскому, русскому? Даже если он сформировался как личность в период диктатуры Пилсудского, то и в этом случае не должно быть такого отторжения от всего русского.

Разумеется, у него могли быть антикоммунистические, антисоветские выпады, тем более если семья Бжезинских была богатой.

Но почему у него в основе всего был антироссийский подход, почему он столь резко выраженный русофоб? Если считать причиной все обиды разделов польских земель, то он совершенно не прав. К примеру, Петр Великий, разгромив в 1709 году шведов под Полтавой, вернул Августу II польский престол. В основе последнего (третьего) раздела Речи Посполитой лежал отход этнически польских земель Пруссии и Австрии, но не России. Наполеоновские исходы и разгром Наполеона вызвали новые потрясения на польской земле. Да в том году и появилось королевство Польское (или царство Польское), как составная часть России. Но этого могло и не быть, не появись Наполеон в Восточной Европе. Далее революционные потрясения – в России и в Польше: 1905 год, февраль 1917 года, октябрь 1917 года. В 1918 году советское правительство приняло подписанный Лениным Декрет об отказе от договоров и актов, заключенных правительством бывшей Российской империи о разделах Польши. Но Версальский мирный договор 1919 года оставлял за Германией всю Силезию и ряд других земель. Однако при чем здесь Россия? Вторая мировая война, развязанная гитлеровской Германией, нанесла большой ущерб Польше и принесла огромные страдания польскому народу. Но от немецко-фашистской оккупации освободила Польшу именно наша Красная армия, при этом только убитыми потеряв 640 тысяч воинов (кстати, я на территории Польши был ранен дважды: на Магнушевском плацдарме и при форсировании Одера). А ведь Бжезинский не нюхал пороха, когда его соотечественники были в беде. Но особо важно подчеркнуть, что именно благодаря настойчивой и последовательной линии Сталина на Тегеранской – 1943 года, Крымской – 1945 года и Потсдамской – 1945 года конференциях Польше были возвращены ее исконные земли и была установлена западная граница по рекам Одер и Нейсе. Спрашивается: откуда у Бжезинского такая ненависть к России? А если вспомнить ту материальную, финансовую, интеллектуальную помощь, которую оказал советский народ польскому народу в послевоенное время, то каждому поляку надо кланяться в сторону России, а не ворчать. Одно только восстановление Варшавы чего стоило Советскому Союзу! Тем более в то время, когда половина нашей собственной страны еще лежала в руинах. Я смотрел на Бжезинского и удивлялся – почему он такой злой на нас? Ведь 640 тысяч советских воинов погибло за освобождение Польши. Или этого делать было не надо? Пускай работали бы лагеря массового уничтожения поляков в Освенциме и Майданеке? А ведь они же функционировали уже в 1940 году… Мы, Советская армия, СССР, спасли Польшу и поляков. И вот во времена Картера американский поляк Бжезинский сделал все, чтобы максимально взвинтить отношения СССР и США.

Внимательно анализируя его деятельность, все больше приходишь к выводу о том, что это крупный, международного масштаба, провокатор. Опасно подпускать такого типа людей к большой политике. Это все равно что людоеда ставить, допустим, хирургом. В первые дни и месяцы ввода наших войск в Афганистан Бжезинский выколотил из Картера по афганской проблеме все возможное и невозможное.

Получая ежедневно сводку Главного разведывательного управления Генштаба по обстановке в мире (сводка давалась министру обороны, его первым заместителям и в первую очередь начальнику Генерального штаба, начальнику Главного политического управления, а также первым заместителям начальника Генерального штаба), мы отмечали, что практически не было такого дня, чтобы президент Картер, как школьник, который впервые увидел телекамеру, не распинался бы перед американцами, нагоняя черные тучи на политический небосклон.

«Ничего нет трагичнее в мире в сравнении с изуверским шагом Советов, посягнувших на суверенитет Афганистана и его свободолюбивого народа. Это, конечно, еще только прелюдия к главному. А главное – вслед за Афганистаном будет Пакистан или Иран, но, возможно, и то и другое. Почему именно эти страны? Да как же может быть иначе? Ведь глобальная цель СССР – выход к Индийскому океану! А что означает выход в Индийский океан такой сверхдержавы, как Советский Союз? Это прямая угроза национальным интересам и безопасности уже непосредственно Соединенным Штатам (хотя от американских берегов туда 12–15 тысяч километров. – Авт.), – твердил Картер. – А коль так, то надо принимать всяческие и экстренные меры. Какие уж там переговоры по ОСВ! Разве сейчас до них? Все идет на второй план, в том числе и ядерное оружие. Сейчас главная опасность для мира и в первую очередь для США представляют войска Советского Союза в Афганистане. Вот куда должен смотреть весь мир и в первую очередь американцы».

Такой ход мыслей вдалбливал обывателю Картер, повинуясь, естественно, серому кардиналу Бжезинскому. А тот все потирал руки – Картер даже первые новогодние дни весь свой интеллект направил на те «драматические» события, которые Советский Союз развязал на Среднем Востоке.

Вот такие дела! Драма! Нет, мир должен немедленно принимать к СССР меры. Иначе – катастрофа!

И мир, через послушную ООН, с помощью США принимал меры: заклеймил СССР и пригвоздил его к позорному афганскому столбу. Американцы обожглись на вьетнамской афере, поэтому знают и «почем фунт лиха», и как втянуть в подобную аферу других. А втянув, знали, как и что надо делать, чтобы годами качать политическую прибыль, загоняя своего противника в долговую яму и лишая его многих позиций, составлявших мировой авторитет страны. Картер – Бжезинский (а точнее, наоборот) своими хамовато-циничными действиями хотели максимально жестко «проучить Советы» за Афганистан. Президент США опустился даже до того, что организовал бойкотирование Олимпийских игр, которые проводились в Москве летом 1980 года. И некоторые страны (что значит зависимость!!!) действительно не прислали своих официальных команд – от них приехали спортсмены лишь в частном порядке. Конечно, Бжезинский знал, что «афганский конь» не вывезет Картера в президенты на второй срок. Но Картер этого не знал и из кожи лез – старался. А Бжезинский все просчитал. Он, кстати, видел, что президент явно перегибает палку и тем самым наносит ущерб себе, но не удерживал Картера от перегибов, а подталкивал к ним. Возникает справедливый вопрос: как же так – сам входит в команду президента и вдруг почему-то не заботится о его имидже? Представьте, что именно так и было. Но почему? А потому, что политически ненавидящему Россию Бжезинскому было несравненно важнее нанести ущерб нашей стране, нежели блюсти престиж Картера. Замарать, навредить, оболгать Советский Союз – это стало не только генеральной линией Бжезинского, но и целью его жизни. Вот почему он даже сейчас пользуется значительным весом в антисоветских, антироссийских кругах США. Вообще-то, являясь у Картера помощником по безопасности, Бжезинский не мог не понимать, что с провалом шефа он тоже обязан будет уйти, поскольку новый президент придет со своей командой. Казалось бы, надо было хоть и снижать престиж Картера на антисоветском поприще, но в таких разумных пределах, которые бы позволили ему надеяться на переизбрание. Однако сознание Бжезинского от одного наименования Советского Союза или России просто заклинивало, и он уже действовал как разъяренный бык при виде красной тряпки. В итоге деятельность Картера для нас, как и для народов планеты в целом, была негативной. По главному его курсу, то есть укреплению мира (в том числе ратификации договора ОСВ-2), был полный провал. В январе 1981 года президентом США становится Р. Рейган, с первых дней своего руководства перешедший в атаку на жалкие остатки потепления, которые кое-где еще просматривались в отношениях между США и СССР. Он явно хотел блеснуть. Надо не забывать, что Рейган артист, стремление же блеснуть характерно для любого нормального артиста. Напрасно пытаться отыскать у Рейгана водораздел между президентом и артистом, так как он всегда и везде был в обеих ролях одновременно. Рейган хотел не только блеснуть у себя в Штатах, но и в мире в целом. И не просто блеснуть, а, используя все негативы своего предшественника, основательно его переплюнуть. Естественно, важнейшей платформой в этих планах был антисоветизм. Отсюда можно в принципе представить, каким был этот рейгановский период для дипломатов и для нас, военных, особенно если взять переговорный процесс и стремление США оболванить мир своей глобальной Стратегической оборонной инициативой (СОИ).

Вот с такой ситуацией приходилось иметь дело на внешнеполитическом поприще в период моего становления в Генштабе.

По-своему сложным в то время был и процесс внутренней жизни в СССР, – я имею в виду прежде всего строительство и развитие Вооруженных Сил, приведение их структуры и способов применения в соответствие с новыми видами оружия и боевой техники, которые поступали на вооружение. Это был период расцвета всех видов оружия и систем управления ими. Особо ярко это было выражено в стратегических ядерных силах и в первую очередь в Ракетных войсках стратегического назначения. В мое время этими войсками командовал генерал армии В.Ф. Толубко.

Во-первых, сами тяжелые ракеты совершенствовались, и поэтому к их маркировке добавлялась приставка – УТТХ, то есть усовершенствованные тактико-технические характеристики. Появлялись улучшенные системы управления, разделяющиеся головные части (РГЧ), был сделан мощный задел на перспективу – в том числе должна была появиться тяжелая ракета с минометным стартом, головная часть которой несет десять и более боевых частей.

Во-вторых, появился подвижный ракетный комплекс «Пионер» с дальностью стрельбы от 500 до 5000 километров. Комплекс очень эффективный – высокая живучесть, точность удара, маневренность. Он позволил высвободить тяжелые ракеты от планирования выполнения задач в ближайших к Советскому Союзу районах Европы и Азии и перенести удары первых на более отдаленные цели. В-третьих, в РВСН появились боевые железнодорожные ракетные комплексы (БЖРК). Систематическое перемещение этих комплексов, конечно, вносило неразбериху в планирование американцев – они не могли, не способны были просто физически в любой момент определить точные координаты этих ракетных комплексов, а следовательно, не могли выдать и данные для прицеливания тех средств, которые должны были их уничтожить. Мы это достоверно знали.

Говоря о РВСН, нельзя обойти и две другие составляющие триаду стратегических ядерных сил – стратегические ядерные средства ВМФ и ВВС.

В Военно-морском флоте – Главнокомандующий – Адмирал Флота Советского Союза Сергей Георгиевич Горшков – основу ядерных средств составляли атомные и дизельные подводные лодки класса БДР. Были и многоцелевые лодки, которые несли и ракеты, и торпеды с ядерными зарядами. Наконец, надводные корабли делились на ракетоносцы, которые несли крылатые ракеты для ударов по надводным и наземным целям, и авианесущие, на борту которых размещалась авиация, способная наносить удары ядерными боеприпасами. Но особо надо отметить, что в то время открывалась отличная перспектива – атомный подводный флот ожидал новую подводную лодку, которую назвали «Акулой» (941-й проект). Этот катамаран состоит из двух параллельно расположенных корпусов, соединенных поверху и бортами. Каждый корпус несет 10 ракет, в свою очередь, каждая ракета имеет головную часть из 10 боевых зарядов. Таким образом, одна подводная лодка несла 200 ядерных зарядов, каждый из которых должен был поражать свою цель. Наконец, на флоте имелись и береговые ракетные комплексы с крылатыми ракетами «Берег – корабль». Это оперативно-тактическое средство в стратегические ядерные силы не входит, но имеет большое значение в борьбе с корабельными группировками и при обороне побережья. Что касается Военно-воздушных сил – Главкомом был Главный маршал авиации Павел Степанович Кутахов, – то, на мой взгляд, как стратегическое ядерное средство они и в прошлом, и тем более сейчас все больше утрачивают свое значение. Самолеты дальней авиации просто не долетят до назначенных целей. Тем более что и необходимости такой нет – часами лететь за тысячи километров, тогда как в считаные минуты баллистические ракеты могут решить те же задачи и без потерь. Другое дело, если самолеты являются носителями крылатых ракет с дальностью действий в 6 тысяч и более километров. К примеру, самолет поднялся на 10–12 километров, в заданном направлении сбросил с борта до 20 такого типа ракет (плюс с неотражающей поверхностью), а сам развернулся и полетел на базу. А крылатая ракета, пролетев в благоприятных условиях основное расстояние за 1–1,5 тысячи километров, снижается в плотные слои и, продолжая лететь на предельно малой высоте (100–200 метров), идет к цели, являясь практически неуязвимой. Очень эффективно. Но ВВС несравненно сильны своей фронтовой и армейской (штурмовой) авиацией. И особенно если она с ядерным оружием. Эта авиация практически незаменима в любой операции, особенно когда речь идет о поражении подвижных целей. Стратегические ядерные силы, безусловно, являются средством нападения. Точнее и разумнее – средством сдерживания. Нападать, а следовательно, применять ядерное оружие – конечно, это самоубийство, что наконец понимают уже все. Но учитывая, что в мире еще есть маньяки и мы не застрахованы от самой дикой неожиданности, то мы и обязаны стратегические ядерные силы (начиная от системы предупреждения о ракетно-ядерном нападении – СПРН) содержать в полной готовности к немедленному применению и быть уверенными, что любой ядерный агрессор в случае нападения получит возмездие, то есть наш неприемлемый удар, и перестанет существовать вообще.

Этим мы и занимались. И хотя для меня эта область была до 1979 года знакома лишь в общих чертах, мне удалось с помощью офицеров наших управлений не только все освоить в короткие сроки, но и пустить корни – выходить на заседания «пятерки» с предложениями по вопросам сокращения стратегических ядерных вооружений, а на наших тематических (часто научно-технических) совещаниях активно участвовать в выработке линии развития того или иного вида оружия.

Конечно, развитие Сухопутных войск – Главнокомандующим в то время был генерал армии И.Г. Павловский – для меня особых проблем не представляло, хотя детали производства бронетанковой техники, современной артиллерии, войсковой ПВО и особенно армейской авиации были мне не известны. Особую нишу в познании всего и вся по Сухопутным войскам занимали НИОКРы – научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы.

А вот ПВО страны – Маршал Советского Союза Павел Федотович Батицкий передавал главное командование этим видом ВС маршалу авиации Александру Ивановичу Колдунову – были предметом такого же изучения, как и стратегические ядерные силы в целом, как и ВМФ. Чтобы знать на высоком уровне флот и ПВО страны, особенно противоракетную оборону (построенную в том числе и особенно вокруг Москвы), требовалось и много времени, и сил. А знать было необходимо для того, чтобы правильно выстраивать политику развития Вооруженных Сил в целом и техническую политику в частности, а также, чтобы правильно организовывать их подготовку.

Отдельно и достаточно много времени занимало изучение родов войск, в том числе воздушно-десантных войск, разведывательных, инженерных и химических войск, автотракторной службы Министерства обороны. Особое место занимали проблемы связи, поскольку материальную основу управления Вооруженными Силами надо было не только знать досконально, но и видеть перспективу развития, что всегда мог блестяще представить маршал войск связи А.И. Белов.

Наконец, тыл и строительные войска. Тылом командовал Маршал Советского Союза Семен Констатинович Куркоткин. Тыл в наших стратегических планах занимал исключительное положение. Поэтому мы ясно представляли себе не только принципиальное эшелонирование тыла, но и его состояние на каждом стратегическом направлении, в важнейших группировках войск (таких, например, как Группа Советских войск в Германии). Мы четко и ясно представляли себе, какие, в каких объемах и где создавались запасы: неприкосновенные – на случай войны и текущие – для обеспечения повседневной жизни. Сегодня особо важно подчеркнуть: запасы у нас были такими, что они гарантированно обеспечивали многомесячное ведение боевых действий всеми Вооруженными Силами без поставок из народного хозяйства. А сейчас в результате преступно-халатного отношения к обеспечению Вооруженных Сил вообще и сохранению запасов в частности эти неприкосновенные запасы («НЗ») в подавляющем большинстве иссякли – пошли на повседневное обеспечение жизни личного состава и деятельности войск или разворованы. Возникает вопрос: а если грянет гром? А если завтра война?

Что делать? Никто в стране на это ответить не может, а соответствующие должностные лица говорят: не надо сгущать краски. И это еще больше усугубляет проблему. Надеемся, с приходом нового Президента РФ В.В. Путина и нового министра обороны С.Б. Иванова обстановка изменится к лучшему. Во всяком случае, основания для таких надежд имеются. Такие параллели – что было и что есть – можно проводить до бесконечности. Кстати, раньше боевая учеба (маневры, стрельбы всех видов, вождение боевых машин, кораблей, самолетов) била «ключом». Сейчас – все «ключи» пересохли. Никто не водит, не стреляет, учений не проводят. Почему? Нет денег! Несколько слов о военных строителях. Главным строителем Вооруженных Сил был маршал инженерных войск Николай Федорович Шестопалов. Всего в 1980-х годах строителей насчитывалось более миллиона. Они не только создавали инфраструктуру Вооруженным Силам, но и по указанию руководства страны строили многие объекты для государства. Однако весь состав строителей учитывался как ресурс, и в случае объявления особого положения все они шли на пополнение боевых частей. Поэтому в программе обучения военного строителя имелись не только чисто строительные специальности, но и изучение общевойсковых дисциплин (уставы, материальная часть оружия, стрельбы, тактическая подготовка).

Конечно, в сферу внимания Генштаба входили и все, кто был в других ведомствах (министерствах), но носил погоны и имел оружие. Это в первую очередь Пограничные войска, входящие в состав КГБ, и войска МВД. Кроме того, еще со времен Хрущева некоторые министерства, например Министерство среднего машиностроения, начали «баловать» выделением в их подчинение воинских формирований, которые насчитывали несколько тысяч человек. Они тоже учитывались в общем плане использования ресурсов. Разумеется, такого типа вопросы были прерогативой Главного организационно-мобилизационного управления, но мне, как и все остальное, должно было быть известно.

Прошли первые пять-шесть месяцев моего напряженного труда в Генеральном штабе. Я уже фактически адаптировался. А через год – свободно оперировал точными и самыми свежими последними сведениями из любой военно-политической области, пользовался на память любыми цифрами. Хорошо знал все группировки войск и сил флота. Имел необходимый для служебной деятельности широкий круг знакомств, особенно в МИДе, КГБ, Военно-промышленной комиссии при Совмине, Госплане, в ряде министерств, в Академии наук, во многих КБ, НИИ и крупных предприятиях. Быстро устанавливал деловые связи с руководством союзных республик. Но самое главное – были быстро найдены контакты с окружением Л.И. Брежнева. А если точнее, то эти лица сами проявили инициативу к этому. Дело в том, что для Совета обороны, председателем которого являлся Леонид Ильич, все документы готовились у меня. Поэтому необходимость тесных контактов просто была вызвана жизнью. Секретаря Совета обороны, которым в то время был С. Ахромеев, мы (Огарков, Ахромеев и Варенников) договорились с моим приходом в Генштаб не менять, чтобы не создавать проблем для Брежнева.

В целом оказалось, что не так страшен черт, как его малюют! До работы в Генеральном штабе я, как и все старшие и высшие офицеры Вооруженных Сил, смотрел на этот орган не просто с глубоким уважением, но поклонялся ему и говорил о нем с придыханием. Когда же сам окунулся в этот «атомный» котел, то, с одной стороны, представления об этом органе подтвердились, а с другой – оказалось, что при желании все можно постичь, в том числе и функции офицера Генштаба.

Дело прошлое, но даже тогда (а сейчас я даже уверен) у меня было подозрение, что главная цель некоторых «авторов» (но не Огаркова) моего перевода в Генштаб – сломать меня. Не хочу я о них говорить, но мне было ясно, что расчет был именно такой. Эти авторы убедили Огаркова и Устинова, что надо взять Варенникова: хорошо командует округом, вот ему и карты в руки – пусть поработает в Генштабе. Если же оценить прохождение моей службы поверхностно, то действительно создавалось впечатление, что офицер, фактически не имеющий никакого навыка работы в крупном штабе, вдруг попадает в Генштаб, да еще и в возрасте 56 лет. Конечно, у такого офицера путь один – выход к финишу в службе. Но эти авторы не учли некоторых обстоятельств.

Во-первых, на протяжении всей службы я лично исполнял многие документы – приказы, директивы, донесения, распоряжения, писал сам себе все доклады и т. д., поэтому у меня в этом плане была большая практика. Вспоминается один довольно интересный эпизод. Это произошло в то время, когда я служил в должности первого заместителя Главнокомандующего Группой Советских войск в Германии. Однажды я представил главнокомандующему генералу армии С.К. Куркоткину доклад с моими оценками состояния ПВО Группы, в котором вносил конкретные предложения по ее совершенствованию с учетом существующей ПВО в Советском Союзе и ГДР в целом. Предложения были сильные и весьма убедительные. Куркоткин внимательно прочитал весь доклад, затем вернулся и заново «прошел» текст, но уже делая пометки на полях. Закончил, посмотрел на мою подпись, затем перевернул последнюю страницу, где на секретном документе обязательно печатается фамилия непосредственного исполнителя документа. Там стояла моя фамилия, номер рабочей тетради и фамилия печатавшей доклад машинистки. Прочитав эти данные, Куркоткин посмотрел на меня удивленно и спросил: – Кто все-таки автор этого доклада? – Вы же убедились, что доклад исполнен мною. – Странно, очень странно… Разумеется, я не вступал в полемику, хотя Куркоткин к этому меня склонял. Он был человек недоверчивый, с подозрительным характером, а к людям, которые служили до него вместе с генералом армии Куликовым, его предшественником на Группе, он вообще испытывал неприязнь – считал, что окружение Куликова может быть только тупое и, следовательно, умных документов от них ждать нельзя. Во-вторых, встречаясь с незнакомой проблемой, я старался ее детально изучить. При этом не гнушался ничем. Если надо было получить какие-то сведения от лейтенанта или даже от солдата – я это делал. Все знали мой склад характера и часто сами шли, чтобы доложить и прояснить мне некоторые вопросы. Как-то в Прикарпатский военный округ поступила первая партия нового оружия – станковые гранатометы. Я приказал все отдать на вооружение в Железную дивизию (г. Львов), а в остальные дивизии послать по несколько штук для изучения офицерским составом. Издал по этому вопросу директиву. Приблизительно через месяц поинтересовался, как в Железной дивизии идет освоение. Доложили, что дивизия стреляет из гранатометов и выполняет все упражнения. Тогда, вызвав из управления боевой подготовки офицера, поставил ему задачу – на следующий день подготовить на львовском стрельбище учебное место для изучения станкового гранатомета и стрельбы из него. Преподавать должны солдат или сержант и оружейный мастер из того полка, который завтра будет стрелять. Желательно, чтобы это учебное место было на фланге стрельбища (лучше там, где пристреливают оружие). В 10.30–11.00 я подъеду, и будем заниматься все вместе. Офицер организовал все точно. Я приехал в установленное время, и мы приступили к занятиям. Моими «учителями» были два сержанта. Оба – отличные методисты. Минут через тридцать к нам подъехал генерал-полковник Николай Борисович Абашин – первый заместитель командующего войсками округа. Мы поздоровались.

– Я пронюхал, что вы в этих краях, и решил отыскать, чтобы посоветоваться по одному вопросу, – начал было Николай Борисович.

– Присаживайтесь к нам, – пригласил я его. Мы сидели на траве, перед нами на плащ-палатке лежал до деталей разобранный станковый гранатомет. – Вот закончим все с гранатометом, а затем разберем ваш вопрос.

Абашин тоже, как и я, сбросил китель и без особого энтузиазма устроился рядом. Но по ходу изучения проявлял все возрастающий интерес, а после стрельб вообще пришел в восторг. И на то были причины – гранатомет был очень эффективным оружием. Что касается наших «педагогов», то мы не только были им благодарны, но и гордились, что в округе есть такие воины. Николай Борисович Абашин часто любил об этом вспоминать. Но ведь таких примеров много.

В-третьих, если на моем пути встречается препятствие, то я принимаю все меры к тому, чтобы его решительно преодолеть. Чем больше против меня противодействие, тем выше, сильнее и активнее становятся мои действия. Так было на протяжении всей моей жизни и службы. Я никогда не нуждался в «сильной руке», а тем более не искал покровительства (хотя оно иногда и проявлялось, но эти покровители преследовали свои цели). Однако когда мне противодействовали, а я знал, что прав, то считал в таких случаях: если требует дело – можно идти на самые крайние меры. Так я и поступал.

Когда же я попал в Генштаб, то сразу почувствовал, что некоторые лица были по-своему заинтересованы в том, чтобы я пришел сюда. Они были уверены, что, не имея ни малейшего опыта в этой области, я в короткое время «скисну». Я же максимально мобилизовался и твердо шел вперед.

Итак, в Генеральный штаб Вооруженных Сил СССР я вошел с парадного входа и со временем, когда закончил службу в этих стенах, вышел тоже через парадный вход, а не раздавленным, как этого кое-кто ждал. В то же время я горжусь тем, что служил в Генеральном штабе. Особенно приятно вспомнить, что моими коллегами по службе были С.Ф. Ахромеев, А.И. Грибков, П.И. Ивашутин, В.Я. Аболинс, Н.В. Сторч, А.И. Белов, Н.Ф. Червов, И.Г. Николаев.

Глава 2

Откуда исходит угроза миру

Необходимость создания труда с правдивым показом истинной угрозы миру. – Оценки. – Соотношение военных сил между Востоком и Западом. – Два направления в мировой политике. – Выводы и перспективы

В кругу политиков, дипломатов и военных частенько муссировалась мысль о том, что мы в пропагандистском плане отстаем от Запада, и особенно от США. Действительно, если идет «холодная война» и наши оппоненты, не придерживаясь элементарных правил этики и приличия, беспардонно лгут, обливая грязью Советский Союз и его народ, то нам надо не оправдываться и отбиваться, а нападать самим. Естественно, для нас неприемлемы методы, какими пользуются американцы, но наступать надо. И именно правда, а не ложь будет еще более эффективным оружием в этом наступлении. А повод к активным действиям для нас, военных, был: в США выпустили огромным тиражом, со множеством иллюстраций, книгу «Советская военная мощь». Показывая широко все виды Вооруженных Сил СССР, авторы довольно напористо внушали американским читателям, что такая, ничем извне не вызванная мощь угрожает их стране и она (эта мощь) якобы может в любой момент нанести удар, обеспечив агрессивные планы Советского Союза. Этот выпад нельзя было оставлять без внимания. Поэтому, проведя консультации с начальником Главного разведывательного управления генералом армии Петром Ивановичем Ивашутиным, с начальником договорно-правового управления Генерального штаба генерал-полковником Николаем Федоровичем Червовым и с корифеями нашего Главного оперативного управления, я пришел к выводу, что надо срочно издать книгу, назвав ее прямо: «Откуда исходит угроза миру», и тем самым перейти в контрнаступление по отношению к американским «ястребам». Показать мировой общественности на фактах, что к созданию ультрасовременной военной техники и оружия нас каждый раз подталкивали Соединенные Штаты Америки: именно они первыми создавали какой-то вид наступательного оружия, после чего мы, в качестве ответной меры, тоже создавали такого типа оружие, но, несомненно, на более высоком, превосходящем США уровне.

С этими мыслями я отправился к начальнику Генштаба маршалу Н.В. Огаркову. Вместе с моим докладом я представил уже отработанный план-проспект. Его содержание и мои пояснения ему понравились, он тоже загорелся и не только дал добро, но и поставил задачу немедленно приступить к созданию книги.

Исходным рубежом для нас являлась простая истина: сохранить мир, устранить угрозу мировой войны, как ядерной, так и обычной, – настоятельная, первейшая задача нашего времени. Человечество находится на решающем, поворотном этапе своей истории. Ядерное оружие грозит уничтожить не только все, что было создано цивилизацией на протяжении веков, но и саму жизнь на Земле. Что привело мир к этой опасной грани? Откуда исходит угроза миру? Угроза миру исходит от военной машины США, от милитаристского курса американской администрации, ее попыток вершить международные дела с позиции силы. Политика США – это политика агрессии и конфронтации, в основе которой – стремление добиться военного превосходства.

В Вашингтоне не могли не видеть растущего возмущения в мире милитаристской политикой США, не могли не понимать, что в психологии многих миллионов людей происходит перелом в сторону широкого наступления на угрозу войны, особенно ядерной, чему во многом способствовала активная миролюбивая внешняя политика СССР. Создавая книгу, мы решили подчеркнуть следующее.

Достижения научно-технического прогресса дают возможность обеспечить на Земле изобилие благ, создать материальные условия для процветания человечества. И эти же творения ума и рук человека – в силу классового эгоизма, ради обогащения правящей элиты капиталистического мира – обращаются против него самого. Разумеется, угрозу миру представляют не наука и техника сами по себе. Ее несут международная реакция, использующая научно-технические достижения в агрессивных целях. Величайшее преступление империализма перед народом – развязанная им небывалая по масштабам гонка вооружений, прежде всего ядерных.

Ядерное оружие первым создал американский империализм. Соединенные Штаты – первая и единственная в мире страна, которая без какой-либо военной необходимости применила в августе 1945 года атомное оружие против населения Хиросимы и Нагасаки. Этого злодеяния никогда не изгладить из памяти народов. Осуществляя варварскую акцию, Вашингтон рассчитывал запугать народы планеты своей военной мощью и с помощью ядерного оружия утвердить свое мировое господство. Но, несмотря на ядерную монополию, у США тогда не нашлось достаточно сил, чтобы перестроить мир. И все же годы ядерной монополии США дорого обошлись народам мира: они породили агрессивную политику «холодной войны». Именно тогда была создана система военных блоков под руководством США, сеть американских военных баз по всему земному шару. Уверовав в свою военную силу, Вашингтон не раз предпринимал шаги, ставящие мир на грань катастрофы. Советский Союз с самого начала ядерной эры вел последовательную энергичную борьбу за запрещение ядерного оружия и его ликвидацию, за использование ядерной энергии только в мирных целях, на благо человечества. Еще в июне 1946 года советское правительство внесло в Комиссию ООН по атомной энергии проект «Международная конвенция о запрещении производства и применения оружия, основанного на использовании атомной энергии в целях массового уничтожения». В нем предлагалось навсегда запретить производство ядерного оружия, уничтожить его запасы, а применение в военных целях объявить тягчайшим преступлением против человечества. Если бы США на заре атомного века приняли предложение Советского Союза, то мир был бы избавлен от бремени гонки ядерных вооружений и не стоял бы сейчас перед угрозой всеобщего уничтожения… Вот так начиналась эта серьезная, глубоко аргументированная книга. В ней много документальных данных, цифровых выкладок, сравнительных таблиц – наш авторский коллектив не позволял себе голословных утверждений и агитационно-пропагандистской трескотни. Читатель может убедиться в этом. У меня была мысль дать здесь большую часть той книги, но я решил ограничиться только фрагментами и самой краткой ее характеристикой. Чтобы убедиться в том, что гонка вооружений своими корнями уходит в американскую почву, достаточно обратиться хотя бы к следующим фактам. И это весьма важно. В 50-е годы под предлогом «отставания в бомбардировщиках» Пентагон выбил в конгрессе крупные ассигнования и форсировал выполнение широкой программы строительства стратегических бомбардировщиков. Когда же в Соединенных Штатах была создана целая армада таких самолетов, «обнаружилось», что число советских бомбардировщиков было умышленно завышено американскими спецслужбами в 3–4 раза. В начале 1960-х годов был поднят шум насчет «ракетного отставания США», и они первыми приступили к массовому развертыванию межконтинентальных баллистических ракет (МБР) типа «Минитмен» в шахтных пусковых установках. Когда же было развернуто около тысячи таких ракет, «оказалось», что никакой советской «ракетной угрозы» вовсе не было. Бывший помощник президента США по науке и технике Дж. Визнер заявил по этому поводу: «Еще совсем недавно я полагал, что наши неправильные оценки (по бомбардировщикам и ракетам. – Авт.) проистекали из ошибок наших разведслужб. Однако тщательный анализ фактов побудил меня сейчас склониться к мнению о том, что это была преднамеренная манипуляция или по меньшей мере усиленное самовнушение».

Одновременно было положено начало американской программе строительства атомных подводных лодок с баллистическими ракетами. В тот период таких лодок ни у кого в мире не было. Более того, уже в середине 1960-х годов Пентагон приступил к оснащению ракет «Поларис А-3» на подводных лодках с разделяющимися головными частями (РГЧ). О том, кто был зачинателем наращивания числа атомных подводных лодок (ПЛАРБ), баллистических ракет подводных лодок (БРПЛ), говорят следующие данные (в таблицу внесены цифры и за 1980-е годы).

Даже из этих фрагментов видно без каких-либо еще дополнительных аргументов, что автором гонки вооружений являются США. При этом реальных объективных причин к тому не было, а была цель: 1) навесив на СССР ярлык «империи зла», тем самым представить миру наш народ агрессором и 2) втянуть Советский Союз в гонку вооружений и таким образом подорвать его экономику, создать социальные трудности.

Одним из главных направлений курса США на достижение военного превосходства над СССР является их стремление развернуть гонку вооружений в космосе. Расчет делается на создание совершенно нового класса вооружений – ударных космических средств, на развертывание широкомасштабной системы ПРО с элементами космического базирования. «Если мы сможем, – откровенничает американский министр обороны К. Уайнбергер, – получить систему, которая будет эффективной и сделает вооружения Советского Союза неэффективными, тогда мы вернемся к ситуации, в которой находились, когда были единственной страной, обладающей ядерным оружием». Яснее не скажешь. На встрече в верхах в Рейкьявике Советский Союз положил на стол переговоров целостный пакет крупных компромиссных предложений, которые, будь они приняты, могли бы действительно в короткий срок внести перелом на всех направлениях борьбы за ограничение и ликвидацию ядерного оружия, позволили бы начать движение к безъядерному миру. Однако президент США отказался от ядерного разоружения в угоду своей программе «звездных войн». Газета «Нью-Йорк таймс» 29 октября 1986 года писала по этому поводу: «Рейган повернулся спиной к величайшей возможности, какую когда-либо имел американский президент, – обратить вспять гонку ядерных вооружений и достичь соглашения в области крупного взаимного сокращения ядерных вооружений». Ассигнования на военные приготовления США составляли и составляют сегодня уже в новом веке и новом тысячелетии в среднем около 1 миллиарда долларов в день. Таким образом, и эти факты неопровержимо доказывают, что зачинщиком гонки ядерных вооружений в послевоенный период были и остаются сегодня именно Соединенные Штаты Америки. Советский Союз на всем протяжении послевоенной истории никогда не выступал инициатором создания новых видов вооружений. При строительстве своих Вооруженных Сил он был вынужден реагировать на те угрозы, которые исходили от США. СССР никогда не стремился к военному превосходству. Все, что делалось Советским Союзом в области обороны, подчинено только обеспечению надежной безопасности своей и своих союзников. Советская военная доктрина имела сугубо оборонительную направленность. Она не содержала ни концепции упреждающих ударов, ни установок на применение первыми ядерного оружия. СССР – убежденнейший противник ядерной войны в любом ее варианте. В противоположность этому Соединенные Штаты фактически с самого начала ядерной эры руководствуются военной доктриной, в основе которой всегда были упреждающий удар, постоянная готовность к применению ядерного оружия первыми (кстати, и в настоящее время военная доктрина США по-прежнему является наступательной). Политическую основу американской военной доктрины составляет идея утверждения мировой гегемонии США, претензии на право диктовать свою волю любому государству в любом регионе мира. Что касается возможностей сторон в области технологии производства, то они все более выравниваются, хотя и сохраняются различия в уровнях развития отдельных отраслей. Поэтому качество вооружений сторон в целом можно считать тоже примерно одинаковым. Если же говорить об СССР и США, то для них характерен не только стратегический, но и научно-технический баланс. Нет ничего такого, что США могут сделать, а СССР нет.

Первым и главным утверждением нашей книги был убедительный вывод о том, что военная доктрина государства определяется его социально-экономическим строем, проводимой им политикой и выражает прежде всего отношение государства к коренным вопросам войны и мира. Каковы социальная природа, господствующая идеология, общественный строй и политика государства, такова и его военная доктрина.

В основе военной доктрины США лежит идея утверждения мировой гегемонии, провозглашенная еще в начале XX века. Президент Г. Трумэн, развивая эту идею в послании конгрессу в 1945 году, подчеркивал: «Победа, которую мы одержали, поставила американский народ перед лицом постоянной и жгучей необходимости руководства миром». Подобные концепции провозглашали почти все американские президенты в послевоенный период. Ныне действующая американская военная доктрина была в своей основе сформулирована вскоре после окончания Второй мировой войны, когда США были единственной державой, обладающей атомным оружием. В официальном докладе «Американская политика в отношении Советского Союза» (в настоящее время он рассекречен), утвержденном президентом Г. Трумэном в сентябре 1946 года в качестве основополагающего документа, говорилось: «США должны быть готовы вести атомную и бактериологическую войну против Советского Союза. Высокомеханизированную армию, перебрасываемую морем или по воздуху, способную захватывать и удерживать ключевые стратегические районы, должны поддерживать мощные морские и воздушные силы. Война против СССР будет „тотальной“ в куда более страшном смысле, чем любая прежняя война, и поэтому должна вестись постоянная разработка как наступательных, так и оборонительных видов вооружений».

В августе 1948 года Совет национальной безопасности США утвердил директиву № 20/1 «Цели США в отношении России». В ней сказано:

«Наши основные цели в отношении России: а) свести мощь и влияние Москвы до пределов, в которых она не будет более представлять угрозу миру и стабильности международных отношений; б) в корне изменить теорию и практику международных отношений, которых придерживается правительство, стоящее у власти в России».

Далее в директиве говорилось:

«Речь идет прежде всего о том, чтобы Советский Союз был слабым в политическом, военном и психологическом отношениях по сравнению с внешними силами, находящимися вне пределов его контроля».

Таковы политические цели военной доктрины США, как их сформулировали вашингтонские руководители в секретных директивах конца 1940-х годов. За этими целями стояли конкретные планы ведения войны против СССР, разработанные до деталей, вплоть до количества атомных бомб, которыми предполагалось уничтожить Москву, Ленинград и другие советские города. Так, уже в 1945 году Пентагон планировал атомную бомбардировку 20 советских городов. В 1948 году намечалось сбросить 200 атомных бомб на 70 советских городов (план «Чариотер»); в 1949 году – 300 бомб на 100 городов (план «Дропшот»); в 1950 году – 320 атомных бомб на 120 советских городов (план «Троян»).

Когда читаешь эти документы, невольно приходит мысль о том, какую участь миру США готовили практически сразу после окончания Второй мировой войны. Сегодня в Вашингтоне нередко говорят, что это все, мол, история. Но, во-первых, это было не так давно. А во-вторых, с тех пор мало что изменилось. Так, в ставшей известной всему миру президентской директиве № 59 (1980) цель США была сформулирована еще откровеннее: уничтожение социализма как общественно-политической системы, применение ядерного оружия первыми, достижение превосходства над СССР в ядерной войне и ее завершение на выгодных для Соединенных Штатов условиях.

Таким образом, военная доктрина США ставила целью разломать СССР как государство, разрушить советскую экономику, уничтожить советскую мощь и ликвидировать коммунистическое мировоззрение, или, как сказал президент Р. Рейган, «списать коммунизм как печальную, неестественную главу истории человечества».

Эта глобальная стратегия милитаристского устрашения, как мы теперь убедились, не была на бумаге, а конкретно проявлялась в организации подрыва СССР изнутри – поддержкой диссидентов, подготовкой агентов влияния «пятой колонны» и подталкиваемых к действиям против Советского государства.

О соотношении стратегических ядерных вооружений СССР и США Приведем некоторые факты. В начале 1970-х годов в области стратегических ядерных вооружений СССР и США сложилось примерное равновесие как по их количеству, так и по качеству таких вооружений. В процессе подготовки советско-американского Договора об ограничении стратегических наступательных вооружений (ОСВ-2) 1979 года соотношение стратегических вооружений сторон было тщательно выверено квалифицированными советскими и американскими экспертами. Договор зафиксировал примерное равновесие стратегических вооружений: по носителям (МБР, БРПЛ, ТБ) – примерно 2500 у СССР и около 2300 у США, но по числу ядерных зарядов на них преимущество было на стороне США (у СССР – около 10 000, у США – 14 800).

Договор ОСВ-2 был подписан руководителями СССР и США летом 1979 года. Однако вскоре после его подписания сменивший Дж. Картера в Белом доме Р. Рейган и представители его администрации стали утверждать, будто никакого паритета нет, дескать, СССР в области стратегических наступательных вооружений оставил США далеко позади. Много говорилось о том, что у США появилось некое «окно уязвимости», которое требовалось срочно «закрыть». Чем все это объяснить? Разве мыслимо за год-два добиться превосходства, тем более существенного, в стратегических вооружениях, на создание которых уходят многие годы? Или, может быть, вскрылись какие-то неожиданные факты, которые раньше не учитывались?

Нет, никаких новых фактов не появилось. Заявления об отставании США, об «окне уязвимости» понадобились для того, чтобы похоронить Договор ОСВ-2, который закреплял паритет, мешал протаскиванию через конгресс новых военных программ Пентагона.

О соотношении ядерных средств средней дальности в Европе

В этой области длительное время существовало примерное равновесие. Если взять всю совокупность имеющихся здесь таких средств, то по одним видам оружия некоторое преимущество у Запада, по другим – у СССР. Но в целом уже с 1970-х годов, то есть еще до принятия в декабре 1979 года сессией Совета НАТО решения о «до-вооружении», стороны имели в Европе примерно по 1000 носителей средней дальности (ракет и самолетов). Наличие военного равновесия в области вооружений средней дальности в Европе неоднократно признавалось многими официальными деятелями Запада. Так, бывший канцлер ФРГ Г. Шмидт не раз заявлял, что одной из предпосылок процесса разрядки является сохранение равновесия сил в Европе и вне ее и что это равновесие продолжает существовать. В интервью газете «Кельнер штадт анцайгер» в феврале 1981 года, то есть уже после решения НАТО о «довооружении», он говорил, что, несмотря на развертывание ракет СС-20, изменения баланса сил в пользу Советского Союза не произошло. Неоднократно подтверждали равенство сил в Европе в то время и руководители США.

Но военное равновесие никогда не устраивало Соединенные Штаты. Используя миф о «советской угрозе», искажая реальное соотношение сил в Европе, им удалось навязать союзникам в декабре 1979 года решение, в соответствии с которым в Европе должны быть размещены 572 новые американские ракеты средней дальности.

Формальным поводом для такого решения послужило якобы развертывание советских ракет СС-20 взамен устаревших ракет средней дальности СС-4 и СС-5, существование которых, кстати, не вызывало на Западе никаких озабоченностей.

В действительности причиной решения НАТО о «довооружении» являлись отнюдь не советские ракеты СС-20 – это был только повод. Оказывается, первые контракты на разработку ракет «Першинг-2» были заключены еще в 1969 году, а крылатых – в начале 1970-х годов. В 1975 году по требованию тогдашнего министра обороны США в бюджет Пентагона были включены дополнительные средства на эти цели. И в том же году, когда еще ни одной советской ракеты СС-20 не было развернуто, блок НАТО принял решение о модернизации своего ядерного потенциала в Европе.

О соотношении вооруженных сил общего назначения НАТО и Варшавского договора Почему же проблема соотношения вооруженных сил общего назначения НАТО и Варшавского договора приобрела особую остроту? Дело в том, что простые, понятные и вместе с тем масштабные предложения Советского Союза в Рейкьявике открыли реальную перспективу безъядерной Европы и безъядерного мира, разрушили домыслы о «несговорчивости» русских, об их якобы нежелании разоружаться. Одновременно они разоблачили политические и военные амбиции руководителей США и НАТО, их двурушничество: стремясь во что бы то ни стало сохранить ядерное оружие и по возможности наращивать его запасы, они при этом лицемерно ссылаются на будто бы существующее превосходство СССР и Организации Варшавского договора (ОВД) в обычных вооружениях. Дело изображается так: окажись Европа и мир без ядерного оружия, Запад может стать жертвой этого превосходства. Между тем известно – об этом свидетельствуют такие авторитетные международные организации, как Лондонский международный институт стратегических исследований, Стокгольмский международный институт по исследованию проблем мира и другие (хотя и они не свободны от преувеличения данных относительно вооруженных сил стран Варшавского договора), что никакого превосходства у Варшавского договора над НАТО нет, а существует примерное равновесие в обычных вооружениях. В докладах Лондонского института уже в течение ряда лет указывается, что «общий баланс сил по обычным вооружениям (между НАТО и ОВД) все еще таков, что делает общее военное нападение весьма рискованным предприятием для любой из сторон, так как ни одна из сторон не располагает достаточной совокупной мощью для того, чтобы гарантировать победу». А ведь это и есть главный критерий оценки соотношения сил сторон. В одном из материалов Института Брукингса (США) прямо говорится, что «соотношение обычных сил не только ближе к паритету, но даже в пользу Запада».

Тем не менее определенные круги на Западе, используя имеющиеся частные диспропорции в структуре вооруженных сил сторон, которые, однако, не подрывают общего равновесия, иногда стараются выдать их за общее превосходство Варшавского договора по обычным вооружениям.

Каким путем на Западе искажается действительность? Для США, к сожалению, все средства хороши, лишь бы оболгать Советский Союз.

Определенное представление о соотношении обычных вооружений сил сторон может дать сопоставление боеготовых дивизий. Именно боеготовых, так как только они без дополнительного проведения мобилизационных мероприятий могут быть использованы для развязывания военных действий. В Европе имеются: у НАТО (с учетом Франции и Испании) – 94 боеготовые дивизии (включая около 60 отдельных боеготовых бригад), у Варшавского договора – 78 дивизий. При этом численность развернутой американской дивизии составляет 16–19 тысяч, а дивизии ФРГ – более 23 тысяч человек, в то время как дивизия армий стран Варшавского договора насчитывает максимум 11–12 тысяч человек. Следовательно, и по этому показателю НАТО имеет существенное преимущество.

Теперь вопрос о танках. У государств Варшавского договора танков действительно было больше. Но со вступлением в НАТО Испании этот перевес значительно сократился. Руководители США и НАТО, когда им выгодно, подсчитывают у себя только те танки, которые находятся в подчинении объединенного командования вооруженных сил блока в Европе. Тем самым они занижают количество имеющихся у них танков (всего якобы 12–13 тысяч). На самом же деле непосредственно в войсках стран НАТО (с учетом Испании и Франции) находится более 18 тысяч танков. Кроме того, на складах в Европе сосредоточено около 4500 американских и почти 6000 танков западноевропейских стран. Следовательно, НАТО имеет около 30 тысяч танков. К тому же НАТО имеет в несколько раз больше противотанкового оружия.

Министр обороны США К. Уайнбергер в докладе конгрессу заявил, что «…соотношение обычных сил не требует равного количества танков, самолетов или численности пехоты». Обратимся теперь к соотношению сил между НАТО и Варшавским договором в области тактической авиации. Оно в пользу НАТО: по боевым самолетам 1,2: 1; по вертолетам 1,8: 1.

В докладе Комитета начальников штабов вооруженных сил США конгрессу (1986) указывается, что НАТО продолжает сохранять преимущество над Варшавским договором в истребителях-бомбардировщиках и штурмовиках, но все еще уступает ему в количестве истребителей-перехватчиков.

О военно-морских силах СССР и США Давая оценку Советскому Военно-морскому флоту, руководители Пентагона утверждают, что он «превратился из прибрежного флота, имевшего в основном оборонительную направленность, в океанский флот, предназначенный для глобального распространения советской военной мощи». В этом утверждении явно прослеживается желание приписать советскому флоту те основные черты и политическую роль, которые характерны для флотов США и других стран НАТО. Простой экскурс в историю развития Советского ВМФ неопровержимо показывает несостоятельность подобных утверждений. Оборонительная направленность его строительства не вызывала сомнений даже у военных руководителей США. А вот в последующий период все ставится с ног на голову. Дело преподносится так, что СССР будто бы только и занимался наращиванием боевой мощи своего флота, а ВМС США, дескать, не развивались, стояли на месте. Но факт, что ВМС США имеют в своем составе крупнейшие в мире авианосцы и авианесущие корабли, современные атомные подводные лодки, вооруженные баллистическими и крылатыми ракетами, крупные надводные корабли, в том числе линкоры, крейсеры, а также мощные амфибийные силы, способные одновременно поднять и перевезти на большие расстояния не менее экспедиционной дивизии морской пехоты (свыше 40 тысяч солдат с необходимыми для ведения наступательных операций оружием и боевой техникой). Руководители Пентагона и не думают скрывать, что основные задачи, стоящие перед ВМС США, носят наступательный характер. Начальник штаба ВМС адмирал Дж. Уоткинс, выступая в 1980-х годах в сенатском комитете конгресса США по ассигнованиям, прямо заявил, что «как и в прошлом, ВМС остаются главным инструментом США по реагированию на кризисы и чрезвычайные ситуации». ВМС США предназначены для нанесения ударов не только и не столько по морским, сколько по наземным целям. Поэтому вполне естественным ответом СССР на создание и приближение к его рубежам ударного американского флота явилось оснащение советского флота кораблями, самолетами и оружием, способными нейтрализовать опасность со стороны ВМС США. Таким образом, объективные данные показывают: и по ядерным, и по обычным вооружениям силы НАТО и Варшавского договора примерно равны. Существующее примерное военное равновесие между СССР и США, между Варшавским договором и НАТО – это объективная реальность, которую не могут не видеть руководители соответствующего ранга.

Задача заключается в том, чтобы, сохраняя равновесие, добиться радикального снижения уровня военного противостояния сторон и тем самым укрепления стратегической стабильности. СССР делает все для этого. США, наращивая ядерные вооружения по всем направлениям, отказавшись от Договора ОСВ-2, встали на путь нарушения военного паритета, обеспечения для себя военного превосходства.

А в настоящее время, то есть в 2001 году, США делают то же самое, грубо нарушая Договор по ВРО 1972 года.

Безопасность, если говорить об отношениях между СССР и США, может быть только взаимной, а если брать международные отношения в целом – только всеобщей. Это значит, что необходимо научиться существовать, жить в мире на нашей планете, которая в современных условиях стала слишком хрупкой для войн и силовой политики.

Что касается Советского Союза, то он дает ясный и четкий ответ на кардинальный вопрос современности – чтобы укрепить мир на земле, обеспечить условия для мирного и созидательного развития всех государств и народов, надо положить конец процессу дальнейшего накапливания средств уничтожения, освободить человечество от бремени ядерных вооружений.

В послевоенное время США были инициаторами или участниками большинства военных конфликтов, которые унесли 10 миллионов человеческих жизней. За период с 1946 по 1982 год (то есть менее чем за 40 лет), по свидетельству начальника штаба ВМС США адмирала Дж. Уоткинса, Соединенные Штаты около 250 раз использовали свои вооруженные силы, или 6–7 раз в год. По американским данным, 19 раз на повестку дня в Вашингтоне ставился вопрос о применении ядерного оружия, в том числе в четырех случаях угроза адресовалась непосредственно СССР. Американские войска, самолеты и корабли оставили о себе недобрую память почти в каждом районе мира – в Европе, Африке, на Ближнем Востоке, в Азии, Латинской Америке и на Балканах.

Вот некоторые примеры.

1954 год – силы подготовленных ЦРУ мятежников при поддержке американской авиации вторглись в Гватемалу и свергли демократическое правительство Арбенса.

1958 год – при поддержке всей мощи 6-го флота США подразделения морской пехоты и сухопутных войск общей численностью 14 тысяч человек высадились в Ливане и оказали помощь реакционному правительству в борьбе против массовых выступлений народа.

1961 год – попытка вторжения на Кубу в целях свержения ее революционного правительства.

1965–1972 годы – кровавая агрессия США против народов Индокитая, последствия которой дают о себе знать и в настоящее время. В ней участвовали войска численностью около 600 тысяч человек, поддерживаемые авиацией и боевыми кораблями.

1965 год – американская морская пехота и воздушные десантники вторглись в Доминиканскую Республику, подавили народное восстание и поставили у власти контрреволюционную хунту.

1973 год – в результате военного мятежа, подготовленного при участии ЦРУ, совершен фашистский переворот в Чили.

1982–1983 годы – под флагом «многонациональных сил по умиротворению» США совершили прямое вмешательство в дела Ливана. Карательные акции против национально-патриотических сил, обстрелы корабельной артиллерией и удары авиации по населенным пунктам в горном Ливане привели к массовым жертвам среди мирного населения.

1983 год – актом политики международного терроризма явилась неспровоцированная вооруженная интервенция против беззащитной Гренады. Оккупация страны, свержение ее законного правительства и насаждение угодного Вашингтону марионеточного режима преследовали цель превратить это государство в еще одну военную базу США.

1984–1986 годы – грубое вмешательство США в дела суверенных государств, которое активно продолжается и сегодня. США решили во что бы то ни стало задушить освободительное движение в странах Латинской Америки. Они организовали бойню в Сальвадоре, финансируют и оснащают самым современным оружием банды контрреволюционеров, ведущих, по существу, открытую войну против Никарагуа, организуют подрывные акции против национально-освободительных сил Гватемалы.

Американские действия в Центральной Америке – это настоящая необъявленная война против народов этого региона, которая весьма напоминает эскалацию войны во Вьетнаме. В ход идут все средства: и поставки оружия, и засылка наемников, и проведение подрывных акций. От этого до прямой агрессии – полшага.

Опасных масштабов достигли военные провокации и постоянные угрозы в адрес Кубы, нарастание агрессивных устремлений США в Африке, необъявленная война против Анголы. С помощью ЮАР Соединенные Штаты намерены дестабилизировать обстановку в соседних с Преторией странах, разгромить СВАПО, укрепить свои позиции на юге Африки.

1986 год – США совершили очередное пиратское вооруженное нападение на Ливию, еще раз обнажив имперское, разбойничье лицо своей неоглобалистской политики.

Эта акция США, в оправдание которой были сфабрикованы ложные обвинения против Ливии о якобы ее причастности к международному терроризму, явилась подтверждением агрессивного по своей сути американского подхода к независимым развивающимся странам, выражением безответственной политики провоцирования региональных конфликтов. 1986 год – США грубо вмешались в ирано-иракскую войну, пойдя на нарушение собственного эмбарго на поставки оружия Ирану, и тем самым подлили масла в огонь бессмысленного и кровопролитного конфликта. Американская политика на Ближнем и Среднем Востоке резко осложняет обстановку в этом взрывоопасном районе. Весь мир видит, какие кровавые плоды приносит американо-израильское «стратегическое сотрудничество», которое все более превращается в инструмент прямого силового давления на страны этого региона. Действия Израиля и его покровителей (в первую очередь США) создают угрозу всем арабским государствам и превращают Ближний Восток в опасный очаг международной напряженности.

Всюду, в какой бы части планеты ни находились так называемые «горячие точки», непременно обнаруживается агрессивное присутствие США (прямое или косвенное). Но в какие бы маскирующие одежды американская пропаганда ни рядила империалистическую политику произвола и насилия, народы мира недвусмысленно и твердо требуют отказа от нее, утверждения норм и принципов мирного сосуществования на мировой арене.

Меры доверия, выработанные в Стокгольме, – это крупный шаг по сравнению с тем, что было достигнуто в 1975 году в Хельсинки, качественно новая ступень на пути создания атмосферы доверия и безопасности, отвечающая жизненным интересам всех европейских народов. Обеспечена большая открытость и предсказуемость в отношениях между государствами – участниками Стокгольмской конференции, что имеет существенное значение для преодоления взаимной подозрительности, уменьшения риска вооруженного конфликта.

В то же время следует отметить, что в ходе Стокгольмской конференции, как и на других переговорах, отчетливо выявились два подхода к решению проблем безопасности в Европе. Если Советский Союз и другие социалистические страны с первых дней работы конференции выступали за деловые переговоры, за всесторонний охват мерами доверия и безопасности всей военной деятельности стран-участниц, то США и их ближайшие союзники по НАТО искали выгоды, стремились обеспечить себе односторонние преимущества, тормозили поиск взаимоприемлемых развязок.

В целом принятый в Стокгольме документ является первым крупным соглашением в военно-политической области со времени подписания советско-американского Договора ОСВ-2 1979 года. После столь длительного застоя стокгольмский документ представляет собой несомненную победу здравого смысла, политического реализма и чувства ответственности. В заключение необходимо заметить следующее. Самый главный вывод для нас из всего изложенного состоит в том, что книга Генерального штаба «Откуда исходит угроза миру» актуальна и сегодня. А выводы, которые там даны, применимы к современности. При этом надо иметь в виду, что Россия сегодня – это не СССР в начале 1980-х годов, а финансирование военного бюджета США сегодня остается таким, каким оно было и 10, и 20 лет назад. Читателю в этой главе была предоставлена весьма общая и ограниченная возможность ознакомиться с фактическими данными книги «Откуда исходит угроза миру», позволяющими все-таки непредвзято оценить военно-политическую ситуацию в мире в 1980-х годах, а также понять причины, вызывающие ее осложнение, дать ясный и объективный ответ на вопрос, кто угрожает миру. Реальную угрозу миру представляли и представляют военная мощь США, практические действия правящих кругов США и реакционных сил других стран НАТО по дальнейшему наращиванию военных приготовлений, попытки распространить их на космос, постоянно вынашиваемые в стенах Пентагона сценарии различных агрессивных планов (последний из них – проявление на Балканах). А начиная с 11 сентября 2001 года под видом всеобщей борьбы с международным терроризмом США начинают весьма сложную и опасную «игру» с Россией, в основе которой продолжают оставаться прежние цели США – мировое господство. Эти материалы и сегодня позволяют предметно видеть двуличие американской администрации, когда на публику говорится одно, а на практике делается другое. Говорят о своей «приверженности делу мира», а на деле оказывают яростное сопротивление любым инициативам по сокращению и ликвидации ядерного оружия, снижению уровня военного противостояния, а если в этой области и делают что-то, то не на принципах равной безопасности, а в ущерб России. Говорят о готовности вести дело к ликвидации ядерных вооружений, а на практике открывают шлюзы для некоторых вассальных стран типа Пакистана. Говорят о стремлении добиваться стратегической стабильности, «атмосферы доверия», а практически ведут линию на подрыв военно-стратегического равновесия, на достижение военного превосходства, усиление непредсказуемости в развитии стратегической ситуации. И уж никак не способствуют укреплению доверия, наоборот, налицо попытки вершить международные дела с позиции силы.

Если выстроить в ряд военные и внешнеполитические акции администрации США за последнее время, то картина складывается тревожная.

Это отказ от Временного соглашения ОСВ-1 1972 года и Договора ОСВ-2 1979 года, разрушение договорной структуры ограничения гонки вооружений, явное нежелание вести конструктивные переговоры в этой области. Реализация новых военных программ по наращиванию наступательных вооружений, как ядерных, так и обычных. Проведение ядерных взрывов до полного выполнения своей программы ядерных испытаний. Это и отказ от укрепления режима Договора по ПРО, от непроведения испытаний элементов ПРО в космосе, стремление побыстрее вывести оружие в космос. Это производство бинарного химического оружия. Это «неоглобалистские» действия против Гренады, Ливии, Никарагуа, Афганистана, Анголы, Мозамбика, Ирака, Ирана, Югославии. Проведение в международных отношениях политики вседозволенности вплоть до военного вмешательства в дела любой страны.

Наивно думать, что действия администрации США по наращиванию ядерных вооружений, созданию новых ударных космических средств и, так сказать, «противоракетного щита» над Америкой направлены в прошлом только против СССР, а сейчас против России (и якобы против третьих стран, имеющих ракету «Скад», которая, конечно, до США не долетит). Стремление США к господству в космосе, к мировой гегемонии несет прямую угрозу всем государствам, всему человечеству. Изложенные факты дают возможность читателю убедиться в том, что до разрушения Советского Союза в мире существовало примерное военно-стратегическое равновесие (речь идет о начале 1980-х годов. – Авт.), которое служило сдерживающим фактором агрессивных действий империалистических кругов, их стремлениям «переписать» историю. Сейчас это равновесие нарушено.

Поэтому главной задачей наших дней является постоянное настаивание на прекращении США гонки вооружений на Земле и предотвращении ее в космосе, полная ликвидация ядерного и других видов оружия массового уничтожения.

Книга «Откуда исходит угроза миру» была мною инициирована и создана в начале 1980-х годов офицерами Генерального штаба Вооруженных Сил при особо активном участии Николая Федоровича Червова. Книга вызвала большой интерес и соответствующую реакцию. Поэтому Генштаб был вынужден ее переиздавать четыре раза тиражом от 50 до 100 тысяч.

Мне довелось проводить и презентацию этой книги. К этому времени уже функционировал новый пресс-центр МИД на Зубовской площади. Коллеги из Министерства иностранных дел очень беспокоились, чтобы презентация прошла благополучно, поэтому в деликатной форме давали мне понять, что надо бы к ней хорошо подготовиться. Но я и сам это понимал – без яркой презентации книга не привлечет к себе должного внимания общественности.

А поскольку я впервые участвовал в такого рода мероприятии всесоюзного масштаба с приглашением всех аккредитованных в Москве иностранных средств массовой информации, то я, конечно, готовился к нему капитально. Хотелось не только свободно обосновывать все цифры и все факты, изложенные в книге, но и как можно точнее отвечать на все самые острые и каверзные вопросы. Я в принципе представлял, какой направленности будут мысли у корреспондентов (особенно Запада), но все предусмотреть было невозможно. Поэтому за неделю до презентации и пресс-конференции я пригласил к себе генерал-полковников Ивана Георгиевича Николаева и Николая Федоровича Червова и сказал им, что через два дня мы проведем предварительную пресс-конференцию у себя в Генштабе.

«При этом в роли представителей Запада будете выступать вы, – сказал я своим коллегам. – Ваша задача подобрать еще пять – семь опытных умных офицеров и в течение двух дней составить перечень самых „убийственных“ вопросов, после чего у меня в кабинете проведем эту встречу. Вы как оппоненты должны быть безжалостны. Вопросы, которые, по моему и вашему мнению, не получат должного ответа, мы обсудим все вместе». Идея понравилась. Мои товарищи подобрали ударную группу, в которую вошли начальники управлений нашего Главного управления, а от Николая Федоровича – его ведущая сила – генерал Лебедев. Работа закипела – все они выключились из «текучки» и занимались только этим. Мне тоже надо было напрячься, и я, пригласив генерала Волошина – одного из самых подготовленных генералов ГОУ, составил перечень «своих» возможных вопросов и приступил к подготовке. «Наша» пресс-конференция прошла отлично. Она помогла мне лично адаптироваться заранее к возможной обстановке, но самое главное – эта «семерка» высыпала мне вопросы, что раскаленные угли. Конечно же, были и такие, которые пришлось систематизировать в отдельный список и разбирать их совместно. На презентации книги и пресс-конференции желающих обсудить книгу собралось много. Как и следовало ожидать, зал был переполнен. Кроме журналистов приехало много представителей различных посольств (все от социалистических стран и многие – от стран Запада). От американцев, кроме корреспондентов, был какой-то чин от посла. Мы пошли в зал, как в бой. С нашим появлением все притихли, стали с явным любопытством рассматривать «свежую» фигуру. После представления меня генералом Макеевым (он председательствовал), я сделал 20-минутное сообщение. Оно сохранилось в архиве, привожу его в кратком изложении.

«Публикуя книгу, мы хотели не просто дать ответ на всю ту массированную пропагандистскую кампанию относительно так называемой „советской военной угрозы“, которой в Соединенных Штатах придан официальный характер. Мы ставили целью показать на фактах и в сравнении, какова же реальная картина соотношения военной мощи Соединенных Штатов и Советского Союза, НАТО и Варшавского договора и откуда в действительности исходит угроза миру.

На Западе ради доказательства утверждения о якобы возрастающей военной опасности со стороны Советского Союза прибегают к различного рода подтасовкам, извращению действительности или умалчивают о том, что противоречит такому утверждению. Наша книга ставит своей целью дать читателю объективный фактический материал, на основании которого он мог бы сам сделать для себя вывод, ответить на вопрос, который содержится в ее названии.

Сегодня свою задачу мы видим не в том, чтобы излагать содержание книги, а в том, чтобы обратить внимание журналистов, читателей на некоторые основные моменты нашей публикации.

Прежде всего необходимо подчеркнуть, что материалы книги убедительно свидетельствуют, кто виновен в гонке вооружений, которая продолжается уже не одно десятилетие. Там показано, что именно Соединенные Штаты не только первыми создали атомную бомбу, но и применили ее без какой-либо необходимости против мирного населения, и тяжесть вины за это преступление они должны нести вечно.

Именно США были инициаторами строительства флота межконтинентальных стратегических бомбардировщиков и атомных подводных лодок с баллистическими ракетами. Именно они первыми приступили к массовому развертыванию межконтинентальных баллистических ракет наземного базирования. Ракеты, оснащенные разделяющимися головными частями, были созданы Соединенными Штатами в конце 1960-х, а Советским Союзом – в 1970-х годах. Затем Вашингтон объявил о решении перейти к полномасштабному производству нейтронных боеприпасов, принял программу развертывания многих тысяч крылатых ракет воздушного, морского и наземного базирования.

Мог ли Советский Союз в этих условиях сидеть сложа руки?

Нет!

Нам приходится реагировать на создаваемую Соединенными Штатами военную угрозу и со своей стороны развертывать необходимые вооружения. Но Советский Союз никогда не стремился и не стремится к достижению военного превосходства.

Советский Союз обладает крупным военным потенциалом. Любые попытки получить военное преимущество по отношению к нашей стране обречены на провал. По этому поводу Леонид Ильич Брежнев заявил: „Если уж понадобится, советский народ найдет возможности предпринять любые дополнительные усилия, сделать все необходимое для обеспечения надежной обороны своей страны“. Однако гонка вооружений – это не тот путь, который ведет к миру. Мы убеждены в том, что в интересах и Соединенных Штатов, и Советского Союза договориться об ограничении вооружений, их радикальном сокращении, уменьшении военной опасности. Именно эта программа – Программа мира – на 1980-е годы является государственной политикой Советского Союза. Иной подход мы видим со стороны Вашингтона. В книге наглядно показано, что Соединенные Штаты задались целью сломать во что бы то ни стало существующий в мире примерный военный паритет. Эта политика находит наиболее откровенное выражение в астрономическом увеличении американской администрацией военных расходов (даже с учетом инфляции), в создании все новых видов стратегических вооружений. Соответствующие цифры и факты, приведенные в книге, говорят сами за себя. Не буду на них подробно останавливаться. Хотелось бы лишь напомнить, что объявленная Белым домом так называемая „всеобъемлющая стратегическая программа“ на 1980-е годы даже в самих Соединенных Штатах охарактеризована как самая крупная за последние 20 лет. При этом США не просто взвинчивают гонку вооружений. Их стремление к военному превосходству постоянно находит выражение в действиях Вашингтона на международной арене. Американская администрация 1980-х годов не скрывает, что ею взят курс на „прямое противоборство“ с Советским Союзом в глобальном и региональном масштабах. Если говорить прямо, то военно-политические установки Белого дома нельзя расценивать иначе, как программу всесторонней подготовки материальной базы для развязывания войны или военного давления с целью достижения своих политических целей. Руководство Советского государства не раз обращало внимание на опасный для дела мира характер такого рода военно-политических концепций. Направленность военного строительства в Соединенных Штатах характеризуется стремлением использовать силу в попытках добиться такого решения международных проблем, какое устраивало бы Вашингтон. Отсюда – курс на расширение военного присутствия в различных районах мира, создание сил быстрого развертывания, которые должны стать ударным отрядом для обеспечения так называемых „жизненных интересов“ США на Среднем и Ближнем Востоке и в других регионах. Приведенные в книге данные позволяют сравнивать военный потенциал Соединенных Штатов, НАТО с военным потенциалом Советского Союза и Варшавского договора. Из них каждый может сделать вывод о реальном соотношении сил и убедиться: Советский Союз ничего не делает такого, что вело бы к нарушению сложившегося в мире военно-стратегического равновесия.

Сведения, опубликованные в книге, представлены компетентными советскими органами. Были использованы также материалы официальных американских правительственных учреждений и Лондонского института стратегических исследований.

В книге отмечается, что Советский Союз хотел бы надеяться, что те, кто определяет политику Вашингтона, сумеют взглянуть на вещи более реально. Безудержное запугивание народов мира мнимой „советской угрозой“ исчерпало себя.

Мы рассчитываем, что мировая общественность сумеет разобраться, откуда в действительности исходит угроза мира, и хотели бы думать, что изданная нами книга поможет в этом».

Затем начались вопросы. Прогноз подтвердился – Запад задавал «злые», а Восток – лояльные вопросы. Но в принципе презентация прошла прекрасно. Как сказал начальник пресс-центра, «сверх всякого ожидания удивительная активность и интерес прессы – и блестящие ответы и парирование доводов оппонентов». А я про себя думал: «Еще бы! Ведь я какую школу прошел на „своей“ пресс-конференции?!» Тепло распрощались с руководством пресс-центра и другими товарищами. Вернулся в Генштаб – и сразу к Огаркову. А тот, улыбаясь, встретил меня возгласом: «Поздравляю, поздравляю. Дважды звонили из МИДа. Очень приятно, что все прошло так хорошо».

Итак, Генеральный штаб приобрел еще одно очко!

Думаю, что и политики, и дипломаты, а тем более военные этим шагом, то есть пресс-конференцией, остались тогда довольны. Но еще большую гордость вызывало появление нашего исследовательского труда – книги «Откуда исходит угроза миру».

Глава 3

Особые вопросы

Встречи с Андроповым. – Его оперативность. – Агенты влияния. – Накал оси Устинов – Огарков. – Раскол. – Схватка с Устиновым. – Учения и маневры – высшая форма подготовки Вооруженных Сил

Личное знакомство с Юрием Владимировичем Андроповым – для меня область особых воспоминаний, потому что личность эта была неординарной. Кстати, в КГБ, в МИД, у нас в Генштабе и в аппарате ЦК его называли – Ю. В. Коротко, но весьма уважительно. О нем я услышал впервые в момент назначения его председателем Комитета государственной безопасности в 1967 году. Я как раз был назначен командиром армейского корпуса в Архангельске. В этом же году первым секретарем Архангельского обкома партии стал Борис Вениаминович Попов, который некоторое время работал в аппарате ЦК КПСС, а перед Архангельском – шесть лет вторым секретарем ЦК Компартии Литвы. Уровень, конечно, высокий, и поэтому, естественно, у него было много каналов информации. В один из августовских дней 1968 года мы, сидя в кабинете у Попова, обсуждали в узком кругу события в Чехословакии – в связи с чем были введены на ее территорию войска ряда стран Варшавского договора. Да, сделано это было по просьбе руководства ЧССР, все действия были четкими, и была полная уверенность в том, что порядок будет восстановлен. Но Попова возмущала инертность нашего посла в Чехословакии С.В. Червоненко. Оказывается, он со своей либерально-демократической позицией не только не держал наше руководство в курсе событий, но даже способствовал развитию негативных явлений в этой стране. Борис Вениаминович в сердцах говорил: «Послали этого философа в громадную страну – Китай – послом. И что он сделал полезного? Загубил все, что было в позитиве. И его после этого посылают послом в другую страну!

Сейчас ясно, что и здесь загубил. А что будет дальше? Пошлют в следующую страну и тоже послом – ведь номенклатура! В этом наша беда».

И Попов был прав – дальнейшие события показали, что просчеты Червоненко в Чехословакии были явными и серьезными. Прав Попов оказался и в другом: через определенное время Червоненко назначают послом во Францию, где он, начиная с 1973 года, пробыл почти десять лет. Эти годы были не самыми лучшими в наших отношениях с Францией. Она все время вихляла в сторону США.

Однако самое интересное в этом разговоре с Поповым было все связанное с Ю.В. Андроповым. Упрекая Червоненко в его неповоротливости и особенно в том, что руководители Советского Союза не имели нужных данных, чтобы провести мероприятия, которые бы исключили ввод союзных войск, Попов резонно заметил, что у нас уже был опыт ввода войск в Венгрию (1956), но должного вывода мы не сделали. И вот здесь-то он подробно и рассказал о Ю.В. Андропове, его деятельности начиная с 1954 года, то есть с момента назначения его на пост посла. Ю. В. систематически посылал в Москву глубокий анализ положения в стране и вокруг нее, о расстановке сил, о том, что контрреволюция в Венгрии с помощью западных спецслужб все больше и больше поднимает голову, и в связи с этим давал конкретные рекомендации, чтобы предотвратить назревающий международный контрреволюционный мятеж. Однако в Москве первоначально посчитали, что Андропов преувеличивает. Лишь когда Ю. В. в начале 1956 года поставил вопрос: или – или, руководство СССР зашевелилось, но было уже поздно. Принятые в течение лета меры ничего не дали, точнее, только обострили ситуацию, поэтому ничего другого не оставалось, как согласиться с патриотическими силами Венгрии о подавлении мятежа. Твердость и мужество, проявленные лично Андроповым, возвысили его в глазах всей международной общественности. А в Москве авторитета Андропову еще прибавляли те прогнозы, которые Ю. В. давал на протяжении двух лет. Позиции Ю. В. накануне и в ходе венгерских событий сыграли решающую роль в судьбе Андропова. В 1957 году он становится заведующим Отделом ЦК КПСС, а через пять лет – еще и секретарем ЦК. Поэтому, хорошо зная к моменту своего назначения на пост председателя КГБ проблемы нашей страны и все, что творится вокруг нее, а самое главное – обладая необходимым даром, Андропов вступил в должность, глубоко осознавая проблемы государственной безопасности. Завершая свой рассказ, Попов сказал, что Андропов, конечно, оправдает наши надежды.

Старшее поколение помнит, как спецслужбы США, да и некоторых других стран, тесно сотрудничающих с последними, запускали все глубже и глубже свои щупальца в Советский Союз, стремясь путем создания «пятой колонны» расшатать наши устои. Были крупные и мелкие скандалы на этой почве. Чтобы расчистить поле для своих действий и создать необходимые социально-политические условия для всех подонков, выступающих против советского социалистического строя, США организовали под лозунгом нарушения прав человека мощный международный накат на Советский Союз. Ровно через десять лет своего председательства, в 1977 году, Андропов делает на заседании Политбюро ЦК КПСС доклад, в котором описывает сложившуюся в стране ситуацию. Его вывод: «…спецслужбами Запада в Советском Союзе создаются агенты влияния. Цель их создания – разрушить страну изнутри». Руководством страны было принято решение довести суть доклада через членов и кандидатов в члены Политбюро до определенного состава руководителей. Вот почему вскоре Владимир Васильевич Щербицкий, при очередном моем посещении Киева (к этому времени я уже командовал военным округом на Украине), передал мне содержание этого доклада Андропова. Закончив повествование, Щербицкий закурил очередную сигарету (курил непрерывно) и заключил: «Это очень серьезно. Мы перед лицом реальной опасности. Но почему допустили до этого?» Действительно, почему стало возможным появление в нашей стране агентов влияния? Даже если взять только период пребывания Ю.В. Андропова на посту председателя КГБ. Ведь целых десять лет! В условиях, когда все органы Комитета классически организованы и исключительно эффективны, когда сам председатель на должной высоте, когда все органы власти и граждане страны представляют Комитету везде и всюду зеленую улицу, вдруг обнаруживается, что страна больна – у нее злокачественная опухоль. Причем первоначально опухоль была не опасной, а лишь предупреждающей. Но, очевидно, из-за отсутствия оперативных мер переросла в злокачественную. Однако почему они отсутствовали, эти меры? Неужели те, от кого эти меры зависели, намеренно ждали перерождения?! Этот тяжелый вопрос до сих пор остается без ответа. Конечно, сегодня легко критиковать, что было 20–30 лет тому назад. Но ведь и тогда не было объяснений этому явлению, как и сегодня. Это же громадный провал в государственной безопасности – в стране появились и пустили корни в различных социальных слоях силы, которые имели цель ликвидировать существующий строй. В этих условиях органы КГБ, на мой взгляд, не просто должны были усилить контроль всех, всего и вся, но и сосредоточить внимание на интеллигенции, на высших учебных заведениях, на всех институтах Академии наук СССР, особенно на Институте Соединенных Штатов и Канады, на Институте Ближнего и Среднего Востока, да и на самой Академии наук, на других институтах и академиях Центра, на журналах, особенно такого типа, как «Коммунист», «Вопросы философии», «Новое время», «Проблемы мира и социализма», «Огонек», издательство «Иностранная литература», на высших органах государственного аппарата и, конечно же, на работниках ЦК КПСС. Странно, но факт: когда какого-то работника выводили на высшую партийную орбиту и он становился сотрудником ЦК КПСС, то по каким-то неписаным законам сразу окружался ореолом неприкосновенности, таинственности, могущества и вседозволенности. Почему? Одна фраза: «Он из ЦК!» – уже повергала всех в трепет и нагоняла тревогу на работника любого ранга. Что касается военных, то они знали, что работник ЦК какую-либо протекцию не составит, а вот напортить может (к примеру, история с попыткой исключения меня из партии).

Но сами-то работники ЦК – кто они? Конечно, подавляющее большинство – это честные, добросовестные люди, преданные идеалам коммунизма, достойно выполняющие свой долг. Однако было немало и случайных лиц. В том числе и на ответственных постах, с которых они впоследствии переместились на самые высокие ступени, куда уже и КГБ не мог добраться.

Наконец, особый интерес в этих условиях должна была представлять та категория работников, которая прямо или косвенно имеет контакты с иностранцами. Причем эти контакты официальные, по долгу службы и служебным обязанностям. А ширма официальности могла прикрыть что угодно, когда угодно и сколько угодно.

Взять, к примеру, Институт Соединенных Штатов и Канады при Академии наук СССР и его директора (с 1967 года) Георгия Аркадьевича Арбатова. Кстати, в соответствующих анкетах в графе «национальность» он пишет: русский (?!). Но он такой же русский, как я – китаец. Правильно в свое время говорил мой любимый артист, неповторимый по своему таланту, Леонид Осипович Утесов: «Мы все в Одессе, как и в Херсоне, – русские». Даже американцы ухмыляются, когда кто-то из наших хитрит. Вот пример. Как-то после очередной поездки в США вместе с нашей командой от СССР ко мне зашел генерал-полковник Николай Федорович Червов. Рассказав о деловой части поездки, начал выкладывать разные байки. В том числе и такую: «Дело происходит в Вашингтоне. В перерыве заседания стоим мы как-то в вестибюле с Г.А. Арбатовым, и еще кто-то третий. Вдруг к нам подходит улыбающийся Киссинджер (как известно, он еврей). После теплых приветствий и похлопывания по плечу он, вдруг сбросив улыбку и обращаясь к Арбатову, спрашивает:

– Слушай, ты кто?..

Мы как-то растерялись и уставились на Арбатова. А тот, не моргнув глазом, отвечает:

– Как кто? Советский!

Киссинджер опять заулыбался: – Хм… а я американский! Все расхохотались». Действительно, зачем эти неуклюжие ужимки? Недавно умер трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственных премий, гениальный ученый в области экспериментальной и теоретической физики Юлий Борисович Харитон. По национальности – еврей. Об этом он говорил везде и спокойно. Я его ставлю рядом с Игорем Васильевичем Курчатовым – основателем первого Института атомной энергии, главным организатором и руководителем работ по атомной физике и технике. Это их гений позволил создать СССР еще в 1946 году первый в Европе ядерный реактор, а в 1949 году – атомную бомбу. Это они еще при Сталине создали первую в мире термоядерную бомбу, а в 1954 году – тоже первую в мире – атомную электростанцию. Мы вечно будем гордиться такими сынами Отечества независимо от их национальности. А вот такие, как Арбатов, конечно, самая верная и самая удобная цель для спецслужб Запада. Но сам он умный и хитрый, поэтому и не пойман, а то, что он давным-давно действует по рецептам США, так это видно по «детям Арбатова»: Горбачеву, Яковлеву, Шеварднадзе и т. д. Мы говорим, что это «дети Арбатова», потому, что в них он вложил свою школу – то, что надо спецслужбам США. Как это сделано – непосредственно или через третьи лица, другой вопрос. Главное – цель достигнута. А что касается Института США и Канады, то он, конечно, был и остается важнейшей базой американских спецслужб. Так же как в свое время «Саюдис» в Прибалтике и «Рух» на Украине. Однако лично сам Георгий Аркадьевич Арбатов заслуживает нашего особого внимания. Взгляните на него в период самой активной фазы так называемой перестройки в 1989 году. Уже всем было ясно, что страна этой перестройкой была ввергнута в глубокий экономический и социально-политический кризис. Падало производство, рушились экономические связи, в магазинах были совершенно пустые полки, теневая экономика взяла страну за горло. На пути полного развала государственной системы управления стояли два (кроме КПСС) крупнейших препятствия: Вооруженные Силы и военно-промышленный комплекс (последний, несмотря на тяжесть своего положения, даже тогда давал в казну 15 миллиардов долларов чистой прибыли в год). Что в этих условиях делает Георгий Аркадьевич? Являясь народным депутатом, он везде и всюду, буквально на каждом углу распинается и «доказывает», что нам не нужны такие Вооруженные Силы и тем более такая военная промышленность. Обычно свои выступления начинал приблизительно так: «Скажите, кто нам угрожает? Ну, скажите, пожалуйста, кто на нас собирается нападать?» Это была явная неприкрытая провокация – в условиях, так сказать, «потепления», которое из-за предательства Горбачева стоило нам одностороннего, по сути дела, разоружения, мы не могли открыто говорить, что потенциальный противник все-таки остается и таковым в первую очередь являются США. Это просто психологически уже не могло быть воспринято, потому что Горбачев, Яковлев (со своей пропагандой) и Шеварднадзе уже сформировали в лице США образ «верного друга СССР». А для народов Советского Союза в годы «холодной войны» важнейшим вопросом был один – будет война или не будет? Пережив тяжелые испытания, народы СССР принимали любые, даже противоречащие интересам нашего государства, весьма ущербные для нас, наконец, даже преступные шаги, которые обеспечивали бы «потепление». Фактически же шел колоссальный обман нашего народа – разрушая страну, внося смуту в межнациональные и межреспубликанские отношения, односторонне разоружая наше государство и делая из Великой Сверхдержавы страну полуколониального типа, полностью зависимую от международного капитала (МВФ, а точнее, от доллара США), Запад с помощью и благодаря арбатовым, горбачевым, яков-левым достигал своих целей.

Кстати, Георгий Аркадьевич может гордиться – теперь уже появились и «внуки Арбатова». Не по возрасту, нет – по ступеням падения нашей страны. Как-то в 1996 году, когда телевидение транслировало заседание правительства, проводимое Черномырдиным, его лицо показывали на весь экран. Он говорил: «Я недавно был на Волге, на одном оборонном заводе. Все цеха и все дворы завода забиты гаубицами. Спрашивается, кому нужны эти гаубицы? Кто на нас собирается нападать?» И телекамера, медленно обшаривая присутствующих, останавливает свое внимание на лице Грачева с жалкой виноватой улыбкой. Нет, министр обороны не сказал, что эти гаубицы – лучшие в мире и любая страна, кому дорога своя независимость и кто заботится об обороне, купит их. Другое дело, что мы утратили мировые рынки торговли оружием – их захватили США. А что касается нападения на нас, так ведь даже идиоту ясно, что США (и Запад в целом) никогда не откажутся от своей заветной мечты овладеть богатствами России – другое дело, как и каким методом они будут действовать. Именно в этих целях НАТО и расширяется, плюя на «грозное» рычание Ельцина. Всем понятно, что его «несогласие» – только для вида, инсценировка для нашего народа, фактически же все будет сделано в угоду Западу.

Так вот, Георгий Аркадьевич может гордиться – уже есть и «внуки». И не только Черномырдин, но и Чубайс, и Гайдар. Когда стало известно, что назначение Гайдара на пост председателя правительства России происходило в бане, то не ясным оставалось только одно – как мог Борис Николаевич ориентироваться: где у этого «кадра» кончается марксизм и где начинается демократизм? В общем, Ельцин действовал по принципу: «Назначим, а там видно будет». И вот вскоре мы все и увидели. Все то, что нужно было Западу. Вернее, произошло то, о чем Запад и не мечтал. Очень точно по этому поводу высказался бывший директор ЦРУ того времени Роберт Гейтц: «Мы стремились к крупным изменениям, но то, что у вас происходит в России, – это кошмар». Верно, кошмар. И все это творят «дети и внуки Арбатова». Я прекрасно понимаю, какую неоценимую услугу я оказываю и Георгию Аркадьевичу, его «детям и внукам». Ведь Запад никогда не оказывался в долгу перед теми, кто усердно исполнял их планы. И если вдруг когда-то за океаном вздумают создать портретную галерею лиц, разрушивших Советский Союз, то по одну сторону, очевидно, будут фигуры Запада типа Даллеса, Трумэна, Маршалла, Картера, Бжезинского, Рейгана, Шульца, Буша, Бейкера, Клинтона, а по другую (визави) – фигуры типа Горбачева, Яковлева, Шеварднадзе, Ельцина, Кравчука, Шушкевича, Кучмы, Гайдара, Бурбулиса, Чубайса, Черномырдина. Но первым во втором ряду заслуженно должен стоять Г.А. Арбатов. Правда, Георгий Аркадьевич Арбатов, у которого политический нюх сочетается с умением предвидеть (и довольно верно) развитие событий, сегодня усиленно вживается в образ «верного Отечеству патриота». Почему? Да потому, что хаос у нас в стране, который организовал он, его «дети и внуки», превзошел не только все ожидания американцев, но и ожидания его самого. Он понимает, что даже среди богатых и сверхбогатых есть люди, которые не позволят накинуть хомут на Россию, лишить ее экономической, финансовой, военной и политической самостоятельности, погубить страну и народ. Следовательно, надо показать (хотя бы показать), что… «Я за суверенитет и благополучие нашего Отечества! И вообще я всю жизнь стоял на этих позициях!» Вот так всю жизнь! А если быть точным, то в годы Великой Отечественной войны – это точно! Воюя в гвардейском минометном полку «Катюш» на Калининском, Степном, 1-м и 2-м Украинских фронтах, офицер Арбатов был на высоте. Но, видно, молодой Гоша никогда не мог и подумать, что его к старости так занесет. Он тогда, как и весь наш народ, встал на защиту своей Родины. Его лозунгами были: «Смерть немецким оккупантам!», «За Родину, за Сталина!», «Враг будет разбит, победа будет за нами!», «Ни шагу назад!», «Вперед, на Запад!» Да и в трудные послевоенные годы, попав благодаря Советской власти в Московский государственный институт международных отношений и окончив его в 1949 году, упорно трудился на благо Отечества. Однако первые его журналы «Вопросы философии», «Коммунист», «Новое время», где он работал, как и издательство «Иностранная литература», уже позволили свободолюбивой душе и в то же время практичной натуре удобрить почву своих марксистско-ленинских убеждений социал-демократическим (точнее, оппортунистическим) перегноем. А уж журнал «Проблемы мира и социализма» добавил еще большую порцию сего «компоста». Потому как эти журналы были совершенно бесконтрольны, а их руководители считали, что они «сами с усами» и никто им не указ. Правда, в короткий (два года) срок пребывания в «Коммунисте» Виктора Григорьевича Афанасьева дела стали поправляться, но в 1976 году он ушел на «Правду», которой до этого одиннадцать лет прекрасно руководил Михаил Васильевич Зимянин. И «Коммунист» опять встал «на свое место». К сожалению, М.А. Суслову, а тем более Л.И. Брежневу было не до него.

Георгий Аркадьевич Арбатов к тому времени, конечно, уже был маститым и известным. А работа в Институте мировой экономики, а потом в аппарате ЦК КПСС (тоже в этой области) позволила ему закрепиться «дома» и пробить себе окно не только в Европу, но и в Америку. Получив пост директора Института Соединенных Штатов и Канады, Георгий Аркадьевич почувствовал себя как щука в море. А вот в отношении его самого не было той «щуки», которая бы глубоко и объективно контролировала его действия. Возможно, это КГБ было и не под силу. Во всяком случае, он действовал так, как считал нужным, а не так, как требовалось нашему государству.

Мне пришлось подробно остановиться на личности Арбатова потому, что, во-первых, было бы несправедливо обойти его «заслуги» в тех потрясениях, которые обрушились на нашу страну, и, во-вторых, на примере этой личности показать, что на глазах у наших органов государственной безопасности вырастали такие уникальные фигуры, а Комитет и пальцем не повел, чтобы уберечь государство от их разрушающего влияния. Мало того, они, эти фигуры, консолидировались, сбивались в стаи по интересам. А интерес был один – разрушить нашу страну и социализм, внедрить на российской почве западные ценности. Уверен, что этого бы не произошло, если бы, повторяю, все институты, в первую очередь институты Академии наук СССР, были бы под должным контролем КГБ. Характер работы Института мировой экономики и международных отношений и Института Соединенных Штатов и Канады предполагал самый широкий контакт их сотрудников со всеми странами мира, в том числе и в первую очередь с США. Без чего этим институтам просто невозможно было бы выполнить свои функции. Тем более все это требовало жесточайшего контроля. У нас же, на мой взгляд, были какие-то странности в этой области.

Взять, к примеру, Яковлева. В первую свою длительную поездку в 1950-х годах в США на учебу он был полностью предоставлен себе. Он и после, являясь уже ответственным работником ЦК КПСС, никем не контролировался. А когда стал Чрезвычайным и Полномочным Послом в Канаде (что, на мой взгляд, могло произойти с очень аккуратной, совершенно закрытой помощью ЦРУ), то Яковлев вообще всячески хотел избавиться от представителей КГБ в советском посольстве. И ему в какой-то степени удалось снизить контроль над собой. Работая с 1973 по 1983 год послом в Канаде, Яковлев окончательно определился в своих убеждениях и стал на позиции предателя. Естественно, что он должен был блестяще взаимодействовать с директором Института Соединенных Штатов и Канады Академии наук СССР Арбатовым, который руководил этим «гнездом» более двадцати лет. Точнее, даже не взаимодействовать, а придерживаться «советов». Вначале, конечно, эти «советы» следовали еще до отъезда его в Канаду. А потом он получал их, уже находясь в должности посла. Надо отметить любопытную ситуацию. Когда в 1983 году, через десять лет посольской службы, Яковлева все-таки вернули в Советский Союз, то он попал, не без усилий определенных сил, на пост директора Института мировой экономики и международных отношений Академии наук СССР, в котором несколько раньше работал и «прозревал» Арбатов. Но Институт США и Канады и Институт мировой экономики – это два близнеца-брата, и один отлично дополнял другого. Однако их «смычка», так сказать, «взаимодействие», к сожалению, не стали предметом внимания наших органов. В 1967 году Ю.В. Андропов стал председателем КГБ, а до этого несколько лет работал в стенах ЦК одновременно с Г.А. Арбатовым, который тоже занимал ответственные посты. Несомненно, друг друга они знали, тем более что Ю. В. был человеком весьма доступным и общительным. Обращение Андропова в 1977 году в Политбюро ЦК с докладом о создании спецслужбами Запада сети агентов влияния на территории СССР стало, на мой взгляд, громом с ясного неба. Если это так, то тем более надо было не только креститься (как это делают все нормальные православные люди), но, во-первых, разобраться, почему это явилось для нас неожиданностью, и, во-вторых, принять самые решительные и эффективные меры по пресечению поднимающей голову контрреволюции – ведь она несла смерть! Однако история об этом умалчивает. А ведь ответственные работники КГБ СССР могли и должны были осветить эту проблему – почему в конце 1970-х не были приняты эффективные меры по выкорчевыванию агентов влияния, значительное количество которых уже окопалось у нас в стране? Почему? Тем более было такое мощное заявление председателя КГБ Ю.В. Андропова. Я понимаю: если это затрагивает престиж Комитета и бросает тень на некоторые фигуры, то написать обо всем будет не просто. Автор встанет перед дилеммой: а что скажут друзья-товарищи, что подумают о нем патриоты, и надо ли было выгребать этот сор из избы? Да и где был сам автор? Так, может, пусть лучше все уходит в могилу вместе с теми, от кого зависело разрешение этих проблем…

Но возникает вопрос, нет, уже не о чести и даже не о совести, а о том, кто, как не мы, должны оставить для наших детей и внуков правду истории нашего времени, чтобы они сделали выводы из наших ошибок и чтобы в будущем не проливалась бы кровь понапрасну? Не сказав об этом, мы порождаем почву для процветания лжи, полуправды, которая опаснее лжи, для предательства и измены. А кто, как не мы, наше поколение, должны в полную меру позаботиться о будущем России? Поэтому чем-то личным надо пожертвовать – во имя более значимого, общегосударственного.

Моя первая близкая встреча с Юрием Владимировичем Андроповым произошла в сентябре 1979 года в кабинете министра обороны СССР. Кроме Устинова и Андропова еще присутствовали Огарков, Ахромеев и один из помощников министра. Обсуждался вопрос об ОСВ-2. Что можно было бы сделать, чтобы побудить США к ратификации этого уже подписанного договора и оторвать их от «связки» этой проблемы с пребыванием кубинцев в Анголе, а нашей бригады – на Кубе, с событиями в Эфиопии и с так называемым нарушением прав человека в СССР и как окончательно похоронить «хвост», который тянулся за Брежневым после его встречи в Вене? Дело в том, что Картер вручил неофициально записку, в которой предлагалась перспектива значительного сокращения стратегических вооружений и приводились цифры. Не реагировать на это обращение президента США, хоть оно и не было официальным, не представлялось возможным. И хотя первоначальная ответная реакция нашего руководства американцам была известна – она была мягко-отрицательной, все же вопрос о более глубокой проработке картеровских предложений снят не был (хотя бы потому, что нам могли подвесить в очередной раз ярлык противников сокращения стратегических ядерных сил). Юрий Владимирович Андропов перед приездом в Министерство обороны позвонил Дмитрию Федоровичу Устинову и сказал, что хотел бы встретиться по этим вопросам и обсудить их для доклада Леониду Ильичу Брежневу. А после встречи в Министерстве обороны он намерен по этому же поводу повидаться в МИДе с Андреем Андреевичем Громыко и его соратниками. Видимо, Леонид Ильич поручил ему эту миссию, хотя этот вопрос касался КГБ косвенно.

Вот так мы все оказались в кабинете Устинова, и я впервые увидел Андропова. Сразу бросилось в глаза, что в свои 65 лет Юрий Владимирович был исключительно энергичным, подвижным и деятельным человеком. Это был высокий, налитый физической силой, с юношеским румянцем на лице мужчина. Уверен, что никто не мог себе представить, что этот цветущий человек не доживет даже до 70 лет. Я с любопытством и удовольствием рассматривал Ю. В., внимательно его слушал и невольно проникался чувством глубокого к нему уважения, испытывая удовлетворение от того, что у нас в руководстве такие сильные личности. Задавал он вопросы четко и ясно. Любую проблему освещал коротко, доступно и понятно. У него была голова, конечно, государственника. Здоровье – нормальное. Вспоминается, что такие встречи у министра нередко затягивались. Поэтому нам приносили чай и бутерброды.

Юрий Владимирович в ходе разговора выпивал пару стаканов сладкого чая и с аппетитом съедал несколько бутербродов с колбасой и сыром.

В его рассуждениях не было и малейших признаков схоластики – по каждому вопросу принималось конкретное, продиктованное жизнью решение. Он исключительно оперативно организовывал исполнение каждого решения. При этом, если дело касалось Министерства обороны, то он названивал не столько Устинову (в целях ускорения выполнения задачи), сколько Огаркову.

Вот и на первой встрече он произвел на меня впечатление очень энергичного и оперативного руководителя. Разобрав с нами все вопросы и придя к конкретным выводам и решениям, он, поднявшись, сказал:

– Все прекрасно. Полное единство взглядов. Сейчас еду к Андрею Андреевичу. Разберу это же с ним. Думаю, что все будет нормально.

В нашем присутствии переговорил с министром иностранных дел А.А. Громыко и отправился на Смоленскую площадь. Когда мы шли с Огарковым от министра к себе, Николай Васильевич на ходу бросил: – Вот так надо работать.

Это было сказано с весьма прозрачным намеком на Дмитрия Федоровича Устинова, который обычно затрачивал на обсуждение очень много времени, но, к сожалению, эффективность была, мягко говоря, недостаточной. Не за свое дело взялся. Любой военный вопрос – для него проблема. А чтобы несведущему человеку разобраться с проблемой, потребуется время. И он это время – и свое, и своего окружения, которое вводило его в курс дела, – тратил весьма расточительно. Зато совершенно иначе он чувствовал себя, когда речь шла о чисто технических вопросах. Здесь он был как рыба в воде.

Мы шли с Николаем Васильевичем по коридору министерского этажа – каждый со своими мыслями. Я был под впечатлением первой близкой встречи с Андроповым.

Шел и думал: чем объяснить, что такой мощный председатель КГБ, такой сильный и прозорливый государственный деятель не «прижмет» эту контрреволюцию, почему он не ликвидировал агентов влияния Запада? Конечно, у нас не та ситуация, что была в Венгрии в 1956 и в Чехословакии в 1968 году, но доводить-то до этого нельзя!

Подошли к лифту. Николай Васильевич предложил зайти к нему. Без дипломатических подходов, под впечатлением проведенного совещания, сразу начал с главного:

– Думаю, что у нашего руководства идет трансформационный процесс в отношении уже принятых решений. Вы заметили, что сказал Андропов, разбирая ситуацию вокруг Кубы, Анголы и Эфиопии: «Если мы на каждый чих американцев будем поджимать свой хвост, то они заберутся на шею. Обратите внимание, как динамично развиваются события в Афганистане. А ведь мы пока ничего не предпринимаем. Помощь одними словами – недостаточна. Надо внимательно всмотреться в Афганистан».

Вот так – всмотреться! Чувствую, что здесь могут быть подвижки. Руководство, наверное, убедилось, что беспомощный Тараки к хорошему не приведет.

– А у вас с министром обороны на афганскую тему был разговор? – спросил я.

– В том-то и дело, что у меня почти ежедневно идет обсуждение по Афганистану, но он, кажется, придерживается прежних позиций. Хотя вчера мне говорит: «Не пойму, почему мы уперлись рогами в одно: войска вводить не будем? А что будем?» Но дальше этой фразы он не двинулся, хотя я его не перебивал, давая возможность высказаться. Однако даже это, плюс то, что сказал Андропов, свидетельствует о степени брожения среди руководства. Возможно, у Андропова и Устинова уже был разговор на эту тему наедине.

– Но можно же с ним поговорить откровенно! Ведь Генштаб должен знать ту часть, которая может коснуться наших военных советников, а тем более наших Вооруженных Сил.

– Вы, наверное, почувствовали уже, что, к сожалению, у нас с Дмитрием Федоровичем отношения очень изменились – к худшему. Поэтому он, конечно, ничего мне не скажет. Тем более не будет откровенничать.

– На мой взгляд, ярко выраженных плохих отношений нет. А если что-то назревает, то можно было бы устранить первопричины, – заметил я.

– Все не так просто. Эти первопричины повсюду, в том числе проявляются и за рубежом. Взгляните, что подкидывают иностранные журналы, – Николай Васильевич взял со стола уже развернутый журнал, кажется, это был «Штерн», и, вынув из него два печатных листа, дал мне, а сам отошел к окну. У него была привычка ходить по кабинету или подходить к окну – хоть глянуть: какая она, жизнь, у нормальных людей? Я взял листы и быстро пробежал подчеркнутые строки. Речь там шла о том, что назначение Устинова министром обороны – это ошибка Брежнева, что уже прошло три года, как Устинов на своем посту, но никак себя не проявил и не проявит и что рядом с ним начальник Генерального штаба – это одаренный человек. Было сказано прямо: «Огарков – восходящая звезда». – Да, это мощная провокация, – нарушил я молчание. – Она рассчитана на то, чтобы столкнуть министра с начальником Генштаба. – Они уже столкнули. Мне принес это Петр Иванович Ивашутин (начальник Главного разведывательного управления Генштаба. – Авт.). Сообщил, что Дмитрий Федорович дал ему задание отыскать этот журнал, сделать перевод и доложить ему. Что и было сделано. Мне начинать разговор на эту тему неудобно, а он молчит. – Конечно, с характером нашего министра обороны устоять перед этой провокацией не просто. – Да, если бы эти «сюрпризы» приходили только из-за рубежа… У нас в Генштабе на втором и третьем этажах тоже есть их «любители». Имеются таковые и среди кремлевских фигур. Я начал прикидывать: кто же в здании Генштаба мог настраивать Дмитрия Федоровича Устинова против Огаркова? На втором этаже располагаются сам министр обороны, два его помощника, канцелярия министра, а также два первых заместителя министра обороны – маршал Виктор Георгиевич Куликов, он же Главком Объединенных вооруженных сил стран Варшавского договора, и Сергей Леонидович Соколов. Все! Больше никого на этом этаже не было. Разумеется, помощники министра просто по своему положению обязаны «подпевать» своему шефу и вздыхать вместе с ним. Что же касается Виктора Георгиевича и Сергея Леонидовича, то я в тот момент, конечно же, не мог их подозревать в антиогарковских деяниях. А на третьем этаже находились начальник Генштаба, его помощники и канцелярия, первый заместитель начальника Генштаба генерал армии Сергей Федорович Ахромеев и часть Главного организационно-мобилизационного управления (сам начальник сидел в другом здании вместе с главными силами управления). Среди них, на мой взгляд, вообще не могло быть интриганов. А к четвертому и пятому этажам, где располагалось Главное оперативное управление, которым руководил я, у Николая Васильевича вообще не было претензий. – Все началось с исследовательских учений, которые были проведены на базе Прибалтийского и вашего Прикарпатского военного округа, – пояснил между тем Огарков. – Сергей Леонидович, как известно, полностью оставался на своих позициях и категорически возражал против введения любых изменений в организационно-штатную структуру войск и сил флота, их группировку и систему управления Вооруженными Силами. К нему примкнул и Сергей Федорович Ахромеев – это было делом рук помощников министра: они его перетянули. Вместе с этими дискуссиями, точнее, вместе с этой тяжбой и возрастало противостояние. Мои попытки объясниться по этому вопросу с Дмитрием Федоровичем один на один не увенчались успехом: каждый раз он приглашал своих помощников, а иногда и Соколова, и они все вместе выступали против моих выводов. С вашим приходом в Генштаб чаши весов несколько выровнялись, но позиции министра пока полностью на той стороне. Однако я намерен все-таки через два-три месяца подписать у него директиву, которая бы положила конец эпопее со структурой. В войсках не должно быть неопределенности. Главнокомандующие видами Вооруженных Сил и командующие войсками военных округов и сил флота постоянно задают вопросы по поводу проведения реформ в Вооруженных Силах.

– Возможно, за это время можно было бы смягчить обстановку, – предположил я.

– Конечно, это было бы хорошо, – согласился Огарков. – И если у нас нашелся бы способ разрядить противостояние, то это пошло бы на пользу делу.

Я понял, что Николай Васильевич рассчитывает в этом отношении на меня лично. Поднявшись к себе, я начал обдумывать, что можно было предпринять, чтобы посодействововать сближению министра обороны и начальника Генерального штаба. Однако какой бы я вариант ни рассматривал, все же того единственно верного решения не находил.

Уговаривать помощников министра всем вместе взяться за «примирение» – нет никакого смысла. Хотя и относились они ко мне внимательно и весьма любезно, часто приходили, особенно генерал Илларионов, с различными вопросами и документами, но позиция их была выражена ясно: министр есть министр, а все остальные должны идти к нему на поклон. Вдобавок, когда в их «лагере» (то есть вместе с Устиновым и Соколовым) оказался и Ахромеев – прекрасно подготовленный генерал, который мог «обосновать» любую позицию, которую Сергей Леонидович Соколов навязывал министру, – они стали «независимы» в военно-теоретическом и организационно-практическом отношениях.

Склонять же Николая Васильевича Огаркова к компромиссу либо к «смирению» и «покорности» в отношении взглядов на реформу Вооруженных Сил было совершенно бесполезно: в своих убеждениях он был тверд до упрямства. И когда кто-то хотел его переубедить в чем-либо, то лицо мгновенно становилось скучно-безразличным. А по выражению глаз можно было понять: он просто сожалеет, что собеседник так и не поднялся до нужной степени понимания этой проблемы. Даже мы с генералом В.Я. Аболинсом – полные сторонники начальника Генерального штаба – и то пока не знали, как его убедить в том, чтобы он не настаивал на объединении должности военного комиссара области, края и республики с должностью начальника гражданской обороны этих административных единиц. Мы были намерены отговорить его отказаться и от включения войсковой и флотской противовоздушной обороны в ПВО страны. Но все это представляло для нас большую трудность. Однако, забегая вперед, должен отметить, что с первым нашим предложением он все-таки согласился, во втором же случае он настоял на своем, что и было осуществлено. Но через три года Николай Васильевича сам признал, что это была ошибка (такое признание может сделать только умный и мужественный человек), – войсковую и флотскую ПВО вернули обратно. Однако в масштабе каждого военного округа, каждого флота все силы и средства ПВО четко взаимодействовали и управлялись соответствующим командующим войсками военного округа и командующим силами флота. Итак, склонять Н.В. Огаркова было бесполезно. Также бесполезно говорить и с С.Л. Соколовым. Тем более что он стал уже Маршалом Советского Союза. Поскольку он был главным из тех, кто старался сохранить все без изменений, и именно он внушал Д.Ф. Устинову не поддаваться давлению Генштаба, нетрудно было предвидеть, что даже малейшая попытка начать разговор на эту тему была бы отвергнута. Что касается Сергея Федоровича Ахромеева, то было очевидно: с ним тоже не следовало начинать разговор на эту тему, потому что он полностью был по ту сторону баррикад. Когда я пришел в Генштаб, он мне сказал: «Дела принимай у генерал-полковника Николаева. Функции все расписаны в соответствующем документе. Но главная задача – это всяческая помощь министру обороны». Думаю, что последние слова из этих лаконичных пожеланий означали приглашение к выбору: либо с министром, либо с начальником Генштаба. Один лишь намек на то, что я должен буду сделать выбор, сразу создал между нами невидимую стену. Разве мог я быть не с тем, с кем мои мысли совпадали? Хотя в целом отношения на протяжении всех десяти лет службы в Генштабе у нас были нормальные, без срывов, но объяснения по принципиальным вопросам иногда бывали. Лично у меня остались хорошие воспоминания о Сергее Федоровиче Ахромееве как о военном и государственном деятеле. Это был умный, весьма энергичный и преданный делу военачальник. Он располагал большим опытом и весьма ценными знаниями, которые умело применял в своей деятельности. И хотя ему не довелось командовать войсками военного округа, он прекрасно знал жизнь войск и их проблемы. Единственно что, на мой взгляд, было не в его пользу, так это то, что он мог быстро «завестись», вспыхнуть при остром разговоре или неординарной ситуации. Его нервозность, разумеется, передавалась подчиненным. А Генштаб – такой орган, где обстановка должна быть стабильной, спокойной и уверенной. Конечно, можно работать ночами (что у нас и бывало, когда накатывался «девятый вал» работы), но все должно решаться по-деловому, без беготни и суеты, без окриков и тем более брани. Именно этим всегда брал наш Генштаб. Ну, естественно, умом и прозорливостью, исключительной организованностью и высокой оперативностью.

В период моего начального пребывания в Генштабе и адаптации я не мог не почувствовать, что у Сергея Федоровича не было желания растолковывать мне все тонкости генштабовской службы (а Огарков, видимо, рассчитывал, что все это мне расскажет Ахромеев). Я чувствовал, что Ахромеев хочет понаблюдать за мной со стороны: сломаюсь я или вытяну? Или, возможно, ждал моего особого к нему обращения. Но после его странного «напутствия» при принятии дел и должности у меня и в мыслях не было обращаться к нему за какой-либо помощью. Наоборот, я весь собрался, чтобы все делать правильно и не оступиться.

Сергей Федорович Ахромеев, окончательно став «под крыло» министра обороны, конечно, был превознесен: получил Героя Советского Союза, члена ЦК КПСС и должность начальника Генерального штаба. А присвоение первому заместителю начальника Генерального штаба звания маршал – это было неслыханно! Даже генерал армии Антонов, находясь на этой должности три года в войну и фактически неся на своих плечах Генштаб (начальник Генштаба постоянно посылался Сталиным на фронты в качестве представителя Ставки ВГК), да еще три года после войны, не был пожалован Сталиным в маршалы. А вот Устинов Ахромеева пожаловал. Мало того, «в гроб сходя благословил» (как писал Пушкин о Державине) – за три месяца до своей смерти снял Огаркова, а Ахромеева назначил вместо него начальником Генштаба. Дмитрий Федорович Устинов любил преданных людей. Видимо, и общие национальные мордовские корни тоже имели значение.

Таким образом, и с Ахромеевым связывать возможность смягчения обстановки на высшем военном уровне было абсолютно бесперспективно. Но что же делать? Просить кого-нибудь со стороны, за пределами Генштаба, например, Виктора Георгиевича Куликова или кого-то из главкомов видов Вооруженных Сил, было неудобно, поскольку этот человек просто попал бы – в глазах министра обороны – в сложное положение.

Через несколько дней я пришел к Николаю Васильевичу и, изложив свои доводы, сказал, что лучше всего было бы все-таки попытаться ему самому чисто по-человечески объясниться с Устиновым и, может быть, за пределами Генштаба. Ведь от них обоих очень многое зависит в деятельности Вооруженных Сил.

– Это исключено. Никакого специального разговора на эту тему не будет! – отрезал Николай Васильевич. – А вот постоянно и настойчиво разъяснять ему все то, что заложено в директиву по реформированию Вооруженных Сил, можно и нужно. Это – я гарантирую.

Мы и потом еще несколько раз возвращались к этой теме, да и сама жизнь толкала к этому: сдвигов к лучшему не было, а накал в отношениях Устинова и Огаркова нарастал. Первый раз их скрытый конфликт бурно проявился в декабре 1979 года, что само по себе было весьма неприятно – ведь вместе с начальником Генштаба отторгался и сам Генштаб.

Как и предполагал Огарков, руководство страны под давлением обстоятельств, которых я коснусь в специальной главе, вынуждено было изменить свое первоначальное решение о вводе наших войск на территорию Афганистана. 12 декабря 1979 года узкий круг членов Политбюро ЦК КПСС – Андропов, Громыко, Устинов – письменным докладом предложили Брежневу ввести войска в Афганистан – по просьбе руководства этой страны и с учетом обострения обстановки в этом районе. Брежнев согласился. Как и следовало ожидать, все остальные члены Политбюро, рассмотрев в рабочем порядке этот документ, тоже согласились с ним и завизировали, за исключением Косыгина. Алексей Николаевич категорически возражал против такого шага. Он полностью поддерживал любые другие действия, в том числе материальные и финансовые затраты, но только не ввод наших войск. Не подписал этот документ и оказался прав. Но с этого момента у него произошел полный разрыв с Брежневым и его окружением, что привело к его полной самоизоляции, и ровно через год он умер. Это произошло на 17-м году его руководства Советом Министров СССР (с октября 1964 по декабрь 1980 года). Несмотря на свой возраст и полученную во время физических занятий (занимался греблей) травму, он был крепкий, а главное – он обладал ясным умом и кипучей энергией, благодаря чему работал ежедневно не менее десяти часов. Он вполне был способен руководить правительством и дальше, но психологические потрясения оказались для него роковыми. Решению Политбюро предшествовала лихорадочная подготовительная работа. Очевидно чувствуя, что вокруг решения о вводе наших войск идет закулисная возня, и понимая, что в лице Устинова приобрести союзника невозможно, Косыгин позвонил Огарко-ву и открытым текстом сообщил, что готовится решение о вводе советских войск в Афганистан. – Как вы лично и Генеральный штаб смотрите на этот возможный шаг? – спросил он Огаркова.

– Отрицательно, – сразу же ответил Николай Васильевич.

– Если отрицательно, то убедите Дмитрия Федоровича Устинова, что делать это нельзя.

Сразу после разговора с Косыгиным Николай Васильевич вызвал меня и подробно передал его содержание. Мы обсудили план наших дальнейших действий. Главное – убедить министра не соглашаться с вводом войск. Я подготовил для Николая Васильевича справку-обоснование, которую он посмотрел при мне и, как всегда, добавил кое-что от себя, после чего мы посчитали, что ему надо выходить на министра. Огарков тут же позвонил Устинову, сказав, что ему надо доложить ряд документов. Тот ответил, что готов встретиться.

Через час Николай Васильевич неожиданно появился у меня в кабинете (он редко ходил к кому-нибудь, кроме министра). Вижу, лицо его покрылось красными пятнами, сам взбешен. Бросил папку на стол. Я к нему:

– Что случилось?

– Скандал. В полном смысле слова скандал. Вначале все шло мирно – я ему докладывал ряд документов на подпись, разъяснял необходимость их подписания и так далее. В общем, как обычно. Вопрос об Афганистане я оставил на конец нашей встречи, так как предвидел, что могут быть трения. Но такое было впервые. Когда я начал обосновывать, почему нам нецелесообразно вводить войска в Афганистан, он вдруг взорвался и начал орать. В буквальном смысле орать: «Вы постоянно строите какие-то козни! Вы систематически саботируете мои решения! А сейчас вам уже не нравится то, что готовит руководство страны. Не ваше дело, что решается в Политбюро. Ваше дело – штаб».

Когда он сказал это, я вынужден был ответить, что он заблуждается, Генеральный штаб Вооруженных Сил не канцелярия министра, а главный орган государства по управлению армией, флотом и обороной страны в целом как в мирное время, так и в военное время. И Генштаб обязан всегда знать все, что касается Вооруженных Сил. Кстати, в военное время должность министра не предусмотрена, а Генштаб подчиняется Верховному главнокомандующему, которым становится глава государства.

Видели бы вы, что после этого там было! В чем он меня только не обвинял! Хорошо хоть, что мы были с ним только вдвоем. Под конец он сказал, что больше разговаривать не намерен, и ушел в комнату отдыха. Мне ничего не оставалось делать, как тоже уйти. Это полный раскол.

– Товарищ маршал, – начал я успокаивать Николая Васильевича, – что министра прорвало, этого следовало ожидать. Конечно, это неприятно и ему, и вам, но когда-то это должно было случиться. Он успокоится, и отношения станут хотя бы внешне нормальными. Зато теперь вы знаете, что у него в голове. Да и ему, наконец, стало ясно, что такое Генштаб. В этой обстановке, я думаю, вам было бы удобно позвонить Громыко или Андропову, а может быть, тому и другому, и предложить, чтобы они на одном из заседаний или встрече выслушали вашу позицию и ее обоснования. При этом можно было бы намекнуть, что одному Дмитрию Федоровичу делать выводы по вашему докладу будет неудобно, так как здесь затрагиваются политические аспекты. – Да, очевидно, мне надо с ними переговорить именно сейчас, до разговора с ними министра, – согласился Огарков. Что он и сделал. А на следующий день утром министр обороны позвонил Огаркову и сказал, чтобы тот к 11 часам был в Кремле, в Ореховой комнате (она располагалась сразу за кабинетом заседаний, и в ней обычно собирались члены Политбюро до начала совещания). Сказал, что состоится встреча ряда членов Политбюро и что начальнику Генштаба надо будет доложить свои взгляды на афганскую проблему. Николай Васильевич вернулся к обеду, пригласил Ахромеева, меня и подробно рассказал о встрече. Собрались три члена Политбюро: Андропов, Громыко и Устинов. Затем подошел Суслов. – Я двадцать минут докладывал и час отвечал на вопросы, – начал рассказывать Огарков. – Активно себя вел Андропов. Громыко задал всего три-четыре вопроса. Устинов вообще ни о чем не спрашивал – ему «все ясно». В итоге Юрий Владимирович и Андрей Андреевич меня поблагодарили, и я уехал, а они остались. – Наверное, можно было бы сообщить Алексею Николаевичу Косыгину о вашей встрече? – спросил я Николая Васильевича. – Да, я намерен позвонить и ему, и Георгию Марковичу Корниенко (первый заместитель министра иностранных дел. – Авт.). Надо не только проинформировать их о состоявшейся беседе, но и попытаться убедить их – может, все-таки нам удастся избежать ввода. О том, что 12 декабря решение Политбюро ЦК о вводе наших войск в Афганистан все-таки состоялось, мы узнали гораздо позже. А тогда, буквально через день после встречи с тремя членами Политбюро, Огарков пригласил Ахромеева и меня к себе в кабинет и дал нам ознакомиться и подписать доклад министру обороны об оценке обстановки в Афганистане и вокруг него, а также наше предложение. Доклад заканчивался словами: «Учитывая, что исчерпаны еще не все возможности самого правительства Афганистана по созданию стабильной обстановки в стране, Генеральный штаб считает, что от ввода наших войск на территорию этого суверенного государства можно было бы воздержаться, что соответствует ранее принятому по этому вопросу решению руководства СССР и позволит избежать тяжелых политических, экономических, социальных и военных последствий».

Подпись Огаркова уже стояла. Пока Сергей Федорович молча подписывал документ, я многозначительно взглянул на Огаркова. Тот улыбнулся и кивнул головой в сторону Ахромеева. Я понял, что это продуманный маневр. Затем он предложил нам пройти к министру:

– Я с ним уже договорился, что придем втроем. Правда, я не говорил, по какому поводу.

И мы отправились к Устинову. Министр выглядел уставшим и вялым, говорил нехотя. Было видно, что он болен. Николай Васильевич сказал, что мы вместе подготовили документ на его имя, и подал ему доклад. Дмитрий Федорович начал медленно читать, делая на полях пометки. Вначале, с учетом опыта и рассказа Николая Васильевича, я думал, что реакция будет бурной. Однако Устинов внешне был спокоен, хотя интуитивно чувствовалось грозовое напряжение. Закончив читать, Устинов взял у себя на столе какие-то корочки и вложил туда два листа доклада. Затем, подумав, расписался вверху на первой странице, приговаривая: «Это вам для прокурора». Закрыл корочки и спокойно вернул доклад Огаркову:

– Вы опоздали. Решение уже состоялось.

– Дмитрий Федорович, – начал Огарков, – но Генштабу ничего по этому поводу не известно. Ведь наши действия в мире могут быть расценены как экспансия.

– Еще раз вам говорю, что решение о вводе состоялось. Поэтому вам надо не обсуждать действия Политбюро, а их выполнять, – уже нервно добавил министр и дал понять, что разговор окончен.

Мы вышли из его кабинета. Сергей Федорович остался в приемной министра, затеяв разговор с помощником Устинова, а мы молча двинулись к себе.

– Если состоялось решение, то надо готовить директиву в войска, – заметил Николай Васильевич.

– У меня такое впечатление, что инициатор всей этой затеи с Афганистаном – наш министр, – сказал я.

– Вполне вероятно. Время покажет. Да и вы сами говорили, что он хоть и поддерживал предложение воздержаться от ввода наших войск, но без энтузиазма и только когда к нему обращались непосредственно.

– Да, я сам дважды присутствовал и наблюдал такую картину. И мне передавали это, причем передавали и удивлялись.

Мы отправились по кабинетам. Захожу к себе, а у меня уже «разрывается» прямой телефон от начальника Генштаба:

– Валентин Иванович, пока вы поднимались, я уже переговорил с министром. Точнее, он мне позвонил и приказал: «Пишите директиву о вводе наших войск в Афганистан». Видно, Сергей Федорович остался, чтобы подсказать помощникам, что такой документ нужен. Я сейчас дам команду Аболинсу. Когда у него все будет готово, посмотрите проект директивы, а затем вместе с ним заходите ко мне. О событиях в Афганистане мною написана книга, пока же сообщу о втором резком столкновении с министром обороны, но уже моем и в присутствии свидетелей. У министра обороны обсуждался вопрос о назначении командующего войсками Прибалтийского военного округа генерала армии А.М. Майорова Главным военным советником в Афганистан. Вначале этот вопрос потихоньку «тлел». Огарков несколько раз советовался со мной и с другими ответственными работниками Генштаба. Речь шла о статусе Главного военного советника: будет ли ему подчиняться только наш советнический аппарат, или к этому надо добавить и властные функции Главного военного советника и по отношению к 40-й армии, которая уже перешла границу соседней страны. Нашего Главного военного советника генерал-лейтенанта Л.Н. Горелова, который был в Афганистане до ввода войск, отозвали, а вместо него был срочно назначен генерал-полковник С.К. Магометов. В свое время расчет на него был простой – мусульманин с мусульманами договорится быстрее. Но жизнь показала, что в первую очередь необходимо другое и главное: чтобы советник обладал прозорливостью, твердостью и сильными организаторскими качествами. Поэтому и решено было подобрать одного из опытных командующих войсками. Выбор пал на А.М. Майорова. Как-то звонит мне Николай Васильевич и говорит, чтобы я спускался на второй этаж, пойдем к министру. Не зная, о чем пойдет речь, я на всякий случай прихватил с собой свою «дежурную» папку со всеми необходимыми справками. Огарков меня уже ждал. – Там уже собрались, – коротко сказал он. – Министр решил обсудить будущий статус Майорова. Будем придерживаться прежней позиции? – Конечно. Если не предполагается, что наша оперативная группа Министерства обороны будет там на постоянной основе, то ему, кроме функций Главного военного советника, надо дать и полномочия военачальника, который имел бы право отдать распоряжение командующему 40-й армией. – Согласен, так и буду докладывать. Заходим в кабинет министра, представляемся. Министр сидит на своем обычном месте. Справа от него – С.Л. Соколов, В.Г. Куликов, А.А. Епишев, С.Ф. Ахромеев и помощники министра И.В. Илларионов и С.С. Турунов. Левая сторона полностью свободна. Для нас. А нас всего двое. Чтобы создать видимость равновесия, Огарков садится к столу, отступив несколько от министра. Я тоже сел через стул от начальника Генштаба. В кабинете было жарко, поэтому все присутствующие свои кители сняли и повесили на спинки стульев. После приветствий заседание началось. Министр начал издалека, описывая обстановку в Афганистане в целом. Когда он добрался до Главного военного советника, его роли и месте в общей системе всех наших военных в этой стране, то я никак не мог понять – к чему было все сказано ранее и так много потрачено времени. Очевидно, он умышленно тянул, прикидывая, как ему поступить в этой противоречивой ситуации. Наконец, Устинов произнес главное:

– Есть два мнения в отношении прав и обязанностей Главного военного советника в Афганистане. Первое – оставить ему прежние функции: он должен заниматься только нашими военными советниками и специалистами, оказывая помощь в строительстве национальных Вооруженных Сил Афганистана. Второе мнение – Главному военному советнику плюс к этому дать права отдавать распоряжения 40-й армии. В связи с этим и одновременно назначить его на должность первого заместителя Главнокомандующего Сухопутными войсками наших Вооруженных Сил. Прошу высказаться по этому поводу. Начнем с вас, Сергей Леонидович, – обратился он к Соколову.

Сергей Леонидович и Сергей Федорович Ахромеев к этому времени уже имели значительный опыт ввода наших войск в Афганистан, их устройства, ведения первых боевых действий, а также изучения обстановки в афганской армии и в стране в целом. Они только что, после двух месяцев пребывания в Афганистане, вернулись в Москву для доклада и решения своих функциональных задач – тоже приблизительно в течение двух месяцев. И такой порядок был сохранен на весь период их пребывания в Афганистане (для Ахромеева – до 1983 года включительно, для Соколова – до осени 1984 года).

С.Л. Соколов, как и следовало ожидать, считал, что нет необходимости назначать Майорова одновременно и заместителем Главнокомандующего Сухопутными войсками. Главный военный советник должен заниматься своим делом, а 40-й армией есть кому командовать – командующий войсками Туркестанского военного округа, которому она непосредственно подчинена, хоть и базируется в Ташкенте, но часто бывает в Афганистане. Да и телефонная связь гарантированно обеспечит надежное управление. Оперативная группа Министерства обороны представлена в Афганистане достаточно хорошо. Что же касается взаимодействия между 40-й армией и правительственными войсками, то Главный военный советник всегда найдет общий язык с командармом по вопросам совместных действий.

Приблизительно так же выступали и все остальные, кто сидел в одном ряду с Соколовым, лишь оттеняя те или другие детали. Например, Сергей Федорович Ахромеев, поддерживая в целом идею Соколова, подчеркнул, что командующему армией будет сложно ориентироваться: у него есть непосредственный начальник – командующий войсками ТуркВО, и вдруг в Кабуле объявляется еще один начальник в лице Главного военного советника. Это может внести путаницу в управление. Министр обороны никого не перебивал, иногда задавал вопросы, но всем дал возможность высказаться полностью. Выслушав одну сторону, перешел ко второй. Н.В. Огарков, как мы и договаривались, отстаивал двойную должность для Майорова, логически обосновывая это предложение в том числе и тем, что такая должность определяется именно и только генералу армии Майорову, чтобы он, отбыв в Афганистане свой срок – два года, мог продолжить службу в должности первого заместителя Главнокомандующего Сухопутными войсками. – К этому времени 40-я армия, будем надеяться, вернется на Родину и функции по руководству этой армией у Майорова отпадут сами собой. Ну а главное – оперативность: никого дополнительно не привлекая на месте, Главный военный советник – первый заместитель Главкома Сухопутных войск принимает решение в отношении использования правительственных войск и войск 40-й армии. В этих условиях задачи будут решаться оперативно, а не затягиваться. Это очень удобно, – подчеркнул Огарков. Министр обороны слушал, но смотрел куда-то мимо Огаркова. По лицу было видно, что он уже «заводится». Я понял, что разрядка нарастающего напряжения может наступить уже по окончании доклада начальника Генштаба. Но Устинов стерпел. – Какое ваше мнение? – обратился министр ко мне. Я ответил, что целиком разделяю мнение начальника Генерального штаба и считаю, что это общее мнение Генштаба (при этих словах С.Ф. Ахромеев поднял брови, но промолчал). В это ответственное время необходимо ежедневно, а иногда и ежечасно организовывать взаимодействие между 40-й армией и афганскими войсками. Поэтому, конечно, крайне необходимо сосредоточить в руках генерала Майорова те функции, о которых говорил маршал Огарков. Подчеркнул также, что если бы наша оперативная группа Министерства обороны находилась в Афганистане на постоянной основе, то этот вопрос мог отпасть, а поскольку она будет в Афганистане наездами, и командующий войсками ТуркВО также не сможет там сидеть постоянно, то необходимую власть, тем более сейчас, Майорову надо дать. Это не внесет хаоса в управление, а даже наоборот. Прибытие первого заместителя Главкома Сухопутных войск в любую общевойсковую армию только подтягивает войска, а отношения строятся по уставу. Д.Ф. Устинов не выдержал и, перебив меня, начал раздраженно говорить, все больше закипая. Он говорил в основном о том, что Генштаб, оказывается, не только не поддерживает мнение министра обороны, он не считается и с мнением остальных. Затем резким движением руки подтянул к себе проект приказа, который подготовил ему Огарков, и, подписав, буквально швырнул его Николаю Васильевичу (то есть подписал все-таки наш вариант). А дальше продолжал «крестить» Генштаб. И, наконец, перешел к довольно прозрачной критике непосредственно в мой адрес. Видать, все зло, которое он питал ко мне, в связи с тем, что министр Гречко относился ко мне благожелательно, наконец выплеснулось наружу. Заканчивая свою гневную тираду, Устинов сказал:

– И вообще, за последнее время чувствуется распущенность даже среди генералов большого ранга. Надо наводить порядок. Им предлагают должности, а они носом крутят – не нравится им это, не нравится то, не нравится, видите ли, Забайкалье…

Я резко встал:

– Товарищ министр обороны, зачем же намекать? Это касается меня лично! Вы и назовите меня. Но при чем здесь Афганистан, который сейчас обсуждается? Однако если вам не нравится мое решение относительно Забайкалья, а я действительно отказался, то должен доложить следующее. Ведь речь идет о перемещении командующего войсками округа. Я несколько лет неплохо командовал Прикарпатским военным округом. Разве нельзя было кому-нибудь из заместителей министра обороны предварительно поговорить со мной? Да и министр обороны мог бы побеседовать. Почему начальник управления кадров должен решать мою судьбу, не считаясь с моим мнением и прохождением службы? Я сказал генералу армии Шкадову (начальник Главного управления кадров Министерства обороны. – Авт.), что я прослужил пятнадцать лет на Севере, в основном в Заполярье, а вы хотите вместо меня назначить генерала Беликова, который вообще пока не видел сложной службы. Вот и назначайте его сразу на Забайкальский военный округ! Считаю, что поступил правильно. – Совещание закончено, – объявил Устинов.

Все встали и, быстро надев кители, молча направились к выходу. Встал и министр. Я оказался последним и ближе всех к министру. Но когда я надевал китель (а делал я это со злостью, внутри все кипело), то воротник сзади поднялся, чего я не заметил. Ко мне подошел Устинов.

– У вас воротник, – сказал он и хотел мне помочь поправить.

Я отошел и, поправляя, сказал:

– Все сделаю сам! – и добавил: – А вы несправедливый человек!

Это было сказано громко и резко. Все быстро-быстро заторопились к выходу. Министр смолчал. Когда я оказался в приемной, все на меня зашикали:

– Что ты?! Что ты?! – Это же министр обороны… – Разве такое допустимо? – Надо сдерживать себя! И так далее в таком же духе. Один Огарков стоял в стороне и молчал. Я развернулся к выходу и, бросив на ходу: «Это мое личное дело!» – отправился к себе. Сказал своим в приемной, что если кто-то будет интересоваться, то пусть приходит после обеда. Подошел к огромной карте Советского Союза и Европы, нашел Львов и подумал: какая прелесть работать на самостоятельном участке! Там весь отдаешься работе. Отыскал Магдебург, где командовал армией; Архангельск, который мне напомнил корпус; Кандалакшу, мою дивизию; Мурманск, полуостров Рыбачий, «Спутник» и Печенгу, где посчастливилось командовать полками. Никаких интриг, вся энергия идет на дело. А тут… Если в связи с этим эпизодом из Генштаба министр меня выдворит, то этому надо будет только радоваться. Однако в этом случае надо будет настаивать, чтобы вернули меня на округ. Желательно, конечно, чтобы находился он где-нибудь от Урала и далее на восток – подальше от этой грязи. Ясно, схватка с Устиновым ничего хорошего мне не сулила, но в то же время она была кстати, поскольку раскрыла карты. А что касается суровых нападок заместителей министра и других, то такая реакция с их стороны была продиктована не чем иным, как только страхом за себя лично. Ведь они стали невольными свидетелями моего «нетактичного» поведения, и это свидетельство Устинову могло не понравиться. Прошел день. Затем – второй. В конце второго дня мне становится известно, что министр после этого эпизода пригласил к себе своих помощников Илларионова и Турунова и обсудил случившееся. Между прочим, якобы сказал: «А может быть, Варенников действительно прав? Во всяком случае, ненормально, что с командующими войсками округов беседу проводит всего лишь начальник управления. Надо начальника Главного управления кадров ввести в ранг заместителя министра обороны». Это называется «сделал выводы». И действительно, через месяц должность генерала армии И.Н. Шкадова уже именовалась: «Заместитель министра обороны по кадрам – начальник Главного управления кадров Министерства обороны». Кстати, поневоле я стал причиной и других подобного рода событий. Например, присвоения помощникам министра обороны высокого полководческого звания «генерал-полковник». Произошло это так. В штатном расписании Главного оперативного управления первый его заместитель и все семь начальников управлений Главного управления были генерал-полковники. Но, кроме того, была должность – «помощник начальника Главного оперативного управления» и категория «генерал-лейтенант». Эту должность занимал Андриан Александрович Данилевич – уникальная неповторимая личность. Военного теоретика более высокого класса у нас в Вооруженных Силах в то время не было. Фактически он выполнял не функции помощника начальника Главного оперативного управления, а был первым его заместителем по разработке военной теории. Он же участвовал в разработке всех крупнейших учений, а на этих учениях возглавлял группу разбора и создавал все необходимые для этого документы. Это он, Данилевич, явился главным создателем важнейшего труда – «Основы подготовки и ведения операции». В пяти объемных томах подробно разбирались все виды операций. Разумеется, свои предложения и замечания делали многие, в том числе Огарков, Ахромеев, Варенников, Грибков, Гареев, Николаев, Ивашутин, Аболинс, Белов, Голушко, главнокомандующие видами Вооруженных Сил и их главные штабы, начальники родов войск и служб, некоторые командующие войсками военных округов и командующие флотов. Однако этот основополагающий труд был творением именно Данилевича.

Не могло быть никакого сомнения в том, что этот труд заслуживает самой высокой оценки (как минимум – звания лауреата Ленинской премии). Но мои выходы на эту тему не давали должного результата и в первую очередь потому, как мне разъяснил Николай Васильевич Огарков, что министр обороны и слышать не хотел об этом. Вполне вероятно, что, не представляя вообще сущности военной науки в целом, он не мог правильно оценить и то, что было создано Данилевичем.

Тогда я решил «пробить» присвоение ему звания «генерал-полковник». Раскрутил эту тему максимально. Когда нашел поддержку практически среди всей коллегии Министерства обороны (за исключением С.Л. Соколова и А.А. Епишева), то начал «давить» на Главное управление кадров, чтобы там согласились с моим представлением. Иван Николаевич Шкадов предложил мне переговорить на эту тему с председателем высшей аттестационной комиссии маршалом С.Л. Соколовым. Встречаюсь с Сергеем Леонидовичем, выкладываю свои доводы.

– Но ведь Данилевич у тебя на должности помощника, а это – генерал-лейтенант. И у министра обороны помощники – генерал-лейтенанты, – стал разъяснять Сергей Леонидович.

– Верно, – отвечаю я, – но помощники министра обороны действительно выполняют функции именно помощников. А Данилевич создает особой важности труды. Он сделал то, чего никто другой сделать не может. Именно только он! Фактически он не помощник начальника ГОУ, а главный военный теоретик Вооруженных Сил и, конечно, заслуживает присвоения ему звания генерал-полковник.

Дискуссия с Сергеем Леонидовичем была непродолжительной. Каждый из нас преследовал свою цель: я – чтобы было присвоено звание Данилевичу, а он – чтобы одновременно было присвоено это высокое звание и помощникам министра обороны. Хотя если быть объективным, во все времена у министра обороны был только один, а не два помощника. И высшим званием у них всегда было только генерал-лейтенант. Как и следовало ожидать, вскоре после нашего разговора состоялось решение (буквально на несколько человек) о присвоении очередного генеральского звания. Илларионов, Турунов и Данилевич получили генерал-полковника. Присвоение такого звания Андриану Александровичу Данилевичу вызвало искреннее одобрение не только в Генштабе и в центральном аппарате в целом, но и в войсках, точнее – у руководства военных округов, флотов армий, флотилий. То есть у той категории офицеров, которым эта личность была известна. Особенно был рад этому событию Николай Васильевич Огарков. Он питал к Данилевичу исключительное уважение. Они вдвоем могли часами обсуждать какую-нибудь проблему (отбросив в сторону чинопочитание и субординацию, но при этом соблюдая такт), обогащая друг друга и в итоге разрешая все-таки важный вопрос. Та беседа «со вспышками» у министра обороны по истечении времени зарубцевалась, о ней никто не вспоминал, но в памяти каждого наверняка сохранилась и, разумеется, могла быть поднята из архива в любое время. А пока жизнь продолжалась и ставила перед нами новые насущные проблемы. В частности, возникала необходимость проведения крупных учений в соответствии и в развитие тех теоретических положений, которые были заложены в «Основы подготовки и проведения операций». Несколько мыслей об учениях и маневрах. Вообще об их роли для ВС. Это был один из важнейших разделов деятельности Генерального штаба на протяжении всей его истории, а в период пребывания на посту начальника Генштаба маршала Н.В. Огаркова он приобрел особое значение. Естественно, в моей жизни и службе проводимые Генштабом учения заняли большое место. Но описывать их буду кратко. Много, интересно и напряженно проводились учения в свое время и министром обороны маршалом А.А. Гречко. Но при Огаркове учения имели особый смысл – они давали питательную струю для развития теории и в то же время сами являли собой проявление теории в практике. Я не сторонник забивать свои выступления или публикации тезисами классиков. Но в данном случае хотелось бы обратить внимание читателя на то, что невоенный В.И. Ленин (хотя он, конечно, великий стратег) дал четкую, ясную и постоянно действующую установку для военных. В своей работе «Что делать?» (т. 6, с. 137) он пишет: «…всякое сражение включает в себя абстрактную возможность поражения, и нет другого средства уменьшить эту возможность, как организованная подготовка сражения». Другими словами, если мы не хотим проиграть сражение, а это в потенциале может быть, то обязаны к нему всесторонне готовиться и в мирное время, и во время войны. А лучшей и наиболее эффективной формой подготовки Вооруженных Сил к сражениям и к войне в целом как раз и являются учения и маневры. Они как в зеркале отражают возможности и способности всех – от солдат и офицеров, подразделений и частей до военного округа, вида вооруженных сил и Вооруженных Сил в целом.

Естественно, что для достижения победы в современной войне, кроме чисто военного превосходства, потребуется еще не только материальное, военно-техническое, но и духовное, и морально-политическое превосходство над противником. Духовные силы армия черпает у своего народа. Все перечисленные аспекты, вместе взятые, и составляют основу морально-политических возможностей государства. Почему я особо выделяю этот фактор? Да потому, что ему в Вооруженных Силах СССР уделялось такое же большое внимание, как и вопросам освоения боевой техники и оружия, их боевого применения. Партия и правительство требовали от нас, чтобы Вооруженные Силы всегда были готовы отразить возможное нападение агрессоров. И это требование лежало в основе подготовки войск. В докладе о 50-летии Советской армии и Военно-морского флота министр обороны маршал А.А. Гречко заявил: «Советские Вооруженные Силы способны вести успешные боевые действия в любых условиях – на земле, в воздухе и на море, днем и ночью, как с применением, так и без применения ядерного оружия». Это заявление не было голой декларацией. Гречко говорил истину. И в основе высокой боевой готовности Вооруженных Сил СССР были результаты учений и маневров, глубоких и всесторонних проверок войск и флотов. Действительно, учения, которые проводились в бытность его министром, и тем более если они проводились под его личным руководством, давали полное основание говорить о готовности наших войск и флотов к ведению боевых действий в любых условиях, при этом Вооруженные Силы гарантированно защитят Отечество, откуда бы и в каком составе ни исходила агрессия.

А.А. Гречко привил традицию – хорошо и всесторонне готовить учения и проводить их без послаблений. Естественно, учения должны быть приближены максимально к боевым условия. Эти традиции прекрасно хранил и развивал Н.В. Огарков. В условиях же, когда министром обороны был человек в маршальском мундире, считавший учения или маневры не чем иным, как забавой или мальчишеской игрой в «казаки-разбойники», проводить в жизнь план каждого учения ему было не просто трудно, а крайне тяжело.

Надо отдать должное окружению начальника Генштаба: все они были единомышленниками и надежной опорой в подготовке и проведении крупных учений, а тем более маневров. В связи с этим особенно хотелось вспомнить таких генштабистов, как М. Гареев, И. Николаев, А. Данилевич, Н. Амелько, В. Кузнецов, А. Богданов. В этом отношении Генштаб также полностью поддерживал главкомов видов Вооруженных Сил.

Каждый из нас ясно понимал, что в итоге любой войны будут победители и побежденные. А «новомодные» заявления о том, что «в этой войне не будет победителей и побежденных», – это блеф.

Так любил говорить в свое время Горбачев относительно «холодной войны». Ему просто не хотелось причислять себя к побежденным, хотя он стал не только таковым, но еще и униженным, как и вся наша страна.

Исключением, конечно, может быть только мировая война с применением ядерного оружия. Здесь действительно не будет ни победителей, ни побежденных, а будет мировая катастрофа для всего человечества. От радиации погибнут даже те, кто был далек от ядерных ударов. Все помнят, что стоило даже не взорваться, а только «пыхнуть» в Чернобыле, как потоки воздушной массы разнесли радиоактивные частицы на тысячи километров, даже на Скандинавский полуостров.

В последнее время военная техника усовершенствовалась, шагнула в новую эру. Вместе с нею получило развитие и военное искусство, появились новые способы ведения боевых действий. Все это требовало соответствующих форм и методов обучения и подготовки войск. Надо было знать, чему конкретно учить войска и органы управления и как, каким методам их учить, какую форму должно нести то или иное занятие, учение и маневры. Конечно, надо учитывать опыт прошлой войны. Однако новая война, если ее развяжут агрессоры, будет вестись по новым канонам, следовательно, надо еще в мирное время заглянуть туда, в войну будущего, и соответственно готовить к ней войска и флоты.

Важно, что все офицеры во все времена прекрасно понимали, что подготовка войск и в первую очередь учения – это самое главное во всей деятельности Вооруженных Сил.

Обучение должно проходить в условиях, максимально приближенных к боевым, к реальной боевой действительности. Любая война – это суровое испытание для каждого воина, для Вооруженных Сил и для государства и народа в целом. Она создает максимальное напряжение. Проверяются на прочность экономика, материальные и духовные силы общества, моральные и физические возможности каждого человека.

Важнейшую роль в том, что наши армия и флот СССР являлись лучшими в мире, играли, конечно, не только оснащение суперсовременным вооружением и боевой техникой, внесение в их жизнь и деятельность современной военной мысли, но и правильная организация и проведение их подготовки. При этом главное внимание уделялось оперативно-тактической и технической подготовке, как основе всей подготовки войск. Оперативно-тактическая подготовка не только не исключала других видов подготовки, а наоборот – фактически аккумулировала в себе все ее виды. Подразумевалось, что до выхода, к примеру, на тактические учения солдат или подразделение уже умеют стрелять, правильно оборудовать окоп-позицию, что они будут физически выносливыми и сноровистыми.

И конечно, никакие самые веские причины, никакие доводы или ухищрения выше- и нижестоящих военачальников не должны были служить для командира любого ранга основанием о допущении на учениях каких-либо послаблений, сокращении их протяженности, а тем более для отмены учений.

На тактические учения все должны идти как на праздник. Такое у нас было правило.

Естественно, должны были выполняться и заповеди наших великих личностей: «Тяжело в учении – легко в бою!», «Учиться военному делу настоящим образом!», «Учить тому, что надо на войне!». Между прочим, такой подход существовал не только в годы Советской власти в наших Вооруженных Силах. Таковы были традиции Русской, Российской армии.

Поскольку Россия не имела выхода к морю ни на западе (где Балтику оседлала Швеция), ни на юге в районе Черного моря, Петр Великий, готовясь к будущим военным действиям, провел реформы в армии и создал регулярное войско. И готовил его не для парада, а для настоящей войны, понимая, что сражаться придется с весьма сильным противником.

Исходя из этого и готовился воин, способный отстоять интересы Отечества. Петр Великий лично (или по его поручению) писал инструкции и артикулы типа уставов и наставлений для подготовки солдат, офицеров, части в целом, для проведения учений, в том числе совместных пехоты, конницы и артиллерии и т. д. Особое внимание уделял подготовке войск для штурма крепостей. Учение проводилось двустороннее: в крепость сажали гарнизон, который обязан был удерживать ее, не щадя живота своего, а штурмующие должны были сломать сопротивление гарнизона и овладеть крепостью. Все было как в бою. Не разрешалось только стрелять из оружия и колоть штыком, рубить саблей. Дрались в основном палками. Однако при этом были не только раненые, но и убитые.

Важно отметить, что Петр Великий, присутствуя на таких учениях и сам проводя их, не терпел формализма. Если где-то допускались послабления, он останавливал учение, разводил стороны в исходное положение, делал разбор ошибок и затем начинал все заново. Исключительные учения были проведены им при подготовке к сражению у Полтавы. Да и в ходе этой битвы он отдельно готовил некоторые части перед тем, как бросить их в бой. Особо хотелось бы отметить высокую школу подготовки войск к боевым действиям фельдмаршала Петра Александровича Румянцева, которого называли Задунайским в честь его побед на Дунае и который являлся учителем и наставником многих русских полководцев, в том числе Суворова и Кутузова. Это был прекрасный теоретик, замечательный педагог, блистательный полководец – практик и чудесный человек. Уставы Русской армии, а также организация самой армии во многом отражали мысли П.А. Румянцева, который впоследствии незаслуженно попал в тень. Особо он отличился в сражении на реке Кагул – левом притоке Дуная, где он, имея армию в 38 тысяч человек и 149 орудий, разгромил в прах главные силы турецкой армии великого визиря Халиль-паши, который располагал армией численностью 150 тысяч человек (то есть в 3,5–4 раза больше) и 180 орудиями. Турки в этом сражении потеряли 20 тысяч, а русские – только полторы тысячи. Главный секрет этого успеха состоял не только в том, что Румянцев талантливо сосредоточил основные усилия на главном направлении, а также провел искусный маневр на поле боя, а и в том, что войска проявили исключительную подготовку, выносливость и мужество. А все это, вместе взятое, и есть результат проведенных до этого учений и тренировок. Румянцев требовал, чтобы занятия по тактике проводили офицеры, которые обязаны были проводить разбор учений, раскрывать солдатам смысл проводимых действий, чтобы подчиненные понимали их полезность и необходимость. У А.В. Суворова есть много ярких высказываний по поводу учений: «Хорошо обученные войска должны только побеждать», «Свалиться на противника внезапно, как снег на голову» и т. д. Все они понятны и солдату, и офицеру, и полководцу. Особое внимание на учениях Суворов придавал сквозным штыковым атакам – штыки поднимались вверх только в момент полного сближения. Они, несомненно, вырабатывали у воинов высокие морально-психологические качества. Исключительное внимание генералиссимус уделял также походам, точнее, переходам или совершению форсированных маршей. Его подготовленное войско часто появлялось там и в то время, где и когда его никто не ждал и даже не предполагал, что он может здесь появиться и сразу с ходу обрушить сокрушительный удар. При одном упоминании имени «Суворов», естественно, сразу в памяти встает полководец, который не знал ни одного поражения.

А в скольких сражениях он участвовал! Семилетняя война, война с турками, победы у Фокшан и при Рымнике, штурм Измаила, походы на юге, в Финляндии, Польше и на Украине. А итальянский поход и блистательные победы на реках Адда и Треббия, а битва при Нови! На реке Треббия была разгромлена армия маршала Франции Макдональда, численность которой во много раз превышала войска Суворова. Вершиной полководческого искусства Суворова был швейцарский поход 1799 года. А ему шел тогда уже 70-й год.

Кутузов, участвуя во многих походах Суворова, конечно, многому у него научился, особенно тому, как надо готовить войска к войне вообще и, в частности, к каждому конкретному сражению. Особо обращает на себя внимание подготовка войск, отмобилизованных по России и сосредоточенных в районе Нижнего Новгорода, Арзамаса и Мурома. Проведенные с ними здесь учения и различные занятия, несомненно, помогли Кутузову успешно провести сражение на Бородинском поле, совершить Тарутинский маневр и тем самым нанести поражение армии Наполеона. В ходе этого маневра только город Малоярославец восемь раз переходил из рук в руки. А в итоге наши войска добились победы и, разгромив наполеоновский авангард, вынудили французские войска отступать по старой Смоленской дороге, которая была разорена, и замерзающей французской армии нечем было здесь поживиться и поддержать свои силы, а запасы были исчерпаны. После этого сражения стратегическая инициатива полностью перешла в руки Кутузова и оставалась у него до конца войны.

Очень важно отметить, что вся система обучения и воспитания строилась на системе сознательности, а не муштры.

Сейчас, оглядываясь на те годы, в душе благодарим и монархов, и полководцев, которые творчески мыслили и настоятельно проводили в жизнь линию – «учить войска тому, что нужно на войне!». И в то же время с сожалением отмечаем, что ряд царей и некоторые командующие нашей армии (например, Миних, ставший во главе русской армии после смерти Петра I) не только растеряли прежний богатейший опыт и не внедрили его в плоть и кровь армии, не сделали это традицией, а, наоборот, даже усердно выкорчевывали все лучшее. Поэтому у нас и появились провалы типа поражения в Русско-японской войне 1904–1905 годов.

Но были и яркие всплески. Например, всем известный, оставшийся навечно в истории Брусиловский прорыв, совершенный в ходе Первой мировой войны. Генерал Алексей Алексеевич Брусилов, являясь главнокомандующим Юго-Западным фронтом, провел успешное наступление, прорвав оборону противника. Это всех ошеломило. Дело в том, что к тому времени характер боевых действий на фронте принял тягучий вид, обе стороны понимали тупиковую ситуацию, а тут вдруг не только попытка наступать, но осуществлен прорыв хорошо подготовленной обороны.

Как же удалось это сделать Брусилову? В тылу войск он построил оборону противника точь-в-точь как перед прорывом их фронта, в том числе и инженерные заграждения (колючая проволока, спираль, минные поля и т. д.). Затем сосредоточил там войска, которым предстояло прорвать оборону противника, провел всю организационную работу по предстоящим боевым действиям. Все подразделения и части провели многократные тренировки. Особое внимание уделялось взаимодействию: пехоты с саперами, которые должны были проделать огромные проходы в минных полях для подготовки атаки и пропустить всю пехоту через эти проходы; пехоты с артиллерией, которая огнем прямой наводки с закрытых позиций вначале подавляла и уничтожала все, что было на переднем крае и в ближайшей глубине, затем орудия сопровождения совместно с пехотой должны были преодолеть передний край, закрепиться и быть готовыми открыть огонь по первой же проявившей себя цели. Такие занятия, несомненно, предопределили успех действий во время прорыва обороны австро-венгерских войск. Юго-Западный фронт в полосе 550 километров продвинулся от 60 до 150 километров. При этом был нанесен огромный урон противнику – они потеряли около 1,5 миллиона человек (а наши – в три раза меньше, хотя наступающая сторона всегда несет в два-три раза большие потери). К сожалению, из-за отсутствия резервов и вторых эшелонов наступление не было развито. Фронтового резерва не было вообще, а стратегический резерв – Особая армия – был выделен для развития успеха очень поздно, потому наступление и «заглохло». Но и то, что было сделано, произвело потрясающий переполох. С западного и итальянского направлений сюда было срочно переброшено более 30 дивизий. В итоге этого прорыва в ходе Первой мировой войны наступил коренный перелом в пользу Антанты, куда входила и Россия. Мало того, Румыния тоже перешла на сторону Антанты. А итальянская армия в районе Тфентино была спасена от полного разгрома. Важно отметить, что на вооружение практически всеми армиями мира были взяты не только способ осуществления прорыва генералом Брусиловым, но и методы подготовки к этим действиям, то есть учения и тренировки, которые проводились с войсками в тылу. Что касается советского периода развития нашей армии и флота, то стабильная боевая учеба началась уже в 1924–1925 годах. А уже в начале 1930-х годов во многих военных округах проводятся крупные исследовательские и опытные учения. Идет поиск форм и способов действий с учетом появления новых видов боевой техники и вооружения (в артиллерии, бронетанковых войсках, авиации). К этому времени была разработана теория глубокой операции.

Ее авторы – офицеры царской армии А. Свечин и Г. Иссерсон. Оба затем служили в Красной армии и, находясь впоследствии на педагогическом поприще, внесли значительный вклад в дело подготовки наших кадров. Оба – сильные теоретики и богатые практики. Например, Александр Андреевич Свечин в годы Первой мировой войны был начальником штаба армии, затем – начальником штаба фронта. Имел много трудов по тактике и стратегии и особенно по военной истории. Вполне согласен с теми, кто называет Александра Андреевича Свечина русским Клаузевицем. Очевидно, пришло время издать его труды и вывести эту исключительную личность из тени, которая несправедливо была создана в 1937 году.

Сущность глубокой операции состояла в том, что оборона противника одновременно подавляется на большую глубину огнем нашей артиллерии и авиации. Создав ударные группировки на направлении главных ударов, наши силы решительно прорывают оборону противника, после чего в прорыв немедленно вводится мощная подвижная группа, состоящая из танков и бронеавтомобилей (БТРов тогда не было). С вводом этой группы развивается тактический успех в оперативный. На направлении главного удара – в глубину обороны противника – выбрасывается воздушный десант, который захватывает узлы дорог, важные объекты и удерживает их до подхода главных сил наступающих войск. В соответствии с этими положениями были подготовлены и в 1935 году проведены маневры Киевского военного округа. А в 1936 году, тоже базируясь на новой теории глубокой операции и с учетом опыта киевских маневров, были подготовлены и проведены маневры Белорусского военного округа. На этих и последующих маневрах осваивались новая боевая техника и вооружение. При этом надо отметить, что боевая техника применялась в больших до того времени количествах. Так, в белорусских маневрах участвовало 1300 танков, около 650 самолетов и несколько тысяч автомобилей.

А в следующем, то есть в 1937, году маневры были проведены в Закавказском военном округе. И тоже с учетом новых взглядов на операцию, но уже применительно к горным условиям. В формировании у командного состава Красной армии и Военно-морского флота правильных и необходимых принципов подготовки Вооруженных Сил к настоящей войне большую роль сыграли два события, которые имели место в 1940 году.

Первое – проведение И.В. Сталиным Главного военного совета. Выступая перед руководящим составом армии и флота с обстоятельным докладом, Сталин очень резко подчеркнул недостатки в подготовке войск. Особое внимание обратил на увлечение показной стороной проведенных маневров. Он требовал максимально приближать маневры к боевой обстановке. Исключительное внимание уделял необходимости тщательной организации взаимодействия между соединениями и объединениями, а также между пехотой, артиллерией, танками и авиацией. Отдельно и подробно остановился на вопросах материально-технического обеспечения войск в ходе наступления.

Говоря об этом, мне хотелось бы обратить внимание читателя на государственную мудрость Сталина. Индустриализацией народного хозяйства, коллективизацией сельского производства и культурной революцией он не только подвел материальную базу для процветания страны и народа, но и обеспечил материально-технически и интеллектуально оборону нашей страны. И в то же время он лично занимается вопросами боевой и оперативной подготовки армии и флота, следит и анализирует учения и маневры и как знаток дает подробные и конкретные указания. В связи с этим хотелось бы напомнить об одном факте: в 1989 году мы, военные, фактически взбунтовались и потребовали, чтобы Горбачев, как Верховный главнокомандующий, провел бы Главный военный совет страны, где мы намерены были ему сказать о бедственном положении Вооруженных Сил и военно-промышленного комплекса, но далось нам это с большим трудом. Мы лишь уговорили его провести это мероприятие, но практически он так ничего и не сделал в интересах армии и военной промышленности.

Как видите, читатель, совершенно противоположные позиции.

Вторым важным событием для руководящего состава военных в 1940 году было совещание начальствующего состава Красной армии, проведенное Сталиным 17 апреля 1940 года в связи с завершением военной кампании на северо-западном направлении страны (война с Финляндией).

Полагаю, что весь доклад Сталина излагать не следует, приведу лишь фрагменты. Но если читатель на этом фоне представит Горбачева и Ельцина, то ему нетрудно будет увидеть полное их ничтожество. Вот эти фрагменты.

Сталин задает вопрос: можно ли было обойтись без этой войны?

И сам же отвечает: сделать это было невозможно. Требовалось обеспечить безопасность Ленинграда – нашей второй столицы и мощного научного и военно-промышленного центра. «Безопасность Ленинграда – это безопасность нашей страны». А мирные переговоры, по которым мы хотели улучшить наше стратегическое положение на этом направлении, ни к чему не привели.

Далее Сталин спрашивает: а не поторопилось ли наше правительство объявить войну именно в конце ноября? И отвечает: нет!

Поступили совершенно правильно. Почему? Да потому, что в это время «на Западе три самых больших державы вцепились друг другу в горло – когда ж решать вопрос о Ленинграде, если не в этих условиях… Было бы большой глупостью и политической близорукостью упустить момент…».

Затем Сталин спрашивает: правильно ли наши военные руководящие органы создали группировки войск – было пять основных направлений. И отвечает: правильно! На Карельском перешейке надо было взять Выборг. Севернее Ладожского озера – выйти в тыл линии Маннергейма. На Торнео и южнее – вести разведывательные действия и, наконец, нанести удар по Петсамо. Он напомнил, что Петр Великий воевал на этом направлении 21 год, его дочь Елизавета – 2 года, Екатерина II – 2 года, столько же вел войну Александр I и завоевал Финляндию (кстати, в Хельсинки стоит ему величественный памятник и построен прекрасный собор).

Далее Сталин говорит, что мы знали, что финнов поддерживают Франция, Англия, Германия, Америка, Канада и соседи – шведы и норвежцы. Но они были в это время заняты другими заботами. А нам надо было решить проблему с Ленинградом. Поэтому финнам было поставлено условие – либо они согласятся пойти на уступки, либо мы будем принимать иные меры.

Пришлось вести войну. Она кончилась за три месяца и 12 дней. Армия хорошо решила свои задачи, а наш политический бум тоже возымел результат.

Сталин спрашивает: почему у нас было так много ошибок в этой кампании? И отвечает: «Это созданная предыдущей кампанией психология в войсках и командном составе – шапками закидаем. Нам страшно повредила Польская кампания, она избаловала нас. Писались целые статьи и готовились речи, что наша Красная Армия непобедима, что нет ей равной, что у нее есть все, никаких нехваток нет, не было и не существует».

И далее он говорит, что с этой шапкозакидательской психологией надо покончить – надо сделать все, чтобы наша армия была современной.

И, заключая свое выступление, Сталин говорит: «Мы разбили не только финнов – это задача не такая большая. Главное в нашей победе состоит в том, что мы разбили технику, тактику и стратегию передовых государств Европы, представители которых являются учителями финнов. В этом основная наша победа».

Все четко, конкретно и понятно. Кто мог бы еще так сказать после Сталина? А самое главное – кто мог бы все сказанное реализовать, претворить в жизнь? После него я не вижу таких, а что касается периода, начиная с 1985 и до 2000 года, так здесь одно только предательство.

А Сталин сказал, сам же все организовал и сам добился выполнения.

Наши же правители в лице Ельцина, Черномырдина и других организовали и устроили настоящую бойню в Чечне, послав туда неподготовленные, необученные войска. Хоть кто-нибудь из них попытался проанализировать все, что произошло, и выступить перед народом, перед парламентом или хотя бы только перед военными? Да нет. Они не пытались и не способны были на такой шаг. Ведь когда президентом России стал Ельцин, не проводились не только учения или маневры, но даже занятия с применением боевой техники. Танки и бронетранспортеры не ходят, самолеты и вертолеты не летают, корабли в море не выходят. Наступил настоящий паралич. Это даже не «потешное войско» времен Петра Великого. У него это войско и в учениях участвовало, и его своевременно кормили, а у нас при Ельцине и этого не было. Офицеры месяцами не получают денежного содержания. Голодные офицеры стреляются. Стреляются или идут внаймы к «новым русским», которых породил Ельцин, или к иностранцам – днем служат в части, а ночью – сторожем или грузчиком. А, так сказать, «гарант конституции» сидит с самодовольным видом в Кремле или в какой-нибудь из многих загородных резиденций и считает, что у него все в порядке. Поскольку эта глава посвящена периоду моей службы в Генеральном штабе, то я позволю кратко остановиться на некоторых учениях и маневрах, которые готовились и проводились Генеральным штабом в то время. Принципиально Генеральный штаб подготовил и провел стратегические учения на всех направлениях: Западном (дважды), Южном и Дальневосточном (дважды). И все это с 1980 по 1984 год (не считая отдельных фронтовых учений, различных тренировок и т. п.). Конечно, с того времени прошло 20 лет и многое в мире изменилось (в том числе цифры), но наши взгляды и методы прошлого должны быть интересны и сегодня. Первыми крупными учениями были учения «Юг-80». Казалось бы, крупные стратегические учения надо начать с главного, западного направления. Но Юг избран по трем соображениям. Во-первых, на этом направлении стратегические учения группы фронтов ни разу не проводились. И организация управления этой группировкой на огромном пространстве, а также организация взаимодействия между фронтами, видами Вооруженных Сил и родов войск, конечно, представлялась туманно, хотя Ближний и Средний Восток давал о себе знать все больше и больше. Да и наши войска уже были введены в Афганистан. Во-вторых, напряженная внутриполитическая обстановка в Иране привлекала внимание многих стран мира. При этом существовали полярно противоположные позиции. США старались принять все меры, чтобы подавить революционный процесс, возглавленный духовенством в этой стране. Мы, естественно, не могли оставаться сторонними наблюдателями, когда во внутренние дела наших соседей вмешиваются пришельцы из-за океана. В-третьих, по результатам этих учений Генеральный штаб должен был определиться в отношении системы управления этой группировкой войск и сил флота. Возможно, придется здесь создавать оперативно-стратегический орган типа Главного командования Южного направления, что, кстати, в последующем и было сделано.

Предварительно проведя рекогносцировку, мы пришли к выводу, что штаб руководства учениями целесообразно расположить ближе к Ирану, в Баку. Штаб руководства выступал в роли Главного командования Южного направления, которое имело основной командный пункт в Баку, то есть на Иранском направлении, и вспомогательный пункт управления в Термезе, то есть на Афганском направлении.

Первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана Г. Алиев любезно предложил нам помещение для штаба руководства. Кстати, Н.В. Огарков и я в ходе учений посетили руководителей Закавказских и Среднеазиатских республик, информируя их о целях проводимых мероприятий. В свою очередь каждый из них рассказывал нам о жизни республики. Должен заметить, что Гейдар Алиев и Шараф Рашидов своим глубоким знанием обстановки в своих республиках произвели на меня высокое впечатление. Особенно убедительно они говорили о перспективах развития народного хозяйства. И когда в последующем об этих лицах начали появляться в разговорах высших кругов и даже в прессе некоторые негативы, то лично я сомневался в их достоверности. Итак, учения «Юг-80». Двухстепенные оперативно-стратегические командно-штабные учения «Юг-80» стали одним из основных мероприятий оперативной подготовки 1980 года. Учения проводились с реальным выходом штабов на пункты управления и развертыванием системы связи, а также частичным привлечением войск.

Тема учений «Подготовка и ведение операции на Южном направлении». В рамках его отрабатывались вопросы: 1) перевод войск и сил флота с мирного на военное положение; 2) планирование ввода войск на территорию сопредельных государств (с соответствующей договоренностью с каждой страной); 3) оперативное развертывание и управление войсками при подготовке и в ходе ведения операции на Ближневосточном и Средневосточном театрах военных действий.

Учебными целями ставились: изучение тенденции развития военно-политической обстановки на Ближнем и Среднем Востоке, возможных условий развязывания и ведения войны; исследование особенностей подготовки операций; способов их ведения; организации управления группировками Вооруженных Сил на ТВД с созданием Главного командования, а также всех видов обеспечения войск. Кроме того, ставились задачи дать возможность командующим, командирам и штабам приобрести практику управления войсками и силами при переводе их с мирного на военное положение, подготовке и ведении операций на разобщенных направлениях с широким использованием воздушных и морских десантов и переброской крупных сил по воздуху для захвата важных районов на большой глубине.

На учения привлекались: управления Северо-Кавказского, Закавказского и Туркестанского военных округов соответственно в роли управлений 1-го, 2-го и 3-го Южных фронтов, управлений округов мирного и военного времени; управления трех общевойсковых армий и трех армейских корпусов этих военных округов, а также оперативные группы Черноморского флота, Каспийской флотилии, 46-й Воздушной армии ВГК, управления Закавказского и Среднеазиатского пограничных округов.

Район учений охватывал Ближневосточный и Средневосточный театры военных действий, часть территории Африканского континента и акваторию Индийского океанского ТВД. Как известно, эти театры располагаются на стыке трех континентов. В их границах находятся более двух десятков государств различной политической ориентации. Здесь живет около полумиллиарда человек, размещаются важные административно-политические центры, экономические районы и военные объекты. Все эти страны объявлены Соединенными Штатами как страны, входящие в зону национальной безопасности США.

Можете себе представить, читатель, какая здесь зависимость, когда страны находятся за океанами на расстоянии более десяти тысяч километров.

В то время Генеральным штабом характеризовался этот театр военных действий приблизительно так.

В советской части театров находились пять Советских Социалистических Республик с населением более 30 миллионов человек, расположен ряд крупнейших индустриальных центров, районов нефтедобычи и нефтепереработки, производства хлеба, хлопка и других видов сельскохозяйственной продукции.

Зарубежная часть театров – важнейшая энергетическо-сырьевая база капиталистического мира. На долю этого района приходится 67 процентов всех разведанных запасов нефти и около одной трети ее годовой добычи. Это и является для США вопросом номер один.

В границах театра развернуты значительные группировки вооруженных сил сопредельных государств. Общая численность регулярных армий антисоветской коалиции достигает почти двух миллионов человек. В их составе около 60 дивизий, более 100 отдельных бригад, 12 тысяч танков, 18 тысяч орудий и минометов, 3,5 тысячи боевых самолетов, 600 боевых кораблей и катеров. Наиболее многочисленными и боевыми являются вооруженные силы Турции, Пакистана, Израиля и Египта. Фактически вассалы США.

Арабские страны региона располагают значительными мобилизационными ресурсами, превышающими в общей сложности 25 миллионов человек. Они могут быть использованы натовцами для восполнения потерь и развертывания новых резервов в случае поставки техники из США и НАТО.

США и другие страны НАТО постоянно содержат на этих театрах крупные авиационные и военно-морские силы: до 400 самолетов, 2 авианосные многоцелевые группы и амфибийно-десантную группу. Сюда предназначается также создаваемый американцами корпус «быстрого реагирования».

В основу замысла учений был положен один из возможных вариантов, когда империалистическими державами сначала развязывается война в Европе, а затем на Юге и в других районах мира. Поэтому нашим планом учений условно предусматривалось следующее (при этом учитывались реальные межгосударственные отношения на то время).

«Западные» (США и блок НАТО) в начале августа, под видом учений, приступили к скрытому отмобилизовыванию и развертыванию группировок своих вооруженных сил в Европе, на Ближнем и Среднем Востоке, к наращиванию военно-морских сил в Северной Атлантике, на Средиземном море, в северной части Индийского океана.

«Южные» под эгидой США сколотили агрессивный блок, в который вошли Турция, Египет, Израиль, Саудовская Аравия, Пакистан и Оман. Блок начал активно осуществлять мероприятия, направленные на ликвидацию прогрессивных режимов. С этой целью были развязаны локальные военные конфликты Израиля с Ливаном, Саудовской Аравии с НДРЙ и ЙАР. Расширились масштабы военных действий против Афганистана, где под видом мятежников начали использоваться также регулярные войска Пакистана. В Иране обострилась внутриполитическая борьба между буржуазией и духовенством и активизировалась деятельность реакционных сил, направленная на подготовку государственного переворота.

«Восточные» (Китай и Япония), используя общее обострение положения в мире, активизировали свои военные приготовления. Китай усилил оборону северных границ с СССР и МНР.

«Северные» (СССР и страны Варшавского договора) совместно с другими союзными государствами в Азии, на Ближнем и Среднем Востоке в ответ на агрессивные приготовления США и стран НАТО, а также в связи с обострением обстановки усилили подготовку вооруженных сил к отражению возможной агрессии. Их войска и силы флота на театрах военных действий, оставаясь в пунктах постоянной дислокации, в течение трех суток проводили мероприятия по повышению боевой готовности. В Афганистане отдельные части и подразделения совместно с афганскими войсками участвовали в боевых действиях по ликвидации бандформирований. В целях повышения устойчивости управления Вооруженными Силами были развернуты главные командования на Западном и Юго-Западном ТВД. Одновременно решением Ставки ВГК было создано Главное командование войсками на юге, в подчинение которому поступили Закавказский, Туркестанский, Северо-Кавказский военные округа, 46-я воздушная армия ВГК, дивизия разнородных сил Черноморского флота и Каспийская флотилия. Такой была политическая и общая стратегическая обстановка накануне предположенной агрессии «противника». Завершался процесс размежевания военно-политических сил. Большинство государств определили свои позиции. Военные приготовления получили большой размах и, по существу, уже приобрели необратимый характер. Планы сводились к следующему. Антисоветская коалиция намечала объединенными усилиями нанести поражение странам Варшавского договора, лишить Советский Союз союзников и согласованными ударами с различных направлений разгромить его. Ближайшей целью антисоветская коалиция ставила: – в Европе создать взрывоопасную обстановку в ряде стран Варшавского договора, под предлогом «оказания помощи» этим странам развязать войну, внезапными ударами войск НАТО с суши, воздуха и моря разгромить вооруженные силы «Северных» в ГДР, ЧССР, ПНР и ВНР, овладеть их территориями и выйти к западным границам СССР; – на Юге, используя армии блока «Южных» и силы быстрого реагирования США, ликвидировать прогрессивные режимы в Афганистане, Сирии, НДРЙ и других арабских государствах, осуществить реакционный переворот в Иране и, выдвинув основные силы блока «Южных» к границам с Советским Союзом, перейти к обороне с расчетом сковать силы «Северных» и тем самым создать благоприятные условия для действий войск НАТО в Европе. При благоприятной обстановке провести частные наступательные операции с ограниченными целями. Замыслом учений предполагалось, что дальнейшей стратегической целью антисоветская коалиция ставила: объединенными ударами одновременно с различных направлений, с применением ядерного оружия разгромить Вооруженные Силы СССР, разрушить его основные экономические центры и вывести Советский Союз из войны. «Северные», то есть Советский Союз и его союзники, в такой обстановке предусматривали: отразить вторжение агрессора, сорвать его попытки захватить социалистические государства и последовательным проведением крупных стратегических наступательных операций разгромить противника на различных ТВД, сосредоточив основные усилия против вооруженных сил США и стран НАТО.

Эти задачи «Северные» решали с учетом конкретно сложившихся условий на каждом ТВД.

На Западе предусматривалось отразить вторжение противника и переходом в контрнаступление разгромить ОВС НАТО в Европе.

На Юге в качестве первоочередной задачи планировалось вводом войск «Северных» в Иран сорвать использование противником его территории в качестве плацдарма против СССР, обеспечить надежную оборону южных границ Советского Союза, ДРА и безопасность других стран региона с прогрессивными режимами. Для этого предусматривалось: проведение операции по вводу войск в Иран (согласно существующей договоренности с этой страной), перегруппировка сил для усиления турецкого направления, а также активизация действий против бандформирований на территории Афганистана. Одновременно намечалось подготовить и при необходимости провести стратегическую наступательную операцию на ТВД с целью разгрома вооруженных сил блока «Южных», овладения их территорией и вывода этих стран из войны. Эта операция планировалась с учетом возможности ее проведения как после выполнения задач по вводу наших войск в Иран, так и одновременно непосредственно из исходной позиции группировки войск.

На Востоке предусматривалось ведение стратегической обороны, не давая повода для конфликта. В принципе военные действия намечалось провести с применением обычных средств поражения, держа ядерное оружие в постоянной готовности к немедленному использованию.

К стратегической наступательной операции на Юге привлекались войска трех фронтов, воздушно-десантные войска, часть сил Черноморского флота, оперативная эскадра в Индийском океане, Воздушная армия ВГК, а также другие объединения различных видов ВС. Операция планировалась на всю глубину театра.

Учения проводились в три этапа. На первом этапе осуществлялось планирование и развертывание группировок ВС на ТВД.

На втором этапе отрабатывались вопросы планирования и подготовки оборонительных и наступательных операций фронтов и сил флота. На третьем этапе изучались вопросы управления войсками (силами) в ходе первых операций и планирования последующих фронтовых операций в условиях непосредственной угрозы применения ядерного оружия.

Весьма примечательно, что в период проведения нами этих учений, то есть в начале августа 1980 года, президент США подписал Директиву № 59 и дополнения к ней, в которых излагается так называемая «новая ядерная стратегия» США. Спустя некоторое время руководитель Пентагона Г. Браун направил министрам обороны стран НАТО послание, в котором официально уведомил своих союзников по блоку об этой «новой ядерной стратегии» США. Все эти документы были преданы самой широкой гласности, в пожарном порядке был запущен весь американский пропагандистский аппарат по ее афишированию. Естественно, это стало известно и нам, что, конечно, было использовано на учениях.

На что же направлена данная ядерная стратегия Вашингтона и что в ней нового?

Известно, что с 1945 до 1950 года США исповедовали стратегию «массированного возмездия»; с 1961 по 1970 год – «гибкого реагирования», с 1971 по 1980 год – «реалистического сдерживания».

А что же теперь? Чего они добиваются? Им нужно господство.

Оценивая военно-политическую обстановку в мире, мы должны четко представлять, что определяющим районом для международной стабильности, безопасности и обеспечения обороны СССР и стран Варшавского договора был и остается Запад. Но наряду с этим возрастает значение также и других районов, в частности Юга, и конкретно Ближнего и Среднего Востока.

Главной причиной напряженности на Ближнем и Среднем Востоке является агрессивная политика США, намерение американцев любыми средствами утвердиться в этом районе. Настойчиво пытаются проникнуть сюда Великобритания, Франция и ФРГ.

Раньше мы считали это направление относительно безопасным, исходя из того, что здесь нашим Вооруженным Силам будут противостоять разрозненные группировки сравнительно слабых, в том числе в техническом отношении, вооруженных сил. Соответственно на Юге было развернуто ограниченное количество наших сил и малочисленные органы управления. Предусматривалось даже, что определенная часть войск с этого направления может быть переброшена на другие театры.

При изменившейся обстановке требовалось переоценить это направление и уточнить взгляды на масштабы и возможный характер военных действий Вооруженных Сил.

Условия развязывания и характер войны на Юге, безусловно, нельзя рассматривать изолированно от военно-политических событий на Западе и Востоке. Поэтому мы рассуждали так, что если империалисты навяжут нам войну одновременно на ряде ТВД, то не исключено, что на Юге первоначально придется вести стратегическую оборону с последующим переходом в контрнаступление. Но прежде всего наши Вооруженные Силы, используя преимущество в технике и подготовке войск, должны быть готовы в первые же дни, как только агрессор начнет действовать, нанести противнику сокрушительные удары.

Сами учения мною не разбираются, но подчеркивается, что в итоге этих учений сделан ряд крупных выводов: о возможном составе группировок наших ВС на Южном ТВД, о построении стратегической операции на южных ТВД, о характере действий войск и способах выполнения ими задач, о способах разгрома войск «быстрого реагирования» и других экспедиционных сил противника, уточнялись вопросы обеспечения операций и, конечно, разбирались вопросы совершенствования управления группировками Вооруженных Сил с учетом большого пространственного размаха и масштаба операции.

Это все, читатель, было 21 год назад. А сегодня, то есть в июле 2001 года, президент Украины Л. Кучма проводит на Юго-Западном стратегическом направлении совместные учения с НАТО. Войска и флоты США, Турции и Украины отрабатывают вопросы спасения «Рідной Украіні» от противника (надо понимать, от «москалей» – других нет). Как видите, у Кучмы самые близкие теперь братья – это турки и американцы.

Но продолжим об учениях тех времен.

О маневрах «Запад-81»

В начале 1981 года на одном из заседаний Совета обороны Д.Ф. Устинов и Н.В. Огарков доложили Л.И. Брежневу о том, что есть необходимость на Западном направлении провести крупные маневры войск. Предполагалось также, чтобы Леонид Ильич принял участие и, возможно, выступил бы перед руководящим составом Вооруженных Сил. Л.И. Брежнев в принципе согласился. Затем, подумав, сказал: «А почему у нас так давно не проводились маневры?» Все молчали. Но действительно – почему? Крупные учения, в том числе с привлечением значительных войск, были (в том числе и предыдущее, то есть «Юг-80»), однако маневры с боевым применением оружия и боевой техники с участием больших масс войск после А.А. Гречко не проводились.

В августе 1981 года Л.И. Брежневу была доложена справка следующего содержания (привожу с сокращением):

«В период с 4 по 12 сентября с. г. в Вооруженных Силах будут проведены маневры войск и сил флота. В печати объявлено. Порядок проведения маневров:

– с 4 по 8 сентября – подготовка боевых действий;

– 9 сентября – прорыв обороны с боевой стрельбой артиллерии, бомбометанием, пуском ракет и штурмовыми действиями авиации на направлении главного удара фронта (Дретуньский полигон вблизи г. Полоцка), форсирование дивизиями первого эшелона р. Западная Двина;

– 10 сентября – высадка воздушного десанта в составе воздушно-десантной дивизии в районе Минска (на Минском полигоне) и действия войск в глубине обороны противника с форсированием р. Березина, ведение встречного сражения (три танковые дивизии на Борисовском полигоне);

– 11 сентября – высадка морского десанта в составе бригады морской пехоты и мотострелковой дивизии; противодесантная оборона на побережье Балтийского моря в районе Калининграда;

– 12 сентября – завершение действий войск и разбор маневров на учебном центре в районе Минска (Колодищи);

– 13 сентября – полевой смотр войск – на Минском полигоне, шесть дивизий (только полного состава) и шесть отдельных частей, плюс пролет авиации».

Далее говорилось, что на маневры предлагается пригласить: министров национальной обороны государств – участников Варшавского договора, министров обороны Кубы, Вьетнама, Монголии;

руководящий состав основных отраслей оборонной промышленности и некоторых товарищей из ЦК КПСС, а также весь руководящий состав Вооруженных Сил СССР (всего около 300 человек).

Таким образом, маневры предусматривалось провести на основном Западном стратегическом направлении. Что в полной мере отвечало и военно-политической обстановке в целом, и необходимости поддержания нашей группировки на этом ТВД на высоком уровне, тем более что НАТО проводили в то время учения в Европе и Атлантике непрерывно.

Не раскрывая подробно военно-политическую обстановку по замыслу учений, так как она фактически соответствовала реальной ситуации, сложившейся тогда на Западных ТВД («холодная война» была в разгаре), перехожу сразу к сути маневров. Действовало две стороны – «Северная» и «Южная». В результате внезапного нападения «Южных» «Северные» были вынуждены отходить, но на определенном этапе операции контратаками и контрударами остановили «Южных». Проведя перегруппировку и получив сильные резервы, «Северные» готовят контрнаступление. «Южные», ведя разведку, временно перешли к прочной обороне. Темой проведения маневров было:

– для «Северной» стороны: «Подготовка и ведение наступательной операции с прорывом подготовленной обороны и стремительным развитием наступления в глубине путем широкого применения воздушных, морских десантов и оперативных маневренных групп»;

– для «Южной» стороны: «Подготовка и ведение оборонительной и противодесантной операций». Целью маневров ставилось:

1. Практически отработать и показать руководящему составу Вооруженных Сил способы подготовки и ведения современных операций в соответствии с требованиями «Основ подготовки и ведения операций Вооруженных Сил СССР».

2. Изыскать способы наиболее полного и эффективного использования возросших боевых возможностей войск. Практически проверить боевой стрельбой возможность повышения эффективности огневого поражения при прорыве подготовленной обороны противника (оборона была построена в инженерном отношении и наполнена на 100 процентов мишенями в строгом соответствии с требованиями уставов вероятного противника).

3. Дать практику командующим (командирам) и штабам в управлении войсками, силами флота при подготовке и ведении современных операций, в том числе десантных и противодесантных, а также в применении оперативных маневренных групп и борьбы с ними.

4. Совершенствовать полевую, воздушную, морскую выучку войск и сил флота, морально-боевую закалку личного состава в условиях реального применения боевых средств.

Кроме того, в ходе маневров требовалось исследовать вопросы огневого поражения противника, прорыва его подготовленной обороны и способов развития наступления в глубине с использованием фронтовой и армейской авиации, оперативных маневренных групп и охватом противника по воздуху с широким применением воздушно-десантных, десантно-штурмовых частей и морских десантов.

С обеих сторон выступали реальные фронты в полном штатном составе. При этом они получали дополнительно силы и средства от Ставки ВГК. Кроме того, и тот и другой фронт по оперативной обстановке имел соседей, резервные войска, тыл центра и высшие военные органы управления – роль всех перечисленных выполнял штаб руководства учениями (были созданы соответствующие оперативные группы со средствами связи).

Маневры проводились на территории Белорусского, Прибалтийского военных округов и в юго-восточной части Балтийского моря.

Стороны на маневрах были представлены в следующем составе:

1. «Северные»:

– 1-й Белорусский фронт (на базе Белорусского военного округа): двух танковых, одной общевойсковой и одной воздушной армий, плюс – воздушно-десантная дивизия, отдельная десантно-штурмовая бригада, ВВС фронта, артиллерийская дивизия, ракетная бригада, артиллерийская бригада большой мощности, две истребительно-противотанковых бригады, зенитно-ракетная артиллерийская дивизия и зенитно-ракетная бригада.

Всего в составе фронта: ракетных пусковых установок – более 160, танков – более 6 тысяч, орудий и минометов – 6 тысяч, боевых самолетов – более 400.

– Балтийский флот: Северная флотилия, Ленинградская военно-морская база, эскадра подводных лодок, эскадра десантных кораблей, дивизия ракетных катеров, отдельная бригада морской пехоты, ВВС флота.

Всего в составе флота: надводных кораблей и подводных лодок – около 300, боевых самолетов – более 150. 2. «Южные» – 2-й Прибалтийский фронт (на базе Прибалтийского военного округа): одна танковая, одна общевойсковая и одна воздушная армия, отдельная десантно-штурмовая бригада, артиллерийская дивизия, ракетная бригада, артиллерийская бригада большой мощности, две истребительно-противотанковых бригады, корпус ПВО, зенитно-ракетная артиллерийская дивизия и зенитно-ракетная бригада. В принципе сил и средств было в два, а по некоторым показателям в три раза меньше в сравнении с «Северными». Общим замыслом действий «Северных» на театре военных действий предусматривалось в ходе завершающейся оборонительной операции перегруппировать войска и решительным массированием сил создать ударные группировки в составе: на Приморском – 9, Минском – 21, Витебском – 5, Киевском – 15 дивизий. В этих целях только в полосе 1-го БФ на направлении ударов намечается перегруппировать до 12 мотострелковых и танковых дивизий, действовавших в первых эшелонах армий. «Северные» в целях рассечения группировки «Южных», окружения и последующего разгрома их основных сил севернее и северо-западнее Киева с одновременным развитием наступления в глубину силами 1-го, 2-го Белорусских фронтов удары планируют нанести: главный – Полоцк, Минск, Варшава, Берлин; другой – на Киев, Львов. Вооруженные Силы на ТВД к концу первых фронтовых операций (на 12—15-й день операции) выходят на рубеж Гданьск, Радом, Луцк, Кривой Рог и силами Балтийского флота завоевывают господство на Балтике до рубежа Охюс, Леба. Ввод в сражение 2-го БФ предусматривают осуществить из районов южнее или юго-западнее Варшавы. Перед началом стратегической операции «Северные» планируют провести воздушную операцию с целью ослабления ракетно-ядерной и авиационной группировок противника. Одновременно готовят воздушно-десантную и морскую десантную операции. Оперативное построение ВС на ТВД – в два эшелона: в первом – 1-й БФ, ЦФ; во втором – 2-й БФ. 1-й Белорусский фронт (реально действующий) получил задачу: во взаимодействии с Балтийским флотом и войсками Центрального фронта провести наступательную операцию на Приморском и Варшавском направлениях с целью разгрома основных сил 2-го Прибалтийского фронта «Южных» и выхода на 12—15-й день операции на рубеж Гданьск, Радом, Луцк в готовности к проведению последующих операций на Берлинском направлении. Для этой цели в состав фронта дополнительно передаются две общевойсковые армии, армейский корпус ВГК и ряд соединений и частей родов войск.

Оперативное построение фронта – в два эшелона. Глубина фронтовой операции – 600–700 километров, продолжительность – 12–15 суток, средний темп наступления – до 50–55 км в сутки.

Балтийский флот получил задачу во взаимодействии с войсками 1-го Белорусского фронта провести операцию с целью разгрома основных сил 1-го флота «Южных», содействия войскам 1-го БФ в наступлении на приморском направлении и завоевания на 12— 15-й день операции господства в центральной части Балтийского моря до рубежа Охюс, Леба, в готовности к проведению последующей операции по завершению разгрома сил «Южных» на Балтийском море. Быть готовым на 4-й день наступления войск фронта высадить морской десант на Земландский полуостров в составе бригады морской пехоты и мотострелковой дивизии.

«Южные» предусматривают основной группировкой своих вооруженных сил на ТВД перейти к обороне, сосредоточивая основные усилия на Киевском и Минском направлениях. Частью сил продолжать наступление с целью завершения разгрома группировки «Северных» в районах Вязьма, Ржев и создания благоприятных условий для проведения последующей наступательной операции на Московском направлении. В ходе оборонительной операции «Южные» планируют осуществить мобилизационное развертывание 20–30 дивизий.

Оперативное построение ВС на ТВД – в один эшелон: в первом – 1-й Южный фронт, 2-й Прибалтийский фронт; в резерве общевойсковая армия и армейский корпус.

2-й Прибалтийский фронт (реально действующий) переходит к обороне в полосе Нелидово, Смоленск, Бобруйск, Рига, Калининград. Полоса боевых действий фронта увеличивается на 120 километров за счет передачи в его состав армии 1-го Южного фронта. Сосредоточивает основные усилия на Минском направлении. Одновременно во взаимодействии с 1-м флотом готовит и проводит противодесантную операцию. 1-й флот получил задачу – во взаимодействии с войсками 2-го Прибалтийского фронта удерживать господство в центральной части Балтики и содействовать войскам фронта в обороне морского побережья.

Боевые действия развивались следующим образом.

«Северные», перейдя в наступление, ко второй половине дня 9 сентября прорвали главную полосу обороны «Южных» на Каунасском, Минском и Киевском направлениях, а к исходу дня завершили прорыв тактической зоны обороны. Наибольшего успеха добились на Минском и Киевском направлениях, где высадили воздушные десанты и форсировали реку Западная Двина. К районам наибольшего успеха начали подтягивать армейские оперативные маневренные группы и вторые эшелоны. На Московском направлении продолжали отражать удары «Южных».

Войска 1-го Белорусского фронта приступили к непосредственной подготовке к проведению с утра 10 сентября воздушно-десантной операции. Оперативная маневренная группа фронта – 17-я танковая армия с 21.00 9 сентября совершает марш в район Полоцка.

Балтийский флот начал проведение операций, оказывает содействие войскам фронта в наступлении, продолжает погрузку войск морского десанта на корабли и транспортеры.

«Южные» маневром сил с второстепенных направлений, массированными ударами авиации стремятся не допустить прорыва «Северных» в оперативную глубину. На направления действий ударных группировок «Северных» выдвигают оперативные резервы, а также противотанковые и специальные резервы. Одновременно продолжают развивать достигнутый успех на Московском направлении.

1-й флот частью сил (подводными лодками) и авиацией нанес удары по кораблям и транспортам «Северных», сосредоточившимся у побережья острова Хиума, Сааремаа и в Таллинском заливе.

Южная флотилия проводит постановку минных заграждений на подходах к Клайпеде, у побережья Земландского полуострова и в Гданьском заливе. «Северные» на направлениях главных ударов прорывают армейский оборонительный рубеж «Южных». В течение 10 сентября проводят воздушно-десантную операцию и высаживают воздушно-десантную дивизию в районе Минска. 10–12 сентября вводят в сражение вторые эшелоны армий и оперативные маневренные группы фронтов: в 1-м Белорусском фронте 17-ю танковую армию. А затем отражают контрудары на Каунасском, Минском и Гомельском направлениях. В районах юго-восточнее и восточнее Ржева под ударами «Южных» отошли на 40–60 километров. В целях ликвидации прорыва «Южных» в район Волоколамска выдвигают оперативные резервы. В состав Центрального фронта передается армия из резерва ВГК. В районе Борисова развернулось встречное сражение между соединениями 17-й танковой армии (ОМГ фронта) «Северных» и армейским корпусом «Южных». ОМГ фронта с 17.00 11 сентября осуществляет маневр с целью переноса усилий в обход Минска с северо-востока. Балтийский флот во взаимодействии с 1-м Белорусским фронтом завершает морскую десантную операцию и высаживает морской десант на побережье Земландского полуострова.

Войска десанта во взаимодействии с десантно-штурмовой бригадой и силами 1-го Балтийского флота к исходу 12 сентября овладевают западной частью Земланского полуострова и военно-морской базой Балтийск.

«Южные» в ходе оборонительной операции нанесли контрудары на Каунасском, Минском и Гомельском направлениях. 11 сентября наносят массированные авиационные удары по действующим в тылу соединениям Оперативной маневренной группы 1-го БФ «Северных». Одновременно в район Борисова выдвигают резерв ГК на ТВД – армейский корпус.

Поставленные задачи выполнены.

За этим скупым схематичным изложением хода «боевых действий» кроется огромная работа коллективов офицеров Белорусского военного округа под руководством генерала армии Е. Ивановского, Прибалтийского военного округа под руководством генерал-полковника С. Постникова, Балтийского флота под руководством адмирала И. Капитанца. И конечно же, самих войск и сил флота. А сколько переживаний, бессонных ночей…

Что реально означал прорыв обороны противника силами войск Белорусского округа.

Во-первых, о самой обороне. Тактическая зона обороны, которая в основном наполняется дивизиями первого эшелона обороняющихся войск, была оборудована на Дретуньском полигоне (Белоруссия) по всем правилам военной науки. Учитывая, что реальное боевое применение артиллерии, авиации и стрелкового оружия будет проводиться именно по тактической зоне, то, естественно, войск здесь «Южной» стороны не было, но вся оборона была отлично исполнена в инженерном отношении (траншеи, огневые позиции, ходы сообщения, блиндажи, наблюдательные и командные пункты), в том числе установлены и построены все виды заграждений, за исключением противотанковых и противопехотных мин – вместо них установлены сигнальные мины, которые при нажатии со свистом выбрасывают серию цветных ракет. В обороне установлены трехмерные мишени, которые обозначали живую силу противника, его оружие и боевую технику. На подавляющем большинстве огневых средств противника были установлены устройства, которые по радиосигналу имитировали свою стрельбу.

Во-вторых, прорыв осуществлялся на фронте в несколько километров с плотностью огня 300 орудий на 1 километр фронта – в период артиллерийской подготовки атаки. Авиация поражала цели в основном на второй позиции.

В-третьих, когда танки и БМП пошли в атаку, артиллерия перешла к двойному огневому валу. То есть передний край и ближайшая глубина обороны противника сплошь накрываются шквалом огня орудий и минометов, а когда танки приближаются к стене разрыва снарядов на 200 метров (а это видят с наблюдательных пунктов и передают сами танкисты), то огонь артиллерии переносится на следующий рубеж скачком 300 метров и т. д. В это время, если появляются («оживают») цели, то их огнем с хода должны уничтожать танки и БМП, а также орудия прямой наводки. Это исключительно сложный вид действий и в войну, и в мирное время на маневрах. Особая забота – меры безопасности (к счастью, у нас все обошлось благополучно). В-четвертых, после прорыва первой полосы противник решил провести танковую контратаку по левому флангу наступающих войск. К этому времени наш командный пункт (штаба руководства) переместился на следующую точку, откуда открывалась отличная панорама вокруг на 5–8 километров. Контратаковали «живые» настоящие 40 танков, но без экипажей, а с радиоуправлением. По нашему сигналу они ринулись в атаку, имитируя стрельбу. Противотанкисты на большой скорости разворачивали свои орудия и били танки бронебойными и подкалиберными снарядами. Это был настоящий бой, каких было немало в годы войны. В-пятых, был осуществлен ввод в сражение Оперативной маневренной группы фронта – это свыше тысячи танков, БМП и БТР. Ее стремительное движение к воздушному десанту, который высадили в районе Минска, прорывается встречным сражением. Прикрывшись частью сил ОМГ, обходит Минск и достигает своей цели. Но какое это напряжение?! Так же как и высадить воздушный десант свыше 10 тысяч человек или морской десант тоже в несколько тысяч человек. Все связано с большим риском для жизни, тем более что все было максимально приближено к боевым условиям. На разборе маневров с докладами выступили: в начале – начальник Генерального штаба Н.В. Огарков, который затронул военно-теоретические вопросы и раскрыл порядок действий сторон; затем доклад сделал министр обороны Д.Ф. Устинов, который остановился на военно-политических аспектах. В докладе Н.В. Огаркова было несколько наиболее важных моментов. Первое – подробное изложение прорыва подготовленной обороны противника броневым первым эшелоном после мощной артиллерийской и авиационной подготовки атаки и сопровождения атаки огневым валом. При этом на цифрах (по результатам подсчета пораженных реально целей – мишеней) было показано, что при избранном методе возможно поразить не менее 60 процентов целей только огнем артиллерии и ударами авиации. Второе – выброска оперативного воздушного десанта, высадка морского десанта и в его интересах – воздушного десанта и ввод в сражение Оперативной маневренной группы после прорыва тактической зоны обороны. Эта группа могла отрываться от главных сил фронта до 100 километров, не теряя управления и постоянно получая от командующего войсками фронта необходимую авиационную поддержку, а также получая директивы с уточненными задачами.

Третье – проведение решительного маневра наступающих в оперативной глубине (особенно в обход Минска).

Четвертое – было показано исключительное творчество обороняющихся в стремлении сделать оборону маневренной и максимально активной (так сказать, держаться до последнего патрона).

Наконец, пятое – было умело раскрыто, как на маневрах претворялись на практике главные положения «Основ подготовки и ведения операций Вооруженными Силами».

Естественно, по определенным причинам я не имею права раскрывать все подробности, хотя уже и прошло много лет и наши Вооруженные Силы утратили почти все, что было приобретено огромным трудом и колоссальными затратами материальных средств.

Затем выступил Д.Ф. Устинов.

Учитывая, что его доклад – это творческий труд коллектива Генерального штаба (в первую очередь Главного оперативного управления – А. Данилевича, М. Гареева и др.) и непосредственно самого начальника Генерального штаба, есть необходимость привести некоторые его фрагменты. Министр обороны отметил следующее (разумеется, что все изложенное касается именно того времени).

Миролюбивому курсу Советского Союза, братских социалистических государств противостоит линия воинственно настроенных милитаристских кругов во главе с американским империализмом (он прав: вспомните Картера и Рейгана). В последнее время агрессивность империализма по отношению к СССР и в целом к странам социалистического содружества резко усилилась. В США разработана так называемая «новая военная стратегия» на 1980-е годы, которую министр обороны этой страны охарактеризовал как стратегию «прямого противоборства» между США и СССР. В ней делается ставка на ведение как глобальной, так и «ограниченной» ядерной войны против государств Варшавского договора. Одновременно США уделяют большое внимание подготовке вооруженных сил к ведению войны с применением лишь обычных средств поражения. При этом администрация Вашингтона недвусмысленно заявляет о своей готовности распространить военный конфликт из любого региона мира на все другие театры и превратить его во всеобщую войну.

США взяли открытый демонстративный курс на достижение военного превосходства над СССР и другими странами Варшавского договора. Это проявляется в первую очередь в небывалом росте военных расходов. В ближайшее пятилетие они достигнут полутора триллионов долларов. Такая сумма израсходована Пентагоном за предыдущие 12 лет. Под давлением США осуществляется наращивание военных приготовлений и другими странами НАТО. Вооруженные силы этого блока насчитывают сейчас более пяти миллионов человек. Они развернуты крупными боеготовыми группировками. Ускоренными темпами идет подготовка к размещению на территории Западной Европы около 600 американских ракет средней дальности. Продолжаются крупномасштабные доставки новых танков, самолетов, кораблей и другого вооружения в войска и на флоты стран НАТО.

Увеличиваются стратегические запасы, предпринимаются интенсивные меры по повышению мобилизационных возможностей блока, укрепляются его северные и южные фланги.

Серьезную опасность представляет собой решение президента США о полномасштабном производстве нейтронного оружия. Этим открывается еще один канал для наращивания оружия массового поражения и создается новый, более изощренный способ развязывания ядерной войны.

Наряду с попытками достижения военного превосходства над Советским Союзом и другими странами Варшавского договора, США стремятся обеспечить более выгодное стратегическое положение своих войск. Они настойчиво расширяют сеть военных баз вокруг СССР и других социалистических стран, увеличивают количество соединений и частей «двойного базирования».

Одновременно усиливается подготовка Объединенных вооруженных сил НАТО к войне.

Становятся все более заметными изменения и в военно-политической направленности блока НАТО. США добиваются расширения его функций, стремятся распространить экспансию на все районы мира. Пытаясь ограничить влияние СССР и других стран социалистического содружества на развитие международных событий и восстановить утраченные позиции для завоевания мирового господства, Вашингтон объявляет различные регионы сферой «жизненных интересов США».

Наряду с активизацией милитаристской деятельности и расширением существующих блоков США, их партнеры по НАТО сколачивают новые агрессивные военно-политические союзы.

США прилагают немалые усилия к тому, чтобы сформировать новый антисоветский военно-политический блок на Ближнем Востоке в составе Саудовской Аравии, Омана, Объединенных Арабских Эмиратов и некоторых других стран.

Активизируются происки американского империализма и на Среднем Востоке. Президент Рейган несколько раз открыто заявлял, что США будут и впредь вооружать контрреволюционные банды в Афганистане.

Под воздействием США форсируют милитаристские приготовления правящие круги Японии.

С помощью Таиланда и стран АСЕАН США пытаются создать в Юго-Восточной Азии новый очаг агрессии против Вьетнама, Лаоса и Кампучии.

Объектом непрекращающихся происков империализма является и Латинская Америка. США подталкивают реакционные режимы этого континента к борьбе против национально-освободительных движений. Одновременно они оказывают все возрастающее военное давление на социалистическую Кубу.

Усиливается вмешательство империализма во внутренние дела некоторых социалистических государств с целью подрыва изнутри основ их общественного строя. Примером этому служат события в Польше.

Очевидно, что накал современной военно-политической обстановки в мире становится все более опасным. Но как она ни сложна, драматизировать ее не стоит. Мы переживали времена и похуже нынешних. Справимся и с теперешними сложными проблемами, действуя дружно и согласованно с братскими социалистическими странами и их армиями.

В условиях усложнения международной обстановки, нарастания угрозы империалистической агрессии наша партия и ее Центральный Комитет постоянно держат в поле своего зрения вопросы укрепления оборонного могущества нашей страны, Советских Вооруженных Сил.

Войска и силы флота оснащаются новым оружием и техникой, улучшается их организационная структура, повышаются боевая готовность, способность успешно решать самые сложные задачи в условиях современной войны.

Первостепенное внимание мы уделяли и уделяем нашим стратегическим ядерным силам. Именно они выступают основным фактором, сдерживающим США и НАТО от агрессии, служат общим интересам всего социалистического содружества, являются его надежным щитом.

На этом учение было завершено.

Имея значительный боевой опыт, а также большую практику в подготовке войск и проведении учений, я испытывал настоящее удовлетворение маневрами. Они внесли весомый вклад в развитие Вооруженных Сил и стали серьезным политическим актом.

В 1982 году проведены стратегические командно-штабные учения «Центр-82».

Фактически идея проведения мероприятия такого типа вынашивалась с конца 1980 года. Дело в том, что на горизонте политической жизни США замаячила на пост президента фигура Р. Рейгана. Его предшественник – Картер – не мог дать миру и своему народу ничего утешительного в плане миролюбивых шагов, хотя он и пытался что-то предпринять. Но и сам Картер, и европейская пресса недооценивали Рейгана, однако харизматичные телевизионные проповедники подали Рейгана как надо. В руководстве же СССР его оценили верно: за его плечами было 30 лет в Голливуде, он обладал большим опытом публичной деятельности в качестве телекомментатора и президента профсоюза киноартистов, он мог владеть публикой. Что касается влияния на нее, то он четко усвоил основные «рецепты»: уметь устанавливать приоритеты; идти на компромиссы, но прагматично, уметь устанавливать консенсус; создавать коалиции, объединять вокруг себя большинство (в том числе в конгрессе и своей администрации), уметь убедить людей.

А самое главное – еще в ходе предвыборной кампании он проявил себя как ярый антисоветчик, убежденный враг всего и вся, что касалось Советского Союза и стран Восточной Европы. Естественно, в этих условиях ничего хорошего нам, как и миру в целом, ждать было нечего. Учитывая же, что артист мало что смыслил в войне, то нам надо было проявлять бдительность, быть начеку. Тем более что команда, которая должна была прийти с Рейганом, способна была делами подкрепить его политику антисоветизма. Поэтому мы и задумали проведение учений с участием в них всего руководства страны, начиная от Верховного главнокомандующего, всего руководства Вооруженных Сил, Госплана и Госснаба СССР, ряда промышленных министерств, Министерства внутренних дел и Пограничных войск, что способствовало бы предметному изучению всего спектра вопросов, с которыми нам, возможно, придется столкнуться в случае войны. Темой стратегических командно-штабных учений (КШУ) было «Управление Вооруженными Силами при их стратегическом развертывании и в ходе войны». По понятным соображениям я не раскрываю все содержание и ход учений. Отмечу лишь некоторые моменты. О военно-политической обстановке того времени. Некоторые государства Запада прибегли к так называемым «санкциям», которые, по сути дела, означают развертывание экономической войны против СССР и других стран социализма. Одновременно ими предпринимаются попытки дискредитировать социалистическую систему в целом.

В последнее время Вашингтон с помощью миротворческих фраз пытается обмануть мировую общественность относительно своих агрессивных устремлений. На это рассчитаны предложения о так называемом «нулевом варианте» сокращения ядерных средств средней дальности в Европе. На это же нацелен и широко разрекламированный «новый подход» США к ограничению и сокращению стратегических вооружений.

Свою главную ставку США по-прежнему делают на военную силу. Реализуются все новые программы наращивания ядерных и обычных вооружений.

Для участников учения было показано, что современная война – это не только противоборство вооруженных сил, но и противоборство экономик воюющих государств. В такой войне экономическая организация имеет решающее значение.

Уже в мирное время экономика должна обеспечить содержание достаточных Вооруженных Сил, оснащение их разнообразными видами оружия, боевой техники и постоянное обновление вооружения опережающими вероятного противника темпами.

В ходе учения заслушивались доклады о переводе промышленности на производство по плану расчетного года. В докладе Л.А. Воронина (Госплан СССР) подробно были отражены вопросы мобилизационной готовности промышленности страны и ее перевода на работу по условиям военного времени.

С учетом фактических потребностей Вооруженных Сил в условиях ведения войны показаны пути увеличения выпуска остродефицитных образцов вооружения и военной техники, меры, которые намечаются Госпланом, Госснабом СССР и отдельными министерствами для более полного удовлетворения потребностей войск и флотов в военной технике и оружии.

В докладах И.С. Силаева (Минавиапром), П.С. Плешакова (Минрадиопром), Э.К. Первышина (Минпромсвязи), В.В. Бахирева (Минмаш), П.В. Финогенова (Миноборонпром), М.В. Егорова (Минсудпром), А.И. Шокина (Минэлектронпром) оценивались возможности промышленных предприятий по выпуску военной продукции и определялись мероприятия по обеспечению ее наращивания по плану расчетного года и восстановлению нарушенного производства.

В докладах А.А. Ежевского (Минсельхозмаш) и Р.Н. Арутюнова (Минтяжмаш) было видно, что этим министерствам предстоит усилить работу по дальнейшей конкретизации мер для подготовки производства танков в расчетном году.

Из доклада Г.П. Вороновского (Минэлектротехпром) было видно, что министерству предстоит большая работа по повышению мобилизационной готовности отрасли.

Проведенный в ходе учения анализ подтвердил, что Госпланом и промышленными министерствами проделана большая работа по наращиванию производства вооружений и военной техники как в мирное, так и в военное время. Повысилась мобилизационная готовность всего народного хозяйства.

Учение в целом прошло поучительно и было полезным. Поставленные учебные и исследовательские цели в основном достигнуты. Подробно рассмотрены важные теоретические и практические вопросы.

И хотя сегодня прямой угрозы военного нападения на Россию мы не отмечаем, однако хотя бы в таком объеме, как здесь представлено, руководителям нашего правительства проблемы знать надо.

К сожалению, по состоянию здоровья Верховный главнокомандующий принять участие в учениях не смог. Руководителем учения был его заместитель – министр обороны – и оперативная группа от Генерального штаба ВС.

1983 год ознаменован исследовательскими учениями, которые были проведены на базе Прибалтийского военного округа и Балтийского флота, а также ряда объединений других видов Вооруженных Сил. Чем были вызваны такого типа учения? Во-первых, требовалось единство взглядов в вопросах перевода войск и сил флота в различные степени боевой готовности. Во-вторых, они нуждались в рекомендациях о действиях в принципиально различных способах начала войны – после периода постепенного накала обстановки или в результате внезапного нападения. Наконец, в-третьих, появление новых средств вооруженной борьбы также требовало соответствующих исследований. В связи с этим Главное оперативное управление Генерального штаба вышло с этой инициативой. Начальник Генштаба поддержал, а министр обороны такое учение утвердил. Надо прямо сказать, что эти учения целиком являются детищем Главного оперативного управления Генштаба и, естественно, я этим горжусь. Хотя и в других учениях мы играли «главную скрипку». Их тема: «Подготовка и ведение первых операций в начальном периоде войны в условиях применения высокоточных средств поражения». Были поставлены следующие цели учений: практически проверить и исследовать вопросы дальнейшего совершенствования боевой готовности войск и сил флота с учетом новых методов развязывания войны противником (в том числе внезапного его нападения в ходе проведения крупного стратегического учения), а также способы подготовки и ведения операций в условиях применения новых видов высокоточного оружия и средств радиоэлектронной борьбы. Изучить способы борьбы с разведывательно-ударными комплексами противника. Изыскать целесообразную структуру и уточнить оперативно-тактические требования к нашим разведывательно-ударным комплексам (а они только появлялись), разработать порядок планирования их применения и управления в ходе операции. Совершенствовать подготовку, полевую, воздушную и морскую выучку привлекаемых на учения органов управления и войск (сил) с учетом новых средств борьбы. На мой взгляд, для читателя, особенно военного, представит интерес метод проведения учений. Обращаю внимание на два момента.

Первый. Поскольку нам предстояло учить командование, штабы и войска (силы флота) именно тому, что надо делать и как действовать на войне и, следовательно, готовить всех и все (особенно в приграничной зоне) в соответствии с теми оперативными планами, которые у нас имеются во всех звеньях на случай войны, то пришлось еще за три месяца до учений разработать, а за месяц до начала учений выдать всем участникам учебные оперативные планы. Учения планировались не на границе, а внутри страны, поэтому надо было определять условную государственную границу, создавать группировку «противника» по одну сторону и выводить в исходное положение наши войска – на другую. Месяца для изучения обстановки и, так сказать, «врастания» в нее было достаточно. А уже за три дня до начала учений все войска и штабы заняли исходное положение согласно врученного задания. Что же касается состава войск и сил флота, то они были в соответствии с реальными штатами и табелями. Второй момент – это отработка вопросов по оборонительной теме в условиях начала войны. А затем требовалось отработать и исследовать вопросы в наступательной операции. То есть «войну» надо было начинать два раза. Поэтому после отработки всех учебных вопросов по оборонительному плану мы объявляли отбой (перерыв) учениям на сутки, разводили войска на свои исходные места согласно обстановке по исходному положению, затем, убедившись, что войска и штабы готовы, приступали к отработке наступления.

Кстати, и в первом, и во втором случае (то есть в обороне и в наступлении), если какой-то важный вопрос, для исследования, не получался, то мы также делали частный отбой и повторяли эпизод еще раз (то есть почти тактико-строевым методом, хотя это для фронта звучит неприемлемо).

Учения имели три этапа действий.

Первый этап: «Отражение вторжения противника – ведение оборонительной операции» – двое суток. Кратко обстановка выглядела так: «Западные», скрытно сосредоточив ударные группировки под видом проведения учений, совершают внезапное нападение на страны Варшавского договора. Вторжение начинается с воздушной наступательной операции с одновременным развертыванием военных действий на суше и на море с широким применением разведывательно-ударных комплексов.

«Восточные» в Прибалтике, способные только занять заранее подготовленные по плану позиции, отражают внезапное вторжение противника путем проведения фронтовой оборонительной операции, активными действиями флота и проведением противовоздушной операции. Особое внимание уделяется борьбе с системой «Авакс» и разведывательно-ударными комплексами противника, а также нанесению максимального поражения его ударным группировкам.

В конце первого этапа объявляется частный отбой на 12 часов для совместного рассмотрения с обучаемыми результатов исследования на первом этапе учений и возвращения войск в исходное положение. После этого обучаемым вручается другая обстановка – положение сторон за двое суток до начала войны. «Западные» под видом учений подготавливают агрессию с целью внезапного нападения на страны Варшавского договора и разгрома их Вооруженных Сил. Но их подготовка на этот раз становится достоянием нашей разведки. «Восточные», своевременно установив намерения «Западных», получают задачу в короткие сроки (в течение двух суток) завершить подготовку наступательной операции и внезапным ударом сорвать нападение противника. Ставилась задача – в ходе наступательной операции полностью разгромить группировки противника на ТВД. Второй этап: «Подготовка наступательной операции» – двое суток (то есть действия идут час за час). Кроме обычных в этих случаях учебных вопросов, особое внимание обращается на изыскание способов защиты войск и органов управления от высокоточного оружия противника. Это была совершенно новая проблема, и мы все, в том числе и я, находились в поиске решений. Третий этап: «Ведение наступательной операции» – двое суток. Отрабатываются вопросы перехода войск в наступление и ведение встречного сражения, организация и осуществление огневого поражения с боевой стрельбой, ввод в сражение и боевые действия Оперативной маневренной группы фронта, высадка воздушно-десантной дивизии, поражение объектов противника авиацией ВВС фронта. На третьем этапе продолжается исследование способов борьбы с разведывательно-ударными комплексами противника и его резервами, а также применение нашего высокоточного оружия и средств управления ими. Не разбирая подробно проведенные учения, остановлюсь лишь на некоторых аспектах, касающихся подведения итогов. Итак, главной целью исследовательских учений было детальное изучение наиболее важного начального периода современной войны, способов подготовки и ведения первых операций с применением новых перспективных видов оружия. Опыт говорит, что ошибки и просчеты нередко начинались именно с неправильной оценки условий вступления Вооруженных Сил в войну. В результате в прошлом многие армии терпели серьезные неудачи. С появлением новых средств борьбы (высокоточного оружия) просчеты могут быть особенно тяжелыми. Поэтому крайне необходимо хоть в какой-то степени разрешить такие проблемы именно сейчас. Дать точный прогноз вероятного способа начала войны и определить характер ее первых операций. Детальный разбор и исследование даже одного варианта уже позволяют развивать мышление офицерского корпуса. Многие вопросы, которые отрабатывались и исследовались на этих учениях, на мой взгляд, актуальны и сегодня, тем более в условиях расширения и укрепления блока НАТО, приближения его к границам России.

Развернутая к 1983 году Рейганом и его администрацией антисоветская истерия обязывала нас внимательно следить за всеми событиями и требовала дальнейшего укрепления обороноспособности страны. Небывалое обострение по вине США и других стран НАТО международной обстановки вызывало у народов мира и особенно Советского Союза большую, день ото дня растущую тревогу. В проводимой Соединенными Штатами Америки внешней политике все больше проявлялись крайняя агрессивность и безрассудный авантюризм. Объявленный американским президентом «крестовый поход» против СССР имел целью ликвидацию социализма как общественной системы и служил обоснованием для невиданного усиления гонки вооружений, развертывания торгово-экономической и психологической войны. США прилагают настойчивые усилия и все меры к тому, чтобы ослабить наш экономический потенциал, истощить ресурсы и дестабилизировать обстановку в дружественных странах. Кстати, в отношении наших ресурсов США своей политики не изменили и сейчас и никогда ее не изменят, хотя мы и разрушили социалистическую систему и рухнули в дикий неуправляемый капитализм.

Под нажимом вашингтонской администрации в 1980-х годах в военные приготовления активно включились европейские страны НАТО и Япония. Проходило, по существу, сколачивание новой военно-политической коалиции всех империалистических и реакционных сил. Естественно, все это серьезно накалило обстановку и усиливало опасность войны. Но было бы ошибкой думать и тогда, и сейчас, что развитие событий уже приобрело необратимый характер, что мы утратили рычаги воздействия на них. Такие рычаги и возможности по-прежнему имелись, и они были эффективны.

Конечно, в целом американская и натовская политика глобальной конфронтации имела серьезные внутренние слабости и противоречия. Однако когда речь шла о классовых интересах капитализма, о противоборстве с СССР и другими странами социалистического содружества, то все «домашние распри» в Североатлантическом альянсе сглаживаются и входящие в него страны выступают в единой упряжке под эгидой США.

Претендент на мировое господство – Соединенные Штаты Америки уже тогда планировали в ближайшие годы на целое поколение опередить Советский Союз как в ядерном, так и в обычном оружии. США открыто старались создать такие боевые средства, которые, по их расчетам, позволяли бы добиться решающих результатов в самом начале войны. Главная ставка ими делается на нанесение внезапных, так называемых «разоружающих» ударов, на разработку и проведение таких действий, которые должны обеспечить им победу как в ядерной, так и в обычной войне в короткие сроки. Иллюзорность подобных планов была очевидна уже тогда. Однако недооценивать их было нельзя. Если «ястребы» США посчитают, что они обладают возможностью «обезоруживающего» удара, то где гарантии, что они не воспользуются этим, не попытаются сыграть, как говорят, ва-банк? Вся история даже только XX века подтверждает возможность такой авантюры. Поэтому мы обязаны были принять своевременные эффективные меры, ограждающие безопасность СССР и его союзников. Как известно, начальный период войны всегда имел большое, а в современных условиях приобрел исключительное значение. Появление в Вооруженных Силах в массовом количестве новых видов высокоточного оружия позволяет достичь решительных результатов сразу же с началом войны. Решающая роль в этом будет принадлежать, естественно, первым операциям. Они могут начаться и вестись в исключительно сложных условиях, особенно если противнику удастся осуществить внезапное нападение и даже предопределить исход войны (учитывая, что высокоточное оружие простреливает тысячи километров). Переход войск к обороне в начальный период войны, несомненно, будет проходить в сложной обстановке и в небывало динамичных формах. Важнейшее значение будут иметь: немедленное использование дежурных средств, нанесение ударов по первоочередным объектам и дезорганизация управления противника (с учетом того опыта, который мы приобрели в Сирии), максимальное сокращение сроков развертывания главных сил и организованный ввод их в действие, упреждение противника в наращивании усилий из глубины, умелое сочетание оборонительных и наступательных действий, гибкий и своевременный маневр войсками, силами и средствами. Исключительное значение приобретает успешное отражение первого массированного авиационного удара противника, организация нанесения удара по уничтожению первоочередных объектов противника, а также управление войсками при отражении первых его атак. Несколько слов о переходе в наступление с целью срыва готовящегося нападения и ведении наступательной операции. На этих учениях мы опробовали (это было впервые после войны) вариант действий наших Вооруженных Сил в начале войны, когда с получением достоверных данных о готовящейся агрессии решением высшего военно-политического руководства страны организуется и осуществляется внезапный удар всеми возможными огневыми средствами (артиллерия, авиация и т. д.), а также проводится наступательная операция с целью срыва нападения противника и разгрома его войск. То есть нанести превентивный удар.

Главная особенность такой операции заключается в том, что ее надо было подготовить в кратчайшие сроки и обеспечить полную внезапность. И на мой взгляд, это было сделано правильно, хотя далеко не все разделяли нашу принципиальную линию (даже в руководстве Министерства обороны).

Оппоненты считали, что такого характера действия могут вызвать у народов мира отторжение и неверие в нашу миролюбивую политику, нас обвинят в агрессии. В связи с этим у нас к ним (оппонентам) были встречные вопросы: для нас не является уроком начальный период Великой Отечественной войны и нам надо, чтобы это повторилось? А бандитские действия США во Вьетнаме, Гренаде, Гватемале, Ливии, а сейчас и на Балканах? Это для нас не уроки? А удары авиации США по мирным жителям Багдада для нас тоже ничего не значат? Сегодня США вообще могут наносить любые удары по любому государству и в любом объеме, лишь бы американская «общественность» в большинстве своем поддержала эту политику. А что касается мирового общественного мнения, то администрации США на него наплевать – зонами национальных интересов Штатов объявлены все районы мира, в том числе в прежнем СССР, который они развалили. Есть они сейчас и в России, в отношении которой их курс не изменился.

Что же касается нашего упреждающего удара в целях разгрома ударной группировки агрессора, который изготовился в приграничной зоне для нападения на нашу страну, то действовать вероломно мы не намерены: предварительно по дипломатическим каналам, конечно, будет сделано предупреждение с категорическим требованием – немедленно отвести войска и прекратить подготовку нападения. Если это требование выполнено не будет, угрозу, которая нависла над Отечеством, мы обязаны снять любыми средствами.

На мой взгляд, целесообразно остановиться еще и на вопросах высокоточного оружия, особенно разобраться, что это такое, как и по каким целям оно должно применяться.

Дело в том, что высокоточное оружие – это не только разведывательно-ударные и разведывательно-огневые комплексы. К нему относятся также новые виды самонаводящихся и управляемых средств поражения, управляемые артиллерийские снаряды и мины, новые баллистические и крылатые ракеты всех видов базирования, наводимые на траектории, в том числе с кассетными боеголовками и самонаводящимися убойными элементами. Это также управляемые бомбы, дальнобойные авиационные управляемые ракеты, дистанционно управляемые летательные аппараты, новые и перспективные системы управляемого морского оружия. В 1980-х годах это оружие активно внедряется во все виды Вооруженных Сил в самых различных формах. Причем дело не ограничивается только повышением точностных характеристик. Одновременно идет наращивание мощности боеприпасов, их эффективность начинает приближаться к тактическому ядерному оружию. Коренным образом изменяются средства разведки. Появляются технические разведывательные комплексы, в том числе космические, позволяющие выявлять на больших пространствах цели и объекты в реальном масштабе времени, с точностью в несколько метров. А самое главное – идет автоматизация управления войсками и оружием, начиная от высших звеньев до боевых систем, чем создаются реальные условия для реализации принципа «разведал – выстрелил – поразил». Поскольку высокоточное оружие обладает огромными возможностями, то, конечно, оно будет сторонами применяться в первую очередь против наиболее важных и особо опасных объектов противника: против государственных и военных органов управления (управление должно быть полностью парализовано); против всех средств ядерного нападения (в том числе тактического и оперативно-тактического звена); против таких же средств высокоточного оружия; против разведывательных средств, связи и радиоэлектронной борьбы. На поле боя оно должно бить по командным пунктам, самолетам, танкам и артиллерийским батареям. Разумеется, высокоточное оружие должно быть надежно скрыто, защищено, применяться внезапно и возможно раньше (с первым выстрелом начала боя). Учения «Запад-83» подтвердили правильность сложившихся у нас взглядов на характер будущей войны, способы ее развязывания и ведения. Тем не менее по ряду вопросов пришлось сделать уточнения и оценить их с более далекой перспективой. Исследования показали, что применение высокоточного оружия придает боевым действиям почти такой же истребительный и разрушительный характер, как и использование ядерного оружия. Это требует внесения необходимых уточнений в наши уставы и наставления. Нуждалась в дальнейшем совершенствовании существовавшая система боевой готовности. Учение позволило установить ряд новых требований по взглядам ведения первых операций начального периода войны. Мне хотелось бы из числа действовавших на учениях особо выделить таких офицеров из управления, как командующий войсками Прибалтийского военного округа генерал-полковник С.И. Постников и штаб округа; командующий Балтийским флотом адмирал И.М. Капитанец и штаб флота, а также генералы В.И. Платонов и Г.Ф. Моисеенко, полковники М.В. Патин, Г.И. Шпак, В.П. Иванников, контр-адмирал А.Г. Олейник.

На учениях присутствовали представители от нашей военной промышленности, которые приняли самое активное участие в исследовании возможностей представленных новых видов оружия и боевой техники.

Коротко об учениях Вооруженных Сил 1984 года. Летом были проведены учения на Западном стратегическом направлении под кодовым названием «Запад-84», а осенью того же года – на Востоке под названием «Восток-84».

Учения «Запад-84» фактически являлись логическим продолжением учений «Запад-81» и «Запад-83». Генеральный штаб совместно с главкомами видов Вооруженных Сил весьма целенаправленно провели эти одни из крупнейших учений, которые позже мы назвали лебединой песней Николая Васильевича Огаркова (в 1984 году Огаркова сняли с поста начальника Генерального штаба, хотя он был одним из самых выдающихся начальников Генштаба, однако, непокорный, он имел свое мнение и не соглашался с тупыми решениями, за что и пострадал).

Учения охватывали огромные территории от Волги до Эльбы включительно, где реально включались в действие войска, силы флота и органы управления, а также вся система материально-технического обеспечения. На учения привлекалась вся Западная стратегическая группировка войск и стоящие ей в затылок второй стратегический эшелон и резервы Верховного главнокомандующего. Таким образом, непосредственными участниками были: Западная (на территории ГДР), Северная (на территории Польши) и Центральная (на территории ЧССР) Группы наших войск, Прибалтийский, Белорусский, Прикарпатский, Московский и Приволжский военные округа, Балтийский флот, ряд отдельных армий ВВС, ПВО, а также РВСН. Что же касалось планирования операций, то они охватывали фактически всю Европу (но огневое воздействие – и за ее пределами).

В ходе учений проверялась готовность войск и сил флота к отражению агрессии, изучался комплекс вопросов военного искусства, связанных с выполнением задач накануне и в начале войны, проверялась организационная структура Вооруженных Сил, испытывались некоторые виды нового оружия и боевой техники.

Учения имели важное военно-политическое значение. Их проведением преследовалась цель продемонстрировать нашу твердую решимость активно противостоять агрессивным планам США и НАТО, готовность в полном объеме осуществить объявленные нами ответные меры, вызванные их военными приготовлениями.

На учениях были отработаны также основные направления совершенствования и повышения боевых возможностей новых перспективных видов вооружения и боевой техники. Поэтому на учениях присутствовали основные лица, отвечающие в стране за эту область, – Н.С. Строев, Ю.Д. Маслюков, О.Д. Бакланов, П.С. Плешаков, П.В. Финогенов, И.С. Силаев, В.В. Бахирев, Э.К. Первышин, А.И. Шокин, фактически все генеральные и многие главные конструкторы. Особое внимание было обращено на разведывательно-ударные системы (комплексы) тактического оперативного и стратегического масштаба с фактическим их применением в реальном масштабе времени (тактические и оперативные комплексы – на полигонах европейской части, а стратегические – зеркально: по полигону на Камчатке). Учитывая, что оценки и выводы по этим учениям имели огромное значение для обороны страны на многие десятилетия вперед, по понятным причинам, я его суть не раскрываю. Однако отклики Запада на этот счет для читателя будут интересны. Тем более что они в свое время широко публиковались. В целом все это сводилось к следующему. Первые сообщения в печати о подготовке крупных учений ВС СССР появились уже за неделю до их начала в США, Канаде, Великобритании и ФРГ. Со ссылкой на разведывательные органы НАТО назывались сроки учений, район их проведения (территории ГДР, ЧССР, ПНР и южная часть Балтийского моря), общее количество участников. До начала учений аналогичные сообщения были переданы средствами массовой информации остальных стран НАТО, всех нейтральных государств Европы, а также Японии и Китая. Анализ показывает, что освещение западной пропагандой подготовки и хода учений «Запад-84» тщательно координировалось информационными службами США и НАТО. Учения «Запад-84» преподносились как самое крупное оперативное мероприятие, проведенное в Советских Вооруженных Силах за последние годы. Особенно подчеркивался тот факт, что в учениях не принимали участия войска других государств Варшавского договора. Последнее объяснялось намерением советского руководства продемонстрировать способность вести войну в Европе без привлечения союзников. Отмечалось, что Советский Союз своевременно уведомил страны НАТО о проведении учений. В то же время наблюдатели от этих стран на учения приглашены не были. Западная пропаганда акцентировала внимание на наступательный характер отрабатывавшихся на учениях задач, что связывалось с резким увеличением за последние годы боевой мощи ВС СССР. В комментариях, в частности, ложно указывалось, что, мол, в настоящее время в Советском Союзе принята концепция, так сказать, «молниеносной войны», которая положена якобы в основу строительства Советских Вооруженных Сил. И совершенно ничего не говорилось об оборонительном характере действий наших войск в начальный период этой «войны».

Политическая оценка учений сводилась к тому, что они явились крупной демонстрацией советской военной мощи. Высказывалась мысль, что учения «Запад-84» якобы использовались для прикрытия развертывания вблизи границ с ФРГ новых советских ракетных комплексов СС-21.

Проведение наших учений использовалось западными СМИ как очередной повод для запугивания западноевропейского обывателя «советской военной угрозой» и оправдания военных приготовлений в странах блока НАТО. И это вполне естественно для условий «холодной войны».

Об учениях на Дальнем Востоке. Их в первой половине 1980-х годов было два – одно в 1981-м и второе – в 1984 году. В первом случае группировкой войск командовал генерал армии В.Л. Говоров, во втором – генерал армии И.М. Третьяк. Главное командование войск Дальнего Востока уже сложилось и имело богатый опыт управления войсками и силами Тихоокеанского флота.

В 1984 году с учетом опыта на Дальнем Востоке нами были созданы Главные командования на Западном, Юго-Западном и Южном стратегических направлениях. То есть к этому времени Генштаб на основных направлениях уже мог опираться на Главные командования. Это весьма важно – громадная страна, много различных соседей, гигантская, в десятки тысяч километров, протяженность границ. Разве способен будет Генеральный штаб в большой войне детально руководить и успевать на всех этих направлениях, как, к примеру, это было в годы Великой Отечественной войны? Конечно, нет. Поэтому предусматривалось, что все задачи по практической организации будут переложены на плечи Главных командований направлений. А Генштаб должен выступать в роли главного координатора, сосредоточивая основные свои усилия на одном-двух стратегических направлениях, вопросах организации поставок, материально-техническом обеспечении и в целом на управлении.

Масштабность учений «Восток-84» была фактически такой же, что и в 1981 году. Территориально это от западной границы Сибири и до Тихого океана. Соответственно, привлекались войска Дальневосточного, Забайкальского, Сибирского военных округов, ряда отдельных армий ВВС, ПВО и РВСН, силы Тихоокеанского флота, а также органы тыла плюс гражданская оборона и некоторые элементы военно-промышленного комплекса.

Тема учений: «Подготовка и ведение операций в начальном периоде войны на Дальнем Востоке». В соответствии с темой и сложившейся в то время военно-политической ситуацией в этом громадном регионе были поставлены цели учений: совершенствовать подготовку Главного командования войск Дальнего Востока, командующих и штабов, военных округов, флота, командующих армий и флотилий, командиров корпусов в управлении войсками (силами флота) при подготовке и ведении первых операций в начальном периоде войны. Кроме того, ставилась цель – проверить боевую и мобилизационную готовность войск и сил флота Дальнего Востока, степень освоения существующих оперативных планов.

Наконец, мы ставили цель исследовать способы отражения внезапного нападения противника, методы подготовки и ведения противовоздушной и противодесантной операций против коалиционной группировки вооруженных сил США, Японии и других стран.

Учения готовились, как и любое другое такого масштаба, в течение нескольких месяцев. Все без исключения вопросы подготовки рассматривались еще Н.В. Огарковым, поэтому все детали были скрупулезно проработаны и педантично предусмотрены во всех общих и частных планах. Николай Васильевич никогда не начинал ни одно мероприятие, тем более учения, до тех пор, пока лично не убедится в полной готовности всех и вся – и тех, кто должен проводить, и тех, с кем должны проводить.

Когда к учениям всё и все были готовы, Н.В. Огарков уже не был начальником Генштаба и поэтому на учения не поехал. А назначенный на должность начальника Генштаба, к тому времени уже Маршал Советского Союза С.Ф. Ахромеев выехать на учения не мог: во-первых, только принял должность и, во-вторых, заболел министр обороны Д.Ф. Устинов. В связи с этими событиями мне тоже не удалось выехать на учения.

Руководил учениями первый заместитель министра обороны Маршал Советского Союза С.Л. Соколов, начальником штаба руководства учениями был назначен заместитель начальника Главного оперативного управления Генштаба генерал-полковник М.А. Гареев. Они провели учения организованно и поучительно.

Но Советский Союз разрушили. В армии и на флоте перестали проводить учения и даже занятия. Вооруженные Силы стали таять. Какая уж там боеспособность (может, кроме РВСН). А ведь все зависело от главы государства – вначале от Горбачева, а затем от Ельцина. И почему на Россию такая напасть? Предатель за предателем. Нигде такого не было. Взять хотя бы американцев. Соединенные Штаты, как и любая другая страна мира, за свою историю имели в руководстве государством разных предводителей. Одни оставили в памяти народной добрые воспоминания, другие – наоборот. У меня лично всегда было и остается самое высокое представление о Джордже Вашингтоне – создателе первого федеративного государства и основоположнике американского института президентства. Или о бородаче Аврааме Линкольне – организаторе победы Севера над Югом, что обеспечило единство нации и освобождение миллионов негров Юга от рабства. Не могу не вспомнить неповторимого Франклина Делано Рузвельта, который навечно остался в памяти нашего народа не столько потому, что 12 лет находился на посту президента, а потому, что он был яркой личностью в истории человечества, решал проблемы в интересах Америки и мира в целом. Невозможно забыть и Дуайта Эйзенхауэра – он и один из героев Второй мировой войны, он и президент США. Наконец, трагически погибший Джон Кеннеди – государственный деятель с высоким интеллектом, принесший свежий ветер во внутреннюю и внешнюю политику США. Политику, которая импонировала подавляющему большинству населения Штатов и народов мира. Он действовал с задором юноши и мудростью праведника.

А вот Гарри Трумэн – крайне непопулярный президент. И не только потому, что применил против мирных городов Японии ядерную бомбу. Просто он не государственный деятель, а весьма заурядный чиновник, и если бы не Джордж Маршалл, который был в его бытность министром иностранных дел, и не его знаменитый план (который и вошел в историю как «план Маршалла»), то отношение к Трумэну было бы еще более отрицательным.

Но – странное дело: человек с еще более ограниченными возможностями, чем Трумэн, становится не просто президентом, а избирается народом США на два срока. И не просто избирается, а с внушительным перевесом в сравнении с соперником. Он находит особо большую поддержку у католиков, рабочих (которые организованы в профсоюзы), у женщин и молодежи. Но исключительная поддержка ему была обеспечена на Юге. И этот человек – Рональд Рейган.

Какой же у него был секрет? Да никакого. Он клял на чем свет стоит Советский Союз, без всяких оснований обвинял его во всем, в чем только мог, и делал это с отработанной артистичностью (все-таки «звезда» Голливуда), вешал на Советский Союз всевозможные ярлыки типа «империя зла» и т. п. Но коль СССР – «империя зла», то от него можно ожидать чего угодно, в том числе и агрессивных действий. А поэтому надо вооружаться до зубов, для чего требовалось раскрутить маховик военно-промышленного комплекса на полную мощность. И Рейган добивается выделения на военные нужды вначале 280 миллиардов долларов, затем – 305 миллиардов. Естественно, тут же появляются десятки и даже сотни тысяч рабочих мест, резко уменьшилась безработица. И отныне в глазах обывателя Рейган становится отцом нации. Еще бы! Ведь он заботится о стране, о ее государственной безопасности. А как он разоблачает главного врага Штатов – Советский Союз! В общем, вчерашний голливудский актер становится чуть ли не героем нации.

Парадоксально, но обстоятельства складываются так, что мы невольно помогаем Рейгану. То у нас вдруг объявляются диссиденты, то на Западе начинают вопить о нарушении в СССР прав человека, то у нас появился Афганистан, то нами же был сбит южнокорейский самолет. Все это «вооружало» Рейгана «неопровержимыми» доказательствами. Конечно, вылазки самих США против других стран, например, бандитское нападение на Гренаду и уничтожение там демократии под корень, а также установление диктатуры марионеточного правительства – все это американскому обывателю подавалось как меры, обеспечивающие национальную безопасность Штатов. Хотя даже самому талантливому фантазеру невозможно представить, как Гренада – этот островок в 340 квадратных километров и с населением 115 тысяч человек – могла бы чем-то угрожать США?

Столь же нагло высшие круги США действовали и в истории с южнокорейским самолетом. И в первую очередь Рейган.

Но как бы мы негативно ни оценивали каких-то президентов США, в том числе Рейгана, мы никого из них не можем упрекнуть в измене своему народу, в разрушении своих вооруженных сил. Да, некоторые из них были несправедливы к другим народам. Да, в США имели место страшные террористические акции к ряду своих соотечественников вплоть до президента США Кеннеди. Да, в США некоторые высшие государственные деятели умышленно ложно описывали различные события, чтобы приобрести политический капитал.

Но как бы то ни было, этих деятелей нельзя объявить изменниками своего народа. Они действуют пакостно и мерзко, но не во вред своему государству (как это делали Горбачев и Ельцин в отношении СССР), а, наоборот, во благо. Так, к примеру, было и с южнокорейским самолетом, когда Рейган и Шульц (госсекретарь США) поставили все с ног на голову, нагло обвинив во всем Советский Союз, хотя сами организовали эту кровавую провокацию.

Глава 4

Южнокорейский самолет

Истина и ложь. – Устремления американской администрации еще раз оболгать СССР. – Недостаточная оперативность нашего руководства. – Пресс-конференция и позиция Андропова поставили точку

Утром 1 сентября 1983 года администрации США становится известным, что где-то в районе Сахалина потерялся южнокорейский самолет, следовавший из Нью-Йорка в Сеул через Аляску (аэропорт Анкоридж). На борту, кроме других пассажиров, было несколько американцев, в том числе конгрессмен Макдональд. Руководство США, не разобравшись (или умышленно, что вернее), поднимает вселенский шум, обрушивая на Советский Союз самые чудовищные обвинения. Госсекретарь – грузный флегматик Шульц – становится «боксером» наилегчайшего веса. Выступая уже в это утро на сверхоперативно организованной им пресс-конференции, заявил, что во всем виноват Советский Союз (?!).

Ведь даже несмышленышу было ясно, что администрация США, развернув столь кипучую деятельность и выдавая за истину свои фантастические версии, открыто блефовала. Не поинтересовавшись у руководства СССР, был ли самолет сбит, или имела место принудительная посадка самолета, уже делала категорические заявления. Она могла так поступить в двух случаях. Во-первых, когда ненависть к Советскому Союзу у американского государственного деятеля достигла такого уровня, что она ослепляет его и полностью лишает разума. Во-вторых, когда основные высшие чиновники (в данном случае – Шульц) были заранее посвящены в планы Центрального разведывательного управления (ЦРУ) в отношении этого самолета и могли еще до полета предвидеть, как вариант, резкую реакцию Советской ПВО, вплоть до сбития «боинга». Известно ведь, что именно вор кричит: «Держи вора!» Вот они и постарались сверхоперативно выступить с обвинениями в адрес Советского Союза, тем самым «перехватить инициативу» и выставить себя (то есть США) в выгодном свете. Лично я склонен думать, что имело место и то и другое. И вот почему. Директор ЦРУ, конечно, должен (обязан) был доложить и президенту, и, вероятно, Шульцу возможное привлечение рейсового гражданского самолета в общую систему запланированных мероприятий по вскрытию системы ПВО на Камчатке и на Сахалине, то есть на важнейших стратегических объектах Дальнего Востока, где базируются (на Камчатке) или прикрывают базирование (Сахалин прикрывает Владивосток) главные силы Тихоокеанского флота и другие подразделения наших Вооруженных Сил. А то, что это было именно так (то есть то, что ЦРУ проводило разведку), было убедительно доказано на пресс-конференции, которую проводили Л.М. Замятин, Н.В. Огарков и Г.М. Корниенко в пресс-центре МИДа. Шульц же, зная общую схему мероприятий директора ЦРУ Кейси и получив от него информацию «о преднамеренном» уничтожении пассажирского самолета ПВО над территорией СССР, из кожи лез, чтобы подать эту версию телезрителям и радиослушателям как уже доказанную истину. Разумеется, для президента Рейгана этот инцидент был настоящим подарком. Войдя в раж, сей «фантазер» возвел все в десятую степень и понес, понес, понес… На одном дыхании, с упоением он оплевывает всё и вся в Советском Союзе, мол, чего ожидать от этой страны, если все там дикари. А «втереть очки» телезрителю и слушателю в свои 70 с лишним лет Рейган, конечно, мог, и не только благодаря огромному опыту артистической деятельности, но и восьмилетнему пребыванию в положении губернатора штата Калифорния. Будучи губернатором, а затем и президентом (хотя первая его попытка стать таковым в 1976 году провалилась в пользу Форда), он без зазрения совести, открыто говорил, что главное в его методе руководства – это исполнение двух принципов: первый – окружение себя выдающимися личностями, и второй – невмешательство в их работу (пока, естественно, идет все хорошо). В первый срок своего пребывания на посту президента он окружил себя «…двумя кольцами советников. Внутреннее кольцо составляла так называемая тройка, а именно: Джеймс Бейкер, как начальник штаба, Эдвард Миз, шеф кабинета, и Майкл Дивер, ответственный за связь с общественностью. Второе кольцо состояло из тех, кто докладывал тройке, но сами они не имели доступа к президенту» (Хайдекинг Ю. Американские президенты. С. 531). Эти трое фактически правили бал, и все шло для страны относительно нормально. Но во второй срок президентства, подпав под влияние своей супруги Нэнси Рейган (тоже в прошлом актриса), он «разрушил» тройку и решил сам выступать в роли всех этих лиц. Естественно, не располагая ни малейшей компетенцией, а имея своим главным оружием только демагогию и ненависть к СССР, Рейган стал быстро утрачивать свой авторитет. А тут еще «…афера Иран-контрас плюс крах бирж… и стремительно возрастающий дефицит бюджета и внешней торговли» (там же. С. 532).

Так вот, этот деятель внес капитальный вклад в дело разрушения отношений между США и СССР. Может быть, даже больший, чем обиженный природой Трумэн. Несомненно, в основе антисоветской деятельности Рейгана была его ограниченность. Д. Картер до него, хоть и не был популярен, и особенно Д. Буш, уже после него, действовали значительно тоньше и умнее, хотя оба являлись антисоветчиками и уровень Ф. Рузвельта и Д. Кеннеди был для них недосягаем.

Рейган, использовав инцидент с южнокорейским самолетом, бросил все остальные дела и занялся только одним – нагнетанием антисоветизма. Он гнал волну грязи на Советский Союз, мобилизовав всех и все, не считаясь ни с какими затратами. Ему надо было одним выстрелом убить не двух, а трех зайцев: еще раз показать миру, что он прав и СССР действительно есть «империя зла»; еще раз продемонстрировать американцам свою преданность и заботу о соотечественниках (в данном случае о погибших в этом самолете); но самое главное – гарантированно прикрыть ЦРУ в этом подлом деле, а уши этой организации явно торчали, что и разоблачалось нашими официальными кругами. Вообще ЦРУ, проводя свои разведывательные вылазки против Советского Союза, играло с огнем.

Еще не был забыт шпионский вояж американского летчика Ф. Пауэрса на разведывательном самолете У-2 над территорией СССР, что вынудило нас сбить нарушителя. Еще свежим для нас событием было принуждение тоже пассажирского лайнера «Боинг-747» к посадке неподалеку от населенного пункта Африканда, что на юге Кольского полуострова. Или взять провокации авиации 7-го флота США, которые осуществлялись тоже не без участия ЦРУ. Они, кстати, были и в 1983 году, за несколько месяцев до инцидента с южнокорейским «боингом».

Суть провокации состояла в следующем. 7-й флот подходил своей армадой к нашим Курильским островам Уруп, Итуруп, Кунашир и Шикотан, развертывался восточнее – в 250–300 километрах и начинал проводить учения, имея в своем составе, кроме других кораблей, два авианосца. И в это время палубная авиация взлетала и начинала роем кружиться несколько минут в одной зоне. Затем из этого роя выскакивали два-три самолета и на максимальной скорости вклинивались в наше воздушное пространство, грубейшим образом нарушая все международные договоренности и правила. Одновременно, не заходя в 200-километровую зону, вдоль Курильской гряды барражировали самолеты-разведчики США, которые своей бортовой аппаратурой снимали все параметры с тех излучающих средств, которые расположены у нас на Курилах, Сахалине и на материке в этом районе. Как только наши истребители (дежурные звенья) начинали взлетать с аэродромов Буревестник (Курилы), Леонидово и Южно-Сахалинск (Сахалин), тут же самолеты США мигом выскакивали из нашего воздушного пространства. Это был открытый вызов, желание организовать свару. И вот теперь, надеясь, очевидно, на то, что мы уже «приучены» к хамскому поведению американской авиации, ЦРУ решило запустить свой главный конек – провести капитальную разведку системы ПВО на Камчатке, Сахалине и материковой части Советского Союза, что находится вокруг Владивостока. Другими словами, им надо было достоверно знать, чем мы конкретно располагаем для прикрытия основных баз Тихоокеанского флота и других стратегических объектов. Замысел действий американцев был следующий. Для того чтобы максимально возбудить все имеющиеся излучающие электронные средства на Камчатке, Сахалине (южной части) и в районах, прилегающих к Владивостоку, необходимо в темное время суток запустить неопознаваемый летающий аппарат, который и вызовет на себя соответствующую реакцию всех или подавляющего большинства электронных средств, а не только дежурных (которые составляют всего около 10 процентов относительно наличных сил). Но запускать военный самолет-разведчик (который на экране локатора так же обозначается, как и «боинг») опасно: в условиях развития событий по худшему варианту, то есть вдруг его сбивает ПВО, останки самолета будут явно свидетельствовать о злоумышленном характере этого полета. Однако если запустить по этому маршруту рейсовый самолет из Анкориджа в Сеул, то можно было бы оправдать это ошибкой экипажа или неисправностями аппаратуры. Маловероятно, что советские службы ПВО сразу откроют огонь. Скорее всего, они поднимут в воздух истребители-перехватчики и с их помощью постараются распознать цель. Однако в темноте сделать это будет трудно, особенно в районе Камчатки. В условиях же неопределенности вероятность того, что советские службы ПВО пойдут на радикальные меры и начнут сбивать, чрезвычайно мала. Тем временем к району этих событий будут подтянуты самолеты-разведчики, оснащенные ультрасовременной аппаратурой, и они, не заходя в воздушное пространство СССР, смогут снять все параметры советских электронных излучений во всех районах. Но самое главное – полет самолета-нарушителя над Камчаткой совпадает с пролетом американского спутника-шпиона «Феррет», у которого амплитуда оборота вокруг Земли 1,5 часа. Он уже будет над Сахалином, и в это же время самолет-нарушитель, пролетев Охотское море, тоже окажется там же. Наконец, и на самом самолете-нарушителе могла быть установлена разведывательная аппаратура. Вот такие сказочно выгодные условия открывались для ЦРУ США. И они американской стороной были реализованы полностью. Рейган же в целях маскировки, чтобы оправдаться в глазах мирового сообщества и скрыть свое злодеяние, надрывая пупок и синея от напряжения, кричал по всем теле-радио-газетным каналам о бесчеловечности Советского Союза, проклиная его за гибель ни в чем не повинных 269 человеческих жизней (плюс экипаж, который ни разу не ответил на запросы наших средств ПВО и даже не отреагировал на предупредительные выстрелы с трассирующими снарядами – а их никак нельзя было не увидеть, поскольку все это летело перед носом экипажа).

ЦРУ провело в жизнь свой чудовищный план.

Что же делало наше Дальневосточное воеводство? И как на эти действия реагировало руководство страны?

Приблизительно в 19.00 1 сентября 1983 года министр обороны отправился в Кремль на какое-то совещание, хотя в такой поздний час совещания там проводились крайне редко. Вслед за ним начальник Генштаба уехал в наш головной, по вопросам управления, 27-й Научно-исследовательский институт – Николай Васильевич давно обещал ученым такую встречу, и сейчас он смог это сделать. Приблизительно в 20.30 мне звонит с Центрального командного пункта Генерального штаба дежурный генерал и докладывает, что на Камчатке обнаружен самолет-нарушитель. На мой вопрос – а что предпринимается? – никто толком ничего ответить не мог, в том числе и командный пункт ПВО страны. Звоню на командный пункт 6-й дивизии ПВО, которая расположена непосредственно на Камчатке. Мне отвечает подполковник – дежурный офицер командного пункта дивизии. Спрашиваю: – Где самолет-нарушитель? – Сейчас над нами, над Петропавловском-Камчатским. – Какие меры приняты к нарушителю? – Мы постоянно его запрашиваем, но он не отвечает. – Где командир дивизии и начальник штаба? – Дома. У нас сейчас пять тридцать утра.

– Ставлю задачу: немедленно поднять дежурное звено самолетов-перехватчиков на аэродроме Елезово, догнать нарушителя и принудить его к посадке. Исполнение доложить. Остальные огневые средства держать в готовности к применению. Командира дивизии вызвать на КП.

– Есть! Выполняю.

Звоню на командный пункт Дальневосточного военного округа. Спрашиваю у дежурного офицера об обстановке на Камчатке. После его доклада ставлю задачу: немедленно вызвать на командный пункт 6-й дивизии ПВО командира и доложить командующему войсками округа генералу армии И.М. Третьяку о происшествии. Кроме того, сказал офицеру, чтобы он передал просьбу Ивану Моисеевичу позвонить мне, когда он придет в штаб округа. Затем звоню на КП войск ПВО страны и также требую, чтобы командование 6-й дивизии ПВО прибыло к себе на командный пункт. Разыскиваю начальника Генштаба в Научно-исследовательском институте и докладываю обстановку и о принятых мерах. Николай Васильевич приказал следить за полетом самолета-нарушителя. Сразу же после Огаркова я отыскиваю одного из помощников министра обороны генерала Илларионова и рассказываю ему для доклада министру обо всем, что произошло. Пока решал эти вопросы, естественно, прошло время. Снова звоню на командный пункт 6-й дивизии ПВО в надежде услышать радостное сообщение о том, что наши истребители вынудили нарушителя к посадке на нашем аэродроме. Каково же было мое возмущение, когда командир дивизии, уже прибывший на командный пункт, доложил, что нарушителя перехватить не удалось. – Так почему же не выполнили задачу? – Потому что была допущена ошибка в наведении самолетов-перехватчиков. После взлета им дали курс с ошибкой на 180 градусов, и они полетели в противоположную сторону, то есть в сторону уходящего на север самолета-разведчика. Пока разбирались, вносили поправку и разворачивали наши самолеты, нарушитель, летевший со скоростью 900 километров в час, ушел уже далеко. – Где теперь он может быть? – Сейчас уже 30 минут он «висит» над Охотским морем, но не маневрирует, а идет точно по взятой линии. Мы его наблюдаем на экране и прокладываем курс. – Куда он может выйти без смены курса? – Если этот курс продлить, то линия выводит на середину или на южную треть Сахалина. – Проведите расследование этого происшествия и доложите по команде. Одновременно доложите обстановку в Хабаровск и Сахалин. Хотел было звонить на командный пункт главкому ПВО, но на «ВЧ» появился генерал армии Третьяк. Едва поздоровавшись, Иван Моисеевич начал ругаться: вот, мол, прилетел самолет-нарушитель, а его пэвэошники не перехватили. И тут же стал их оправдывать: – Дело в том, что американские самолеты-разведчики «Орионы» и РС-135 постоянно летают вдоль Чукотки, Камчатки, Курильской гряды, не входя в 200-километровую зону нашего воздушного пространства. Это ежедневно. И наши дежурные расчеты на командных пунктах настолько уже к ним привыкли, что даже не обращают внимания. Вот и этот нарушитель. Его заметили еще на дальних подступах, однако думали, что он лишь подойдет к нашей воздушной границе, но пересекать не будет, а полетит вдоль нее. Тем более там два таких уже крутились. А он пошел прямо и через 15 минут был над Петропавловском, а еще через 5–7 минут оказался уже над Охотским морем. Пока наши чесались, он уже стал недосягаем. Мы его ракетами отстреливать не стали. Решили посадить.

– Иван Моисеевич, то, что на Камчатке получился ляп, – это уже понятно каждому. Но важно, чтобы это не повторилось на Сахалине. А если и здесь его не перехватят – это уже мировой скандал. Мало того, это будет позор для всех.

– Да нет, – успокоил Иван Моисеевич, – такого быть не должно. Мы его обязательно перехватим.

– Желательно не только перехватить, но и посадить. А если не будет подчиняться – сбить!

– Да, мы только так и намерены действовать.

У читателя могут возникнуть вопросы – почему я проявил такое беспокойство по поводу инцидента. Дело в том, что Главное оперативное управление Генерального штаба непосредственно отвечает за боевую готовность Вооруженных Сил в целом и, в частности, за боевое дежурство всех видов (в том числе сил и средств ПВО). Поэтому со мной, как с начальником Главного оперативного управления и первым заместителем начальника Генерального штаба, всегда в этой области решали все вопросы главнокомандующие видами Вооруженных Сил и их начальники Главных штабов. Из машины по закрытой связи позвонил Огарков: – Как там у Третьяка?

Я доложил подробно обстановку. Он начал сокрушаться, но когда я рассказал о боевом настроении Ивана Моисеевича, то Николай Васильевич уверенно сказал:

– Все будет в порядке.

Я приказал через каждые пять минут докладывать мне о продвижении самолета-нарушителя по карте Дальнего Востока. Она была раскрыта, и на нее были нанесены маршрут, который уже пролетел самолет, и перспективная линия, выводившая его на Сахалин. В нашей практике, если не считать полет американского самолета-разведчика У-2 1 мая 1960 года, такого наглого вторжения и такого глубокого пролета в нашем воздушном пространстве не было.

Когда нарушитель был уже на подступах к Сахалину, я, настороженный странным спокойствием (судя по докладам командных пунктов ПВО), приказал соединить меня с командующим войсками Дальневосточного военного округа генералом армии И.М. Третьяком:

– Иван Моисеевич, мы тут с тревогой следим, как самолет-нарушитель уже тысячу километров летит в нашем воздушном пространстве без каких-либо помех. Кто-нибудь его наконец остановит?

– Да мы ж его согласно международным соглашениям и правилам постоянно запрашиваем, а он упорно молчит.

– Так он молчал над Камчаткой и будет молчать сейчас! Его надо насильственно сажать. Или сбивать, если не будет подчиняться. Но прервать эти наглые действия необходимо обязательно.

– Вот как выйдет к Сахалину, так мы его встретим. Через 12–15 минут после этого разговора наша служба докладывает мне, что нарушитель вышел к Сахалину. Я опять звоню Ивану Моисеевичу: – Что происходит? Почему не перехватывается нарушитель? Третьяк: – Уже поднялись наши истребители! Командир 40-й дивизии ПВО генерал Карнуков отдал все команды. Действительно, через несколько минут командные пункты доложили, что истребители-перехватчики подняты и пошли на сближение с нарушителем. Медленно, тягуче идет время. Наконец доложили, что наш летчик видит силуэт самолета, но не видит габаритных огней и что на запросы нашего летчика экипаж самолета-нарушителя не реагирует. Но нарушитель еще до его перехвата стал маневрировать и понемногу снижаться – видно, менял эшелон полета. С земли потребовали, чтобы наш истребитель дал очередь трассирующими снарядами. Он выполнил четыре очереди из автоматической пушки. Снаряды пролетели впереди самолета-нарушителя, но – никакой реакции. Тогда наконец принимается решение обстрелять самолет ракетами, так как он уже пролетал Сахалин. Летчик пускает две ракеты и сообщает: «Есть попадание!» Самолет-нарушитель начинает падать. И падает в море почти у границы наших вод. Звонит И.М. Третьяк и информирует: сбили; по заявлению летчиков, самолет-нарушитель имеет сходство с «Орионом» и РС-135. Но когда самолет стал падать, то оказалось, что его габариты больше «Ориона». – В общем, – закончил Иван Моисеевич, – сейчас будем разбираться. Но в том, что это разведчик, сомнений нет. – Конечно, надо разбираться и даже расследовать, – вторю я Третьяку, – но главное – это то, что полет наконец пресекли. Это очень важно! Позвонил Огаркову. Оказывается, он уже был в курсе дела – тоже переговорил с Третьяком. Договорились, что утром я представлю предложения о создании государственной комиссии и справку о факте нарушения воздушного пространства Советского Союза самолетом-разведчиком неустановленной принадлежности. Поскольку накал оставался высоким и продолжались непрерывные телефонные переговоры, я позвонил домой и сказал, чтобы не ждали: заночую в Генштабе. Приблизительно в середине ночи звонит мне дежурный по Главному разведывательному управлению Генштаба и докладывает, что по поручению их начальника генерала армии П.И. Ивашутина передает мне текст радиоперехвата японского радио о том, что якобы в Сеул сегодня не прилетел самолет южнокорейской авиакомпании, который следовал по маршруту Нью-Йорк – Анкоридж – Сеул. Номер рейса 007. Вместе с экипажем на борту было 280 человек, и есть предположение, что самолет сбит советской ПВО над территорией Советского Союза.

Через некоторое время звонят из Главного штаба Военно-морского флота и докладывают, что по распоряжению Генштаба (такое распоряжение я отдал сразу, как сообщили о сбитом самолете-нарушителе над морем) в район падения самолета выдвинулись два корабля Тихоокеанского флота и сторожевой корабль пограничных войск. Они охраняют этот район и одновременно подбирают различные плавающие предметы. По внешним признакам создается впечатление, что это может быть не военный, а гражданский рейсовый самолет.

Меня все больше и больше стала давить мысль о том, что этот нарушитель мог действительно оказаться пассажирским самолетом. Но тогда возникают десятки вопросов. Почему самолет вообще оказался над территорией Советского Союза? Почему он на протяжении нескольких часов, пролетая над территорией и акваторией нашей страны, не реагировал на постоянные наши запросы? Почему он не выполнил требований нашей авиации сделать посадку на Сахалине? Почему экипаж самолета-нарушителя не отреагировал даже на предупредительную стрельбу наших самолетов трассирующими снарядами? Почему пассажирский самолет летел без габаритных огней? Почему экипаж самолета (точнее, штурман) не сверял маршрут полета с контрольными точками по времени и месту? Почему экипаж самолета не забил тревогу, когда оказался над Камчаткой, контуры которой на локаторе самолета хорошо просматривались? Почему командир корабля вообще не проявил беспокойства, когда самолет оказался над территорией СССР, тогда как по официальному международному маршруту внизу под самолетом должен был простираться только океан, Тихий океан? Почему служба управления полетами на командном пункте в Анкоридже сразу после взлета самолета, набора высоты и установки курса полета не потребовала внесения поправки в этот курс – ведь ошибка (если это ошибка) была сразу сделана в «зародыше»? Почему разведывательные самолеты США «Орион» и РС-135, которые в это время барражировали (и это было фактически постоянно и круглосуточно – они поэтому знали маршруты полета гражданской авиации вдоль наших воздушных границ), не помогли поправить ошибку?

И таких «почему?» можно было бы перечислять еще множество раз.

Некоторые «специалисты», желая всячески прикрыть преступные действия ЦРУ, начали утверждать, что, мол, изменение маршрута – это ошибка экипажа. Потом говорили, что это результат неисправности аппаратуры на борту самолета и т. п. Но тогда надо ответить хотя бы на перечисленные мною вопросы. Однако следует иметь в виду следующее. Ошибка именно в 12 градусов могла быть сделана только умышленно. Ошибка в 1–1,5 градуса или в 90 и 180 градусов – допустима. Во всех этих случаях причина – небрежность или невменяемость экипажа. Но опять-таки возникают перечисленные мной вопросы. Так же как и с версией неисправности аппаратуры. Но все они относятся к американской стороне (точнее, к ЦРУ) и их соподельникам. А как действовало наше руководство с учетом этого события? Хочу еще раз отметить, что по прошествии многих лет, когда открываются новые обстоятельства и было достаточно времени для анализа, негативы и положительные стороны вырисовываются более контурно. Так и с этим южнокорейским лайнером. На мой взгляд, самым лучшим оружием в объяснении случившегося является правда. Все равно по истечении времени все встанет на свое место, то есть правда восторжествует. Даже если кого-то «занесло» так далеко, что, казалось бы, уже нет возврата, – это не так. Правда, признание правды снимет многие негативы, а может, и все. Когда произошел сам факт сбития самолета-нарушителя, необходимо было немедленно объявить об этом. Причем надо было считать так, как считали тогда все, в том числе и в первую очередь военные, отвечающие за неприкосновенность нашего воздушного пространства: над нашей акваторией сбит самолет-разведчик иностранного государства, который отказался выполнить команду нашей службы ПВО с земли и с самолета-перехватчика; самолет упал в таком-то районе; назначена государственная комиссия для проведения расследования, готовится сообщение в Совет Безопасности ООН. И все. Мировая общественность должна была знать именно так, как все было и как все первоначально оценивалось в Советском Союзе. А по мере новых данных и выяснения того, что сбит не разведчик, а пассажирский авиалайнер, надо было признать эту ошибку (а она вполне объяснима: наши летчики на истребителе-перехватчике не могли по контуру точно определить в темное время в условиях облачности, что это за самолет). И вместе с признанием ошибки выразить сожаление в связи с этой трагедией и соболезнование родным и близким погибших. Однако сразу этого сделано не было, поскольку в руководстве Политбюро не было единства: Андропов и Громыко хотели поступить приблизительно так, как я описал, а Устинов настаивал на том, чтобы никаких публичных признаний о том, что была допущена ошибка, не делать. Настаивал и настоял на этом. Но было упущено время. Прошли сутки после события. Вся мировая пресса бурлит, а мы молчим. И лишь на вторые сутки ТАСС сообщил о том, что имел место случай нарушения нашего воздушного пространства иностранным самолетом, но ничего не было сказано, что он сбит. В то же время по дипломатическим каналам было высказано категорическое возмущение о поднявшейся новой антисоветской волне в США.

Но ведь факт остается фактом – сбит пассажирский самолет. И есть большие жертвы. Это, конечно, надо признать. Другое дело – кто виновен в этой трагедии, и в первую очередь, кто организовал нарушение государственной границы, а такое всегда и везде таит в себе тяжелые последствия. И лишь почти через неделю, то есть 6 сентября, ТАСС вынужден был сообщить, что пассажирский самолет был сбит советским истребителем. Вот каким было первое заявление ТАСС:

«Как уже сообщалось, в ночь с 31 августа на 1 сентября 1983 года самолет неустановленной принадлежности грубо нарушил советскую государственную границу и глубоко вторгся в воздушное пространство Советского Союза. Самолет-нарушитель отклонился от существующей международной трассы в сторону территории Советского Союза до 500 километров и более двух часов находился над полуостровом Камчатка, районом Охотского моря и над островом Сахалин.

В нарушение международных правил самолет летел без аэронавигационных огней, на радиосигналы советских диспетчерских служб не реагировал и сам никаких попыток установить такую связь не предпринимал.

Естественно, что во время нахождения неизвестного самолета-нарушителя в воздушном пространстве СССР были подняты советские самолеты ПВО, которые неоднократно пытались установить с ним контакты с помощью общепринятых сигналов и вывести его на ближайший аэродром на территории Советского Союза. Однако самолет-нарушитель все это игнорировал. Над островом Сахалин по курсу его движения советским самолетом были даны предупредительные выстрелы трассирующими снарядами.

Вскоре после этого самолет-нарушитель вышел за пределы советского воздушного пространства и продолжал полет в сторону Японского моря. Примерно десять минут он находился в зоне наблюдения радиолокационных средств, после чего наблюдение за ним было потеряно.

Теперь в США и некоторых других странах поднята шумиха вокруг исчезновения южнокорейского самолета, совершавшего полет из Нью-Йорка в Сеул. Обращает на себя внимание то, что уже в первом сообщении об этом делалась ссылка на Центральное разведывательное управление США. Дальнейшие сведения, исходящие из Соединенных Штатов, дают все больше оснований считать, что маршрут и характер полета не были случайными. Показательно, что сейчас, задним числом, американская сторона не только официально признает факт нарушения этим самолетом советского воздушного пространства, но и приводит данные, из которых видно, что соответствующие американские службы самым внимательным образом следили за полетом на всем его протяжении.

Спрашивается, если речь шла об обычном полете гражданского самолета, за которым велось непрерывное наблюдение, то почему же с американской стороны не было предпринято никаких мер по прекращению грубого нарушения воздушного пространства СССР и возвращению самолета на международную трассу?

Почему американские власти, которые теперь прибегают к разного рода грязным инсинуациям в отношении СССР, не попытались установить связь с советской стороной и дать необходимые данные об этом полете? Ни того ни другого сделано не было, хотя времени для этого было более чем достаточно.

Уместно напомнить, что преднамеренные нарушения американскими самолетами государственных границ Советского Союза, в том числе и на Дальнем Востоке, далеко не единичны. По этому поводу правительству США неоднократно заявлялись протесты.

В свете этих фактов вторжение в воздушное пространство указанного самолета нельзя расценить иначе, как заранее спланированную акцию. Расчет делался, очевидно, на то, что под прикрытием гражданских самолетов можно беспрепятственно осуществлять специальные разведывательные цели.

Более того, есть основания полагать, что те, кто организовал эту провокацию, сознательно шли на дальнейшее обострение международной обстановки, стремясь опорочить Советский Союз, посеять чувство враждебности к нему, бросить тень на советскую миролюбивую политику.

Об этом говорит и беспардонное, клеветническое заявление по адресу Советского Союза, с которым тотчас же выступил президент США Рейган.

ТАСС уполномочен заявить, что в руководящих кругах Советского Союза выражают сожаление в связи с человеческими жертвами и вместе с тем решительно осуждают тех, кто сознательно или в результате преступного пренебрежения допустил гибель людей, а теперь пытается использовать происшедшее в нечистоплотных целях».

А вот содержание второго заявления, уже от 7 сентября 1983 года:

ЗАЯВЛЕНИЕ СОВЕТСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА

В опубликованном 2 сентября с. г. по уполномочию советского правительства заявлении ТАСС уже сообщалось о грубом нарушении государственных границ Советского Союза самолетом, который в ночь на 1 сентября вторгся в воздушное пространство СССР над полуостровом Камчатка, а затем в течение двух часов летел над Охотским морем и над островом Сахалин. Говорилось и о мерах, принятых средствами ПВО – наземными и воздушными, – с целью принудить самолет к посадке на одном из аэродромов острова Сахалин. Последующее расследование подтвердило ранее приведенные данные и дополнило их.

Самолет-нарушитель вошел в воздушное пространство над Камчаткой в районе, где размещена важнейшая база стратегических ядерных сил СССР. В то же время – что теперь признано и американской стороной – в этом районе близ советской границы на той же самой высоте находился другой подобный ему самолет-разведчик военно-воздушных сил США РС-135.

В воздух были подняты несколько самолетов-перехватчиков. Один из них контролировал действия американского самолета РС-135. Второй вышел в район нахождения самолета-нарушителя, сигнализируя ему, что он вторгся в воздушное пространство СССР. Предупреждения игнорировались.

На подходе к острову Сахалин нарушитель вновь был перехвачен истребителями ПВО. И здесь с ним пытались войти в связь, в том числе и с помощью известного сигнала общего вызова на международной аварийной частоте 121,5 МГц. Вопреки фальшивым утверждениям президента США, советские истребители ПВО оснащены средствами связи, на которых эта частота фиксирована. Так что на самолете-нарушителе эти сигналы должны были быть приняты, но он на них не отвечал. Не отвечал он, как уже ранее указывалось, и на другие сигналы и действия советских истребителей.

Советскими службами радиоконтроля засекались периодически передаваемые короткие кодированные радиосигналы, обычно применяемые при передачах разведывательной информации.

Командование ПВО района, тщательно проанализировав действия самолета-нарушителя, его маршрут, пролегавший и в районе Сахалина над военными базами, окончательно пришло к выводу, что в воздушном пространстве СССР находится разведывательный самолет, выполняющий специальные задачи. К этому приводит нас и то, что этот самолет шел курсом через стратегически важные районы Советского Союза. Истребителем были сделаны предупредительные выстрелы трассирующими снарядами по курсу движения самолета-нарушителя. Такая мера также предусмотрена международными правилами.

Поскольку и после этого самолет-нарушитель не подчинился требованию следовать на советский аэродром и пытался уйти, истребитель-перехватчик ПВО выполнил приказ командного пункта по пресечению полета. Такие действия находятся в полном соответствии с Законом о Государственной границе СССР, который был опубликован.

Советские летчики, пресекая действия самолета-нарушителя, не могли знать, что это – гражданский самолет. Он шел без аэронавигационных огней, глубокой ночью, в условиях плохой видимости и не отвечал на подаваемые сигналы. Утверждения президента США, будто советским летчикам было известно, что это гражданский самолет, абсолютно не соответствуют действительности. Через территорию Советского Союза проходят десятки международных авиалиний. По ним много лет летают иностранные самолеты, и ничего с ними не происходит, если они соблюдают установленные правила. Мы и дальше будем действовать в соответствии с нашими законами, в полной мере отвечающими международным нормам. Это полностью относится и к вопросу обеспечения безопасности наших границ. Защищать свои границы, в том числе и воздушное пространство, – суверенное право каждого государства. Это одна из общепризнанных норм международного права, на которых строятся отношения между государствами. И президент США ставит себя в положение невежественного человека, заявляя в своем выступлении 5 сентября с. г., будто Советский Союз «произвольно объявляет» свои границы в воздушном пространстве.

Но дело здесь, конечно, не в невежестве тех или иных официальных лиц США. Речь идет о преднамеренной, заранее спланированной акции в стратегически важном для Советского Союза районе. Ее организаторы не могли не понимать, чем может все это кончиться, но шли на осуществление крупной разведывательной операции с использованием, как теперь выясняется, гражданского самолета, сознательно подвергая смертельной опасности его пассажиров.

Можно ли представить себе что-либо более циничное, чем заявление Р. Рейгана о том, что «никто никогда не узнает», как в компьютер самолета были заложены данные, которые, как потом оказалось, вывели самолет в воздушное пространство СССР для выполнения шпионской миссии. Это не техническая ошибка. Расчет делался на то, что удастся беспрепятственно осуществить упомянутую разведывательную операцию, а если она будет пресечена, превратить все это в крупномасштабную политическую провокацию, направленную против Советского Союза. Такой вывод подтверждается всеми последующими действиями администрации США. Ее руководители, включая лично президента США, в предельно короткие сроки, явно по заранее заготовленному сценарию, развернули злобную враждебную антисоветскую кампанию. Суть ее в наиболее концентрированном виде раскрыта в выступлении президента США Р. Рейгана по американскому телевидению 5 сентября: попытаться опорочить Советский Союз и его общественный строй, вызвать чувство ненависти по отношению к советским людям, в извращенном виде представить цели внешней политики СССР, отвлечь внимание от его мирных инициатив.

В обстановке нагнетания напряженности, антисоветской истерии руководители США хотели бы уйти от решения крупных международных проблем, касающихся судеб народов. И момент для этой провокации выбран не случайно. Сделано это именно сейчас, когда решается вопрос, будет ли прекращена гонка вооружений, устранена угроза ядерной войны или же эта угроза будет нарастать. Судя по всему, в том числе и по упомянутой речи американского президента, администрация США намерена идти по пути дальнейшего обострения конфронтации с Советским Союзом. Кредо Р. Рейгана, как он сам заявил, «мир на основе силы».

И тщетны попытки прикрыть такую политику разглагольствованиями о «моральных устоях», «духе гуманизма», «ценности человеческой жизни». О какой морали и человечности могут говорить государственные деятели страны, которая самым жестоким образом лишила жизней миллионы людей в Индокитае, которая заодно с израильскими агрессорами убивает ливанцев и палестинцев, на чьей совести десятки тысяч жизней чилийских и сальвадорских патриотов? Перечень преступлений американского империализма велик, его можно продолжить.

Жертвами нового преступления стали люди, которые оказались в самолете, использованном американскими спецслужбами для своих грязных дел.

Советское правительство выражает сожаление по поводу гибели ни в чем не повинных людей, разделяет скорбь их родных и близких. Всю ответственность за случившуюся трагедию несут целиком и полностью руководители Соединенных Штатов Америки.

Такие разъяснения и оценки случившегося дала советская сторона. Но черное дело американскими «ястребами» было уже сделано – они в очередной раз облили Советский Союз помоями и долго еще ездили на этом коньке. Хотя всего этого можно было избежать.

Инцидент с южнокорейским лайнером еще раз подтверждает, что такого типа деятелей, как Устинов, нельзя близко допускать к политике. Он даже не удосужился прислушаться к мнению Генштаба! Решил действовать самостоятельно и с помощью непосредственно окружающих его соратников. А в итоге поставил нашу страну в весьма сложное положение. Что интересно, пресс-конференцию по этому вопросу министр поручил проводить Огаркову, а на себя не взял, хотя и мог, и должен был. Видимо, чувствовал, что на пресс-конференции провалится. Действительно, все так и могло быть. И хорошо, что перепоручил.

Пресс-конференция по поводу событий с южнокорейским авиалайнером проводилась в пресс-центре МИДа. В ней приняли участие заведующий международным отделом ЦК КПСС Замятин Леонид Митрофанович, начальник Генерального штаба Вооруженных Сил Советского Союза, первый заместитель министра обороны СССР маршал Советского Союза Огарков Николай Васильевич и первый заместитель министра иностранных дел СССР Корниенко Георгий Маркович. Конечно, предполагалось, что пресс-конференция привлечет внимание многих, но то, что зал будет переполнен и многие вынуждены стоять у стен и в проходах, – этого не ожидалось. Мало того, после тридцатиминутного, весьма убедительного и емкого сообщения Н.В. Огаркова (он пользовался огромной картой и весьма популярными схемами) о случившемся факте более двух часов задавались вопросы, на которые были даны выдержанные аргументированные ответы. Я в свое время приобрел стенограмму той давней пресс-конференции. Но по причине больших ее объемов не решился помещать этот документ в книгу, но для примера хочу привести несколько вопросов и ответов, чтобы читателю иметь хотя бы общее представление о накале, который присутствовал при разъяснении случившейся трагедии (дается сокращенно). Михайлов (редколлегия «Правды»). Дало ли правительство США объяснение факту появления южнокорейского самолета (а он взлетал с американского аэродрома) в воздушном пространстве Советского Союза? Г.М. Корниенко. …Правительство США признало тот факт, что имело место грубейшее нарушение воздушного пространства Советского Союза. Однако Вашингтон не дал до сих пор ответа ни на один из законно возникающих в этой связи вопросов: почему южнокорейский самолет, вылетев из США, вскоре отклонился от установленной международной трассы на 500 километров, причем не в сторону Тихого океана, а в сторону СССР? Почему американские авиационные службы, осуществляющие контроль в их зоне ответственности за полетами самолетов, тут же не забили тревогу, когда он вышел из коридора полета? Почему они не уведомили Советский Союз (если он не полетел по заданиям разведки)? Почему маршрут полета этого самолета пролегал через стратегически важные объекты? Почему экипаж самолета не реагировал ни на показания приборов (а их на борту было два комплекта), ни на запросы средств ПВО СССР наземных и воздушных? Почему ни американская, ни японская сторона не вступила в контакт по этому поводу с Советским Союзом, ведь международный маршрут проходит по территориям и акваториям этих стран? Мы задали эти вопросы, но они не отвечают. Гос. Вишневский (газета «Либр Бельжик»). Кто, когда и по каким каналам обратился к советской стороне в связи с инцидентом? Г.М. Кириенко. …Никто ни по каким каналам к нам не обращался. Прошло десять часов после события… Заместитель госсекретаря США Бертем нам сказал, что, по данным американской станции слежения, самолет этот потерялся в районе Сахалина… Это напрочь опровергает занятую в последующем официальными лицами США позицию отрицания того, что американские службы специально следили за его полетом над территорией Советского Союза.

Корреспондент телекомпании Эй-би-си. Почему после того, как за этим самолетом следили два с половиной часа, ваш самолет не мог определить, что это Б-747, почему тогда был сбит самолет с 269 пассажирами на борту?

Н.В. Огарков. Вы знакомы с заявлением советского правительства – там все об этом сказано. Повторю только, что в ночное время в условиях облачности визуально трудно определить, какой летит самолет, тем более что у него были выключены габаритные огни и зашторены иллюминаторы. А на экране локаторов отличить пассажирский лайнер от разведчика практически невозможно. Вместе с тем советская сторона предпринимала все усилия, чтобы посадить самолет. Но он упорно игнорировал все предупреждения советских самолетов и не хотел вступать ни в какие связи. Если это пассажирский самолет, он обязан вступить в связь. Я хотел бы обратить ваше внимание на то, что он вел себя точно так же, как вел экипаж южнокорейской авиакомпании, когда нарушил воздушное пространство Советского Союза в 1978 году в районе Карелии. Почерк был один и тот же. Советская сторона сделала все возможное, чтобы посадить его на аэродром. Он уходил от советских истребителей. Он обходил советские зоны ЗРВ. Разве гражданский самолет может так действовать? После того, как были исчерпаны все возможности, был отдан приказ, и советский летчик выполнил свой долг.

Корреспондент «Вашингтон пост» (США). Господин маршал Огарков, кто отдал приказ о прекращении полета самолета?

Н.В. Огарков. Приказ летчику на пресечение полета был отдан командованием района ПВО. Корреспондент «Лос-Анджелес таймс» (США). Советское правительство в своем заявлении от 6 сентября сказало, что советские пилоты на перехватчике не могли знать о том, что это был гражданский самолет. Можете ли вы тогда объяснить, означает ли это, что полет самолета был пресечен по ошибке? Корреспондент «Нью-Йорк таймс» (США). Какой тип самолета-перехватчика выполнял приказ о пресечении полета?

Н.В. Огарков. Пресечение полета самолета-нарушителя было не по ошибке. Те средства ПВО, которые до этого в течение двух часов принимали меры к посадке его на аэродром, были совершенно уверены в том, что имеют дело с самолетом-разведчиком. Самолет, который пресек полет самолета-нарушителя, – советский перехватчик Су-15.

Телекомпания Эй-би-си (США). Какие твердые факты вы имеете о том, что это разведсамолет, не просто какие-то предположения и предпосылки, а факты?

Н.В. Огарков. Весь анализ поведения этого самолета-нарушителя: маршрут его полета, характер полета, анализ взаимодействия этого самолета с другими самолетами в зоне Камчатки плюс выбор направления полета в обход зенитно-ракетных комплексов, в направлении важнейших советских оборонительных объектов – это уже убедительные факты, что мы имеем дело с разведчиком. И наконец, такое совершенно непонятное для обычного самолета поведение, как полное игнорирование всех предупреждений стороны, воздушное пространство которой он нарушил… На всех командных пунктах ПВО Дальнего Востока было однозначное мнение: это самолет-разведчик. Тем не менее они старались до последнего момента посадить, а не пресекать. Но когда он не стал реагировать на предупредительные выстрелы – всего 120, в том числе трассирующих пушечных снарядов, – то больше ничего не оставалось делать, как решительно пресечь полет самолета-нарушителя. Корреспондент «Нью-Йорк таймс» (США). Готово ли советское правительство представить международные гарантии не сбивать гражданские самолеты, сбившиеся с курса и находящиеся в воздушном пространстве СССР в результате ошибки? Если нет, то значит ли это, что самолеты гражданской авиации рискуют быть сбитыми? Л.М. Замятин. Очень важный вопрос… В заявлении советского правительства подчеркнуто, что через территорию Советского Союза проходят десятки международных трасс, по этим трассам летают постоянно тысячи самолетов, и ничего с ними не случилось и не случается. Но здесь есть одно принципиальное различие. Вы задаете вопрос насчет самолета, сбившегося с курса. Когда мы разбираем вопрос с инцидентом, то есть происшествие с южнокорейским самолетом, то мы имеем дело с совершенно другой картиной. Здесь не может идти речи о самолете, сбившемся с курса. Здесь речь идет не об ошибке, которую допустила какая-либо сторона. Мы имеем дело с заранее спланированной, специальной акцией. И я могу официально обратиться к официальной стороне: почему они до сих пор не отвечают на прямой и ясный вопрос? Почему не исправили ошибку самолета (если это была ошибка), когда он пошел на Камчатку вместо того, чтобы идти по международной трассе? Почему наземные службы – американская, японская – не забили тревогу, когда обнаружили отсутствие этого самолета на установленной трассе? Почему он вошел в советское пространство вместе с другим самолетом США РС-135? Это сделано для того, чтобы запутать советские силы ПВО, ввести их в заблуждение. Одновременно мы не исключаем, что самолет-разведчик РС-135 контролировал полет того самолета, который он запустил в воздушное пространство СССР… Это не заблудившийся самолет. Это специально посланный самолет… И когда все были убеждены у нас на командных пунктах ПВО, что это самолет-разведчик, безнаказанно, нахально летящий над территорией Советского Союза, не отвечающий на все сигналы и предупреждения нашей системы ПВО, – что после этого оставалось нам делать? Я думаю, что этот вопрос следует задать тем, кто организовал эту провокацию. Советский Союз честно и справедливо выполнил свои международные обязательства и никогда от них не отступит.

Как видите, читатель, только из небольшого числа вопросов, представленных здесь и имевших место на пресс-конференции, можно сделать вывод о том, что обстановка вокруг этой проблемы накалилась (что и следовало ожидать).

В то же время и заявление советского правительства, и эта пресс-конференция, проведенная Министерством обороны и Министерством иностранных дел СССР, а также представленные в ходе ее неопровержимые документальные данные, выводы, сделанные многочисленными зарубежными специалистами и экспертами, с исчерпывающей полнотой и достоверностью раскрыли истинную подоплеку крупной провокации, совершенной спецслужбами Соединенных Штатов Америки на советском Дальнем Востоке в ночь на 1 сентября 1983 года.

Ее характер, избранный способ и момент проведения, а также тотчас же последовавшая за этим явно инспирированная и заранее рассчитанная глобальная антисоветская кампания не оставляют никакого сомнения в том, что это была преднамеренная, тщательно организованная преступная акция, которая преследовала целый комплекс стратегических и политических целей с дальним прицелом. Она осуществлялась в форме крупномасштабной боевой разведывательной операции, которая прикрывалась и обеспечивалась многочисленными службами, силами и средствами, в том числе из состава военно-воздушных и военно-морских сил Соединенных Штатов Америки.

Полет южнокорейского самолета в этой операции был лишь одним из ее составных элементов. Причем выбор его сделали не случайно, а вполне сознательно, не только не считаясь с человеческими жертвами, а, быть может, даже рассчитывая на них.

Трудно поверить, что это дело было инспирировано только Центральным разведывательным управлением США без чьей-либо санкции. Безусловно, она готовилась длительное время с ведома, одобрения, а возможно, и по прямому заданию высшей американской администрации, в том числе и самого американского президента. Иначе ничем нельзя объяснить истошный крик, который сразу был поднят лично Рейганом в расчете обелить себя и свалить вину на других. Именно на него ложится в первую очередь вся ответственность за случившееся, за гибель ни в чем не повинных людей, которые преднамеренно были принесены им в жертву ради грязных, узкокорыстных интересов. Администрация США ежедневно предпринимала все новые, еще более настойчивые, буквально лихорадочные меры, чтобы любыми способами как-то обосновать свою лживую версию об «инциденте» с южнокорейским самолетом, доказать случайность его отклонения от установленной международной трассы и вхождения в воздушное пространство СССР. По-прежнему муссировались давно опровергнутые, явно беспочвенные утверждения о будто бы имевших место неисправностях радионавигационного оборудования самолета или ошибках при закладке в компьютер программы полета. Вместе с тем изобретались и новые липовые версии, уводящие общественное мнение в сторону от реальной истины.

В то же время американская администрация упорно уходила от ответа на все вопросы, которые были поставлены на пресс-конференции в Москве 9 сентября. Более того, все ее усилия направляются на то, чтобы замолчать, опорочить или исказить суть приводившихся на пресс-конференции фактов. Трезвый анализ подменяется беспардонной бранью и наглой клеветой, нагнетанием звериной ненависти к Советскому Союзу, к его народу, к нашим людям. При этом не гнушаются самой грубой фальсификацией. Особые усилия Вашингтон прилагал к тому, чтобы замаскировать, скрыть непосредственную связь американских разведывательных служб с южнокорейской компанией «КАЛ». В этих целях в американских изданиях введена жесточайшая цензура на все публикуемые по данному вопросу материалы. Одновременно американские средства массовой информации тщетно пытаются обелить ЦРУ, стремятся представить эту организацию в невинном свете, хотя преступный почерк ее дел отлично известен всему миру. Не требует никаких доказательств ее прямая причастность к самым гнусным акциям империализма во многих государствах, да и в самих Соединенных Штатах Америки.

Уже после пресс-конференции стали появляться новые данные, с еще большей убедительностью свидетельствующие о том, что южнокорейский самолет не только выполнял разведывательное задание, но и являлся лишь одним из звеньев в общей системе крупных разведывательных действий, проводившихся с привлечением самых разнообразных средств.

Во-первых, установлено, что «Боинг-747» южнокорейской авиакомпании вылетел из Нью-Йорка с опозданием на 35 минут, а из Анкориджа на Аляске, где находится аэродром промежуточной посадки, на 40 минут позже обычного графика. Эти задержки представитель авиакомпании объяснил «необходимостью дополнительной проверки бортового оборудования», хотя никаких неисправностей установлено не было.

Зато обнаружилось другое. Задержки в Нью-Йорке и Анкоридже были необходимы, чтобы строго синхронизировать по времени подход самолета к берегам Камчатки и Сахалина с полетом американского разведывательного искусственного спутника «Феррет». Этот спутник предназначен для ведения радио- и радиотехнической разведки в широком диапазоне частот, на которых работают радиоэлектронные средства СССР.

Спутник способен выявлять эти средства в полосе шириной более трех тысяч километров, то есть по полторы тысячи километров по обе стороны от трассы своего полета. Период его обращения на орбите вокруг Земли составляет 96 минут.

В ночь с 31 августа на 1 сентября спутник «Феррет» появился над Чукоткой в 18 часов 46 минут московского времени и в течение примерно 12 минут летел восточнее Камчатки и Курильских островов. На этом первом витке он имел возможность прослушивать и зафиксировать у себя на пленке советские радиоэлектронные средства на Чукотке и Камчатке, работающие в обычном режиме боевого дежурства, зафиксировать их местоположение и уровень активности как раз накануне первого этапа полета южнокорейского самолета и вторжения его в воздушное пространство СССР. На следующем втором витке «Феррет» вошел в воздушно-космическое пространство над Советским Союзом в 20 часов 24 минуты и был на широте Камчатки точно в момент вторжения самолета-нарушителя в советское воздушное пространство у берегов Камчатки. Это произошло в 20 часов 30 минут московского времени 31 августа, то есть когда начался второй этап разведывательного полета южнокорейского самолета. Естественно, что нарушение воздушной границы вынудило примерно вдвое увеличить интенсивность работы наших радио- и радиотехнических средств, что фиксировалось спутником-шпионом «Феррет», проходившим в это время над Охотским морем. Одновременно он мог зафиксировать работу советских радиотехнических средств ПВО на острове Сахалин и Курильской гряде в их обычном, повседневном режиме, чтобы сравнить с тем, что произойдет дальше.

Пролетев над Камчаткой, «Боинг-747», как известно, примерно через час, а точнее – в 22 часа 05 минут московского времени появился над Северным Сахалином. А через тридцать минут был над Южным Сахалином. Начался третий этап полета «боинга», который вновь с абсолютной точностью совпал с очередным, третьим витком спутника «Феррет». На этот раз спутник мог фиксировать боевую работу всех наших радиотехнических средств ПВО на острове Сахалин, Курильской гряде и в Приморье.

Случайно ли такое поразительное совпадение? Безусловно, нет!

Во-первых, момент вторжения самолета-нарушителя в воздушное пространство СССР в районе Камчатки и его появление над Сахалином заранее планировались так, чтобы можно было обеспечить получение максимальной информации американским разведывательным спутником «Феррет». Во-вторых, полет южнокорейского самолета-нарушителя на всем его протяжении осуществлялся не только в зоне радиотехнических служб управления воздушным движением, но и в рабочей области системы «Лоран-С», позволяющей с высокой точностью и в любой момент определить истинные координаты самолета. Это обстоятельство не только игнорируется, но и скрывается американской стороной. Доказывается, будто бы все дело в случайном вводе в бортовой компьютер ошибочных координат. Но при этом умалчивается, что столь устойчивое отклонение от курса в течение двух с половиной часов могло произойти лишь в условиях, когда ошибка допущена не по одной, а по меньшей мере по семи контрольным точкам на трассе. Ясно, что это невозможно. И если это случилось, то только потому, что «ошибка» введена в компьютер вполне сознательно и преднамеренно теми, кто готовил и организовывал этот провокационный полет. Характерно также то, что все действия самолета-нарушителя, несомненно, подтверждают, что он управлялся не компьютером с автопилотом, а пилотировался экипажем. Только этим можно объяснить его маневрирование по курсу, скорости и высоте. Экипаж видел предупредительные маневры советских самолетов ПВО и пытался уклониться от них, хотя понимал, что это грозит применением оружия. Такие действия показывают, что самолет выполнял приказ. Имея же на борту специальное разведывательное оборудование, он не мог сесть на советские аэродромы, так как был бы пойман с поличным. В-третьих, накануне и в период нарушения южнокорейским самолетом воздушного пространства СССР в районе его действий помимо упоминавшегося ранее разведывательного самолета РС-135, как теперь установлено, находились и другие средства. Еще один разведчик РС-135 барражировал вдоль Курильской гряды, самолет «Орион» находился над Охотским морем севернее Сахалина. В Приморье у Владивостока нес боевую службу американский фрегат «Баджер». Короче говоря, с 31 августа до 1 сентября в районе советского Дальнего Востока был развернут и функционировал целый разведывательный комплекс, в который вошли: самолет «Боинг-747», оснащенный соответствующими радиотехническими средствами; несколько разведывательных самолетов типа РС-135; ряд кораблей ВМС США; наземные станции слежения на Алеутских островах, Гавайях, в Японии, Южной Корее, наконец, спутник радиотехнической разведки «Феррет». Все эти средства должны были дать Соединенным Штатам более полное представление о советской системе ПВО на Дальнем Востоке, особенно в зонах важных стратегических объектов, расположенных на Камчатке и Сахалине, а попутно – и о самих этих объектах.

Обращают на себя внимание и некоторые другие, на первый взгляд «странные», а в действительности вполне объяснимые обстоятельства. Обычно экипаж «Боинга-747» составляет 16 человек. В данном случае он включал 29 человек. Что это были за дополнительные 13 человек? Не напрашивается ли вывод, что в их функции входило обслуживание специальной аппаратуры, установленной на самолете?

Не случайно, видимо, и то, что пилотирование самолетом было возложено на одного из опытнейших пилотов – полковника резерва ВВС Южной Кореи Чан Бен Ина, который считался одним из лучших летчиков южнокорейской авиакомпании и в 1981–1982 годах пилотировал правительственный самолет во время визитов южнокорейского президента в США и страны Юго-Восточной Азии. Как указывают иностранные информационные агентства, Чан Бен Ин не раз хвастался, что выполняет специальные задания американской разведки, и демонстрировал шпионское оборудование своего самолета, выполнявшего полеты по маршруту Нью-Йорк – Анкоридж – Сеул. Не скрывается сотрудничество со спецслужбами США и второго пилота самолета-нарушителя – подполковника резерва ВВС Южной Кореи Сон Дон Вина.

Рейган, Уайнбергер, Шульц, Киркпатрик лили крокодиловы слезы, обвиняя Советский Союз и представителей Советских Вооруженных Сил. Но есть одно латинское изречение, которое проливает свет на так называемые «загадочные» явления: «Cui prodest?» (кому это выгодно?).

Стоит ответить на этот вопрос, и тогда станет совершенно ясно, в чьих интересах был создан этот «инцидент», кто хотел погреть на нем руки.

Разве в той сложной политической ситуации начала 1980-х годов Советский Союз был заинтересован в дальнейшем нагнетании обстановки? Разве нам было выгодно создавать дополнительные препятствия в реализации выдвинутых советским правительством крупных мирных инициатив? Конечно нет! Кто же пытается нажить на этой провокации политический капитал? Только Соединенные Штаты Америки и их союзники! И вся поднятая ими шумиха вокруг южнокорейского «боинга» выдает их с головой.

Проходят годы. Уже всему миру известно в деталях то, что было 1 сентября 1983 года с южнокорейским самолетом. Однако некоторые средства массовой информации России продолжали лить грязь на Советский Союз. Выслуживаясь перед своими заокеанскими покровителями и «демократическими» властями России, стараясь превзойти друг друга во лжи и демонстрируя наивысшую степень мерзости, они утверждают, будто виноват СССР. Хотя всему миру уже давно известно, что 269 невинно погибших жизней стали жертвой гнусных действий ЦРУ, использовавших этот самолет как приманку для ПВО советского Дальнего Востока. Вот, к примеру, журнал «Коммерсант власть» (№ 33 (285) от 1 сентября 1998 года) бьет читателя по нервам уже начиная с заголовка – «Воздушная бойня!». Звучит? Еще бы! Авторы, которые не удосужились изучить истоки и обстоятельства этих событий, из кожи лезут, чтобы у читателя «бегали мурашки» от названия и до конца статьи. Через три – пять абзацев статьи разбросаны вот такие перлы: «Империя зла, полюбишь и козла» (чтоб унизить свою страну, почти цитируют Рейгана); «Демонстрируя мощь великой умирающей державы…» (циничная ложь: никаких признаков падения, наоборот, с нашей мощью говорили на «вы» во всем мире, начиная от Вашингтона); «Есть множество доказательств… о случайном нарушении курса» (ни одного доказательства нет и не могло быть); «Две ракеты, выпущенные истребителем Су-15ТМ, оборвали жизни 269 человек» (ну, как не назвать палачами всех, кто имеет отношение к этому?!) и т. д. Возможно, не все читали именно этот журнал «Коммерсант власть», поэтому попробую «просветить». По мнению журнала, причина инцидента с злополучным «боингом» была одна – Советская власть! Не было бы этой власти – не было бы этой беды. Свою «мысль» авторы подкрепляют примерами из прошлого, естественно в собственной интерпретации. Тут и Венгрия 1956 года с Я. Кадаром, который придает социализму «человеческое лицо». И конечно, Чехословакия 1968 года после «братской помощи». Здесь и Польша со своей «Солидарностью» и введенным Ярузельским военным положением. Естественно, и Восточная Германия с Берлинской стеной, которая «хорошо пристреляна, и гибнет каждый второй, пытающийся воссоединить страну на личном уровне» (доподлинная цитата из указанного журнала). Не забыли и Чаушеску, и, естественно, Афганистан, где у нас, по мнению авторов, были успехи, как в свое время у англичан. А что же подается на десерт? Разумеется, любимое диссидентство. Зато авторы статьи в основном обошли возмутительный факт сбития американцами пассажирского самолета Ирана, причем сделали это совершенно осознанно: зачем бросать тень на такой оплот демократии, как США, на американских генералов и тем более на их президента?! Поэтому они ограничились только одной фразой: «…не наученные советским примером, американцы сбили иранский пассажирский самолет, нарушивший запрещенную Соединенными Штатами для иранцев зону (?) над Персидским заливом». Так им и надо, иранцам, – нарушили приказ США, вот и получайте по зубам! И никакого шума в мире. Никакого расследования. Кто виноват? Иран – он нарушил, и поэтому погибли люди (тоже около двухсот человек).

Но возникают вопросы. Может, этот иранский самолет действительно нарушил и летел не по международной линии? Нет, он летел строго по утвержденному международными соглашениями маршруту! Возможно, самолет летел не в то время, которое предусмотрено соглашениями? Нет, он летел именно по расписанию. Возможно, самолет нес на себе разведывательную аппаратуру? Нет, он ее не имел. Но может быть, рядом летели разведывательные самолеты Ирана, а этот пассажирский был «приманкой» для ПВО, как это было в нашем случае? Нет, не было никаких других, тем более разведывательных самолетов. Да и зачем Ирану разведывать свою территорию? А если и требуется это делать, то кому какое дело, что именно делает Иран на своей территории или в своем воздушном пространстве? Но может, этот самолет угрожал американскому флоту, который в это время проводил учения в Индийском океане? Нет, конечно, он летел в другую сторону. Может, он угрожал Соединенным Штатам или имел какие-то цели, затрагивающие национальные интересы и безопасность страны? Нет, нет и нет! Но может, флотские руководители США не знали, что это летит гражданский самолет? Знали, тем более что это было днем. Ну а когда самолет сбили, понесли ли американцы ответственность? Да нет! Никто и не думал привлекать их. Они для вида лишь извинились, и все. Правда, еще объявили, что ими была определена зона запрета, так как проводились учения. Но ведь явно видно, что это гражданский самолет! Ну и что? Раз сказал янки – это закон! Значит, надо сбивать! И они сбивают!

А щелкоперы из «Коммерсант власти» и им подобные всячески восхваляют американцев, как самых умных, самых сильных, самых богатых, самых демократичных, самых способных, которым на все и всех наплевать. Кроме себя.

Как пресмыкаются авторы этого богатого журнала перед своими друзьями-американцами! Они, не стесняясь, демонстрируют «изысканный» холуяж перед янки и полнейшее отсутствие не только патриотизма, а даже стыда перед Отечеством. Я уверен, что если этим писакам янки будут брызгать в глаза, они все равно будут говорить, что это… роса. «Не заметили», а по сути дела оправдали США, которые совершили преступление, сбив средь белого дня гражданский иранский самолет над его иранской территорией. Но зато постарались втоптать в грязь свою страну, хотя она в инциденте с южнокорейским «боингом» была абсолютно права. А ведь журнал вроде солидный. Вот так мы и живем.

Говоря об ухищрениях ЦРУ США в части проведения их разведывательных мероприятий против нашей страны в период существования Советского Союза, надо отметить, что для сотрудников ЦРУ это был, конечно, самый важный и самый сложный участок. При Сталине они вообще ничего не могли добыть в Советском Союзе. При Хрущеве – почти ничего, но уже появлялись щели «демократии», куда можно было внедриться. При Брежневе опять «закрутили гайки», а при Горбачеве наступило полное раздолье – «гласность» и «открытость» была везде, даже на особо важных и секретных объектах. Ну а с приходом Ельцина у нас и вовсе не стало никаких секретов от Запада. Мало того, все то, что мешало Западу, уничтожалось или с холуйским поклоном передавалось Западу. К примеру, в подмосковном Пущино было семь классических научно-исследовательских институтов, которые в советское время занимались фундаментальными исследованиями, в том числе в области генной инженерии и генетики. Из семи мощных институтов осталось две… лаборатории. И те доживают последние дни. А где все остальные? Ученые или уехали (в основном в США – они мозги, да еще с выдающимися идеями, берут охотно, тем более по дешевке), или ушли в какой-нибудь бизнес, или работают где-то сторожами и грузчиками. Все это доктора, академики… Жить-то надо. 24 июля 1998 года в Москву прибыл вице-президент США Гор. Он неожиданно прилетел из Киева, где в течение нескольких дней успешно завершал свой план оболванивания самостийной Украины, чтобы она вдруг не взбрыкнула и не заключила с Россией какой-нибудь союз. Прилетел в связи с тем, что у США появились нежданные данные о том, что Иран якобы создал ракету-носитель с дальностью стрельбы 1200 километров. А поскольку от юго-западной границы Ирана до Тель-Авива расстояние не так велико, а также имея в виду исключительную «любовь» Ирана к Израилю и наоборот, то Гор в Москве настоял на том, чтобы между США и Россией были подписаны соглашения о нераспространении ядерных технологий, в том числе чтобы Ирану не попала схема разработки ядерной головки. Странно, но факт: Израиль из оплота США на Ближнем Востоке превратился в заложника. Конечно, США никогда не бросят Израиль. Но последний будет под постоянно нарастающей угрозой. Так вот, Гор, находясь в Москве и решая проблемы «национальной безопасности» США (в том числе и Израиля), провел вместе с председателем правительства России С. Кириенко пресс-конференцию. По своим взглядам оба выглядели как два близнеца-брата. Гор, этот «друг» России, как бы между прочим, сказал: «…Россия переживает сложный период, и не каждый может найти применение своим возможностям. Поэтому ученым надо ехать в США. Мы уже многих приняли и готовы принять еще…» Вот так! Готовы вообще оставить Россию без мозгов. Зачем они ей?! Надо сказать, что тогда мнения руководства страны по поводу случившегося с южнокорейским самолетом разделились. Этому, конечно, способствовала та истерия, которую раскрутили Рейган и Шульц не только в Штатах, но и в мире. Мы своей медлительностью в объявлении оценок самого факта, а также своей нерешительностью только способствовали этому накалу. К той части, которая осуждала военных за сбитие самолета-нарушителя, относились, в первую очередь, дипломаты, которые со своей «смоленской» колокольни видели, конечно, все и могли предвидеть все последствия. А вот «ограниченные» военные, разумеется, на это неспособны. О каком уж там предвидении может идти речь?! Они сбили – и с плеч долой. Мало того, они не думают, не могут и не хотят думать о большой политике. Они и свое профессиональное дело не способны качественно выполнить – даже не смогли заставить самолет-нарушитель сделать посадку на нашем аэродроме. Чего уж проще?!

А что в результате? В результате отношения с Соединенными Штатами на грани разрыва. И дипломатам надо в очередной раз спасать положение, «загубленное» военными.

Приблизительно вот так рассуждала дипломатическая верхушка МИДа. Правда, далеко не вся. Этого не могли сказать Корниенко, Петровский, Бессмертных, Воронцов, которые знали по-настоящему и военных, и характер их деятельности. Знал военных и министр иностранных дел Громыко, но положение обязывало его занимать нейтральную позицию.

Кстати, целесообразно отметить, что критикующая часть дипломатов совершенно не учитывала тот факт, что все военно-политические предложения руководству страны (о чем я уже писал раньше) разрабатывались именно в Генштабе, а не в МИДе. Для этого при Генштабе был создан по указанию ЦК специальный орган – «пятерка», которым довелось руководить мне.

Значительно позже, когда я был в Афганистане уже на постоянной основе, мне приходилось встречаться с новым министром иностранных дел Шеварднадзе. В беседах у него частенько проскальзывала такая мысль: «Ну, почему вы не можете такой огромной нашей армией и правительственными войсками Афганистана нейтрализовать все банды и закрыть границу с Пакистаном и Ираном, чтобы оттуда не подбрасывалось подкрепление?» Я смотрел на него и думал: «Взять бы тебя хоть один раз на два-три дня на боевые действия, где тебя обстреливают и ты тоже должен стрелять и убивать, чтобы самому не погибнуть, где смерть подстерегает на каждом шагу, где теряешь друзей и боевых товарищей, где палящее солнце в пустынях Кандагара и болотах Джелалабада поддерживает температуру в тени не ниже плюс 50 градусов, а воды уже нет, или в горах Гиндукуша, где зимой минус 30–40 градусов с ветром, а костров жечь нельзя, да и не из чего. Какую песню ты бы запел тогда?» Тем более цель-то не ставилась кого-то победить. А чтобы все это разбить, надо было ввести еще 300 тысяч, плюс авиацией и ракетами уничтожить всю инфраструктуру мятежных банд на востоке Пакистана.

Дилетанты, как правило, всегда высокого о себе мнения и считают, что они все знают и все умеют. Вот и в Афганистане все так просто представлялось деятелю на высоком государственном посту, хотя сам он представление о боевых действиях имел только по рассказам. Так же было и с южнокорейским самолетом. Тем, кому казалось простым делом посадить самолет-нарушитель на наш аэродром, когда экипаж этого самолета отказался выполнять наши команды, надо было хотя бы мысленно взлететь вместе с нашими летчиками на самолете-перехватчике в ночное небо, догнать нарушителя, попытаться связаться с ним – а он этого не хочет, потребовать многократно сделать посадку на нашем аэродроме – а он это игнорирует, оказать на экипаж-нарушитель максимальное давление путем стрельбы снарядами. Уверен, что после полетов с нашим летчиком демагогов бы поуменьшилось.

Разве в условиях «холодной войны» и той истерии антисоветизма, которую развернули официальные круги США, наши разведывательные органы и Министерство обороны не могли допустить, что «боинг» переоборудован для разведывательных целей? Могут, конечно. Тем более что известны случаи, когда на обычных рейсовых самолетах, дисциплинированно летающих только по утвержденным авиалиниям, устанавливалась специальная аппаратура разведывательного характера.

Поэтому, если даже допустить, что наш пилот видел перед собой летящий самолет, внешне выглядящий как пассажирский лайнер, – это еще не значит, что это не разведчик. Но в конечном результате при всех условиях команда на открытие огня дается с земли.

Если же и на земле, и в воздухе наши средства ПВО были убеждены, что мы имеем дело с иностранными разведчиками, если последние не реагируют ни на какие наши запросы, сигналы и требования, – в этих условиях не могло быть никакого другого решения.

Только – сбить. Печально и трагично, что погибли совершенно невинные люди. Но ответственность за это должны нести провокаторы, организовавшие этот полет. Иного быть не должно!

А наше руководство частично подпало под влияние фактически неумышленно проамерикански настроенных дипломатов. Другая его часть в вопросе о южнокорейском лайнере была настроена по всем их позициям правильно. Так, собственно, выступали и на Политбюро: одни – обвиняли военных, другие – их оправдывали.

В связи с этим был интересный эпизод. Очевидно, «пронюхав», что вопрос вынесен на заседание Политбюро и что мнения и оценки действий военных у членов Политбюро неоднозначны, мне позвонил И.М. Третьяк.

– Валентин Иванович, вот видишь, какой оборот принимает все это дело с «боингом»?! Ты меня втянул в это дело, а теперь неизвестно, чем все это кончится.

– Во-первых, – говорю я ему, – ты меня должен благодарить за то, что я тебя «втянул». Твоя обязанность и без моего втягивания отвечать за все, что происходит в границах округа. Во-вторых, всестороннее исследование вопроса полностью подтверждает гнусные цели ЦРУ провести разведку, а точнее – вскрыть нашу систему ПВО на Дальнем Востоке, особенно прикрытие базирования Тихоокеанского флота. Для этой цели и был привлечен гражданский авиалайнер как приманка. В-третьих, Политбюро еще не заседало, и печалиться рано. Будем надеяться, что на заседании объективно разберутся со всеми обстоятельствами.

Иван Моисеевич вроде успокоился, но не совсем, и в какой-то мере повлиял на меня. Я тоже начал сомневаться в возможном исходе заседания Политбюро. Все зависит от того, как доложит Устинов. А он же не сможет доложить так, как Огарков. Поэтому на заседании обязательно надо быть Огаркову. Звоню ему и говорю, что надо доложить некоторые вопросы. Прихожу, Николай Васильевич встречает меня своим любимым, когда хорошее настроение, вопросом:

– Ну, чем обрадуете, Валентин Иванович? – Есть и радости, есть и тени.

– Начнем с радостей.

– Министр обороны окончательно решил полностью отказаться от варианта автодромного базирования тяжелых ракет. Следовательно, можно наконец закрыть вопрос о возможности строительства этой огромной тяжелейшей пусковой установки, которая должна была возить стотонную ракету. Ни дорог, ни мостов, ни районов развертывания. Все пришлось бы строить, а это напрасно выброшенные деньги.

– Да, вы здорово провернули в прошлом году операцию с деревянным макетом. Это подействовало.

– Нет, это было в позапрошлом. Главком РВСН Владимир Федорович Толубко в принципе был на нашей стороне, то есть против этой, как вы ее назвали, «абракадабры». Но в то же время говорил мне: «Вы же поймите мое положение – ОН давит, а я вынужден говорить, что надо еще подызучить. Вот вы с Владимиром Михайловичем (генерал-полковник В.М. Вишенков – начальник Главного штаба РВСН. – Авт.) постройте, как предлагаете, такую, как вы считаете, деревянную пусковую установку, и мы все глянем на этого монстра. Я согласен с вами – это будет убедительно». Коль он дал добро, то все закипело. Через неделю пусковая стояла на заднем дворе Главного штаба РВСН. Мы ее сфотографировали, в том числе у трехметровых колес, поставили офицера – на общем фоне он был как муравей. Сделали утечку – фото попало министру. Он внимательно рассмотрел, но не взорвался, как обычно, и никому не сказал ни слова. А потом вопрос стал затухать. А сейчас Толубко сказал: «Все, возврата нет!» – Это хорошо, что вопрос закрыт. Мне Владимир Федорович тоже звонил. Что еще новенького? – Готовы учения – тренировка Верховного главнокомандующего по управлению Стратегическими ядерными силами. Вчера проверил всю документацию, командные пункты, расчеты – при первой команде будут задействованы. Так что можно Верховному доложить. Желательно ему отключиться на весь день. Или хотя бы на семь-восемь часов. Меньше нельзя. Это – с кратким вашим разбором. Надо чтобы он не только глубоко понял, но и прочувствовал эту систему. Мы приготовили два варианта тренировки. При этом оба надо обязательно «проиграть» на нашем учении: первый – когда наносится ответно-встречный удар; второй – когда мы проводим только ответный удар, но в условиях, когда на нашей территории успевают ударить только средства передового базирования противника, то есть подводные лодки США и стратегические ядерные силы Англии и Франции, а также «Першинги» и крылатые ракеты США в Европе. Все тяжелые ракеты с американского континента еще в полете. Обстановка будет очень сложная. Как я и докладывал в ходе утверждения замысла и плана проведения этих учений и как я понял вас, министр обороны тоже согласен, чтобы перед началом занятий вы или по вашему поручению надо популярно доложить: что будет, что ожидает участников учений, перед чем они окажутся, с чем встретятся и как приблизительно надо действовать. При этом желательно развернуть вероятные детали картины накануне нападения противника (за месяц, за неделю, за сутки, за час до удара), во время нападения и после нападения. Соответственно – какими будут наши действия: накануне удара – все подчинено недопущению трагедии плюс повышение готовности наших средств; во время нападения – доведение команд и сигналов до исполнителей; после нападения – выявление обстановки у нас в стране, в том числе состояния Вооруженных Сил, экономики, потери и меры по ликвидации последствий, восстановление управления страной. А также определение (в основном через спутники, если сохранятся они и пункты управления ими) обстановки в странах, которые подверглись нашим ударам. Думаю, имеет смысл разыграть во втором варианте (ответный удар) еще и под-вариант – когда командные пункты управления стратегическими ядерными силами тоже выходят из строя и включается система, обеспечивающая подачу сигналов на разблокирование «живых» ракет всех видов и на их пуск. Это эффективное средство Верховный тоже должен опробовать, точнее, иметь в виду.

– В принципе я с вами согласен, – начал Николай Васильевич, – в этой обстановке просто будет некстати выходить с предложением по учениям. Видно, надо подождать, пока все утихнет. Пожалуй, при первой встрече оставлю ему справку о готовности этих учений, а как он там решит – посмотрим… Что еще? – Александр Максимович Макаров просит подъехать: освоили новую технологию (А.М. Макаров – генеральный директор производственного объединения «Южный машиностроительный завод» в Днепропетровске. – Авт.). Сказал ему, что можно приблизительно через месяц. И, наконец, есть необходимость доложить по южнокорейскому самолету. Звонил сегодня Иван Моисеевич Третьяк: обеспокоен тем, что этот вопрос ставится на Политбюро – в условиях расхождения во взглядах у членов Политбюро это чревато опасностями. В связи с этим я думаю, что было бы целесообразно вам попасть на это заседание и выступить. Дмитрий Федорович Устинов если и будет выступать, то может только усугубить ситуацию. Вы скажите министру, что вам тоже желательно поприсутствовать на заседании. Вопрос прямо касается Генерального штаба. – Это исключено. Он и так смотрит на меня, как на… Но действовать надо, вы правы. Думаю, что можно было бы поступать так. Я обзвоню основной состав членов Политбюро и расскажу им суть вопроса – как это все на самом деле было. Позвоню и Юрию Владимировичу, хоть он и в отъезде. Конечно, все зависит от него.

Так Николай Васильевич и сделал. Но когда проходило заседание Политбюро ЦК, то все-таки спор разгорелся: оправдывать военных за сбитый самолет или взыскивать с них, тем более такие жертвы и такой накал в мире, и особенно в США. Конец спору положил генсек. Юрий Владимирович Андропов сказал (он звонил), что в оценке действий военных не должно быть сомнений – они поступили верно, тем более что на протяжении всего многочасового полета над нашей территорией и акваторией считалось, что это разведчик. Мало того, самолет-нарушитель совершенно не реагировал на требования нашей ПВО. Что касается ошибки, которая якобы была допущена то ли по техническим причинам, то ли экипажем, и этим, мол, объясняется отклонение самолета от международного маршрута, то это блеф: на самолете ультрасовременная аппаратура и пилоты имели высший класс подготовки. Наши воины выполнили свой долг. В то же время мы сожалеем о происшедшей трагедии и скорбим по невинно погибшим.

На этом можно было бы и поставить точку на инциденте с южнокорейским самолетом. Но ради объективности надо заметить, что этим вопросом всесторонне и глубоко занималась Международная организация гражданской авиации (ИКАО). Для проведения детального расследования произошедшего эта организация потребовала от Советского Союза и от США все документы, которые имели прямое и косвенное отношение к полету «Боинга-747» южнокорейской авиакомпании из Нью-Йорка в Сеул, рейс № 007. СССР представил все, вплоть до записей дежурной службы и наших пилотов.

Кроме того, была предоставлена возможность на месте посмотреть организацию и проведение работ по доставанию с морского дна спасательной службой Тихоокеанского флота всевозможных останков.

Одновременно разыскивались «черные ящики», где должна была быть основная запись всех событий. В то же время Соединенные Штаты категорически отказались предоставить значительную часть своих материалов. Хотя самолет летел из Нью-Йорка и, сделав остановку в американском аэропорту Анкоридж на Аляске, стартовал отсюда на Сеул и именно здесь произошли все события с «ошибкой», американские официальные службы заявили, что они не могут представить ряд материалов по «соображениям национальной безопасности США». Хочу еще раз напомнить читателю, что речь-то идет о гражданской авиации, о гражданских аэродромах и самолетах, о гражданской, а не военной службе – при чем здесь национальная безопасность? В Советском Союзе представляют даже данные из военной организации – ПВО страны, а в США «не могут» представить данные, которые касаются только гражданской авиации. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять истинные причины отказа США выдать по просьбе ИКАО все интересующие ее документы. Кстати, когда все-таки «черные ящики» были обнаружены (а контролем за их отысканием занимался С.Ф. Ахромеев), то воспроизведение записи магнитной ленты через магнитофоны, к сожалению, ничего нового не дало. Правда, высказанная американцами версия о неисправности бортовой аппаратуры не подтвердилась.

Между прочим, в 1993 году, то есть в десятилетие этого события, содержимое «черных ящиков» нами навечно было передано в ИКАО. А некоторые российские журналисты (особенно газеты «Известия»), фамилии которых нет смысла называть, занялись было собственным, как сейчас модно, расследованием и печатали материалы по этому поводу на всю страницу огромной газеты, да еще и во многих номерах несколько месяцев (!).

Однако это был далеко не первый случай нарушения госграницы, если говорить о гражданской авиации США (я южнокорейскую авиакомпанию тоже отношу сюда). В 1950-х годах наша ПВО сбила «боинг» – тоже на Дальнем Востоке, и он тоже нарушил элементарные правила и не подчинился требованиям нашей ПВО. В конце 1970-х был случай, когда «Боинг-747» нарушил нашу границу в Мурманской области, и его тоже подбили, о чем говорил Н.В. Огарков на пресс-конференции. А было это так.

20 апреля 1978 года в 22 часа по московскому времени на командном пункте корпуса ПВО страны дежурный офицер объявил: «Обнаружена цель! Цель нарушила наше воздушное пространство севернее Североморска (главная база Северного флота. – Авт.) и сейчас пролетает Мурманск. Идет строго на юг в сторону Африканды, на запрос не отвечает».

В этот период корпусом руководил заместитель командира корпуса генерал В.С. Дмитриев. Он дает команду на подъем из дежурного звена одного самолета-перехватчика Су-15. И ставит ему задачу: «Выйти на цель, стать впереди, помахать крыльями и дать сигнал: „Следовать за мной“, вывести цель на аэродром Африканды и посадить!» Летчик начал выполнять все, что было приказано. Одновременно команду следовать за нашим самолетом на аэродром нарушителю дали и с земли (КП ПВО). Однако самолет, не долетая до Африканды, резко развернулся на запад и полетел в сторону Финляндии. Наш летчик и дежурный офицер на КП доложили о маневре нарушителя. Генерал Дмитриев дает летчику команду: «Сбить нарушителя». Тот заходит «боингу» в хвост и пускает две ракеты по правому крылу, надеясь, что не уничтожит, а подобьет. Так и получилось. Одна ракета попала в крайнюю часть крыла, вторая – в крайний двигатель. От крыла отвалилась одна треть. Самолет быстро стал снижаться. Внизу было замерзшее озеро. Не выпуская шасси, самолет сел на «брюхо», сильно повредился, но в основном остался целым. Однако жертвы были: погибли два члена экипажа, 11 человек имели телесные повреждения разной тяжести. Все произошло во время приземления.

В результате следствия было установлено, что маршрут самолета-нарушителя должен был проходить через Северный Ледовитый океан к Берингову проливу и далее на юг. Однако по неизвестным причинам он в определенной точке свернул на юг, прямо на Североморск. Чем кончилось разбирательство этих «фокусов», официальным органам, конечно, известно, но то, что Советский Союз не поднял антиамериканскую кампанию в связи с этим – это факт! Наверное, правильно. Кому нужна эта свистопляска? Конечно, таким, как Рейган, Шульц, Бейкер, Бжезинский. Уверен, будь на их месте Рузвельт, Гарриман, Кеннеди и им подобные – такого, конечно, не было бы.

Окончательно ставя точку на истории с южнокорейским самолетом в 1983 году, хочу откровенно отметить, что Юрий Владимирович Андропов, являясь в то время главой государства, своей твердой позицией не позволил бросить тень на престиж страны и наших Вооруженных Сил, что впоследствии не раз позволяли другие, особенно руководители периода 1985–2000 годов.

Глава 5

Ангола

Социально-политические изломы. – Борьба за власть. – Наши усилия создать национальные вооруженные силы страны. – Соединенные Штаты подключают к борьбе против Анголы вооруженные силы ЮАР. – Обострение. – Советы Ф. Кастро, решения ПБ ЦК КПСС и позиция Генштаба. – Все делалось во имя жизни

Российскому читателю, думаю, не надо объяснять, что наше присутствие в Африке продиктовано отнюдь не экспансионистскими устремлениями, а бескорыстной поддержкой национально-освободительного движения этих народов, которые сопротивлялись неоколониалистским порядкам, насаждаемым США. После разгрома фашизма во Второй мировой войне человечество вступило в новую фазу своего развития. В частности, фактически на всех континентах, где имелись колонии, форсируются темпы национально-освободительного движения. Развалилась и классическая португальская колониальная система. В результате из колониальной обоймы выпала и Ангола – теперь уже бывшая колония Португалии. Волна национально-освободительного движения в Анголе вначале поднялась в ее столице Луанде, в феврале 1961 года. Восстание положило начало войне за свободу и независимость. Однако первое выступление потерпело поражение и жестоко подавлено. Но такой исход не только не погасил, а, наоборот, мобилизовал национально-освободительные силы. Они объединяются и уже с 1966 года выступают системно, проводят широкие боевые действия. В апреле 1974 года в Португалии был свергнут фашистский режим. Новое португальское правительство заключило соглашение с руководством национально-освободительного движения Анголы о предоставлении Анголе независимости. И действительно, 11 ноября 1975 года Ангола была провозглашена республикой. В это же время устанавливаются дипломатические отношения между СССР и Анголой.

Конечно, Советский Союз и до этого оказывал посильную помощь патриотическим силам во главе с Аугустиньо Нето. Однако наши соответствующие органы прозевали назревающий в недрах этих сил раскол. В итоге из Народного движения за освобождение Анголы (МПЛА), которое возглавлял Нето, откололся Национальный союз за полную независимость Анголы (УНИТА) во главе с Савимби, который в свое время был соратником Нето по партии. Откололся также Национальный фронт освобождения Анголы (ФНЛА). Правда, после раскола предпринималась попытка создать из этих трех основных сил коалиционное правительство. Однако затея провалилась, потому как приложило руку ЦРУ США. А уже в начале 1975 года и УНИТА, и ФНЛА с оружием в руках выступают против МПЛА, и довольно успешно. Почему? Да потому, что Нето со своими соратниками сидел в Луанде и был не в состоянии навести элементарный порядок в жизни и деятельности этого большого столичного города, а уж потом попытаться через него (где сосредоточены основные капиталы) повлиять на провинции страны. Но не получалось. Не в последнюю очередь потому, что бездумно изгнали из страны всех португальцев, а они составляли главную силу в экономике, в ведении коммунального хозяйства, в организации управления страной, в осуществлении связей с другими странами и т. д. Пока Нето занимался столицей, Савимби (УНИТА) прибрал к рукам основную часть провинций: центральные, южные и восточные районы. Лишь на севере кое-где обосновался НФЛА. Савимби, мощно поддержанный ЦРУ в финансовом, материальном и военном отношениях, развернул кипучую деятельность. Энергичный, умный и хитрый политик, Савимби, используя свой авторитет (а его авторитет был на уровне Нето, когда они шли вместе в ходе национально-освободительной борьбы), внедрился во все основные провинции, во все их поры: в экономику, политику, военную организацию, идеологию, науку, культуру, образование. В каждой провинции создал военный округ во главе с командующим и штабом. Провел мобилизацию и создал военные формирования. Оснастил их оружием, боеприпасами, военным имуществом, создал учебные центры подготовки этих формирований, командующих военными округами (преданных лично ему лиц) произвел в губернаторы. Везде были созданы различные акционерные общества, налажены экономические связи между провинциями. Чтобы укрепить имидж вождя-защитника интересов своих соотечественников, Савимби лично занимался восстановлением школ, писал для младших классов учебники, в том числе буквари. Это не могло не тронуть родительское сердце, особенно материнское: букварь написал лично Савимби!

Но самое главное – все это весьма эффективно подводилось под идеологию Запада: «Нам по пути только с Западом», «У нас должен быть только западный образ жизни», «Каждый (?!) имеет равные возможности», «Судьба каждого в его руках» и т. п. Укрепившись в провинциях, Савимби, опираясь на войска ЮАР и Южной Родезии, организует наступление на столицу Анголы Луанду. Положение стало критическим. Но своевременная помощь, в том числе Советского Союза и Кубы, помогла Народной Республике Анголе и ее правительству не только отразить нашествие, но и нанести интервентам поражение. А в марте 1976 года они окончательно были выдворены с территории Анголы. Правительству Анголы помогали многие африканские страны и подавляющее большинство стран социалистического содружества. Но главным стабилизирующим фактором была, конечно, помощь Кубы. Перебросив с помощью советской военно-транспортной авиации 37-тысячный контингент войск из Эфиопии в Анголу, командование кубинских войск, по согласованию с руководством Анголы, разместило свои воинские части гарнизонами: в столице, в провинциальных центрах, на линии Бенгельской железной дороги, которая шла от порта на Атлантике Лобиту строго на запад, северо-запад и выходила на юг запада страны. Эти гарнизоны кубинцев имели во многих случаях решающее значение. И хотя кубинские войска не принимали участия в боевых действиях, все-таки они подействовали отрезвляюще и на интервентов из ЮАР и Южной Родезии, и на УНИТА. Надо сказать, что некоторое время оппозиционные силы, да и ЮАР вели себя спокойно, и Народная Республика Ангола стала становиться на ноги: налаживались народное хозяйство, связи с другими странами, рождалась своя народная национальная армия. 12 февраля 1976 года Ангола была принята в состав Организации африканского единства (ОАЕ). Но нельзя было самоуспокаиваться – разведывательные данные говорили о том, что контрреволюция не сложила оружия. Создав свои базы на юго-востоке страны, Савимби медленно старался вновь вползти в центральные районы республики. При этом УНИТА продолжала всячески поддерживаться Западом через ЮАР. Весьма показательно, что ЮАР в то время фактически оккупировала расположенное южнее Анголы африканское государство Намибию. Ангольский вопрос раздражал США. Американские правители выпускать из зоны своих вожделений Анголу (как, кстати, и Намибию), чрезвычайно богатую полезными ископаемыми, не хотели. Природные богатства любой страны – это, так сказать, сфера национальных интересов США. Особый соблазн представляют для них ангольская нефть, алмазы, железо, медь, марганец, уран, цинк, свинец, ванадий, титан, золото, слюда и др. И если бурый уголь, который тоже здесь имеется, может быть использован для внутренних потребностей Анголы и для некоторых соседей, то все остальное США не прочь прибрать к своим рукам. Кстати, в подавляющем большинстве месторождения этих ископаемых разведаны и законсервированы. Лишь кое-что уже получило промышленную разработку: нефть (США), алмазы (Бельгия и др.). Многие из этих ископаемых находятся в высоких концентрациях на поверхности, и их можно добывать открытым способом. Железа, например, в руде содержится до 70 процентов, а медно-колчеданные руды содержат до 8 процентов меди.

Могли ли США уступить и отдать эту страну в сферу влияния СССР?! Разумеется, нет. Поэтому Савимби и готовился к новым акциям, опираясь на значительное количество провинций как источник людских ресурсов, материальную и финансовую поддержку ЦРУ и ЮАР. Готовились к действиям и в ЮАР. Фактически сигналом для возобновления их агрессивных действий послужила смерть Нето. Считалось, что с его смертью утрачивается знамя МПЛА – Партии труда и все те, кто был под этим знаменем и кто их поддерживал, могут изменить свой курс – надо только надавить.

Однако руководителям МПЛА – Партии труда избирается соратник Нето по борьбе за независимость страны Душ Сантуш (кстати, высшее образование получил в СССР – окончил Бакинский государственный нефтяной институт). Он же становится президентом страны и Верховным главнокомандующим. Это вконец вывело Запад из равновесия. Кроме частных провокаций, которые организовывали и УНИТА, и НФЛА, и ЮАР, началась подготовка крупномасштабных действий, о которых нам было достоверно известно «из первых рук»: наши офицеры-разведчики, действуя в составе отрядов СВАПО на территории Намибии и на юге Анголы, имели прямые контакты с воинами УНИТА (Савимби) и сторонниками ЮАР, нанятыми последней за небольшую плату, но способными (тоже за плату) дать исключительно точные данные о группировке войск ЮАР. Наши разведчики, кроме личных наблюдений, пользовались и оплаченными услугами пигмеев. Они живут в основном в лесах Конго, Заира, Замбии, Родезии, Намибии, которые расположены вокруг Анголы. Мне довелось видеть их в Африке всего лишь один раз, но наслушался об их способностях очень много. А главное, что у пигмеев, как и у некоторых видов диких животных, редкостное обоняние, слух и зрение. За несколько часов до природного ненастья (ливень, буря, землетрясение и т. п.) их организм уже «знает» о приближении беды. Поэтому пигмеи предпринимают меры и занимают соответствующее защищенное укрытие. А если они кому-то служат, то предупреждают о грозящей стихии и своих хозяев. Юаровцы широко использовали пигмеев в своих поисковых карательных операциях против отрядов СВАПО: те, как собаки-ищейки, шли десятки километров по следам какого-нибудь отряда, устанавливали точные координаты, где наконец отряд остановился, где создает свою базу. Затем незамеченные пигмеи быстро уходили обратно и докладывали «хозяину» – юаровскому офицеру, который уже на основании этого организовывал выход своих войск, блокирование и уничтожение отряда СВАПО. Между тем ангольская оппозиция при поддержке ЮАР и ЦРУ готовилась к реваншу. Но и руководство Анголы не дремало и с помощью социалистического лагеря капитально готовило страну и вооруженные силы к отпору. Начиная с 1975 года наши советники и специалисты многое сделали для укрепления обороны республики и всех трех видов Вооруженных сил – Сухопутных войск, Военно-воздушных сил и Военно-морского флота. Фактически армия и флот были созданы заново. Они были укомплектованы офицерами, которые прошли подготовку у нас. Все части и соединения были оснащены нашим современным вооружением, мы помогли создать и необходимые запасы его. А проводимая интенсивная подготовка на занятиях и учениях резко подняла уровень готовности ангольской армии к боевым действиям. Кстати, в составе Вооруженных сил Анголы было несколько десантно-штурмовых бригад, которые предназначались для решения специальных задач. Особенно заметно национальные вооруженные силы страны укрепились в период пребывания в Анголе в качестве главного военного советника, генерал-полковника К.Я. Курочкина. Он активно и целеустремленно применял наши методы обучения и воспитания воинов Анголы. Являясь человеком умным, высокопрофессиональным, весьма деловым и энергичным, он «закрутил» всех – и наших советников, и офицеров Анголы, и руководство Вооруженных сил этой страны вокруг боевой учебы и готовности войск, авиации и флота к боевым действиям. Курочкин имел непоколебимый авторитет у президента страны – Верховного главнокомандующего Душ Сантуша – и мог к нему прийти в любое время, если последний, конечно, не был связан какими-нибудь официальными протокольными мероприятиями. А доверенные лица президента – особенно офицер безопасности Розе Мария – то ли по телефону, то ли накоротке лично ежедневно общались с Курочкиным, уточняя какие-нибудь рабочие вопросы. Естественно, Константин Яковлевич в полной мере был вхож и к министру обороны, и к начальнику Генштаба. Генерала Константина Яковлевича Курочкина здесь тепло называли: «Генерал Константин». И он заслуживал этого. Он был в Анголе главным военным советником с 1981 по 1984 год. В середине 1982 года в Генеральный штаб начали поступать данные о подготовке оппозиции Анголы к активным действиям, – а сведения шли в основном через Главное разведывательное управление Генштаба, и мы с начальником этого управления Петром Ивановичем Ивашутиным провели вместе не один вечер, обсуждая ситуацию.

Возникла необходимость на месте убедиться в готовности правительственных войск и республики в целом в случае столкновения отстоять свои позиции. А для этого надо было начальнику Генштаба или кому-то из первых его заместителей лично поехать туда. Решено было поручить это дело мне. И вот в течение двух суток была создана ударная группа офицеров из всех служб родов войск и видов Вооруженных Сил (офицер такого уровня, как, к примеру, генерал Андерсен – высшего класса специалист по ПВО). Помощником со мной летел полковник А. Ляховский. Были проведены установочные занятия, и мы, получив письменное предписание от начальника Генштаба о наших действиях, отправились в путь.

Группа наша состояла из девятнадцати человек. Летели спецрейсом на Ту-154. Маршрут проходил через Киев, Белград, над Средиземным морем, далее Алжир, Конакри (Гвинея), вдоль Атлантического побережья до Луанды. Весь путь занимал 17 часов, включая две посадки на 40 минут (дозаправка в Алжире и Конакри). Надо отметить, что ночной полет над Средиземным морем (а мы много раз летали в Западную Африку и возвращались обратно – и как правило, только в ночное время) – это особое удовольствие: можно справа и слева по курсу наблюдать огни знакомых по карте портов, непосредственно под самолетом – на просторах Средиземного моря – движение судов. Но самое впечатляющее – это постоянные грозовые разряды. Над Атлантикой мне почему-то наблюдать их не доводилось. А здесь каждый раз, когда летели, всю ночь бушевали грозы. Мы выключали в салоне свет, поднимали шторы у иллюминаторов, и грозовые разряды являлись нам во всей красе. Во всяком случае, никто из пассажиров не спал.

В Алжире приземлились среди ночи. Вдруг ко мне подходит офицер из экипажа и говорит, что меня встречают. Для меня это было полной неожиданностью. Когда подали трап и я спустился на перрон, то был приятно удивлен – с распростертыми объятиями передо мной стоял сияющий Чрезвычайный и Полномочный Посол Советского Союза в Алжире Василий Николаевич Таратута. Это было похоже на сказку и потому вдвойне приятно. Мы с Василием Николаевичем были в близких отношениях еще с 1973 года, когда я был назначен командующим ПрикВО, а он уже три года был первым секретарем Винницкого обкома Компартии Украины, членом ЦК КПУ и ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета СССР. Мы обнялись и поднялись вместе с его помощником в самолет. Оказывается, наш МИД дал сообщение, что я лечу с группой в Анголу. В таких случаях, как установлено традицией, посольство обычно встречает. В данном случае посол это выполнил лично. Мы, конечно, быстро «сообразили» стол. Хлебосольный Василий Николаевич, как всегда, был со своими напитками и снедью – теперь уже в основном с экзотическими фруктами Африки. Я рассказал о московских «новостях», Василий Николаевич – об африканских и подробно об Алжире. Время пролетело быстро. Мы расстались, договорившись, что на обратном пути, ориентировочно через месяц-два, встретимся вновь. В Конакри нас тоже встречали, но здесь уже официально. Поверенный в делах сообщил, что посол в Москве и потому сам он имеет поручение дать мне ориентацию. Из его рассказа я понял, что положение в стране – словно на временно притихшем вулкане. Каждый клан старается всю власть прибрать к своим рукам. Но к СССР относятся ровно. Пожелав нашим товарищам в Гвинее всяческих успехов, мы отправились в последний перелет. Пролетая гвинейское побережье, я вспомнил, что здесь в свое время, будучи уже около года генералом, нес специальную службу В.Г. Куликов. Потом он рассказывал о «демократических» устоях жизни в африканских странах и о том, как местному населению «прививалось» чувство уважения и галантности по отношению к иностранцам. Помню, он поведал такой случай. Рядом с советским посольством находился газетный киоск. В один из первых дней своего пребывания в Гвинее Виктор Георгиевич решил приобрести различные газеты в этом киоске. Приведя себя утром в порядок и набросив легкую одежду, он отправился на свое первое самостоятельное дело. У киоска стояла небольшая очередь, состоявшая из чернокожих людей. Куликов встал в затылок последнему, представляя, как буквально через минуту-другую он уже приобретет все, что ему надо. Вдруг откуда ни возьмись неожиданно перед ними вырос громадный негр-полицейский и, не произнося ни слова, стал изо всех сил бить резиновой палкой всех, кто стоял в очереди. «Я даже не понял, что происходит, – вспоминал Виктор Георгиевич. – Грешным делом, в сознании пролетела мысль, что сейчас полицейская дубинка обрушится и на мою голову. Буквально через две-три секунды всех, кто был у киоска, как ветром сдуло. Остались только полицейский и я. Полицейский, улыбаясь во весь свой огромный рот и любезно кланяясь, жестом показывал, что можно подойти к прилавку. При этом протяжно приговаривал: „Пли-и-и-з!“ Я ответил: „Сэнк ю, вери мач!“, но с опаской поглядел на его резиновую дубинку – символ местной „демократии“. Полицейский что-то рявкнул продавцу, отдал мне честь и исчез так же незаметно, как и появился. Трясущимися от страха руками продавец мгновенно набрал мне кипу газет и все время что-то быстро-быстро говорил. Я расплатился и ушел, а он все говорил. Видно, извинялся». Вот такой памятный эпизод вспомнил при нашей встрече Виктор Георгиевич. О нем почему-то я всегда вспоминал, когда летел в Африку. В первой моей поездке в Анголу, то есть в 1982 году, с нами летел и новый Чрезвычайный и Полномочный Посол Советского Союза в этой стране Альфред Иванович Калинин – весьма эрудированный, с большим опытом работы дипломат. До этого он был то ли в Испании, то ли в Португалии, а сейчас вот направлен сюда (как я понял, для укрепления участка). Человек он общительный, открытый, замечательный собеседник. Пока мы летели, он любезно просветил меня по части Западной и Экваториальной Африки, а также о политическом барометре Европы относительно этого района мира. Когда разговор вышел за рамки формальностей, я не удержался и спросил:

– Ну то, что вы Калинин, – это понятно, само лицо об этом говорит. То, что вы – Иванович, – тоже понятно. Но почему – Альфред, понять не могу.

Он рассмеялся:

– Я знал, что вы меня об этом спросите, и даже сам хотел уже было рассказать. Мне всегда этот вопрос задают новые знакомые. Дело в том, что мы – потомственные сибиряки – всегда внимательно следили за теми политическими событиями, которые имели место в мире, и весьма активно на них реагировали. Вот и я стал «жертвой» такой реакции: когда я родился, то в Германии в это время погиб немецкий революционер по имени Альфред. Об этом, как потом мне рассказывали родители, сообщалось в печати и по радио. В честь этого революционера отец и решил назвать меня Альфредом. Сибирский Альфред.

– История, конечно, интересная, – заметил я. – У нас в стране в 1920-х и 1930-х годах вообще были такие веяния – называть детей особыми именами, выражая, так сказать, свое отношение к революции. У Суслова, например, сын, как известно, носит имя Револий. Это все, конечно, странно, но факт.

Между тем полет подошел к концу. В Луанде нас встретили чистое, без единого облачка небо, палящее солнце и гостеприимные ангольцы, куда мы включали всех: работников нашего посольства, Главного военного советника и его аппарат, представителей кубинского военного руководства и, конечно, самих ангольцев – начальника Генштаба и офицеров Вооруженных сил Анголы. Встреча была теплая, душевная. Вроде мы с планеты Земля прилетели на другую обитаемую планету и встретились там с нашими землянами.

Как и договаривались до этого по телефону, Курочкин набросал уже приблизительный план нашей работы, согласовав его с министром обороны и начальником Генштаба. Разобрав план вместе с Константином Яковлевичем и со своими товарищами, мы его утвердили, внеся незначительные изменения. Главное то, что уже на этот день мне запланировали официальные встречи с министром обороны, затем с начальником Генштаба, а всем нашим офицерам – с соответствующими службами и управлениями Министерства обороны. На основе общего плана разработаны индивидуальные рабочие планы.

В основе – главная задача: изучить состояние дел на месте и выработать совместно с кубинскими представителями и ангольским военным руководством меры по дальнейшему укреплению боеспособности Вооруженных сил НРА, повышению эффективности боевых действий по разгрому формирований контрреволюционной группировки УНИТА и отражению агрессии ЮАР на юге страны.

При этом имелось в виду в ходе работы изучить и проанализировать:

общую военно-политическую обстановку в Анголе, особенности ее развития в центральных районах и особенно на юге страны; положение, состояние и намерение группировок УНИТА и Вооруженных сил ЮАР в центральных и южных провинциях Анголы; состояние Вооруженных сил Анголы и их отдельных группировок, укомплектованность личным составом и боевой техникой, обученность, обеспеченность боеприпасами и другими запасами материальных средств, боевые возможности войск, привлекаемых для борьбы с УНИТА и для отражения возможной широкомасштабной агрессии со стороны ЮАР; реализацию намеченных мероприятий по строительству Вооруженных сил; разработанные и намечаемые планы проведения операций по разгрому контрреволюционных группировок.

Планы боевых действий скорректировать на местности. Далее предстояло оценить степень реализации советско-кубинских рекомендаций по повышению боеспособности ангольских Вооруженных сил по борьбе с контрреволюцией; эффективность помощи советских военных советников, оказываемой ангольскому военному командованию, а также взаимодействие с кубинскими военными советниками по организации и ведению боевых действий; уровень взаимоотношений Главного советского военного советника с руководящим составом Министерства обороны НРА и представителями РВС Кубы в Анголе.

С учетом конкретной обстановки, которая, естественно, должна быть нами изучена, и требовалось организовать помощь: командованию и войскам военных округов (особенно 3-го, 6-го и 9-го) в организации боевых действий, применения родов войск и специальных войск, четкого взаимодействия сил и средств и управления в ходе проведения операций по разгрому контрреволюционных группировок. Командованию и войскам 5-го и 4-го военных округов – в организации обороны по отражению возможной агрессии ЮАР.

Кроме того, предусматривалось широко провести обмен мнениями с ангольским руководством о состоянии советско-ангольского военного сотрудничества в объеме имеющихся решений по этому вопросу, а также выработать рекомендации по принципиальным проблемам строительства Вооруженных сил и планирования применения их группировок для разгрома формирований УНИТА и отражения агрессии со стороны ЮАР.

При разработке и выдаче различных рекомендаций предусматривалось исходить из имеющихся соглашений на поставку вооружения, военной техники, запасных частей и другого имущества. Не строить никаких иллюзий, но в то же время вселить уверенность, что имеющееся вооружение вполне обеспечивает национальную безопасность. В случае обращения ангольского руководства с просьбами о дополнительных поставках специмущества, подготовки кадров в вузах СССР мы должны были рекомендовать решать эти вопросы в установленном порядке: они (правительство) подают официальную заявку о порядке и сроках оплаты.

Учитывая сложившуюся в Анголе ситуацию, особое внимание уделялось ряду конкретных вопросов и в первую очередь: подготовке офицерского состава, младших специалистов и резервов; обеспечению выполнения введенного «закона о всеобщей воинской обязанности»; распределению и закреплению по подразделениям вооружений и боевой техники, поставленных из СССР, их состоянию, организации обслуживания, ремонта и хранения; системе материального снабжения кубинских войск в Анголе.

Предполагалось, что в ходе работы выработаем предложения, в том числе по дальнейшему укреплению обороны юга Анголы, совершенствованию системы ПВО, боевому применению авиации и артиллерии, организации разведки, связи и других видов боевого обеспечения; активизации борьбы с формированиями УНИТА; совершенствованию боевой и оперативной подготовки, организации содержания боевой техники и вооружения, подготовке офицерских кадров и резервов; улучшению материального снабжения кубинских войск в Анголе (тоже была наша забота); планированию боевых действий против УНИТА именно на 1984 год – это принципиально.

Мы считали, что, независимо от того, на каком уровне находилась в то время подготовка войск, решение только перечисленных вопросов, несомненно, позволяло решительно поднять боеспособность войск и органов управления.

Встреча с министром обороны генералом Педале была, на мой взгляд, с его стороны излишне официальной. Мои попытки несколько снять некоторую напыщенность, общие фразы не нашли должной поддержки, и позиция Педале вызвала у генерала Курочкина законное недоумение. Но потом мы поняли, что Педале хотел произвести солидное впечатление, поэтому несколько рисовался. Он был лет сорока, ниже среднего роста, полноват. Мне показалось, что он медлителен и флегматичен. Однако после этой встречи Константин Яковлевич меня переубедил:

– Нет, нет! Он не флегматик. Во все вопросы «въедается» и начатое дело непременно доводит до конца. Очень подвижен, физически крепкий человек. Если бы вы увидели, как он танцует! Полчаса весь в движении – и никаких признаков усталости!

– Если он и в работе такой активный, как в танце, то я свои сомнения снимаю. – Именно так он действует при решении различных задач, в том числе и особенно при ведении боевых действий. – А где он проводит больше времени: в министерстве или в войсках? – В министерстве, конечно. Все-таки он в любое время может потребоваться президенту. Кроме того, у кубинских товарищей часто возникают вопросы, которые может решить только министр. – Вам виднее. Но, мне кажется, в условиях фактически рождения, становления и развития национальных Вооруженных сил министр обороны обязан подавляющее время тратить на войска. Он должен побывать как минимум один раз в год не только в каждом военном округе, но и в каждой бригаде и отдельном полку. Тем более в условиях постоянной угрозы нападения. Посмотрите на Савимби – он постоянно мотается. А у вас все вожди сидят в столице. Они знают: советники надежные – они сделают. А это рождает иждивенчество. Константин Яковлевич соглашался, но хитровато посмеивался. Видно, чего-то я не знал, а он пока все карты не выкладывал. Да я его и не торопил – работа только начинается. С самого начала встречи с генералом Педале я старался максимально популярно разъяснить ему цели нашей работы и задачи. Прямо сказал, что свою основную задачу мы видим в том, чтобы с учетом предоставленных нам возможностей ознакомиться с обстановкой на месте и выработать конкретные рекомендации, направленные на повышение боеспособности ВС Анголы и эффективности борьбы с УНИТА. Обобщенные предложения мы передадим по завершении нашей работы. Говоря о советско-ангольском военном сотрудничестве, напомнил министру обороны, что мы поддерживаем его с 1964 года и что у нас договоренности имеются почти на два миллиарда рублей. Из них поставки уже выполнены на один миллиард. Создаются и дооборудуются пятнадцать объектов военного назначения. Сообщил ему, что за все время сотрудничества в наших военно-учебных заведениях подготовлено более 3300 человек для ангольских Вооруженных сил, 1000 человек учатся в настоящее время. Желая отметить труд Министерства обороны Анголы, я выразил удовлетворение тем, что им проделана значительная работа по повышению боеспособности своих Вооруженных сил. «Мы отмечаем, – говорил я, – без преувеличения, что в ограниченные сроки удалось повысить подготовку войск и укомплектованность их личным составом, улучшить организацию управления и разведки, провести ряд мероприятий, направленных на усиление ПВО войск на юге страны. В результате ангольская армия способна решать боевые задачи в операциях по разгрому УНИТА, значительно уступающей ВС НРА по вооружению, организации и численности».

Отдав должное проделанной работе, я не мог не отметить, что, несмотря на это, боеспособность Вооруженных сил пока еще не отвечает предъявляемым требованиям с учетом сложившейся обстановки в НРА.

По нашему мнению, главной причиной невысокой боеспособности ангольских Вооруженных сил является прежде всего недостаточная обученность личного состава, его слабые морально-боевые качества, недостаточная дисциплина, особенно среди офицеров. Отметил также, что мы, конечно, делаем пока предварительные выводы на основании данных, которые имеем от советнического аппарата. Но наша работа формального характера носить не будет. В ходе пребывания в войсках и органах управления мы постараемся активизировать политико-воспитательную работу с личным составом, постараемся повлиять на решительное улучшение материально-бытового обеспечения личного состава армии. Это должно сказаться положительно и на дисциплине, и на морально-боевом духе.

Дальше по ходу беседы я еще раз сказал министру обороны Анголы, что советской стороной делается все возможное для укрепления их Вооруженных сил. Все обязательства по оказанию Анголе военной помощи выполняются в согласованные сроки, а по поставкам вооружения – со значительным опережением. Советскими военными советниками и специалистами в тесном сотрудничестве с кубинскими друзьями разрабатываются и выдаются квалифицированные рекомендации по всем вопросам военного строительства, однако выполняются они, к сожалению, не всегда полностью и своевременно. В связи с чем я просил генерала Педале усилить контроль за выполнением наших рекомендаций. Говоря об организации и ходе борьбы с бандформированиями УНИТА в октябре – декабре 1983 года и плане дальнейших действий, я отметил, что впервые проведена организованная операция по разгрому основных сил 2-го стратегического фронта УНИТА в центральных провинциях страны. Боевые действия войск были поддержаны более чем 400 самолето-вылетами, 500 вертолето-вылетами, а также высадкой 6 тактических воздушных десантов. Это уже качественно новый вид боевых действий.

Весьма показательно, что за время боевых действий потери УНИТА составили более 3,6 тысячи человек убитыми, около 1,5 тысячи взято в плен. Захвачено также значительное количество стрелкового оружия, боеприпасов, различного военного снаряжения.

Учитывая, что 25 декабря 1983 года силами трех военных округов (всего 9 бригад, 17 боевых самолетов и 30 вертолетов) начата операция по разгрому бандформирований 41-го военного округа УНИТА, я счел необходимым подчеркнуть важность освобождения юго-восточной части провинции Маланже. Этим создавались условия для последующего разгрома главных сил УНИТА – 1-го стратегического фронта (более 11 тысяч человек) и оставшихся бандформирований 50-го военного округа.

Мы считали очень важным подчеркивать малейшие успехи армии Анголы. Поэтому я сосредоточил внимание генерала Педале и его офицеров на результатах операции, проведенной в октябре – декабре 1983 года Вооруженными силами Анголы с участием кубинских войск, СВАПО и АНК против УНИТА в центральных провинциях страны. «Это, – сказал я министру, – имеет важное военно-политическое значение, ведь такая организованная операция проводилась впервые за всю историю борьбы с контрреволюцией (с 1975 года)».

Педале оживился. Естественно, любому министру обороны приятно, когда хвалят его и подчиненные ему войска. А я продолжал: – По существу, удалось сорвать замысел США и ЮАР, направленный на расширение зоны влияния УНИТА на центральные провинции Анголы и изоляцию столицы страны от ее жизненно важных районов. Не менее важным результатом явилось и то, что ангольские войска получили ценный опыт ведения боевых действий против УНИТА, убедились, что они в состоянии бить врага. Окреп морально-боевой дух армии и народа. И что особо важно, сделан шаг в проведении операции силами нескольких военных округов по единому плану. Впервые широко применялись авиация и воздушные десанты.

Положительную роль здесь сыграло создание Национального военного совета во главе с президентом страны, Объединенного центра управления боевыми действиями и единой разведывательной сети под руководством Генерального штаба Вооруженных сил Анголы. Это уже большая победа.

Говоря обо всем этом, я совершенно ничего не преувеличивал, я лишь четко обозначил то, на чем прежде не акцентировалось внимание. А ведь эти моменты очень много значили и для утверждения боевого духа ангольской армии. Я отметил также, что факт участия в боевых действиях СВАПО и АНК свидетельствует о том, что в борьбе с врагами ангольской революции впервые были объединены усилия Анголы и национально-освободительных движений других стран.

Но я не мог не сказать и о допущенных просчетах. Поэтому отметил, что в организации борьбы с УНИТА используются еще не все имеющиеся возможности. Из тридцати бригад армии в активных боевых действиях принимают участие, по существу, только десять. До сих пор не решен вопрос о переподчинении войск (организации народной обороны (более 30 тысяч человек) Генеральному штабу Вооруженных сил, а это очень важно. Указал и на другие недостатки, как утечка секретов, отсутствие резервов, слабость разведки.

Сообщая о поставленной боевой технике и вооружении, а также о том, что Советский Союз поставит еще с учетом уже подписанных соглашений, я назвал конкретные цифры. Это впечатляло. Я отметил, что советское правительство всегда с вниманием относится к просьбам ангольской стороны о поставке специмущества. Свои обязательства по подписанным соглашениям мы выполняем полностью в установленные сроки, а по поставкам вооружения – с опережением. И далее я подробно с цифрами нарисовал картину, как Советский Союз помогает Анголе.

Подводя итог, я отметил, что Вооруженные силы Анголы имеют достаточное количество вооружения и военной техники, что, на наш взгляд, обеспечивает решение задач по защите страны от агрессии ЮАР и борьбе с УНИТА. Главное теперь не новые поставки, а освоение поставленного вооружения. Необходимо наиболее эффективно использовать его высокие боевые качества. Генерал Педале при этих словах одобрительно кивал головой, соглашаясь с моими выводами.

Между прочим, я подчеркнул, что поставляемое вооружение по своим боевым возможностям значительно превосходит аналогичное, имеющееся в ЮАР, а таких образцов, подобных ЗРК «Квадрат» и «Оса-АК», гранатометам АГС-17, самолетам МиГ-23МЛ, вертолетам Ми-25, ракетным катерам проекта 205ЭР, юаровская армия не имеет. Аналогичное вооружение Советский Союз поставляет Афганистану, где оно зарекомендовало себя только с положительной стороны.

Далее я остановился на проблеме оказания технического содействия в создании объектов военного значения. Речь шла о строительстве и дооборудовании 15 объектов: системы береговых постов наблюдения и связи, 7 учебных заведений и центров, 7 предприятий по ремонту военной техники и вооружения. Мне было приятно сообщить, что дано согласие на оказание Анголе технического содействия в создании хранилищ ГСМ, военного госпиталя, военно-медицинской школы, 4 объектов для обеспечения базирования ракетных катеров, а также осуществления проекта 205ЭР с предоставлением необходимых кредитов.

В заключение нашей беседы с министром обороны Анголы я отметил, что Советский Союз, верный своим обязательствам, сделает все необходимое, чтобы максимально способствовать дальнейшему укреплению Вооруженных сил Анголы.

У начальника Генштаба обстановка была совершенно другой. Этот конкретный человек, не склонный ни к «философии», ни к демагогии, был лучшим другом кубинцев. Мы быстро с ним договорились по всем вопросам. Он прикрепил ко мне своего заместителя на весь период работы в военных округах. Этот майор окончил нашу Военную академию им. М.В. Фрунзе и прекрасно говорил по-русски.

Остаток дня мы потратили на беседу с нашими товарищами из аппарата Главного военного советника. Разговор был весьма откровенный и поэтому полезный. После него мы могли правильно ориентироваться не только во взаимоотношениях с президентом, его ближайшими соратниками, руководством Вооруженных сил (в том числе главнокомандующими ВВС и ВМФ), но и с командующими войсками военных округов. Главный военный советник и его аппарат, судя по этой беседе, прекрасно знали обстановку в стране и тем более в Вооруженных силах. На следующий день была запланирована встреча с президентом, а во второй половине – с руководством кубинских войск в Анголе. О Душ Сантуше мне было многое известно прежде. Уже в юности, будучи студентом, он отличался незаурядными способностями, у него был цепкий, пытливый ум. Он был отлично развит физически – выступал от института в футбольной команде высшей лиги «Нефтчи» (Азербайджан). Почему «Нефтчи»? Так он ведь учился в СССР. У нас он и женился, на русской женщине, которая подарила ему дочь, и они втроем уехали на постоянное жительство в Анголу. Политические вихри вынесли его в лидеры МПЛА – Партии труда и одновременно на президентский пост. Естественно, теперь он уже не мог принадлежать себе. Он стал народным вождем. Душ Сантуш был истинным патриотом и сыном своего народа. Ни одно слово, ни один его шаг не был сделан в ущерб своему Отечеству. Конечно, с первого дня руководства страной не все у него получалось так, как надо, но по мере приобретения опыта его действия становились все более удачными. А вот личная жизнь его складывалась весьма драматично. Под давлением национальных устоев и традиций он должен был оставить белую жену и дочь и создать новую семью: жена президента должна быть тоже чернокожей. Душ Сантуш подчинился обычаям своего народа, однако в отношении своей прежней семьи поступил весьма благородно: выделил ей виллу, назначил бывшей жене пенсию, а ребенку – пособие. Дочке разрешил приходить к нему в резиденцию на встречи в любое свободное время. Удивительно спокойный, выдержанный характер Душ Сантуша отрезвляюще действует на многих политиков страны по обе стороны баррикад. Это поднимало авторитет Душ Сантуша в глазах народа. В то же время вызывало открытую озлобленность Савимби. Поэтому последний делал все, чтобы столкнуть Душ Сантуша с поста президента и ликвидировать МПЛА – Партию труда. Наша с президентом встреча проходила в его главной резиденции. Это были красивые ультрасовременные здания с системой кондиционирования воздуха. Мы с генералом Курочкиным прибыли заблаговременно. Нас встретил офицер безопасности президента – самый близкий к нему человек, кстати, работающий с ним уже более 20 лет. Офицер провел нас в комнату, где мы в ожидании аудиенции посмотрели местные телепередачи. В точно установленное время этот же офицер провел нас в зал. Душ Сантуш встретил нас радушно, пригласил ближе к огромным окнам для беседы в уютный уголок. Подали ароматный ангольский кофе (на мой взгляд, лучшего кофе в мире нет, точнее, я не встречал).

Кроме президента и нас двоих присутствовал еще переводчик. И хотя всем было известно, что Душ Сантуш прекрасно знает русский язык, я вида не подавал и делал старательно паузы, чтобы переводчик мог изложить мою мысль сполна. Вначале я передал приветы от руководства нашего государства. Далее сообщил, что Ангола является для советских руководителей страной особого внимания и я лично чувствую это на себе (президент улыбнулся). Мы очень внимательно отслеживаем все события внутри и вокруг Анголы. Затем изложил цель моего приезда с большой группой офицеров Вооруженных Сил Советского Союза, сделав особый акцент на том, что совместными усилиями руководителей Анголы, офицерского состава национальных Вооруженных сил, нашего советнического аппарата во главе с генералом Курочкиным и, наконец, кубинских друзей мы обязаны максимально поднять уровень подготовки армии и флота и гарантированно обеспечить защиту интересов республики. В связи с этим мы должны в ходе нашей работы определить дополнительные меры в этой области. Далее я изложил цифры по вооружению, боевой технике, боеприпасам, другого военного имущества, поставленного за последний год, и пояснил, что это должно обеспечить, а также сказал, что уполномочен руководством страны сообщить президенту Анголы, что поставки будут сделаны в течение текущего года. Перечислил все, начиная от самолетов и вертолетов, танков и бронетранспортеров и кончая артиллерией, стрелковым оружием и боеприпасами. Поставка кораблей тоже предусмотрена и сейчас уточнялась. Далее я обрисовал перспективу подготовки национальных военных кадров непосредственно в Анголе и строительства военных объектов, особо подчеркнув необходимость расширения ремонтных возможностей и материально-технического обслуживания кораблей, чем пользовались и наши моряки, несущие службу в Атлантике, в том числе у берегов США.

На протяжении всего моего часового вместе с переводом сообщения президент ни разу меня не перебил. Изредка поглядывая в листок, который был перед ним на столе, он все это время внимательно следил за тем, что я говорю, и смотрел мне прямо в глаза (я делал доклад без записей, но папка со справками была передо мной).

Выслушав меня, Душ Сантуш долго благодарил руководителей Советского Союза (политиков, дипломатов и военных), а также народ нашей страны за постоянное и надежное оказание реальной помощи и поддержки Анголы, особенно в создании национальных Вооруженных сил, укреплении экономики и упрочении положения страны в международном сообществе. Он с возмущением высказался о происках внутренней и внешней контрреволюции и охарактеризовал состояние Вооруженных сил и органов государственной безопасности. Его оценки были уверенно положительные. Подчеркнул большую роль кубинских войск как стабилизирующего фактора. Потом посоветовал нам посмотреть некоторые части, в том числе 13-ю десантно-штурмовую бригаду, которую он недавно посетил.

Особо благодарил генерала Константина за его труд в создании Вооруженных сил, что было приятно слышать.

Затем задал несколько уточняющих вопросов, кстати, высказал свое удивление тем, что в моем докладе прозвучали исключительно точные цифры, хотя они и назывались по памяти. «Это убеждает еще раз меня в том, что в Советском Союзе очень внимательно и детально занимаются Анголой», – заключил Душ Сантуш. Мы договорились, что по окончании моей работы в стране я к нему зайду еще раз. Вскоре мы с президентом расстались.

Вернувшись к себе, мы вместе с Константином Яковлевичем кратко подвели итог визита к Душ Сантушу, обменялись мнениями о его персоне. Позвонив кубинцам и убедившись, что договоренность о встрече остается в силе, мы после обеда поехали к кубинским друзьям. Оказалось, что они со своим штабом находятся неподалеку от резиденции президента. Здесь же у них стоит и какая-то боевая часть. Кроме уже знакомых мне по встрече на аэродроме заместителя министра обороны Кубы, а также командующего кубинской группировкой в Анголе генерала Поло я встретился с членом Политбюро ЦК Компартии Кубы, секретарем ЦК товарищем Рискетом. Своей бородой, усами и шевелюрой он смахивал на Фиделя Кастро.

Возможно, умышленно подражал ему. Рискет отвечал персонально за состояние дел в их группировке войск в Анголе. Поэтому здесь он был частым гостем. Штаб кубинских товарищей располагался в небольшом военном городке, состоял он из одно- и двухэтажных зданий, построенных, очевидно, из легких сборно-щитовых блоков. Но все выглядело очень аккуратно. Дизайн был на высоте. А наша встреча, как и подобает друзьям, была душевной. Однако при разборе ситуации в стране возникли споры, в том числе и по принципиальным вопросам. Например, я был не согласен с тем, что кубинские воинские части ни при каких обстоятельствах не должны вступать в боевые действия, за исключением случаев прямого нападения на кубинцев.

Они же ссылались на указание своего политического руководства.

Как позже мне пояснил генерал Курочкин, кубинцы очень болезненно воспринимают гибель своих соотечественников (как, кстати, и американцы), поэтому у них есть указание участия в боевых действиях не принимать.

Обсуждая эту проблему с Рискетом, я спросил его:

– Представим гипотетически ситуацию, когда речь будет идти о судьбе страны: или – или!

– Если дойдет до этого, – сказал Рискет, – то контрреволюции надо перешагнуть через кубинские войска.

– Зачем же через них перешагивать? Они ведь аэродром, телецентр, порт, телеграф, почту, банки, правительственные дома не охраняют. Это все в ведении ангольских войск и специальных органов.

– Но президент, его резиденция, фактически нами охраняется тоже.

– Верно, но президент превратится в формальную фигуру, если у него отберут все, а армию разобьют.

– Думаю, что до этого не дойдет, – успокаивал и себя, и других Рискет.

Было очевидно, что в статус кубинских войск надо внести что-то дополнительно. Тем более что наши советские военные советники, которые действовали по всей вертикали – от Министерства обороны и Генерального штаба до бригады включительно, обязаны были воевать вместе со своими подопечными.

Были у нас вопросы и по части оснащения вооружением и техникой ангольской армии и кубинской группировки войск в Анголе – кубинские военачальники здесь, на месте, без ведома своего политического руководства сами устанавливали, что из присылаемого Советским Союзом давать Анголе, а что забирать себе. Это вызывало различные недоразумения. Но совместными усилиями все вопросы удалось разрешить и все поставить на место.

Итак, оговорив со всеми порядок наших действий, мы отправились в путь – знакомиться с армией на месте. Фактически мы побывали во всех военных округах и в двух-трех бригадах каждого округа, посетили отдельные бригады (типа 13-й десантно-штурмовой), Главкомат ВВС и Главкомат ВМФ, а также различные базы центра. Одни были подготовлены лучше, другие – послабее. Но в целом это были войска, способные дать отпор врагу. Это нас, конечно, очень обрадовало. Особое впечатление оставили войска 3-го, 4-го и 5-го военных округов, расположенных на юго-востоке и юге страны, то есть на основных оперативно-стратегических направлениях, откуда может быть реальное нападение войск УНИТА или ЮАР.

Кстати, находясь на юге в оперативных границах 5-го военного округа, мы остановились в гостинице в Лубанго. В это же время там остановился и руководитель СВАПО Нуема. Он узнал, что наша группа базируется в этом городе, и через администрацию гостиницы предложил мне встречу. И она состоялась. Говорили мы в присутствии двух переводчиков – у меня был переводчик с русского на португальский, которым пользовались ангольцы, а у него – с португальского на английский. Нуема говорил только на английском.

Это был ниже среднего роста, поджарый, но крепкий негр, с коротко стриженными седыми волосами. Все лицо в морщинах, и не столько от возраста, сколько, очевидно, от пережитых испытаний. Человек высокого интеллекта и культуры. Проблемы, о которых он говорил, подход к ним, оценки событий и взгляды на перспективу – все подтверждало это. Несмотря на то что большая часть его жизни проходит в пустыне, лесу, саванне среди полудиких племен, это – еще раз подчеркиваю – исключительно культурный человек. Его манера держаться и говорить свидетельствовала о его достоинстве. Он охарактеризовал обстановку, весьма резко отозвался о мракобесии юаровской администрации и военщины, для которых решения ООН ничего не значат: они продолжают физически уничтожать СВАПО. Он выразил убеждение, что действия этих «презренных стервятников» (так он назвал администрацию ЮАР) ожидает крах, а народ Намибии, безусловно, добьется независимости. Поблагодарив за ту помощь, которую оказывают Советский Союз и Анголе, и СВАПО, он высказал ряд пожеланий, которые я обещал выполнить по возвращении в Москву и которые действительно были выполнены, но не мной, а генералом армии П.И. Ивашутиным – это по его линии. Во время поездки по войскам мы не только присутствовали на занятиях (в основном с боевой стрельбой), не только беседовали с военнослужащими различных категорий, но и интересовались условиями жизни и быта. Так было в одной из бригад 5-го округа. Окончив здесь свою работу, я поинтересовался условиями жизни наших офицеров-советников. Тогда они пригласили меня, генерала Курочкина и других товарищей к себе. Здесь же, где КП бригады, располагался маленький русский городок. Под большим навесом в виде плоской крыши стояли длинный, вкопанный в землю стол из строганых досок и лавки по обе стороны. В большом шалаше укрывались от непогоды небольшая кухня с двумя земляными очагами, самодельный умывальник с бочкой для воды. В городке были еще землянки, где жили офицеры. Почему в землянках? Так было удобно. Во-первых, при внезапном обстреле землянка становилась укрытием; во-вторых, это легче сделать: отрыл – и готово! В качестве внутренней отделки использовалась тара из-под снарядов. Правда, для перекрытия сверху требовались бревна или, в крайнем случае, крупные ветви, которые могли бы держать слой земли. Кстати, везде можно было видеть окопы. Сейчас они никем не были заняты, но в случае обстрела или ведения боя при нападении – они занимались по утвержденному расчету. Когда мы пришли к нашим советникам, нас тут же усадили за стол под навес обедать (этот стол был универсальным – он служил и для приема пищи, и для совещаний, и для занятий и т. д.). Подавался самый настоящий украинский борщ с мясом. Подполковник, который сегодня готовил обед (у них была установлена очередность), ликовал – все наперебой расхваливали его мастерство.

После обеда разошлись по землянкам – посмотреть, как живут. Меня тоже забрал офицер и повел к себе. Средней ширины траншея со ступеньками вела вниз. И ступеньки, и стенки траншеи были хорошо укреплены деревянными щитами от снарядных ящиков. Хозяин открыл дверь и шагнул в темноту. Потом почему-то как-то по-особенному посвистел, зажег зажигалку, а от нее – настольную лампу. Я вошел следом, и тут мне сразу бросилось в глаза, что в центре с потолка что-то свисает и раскачивается. Глянул на подполковника – тот улыбается и периодически тихо посвистывает. Я опять уставился на эту «качалку». И вдруг похолодел: так это же змея! Да еще и кобра, ее еще называют очковой змеей. Я невольно отступил к выходу. Подполковник меня успокоил – в его присутствии она никого не тронет, а сейчас он даст ей еду. Он запустил руку в расщелину потолка, откуда свисала змея, вытащил широкую, мелкую коробочку, высыпал туда кусочки мяса и поставил обратно. Сказав, что мне все ясно, все «понравилось», я запросился на улицу и уже там спросил:

– Как можно жить, если рядом змея?

– Вот представьте, мы здесь почти год. Я ее подобрал совсем маленькой, а сейчас она вымахала почти под два метра. На хороших харчах. – Но ведь это, значит, рядом постоянная опасность…

– У нас кругом опасность.

В общем, я не смог его убедить, чтобы он избавился от этой твари. Однако сей случай оставил свой след в памяти. Это же надо?! Человек живет в дружбе даже со змеей, если это умный и сильный человек.

Были у нас и казусы. На завершающем этапе нашей работы мы отправились на крайний север страны. Для нас эти слова сразу ассоциируются со снегами, вечными льдами, холодом, белыми медведями и т. д. А здесь наоборот: крайний север – значит ближе к экватору! Ангола-то находится по другую его сторону, и как сказал нам в самолете бортинженер в момент пересечения экватора: «Теперь мы все будем ходить вниз головой – если глянуть на глобус. Поэтому надо проявлять бдительность, чтобы не оторваться».

Так вот, мы прибыли на север – в провинцию Кабинда. Ее отделяет от республики коридор – узкий участок местности вдоль устья реки Конго, принадлежащий Заиру. Это единственный выход Заира к океану.

Но особенности провинции Кабинда не только в этом. Здесь стопроцентная влажность и изнурительная жара, несмотря на это, жизнь бьет ключом. Всюду «властвовала» буйная тропическая растительность. Мы издалека наблюдали лесоразработки – сначала лесорубы валили огромные деревья, а после их обработки бревна переносились слонами в штабеля (естественно, с помощью погонщика). Здесь же были и войска. Прошло несколько часов, пока мы добрались с левого до правого фланга полигона, у минометчиков шли занятия с боевой стрельбой из минометов. Участок полигона выглядел лысоватым – травяного покрова не было, верхний слой лёссовой почвы был разбит и превращен в пудровую массу. Нам предложили остановиться в ста метрах от минометчиков (82-мм минометы). Они меняли огневые позиции и должны были стрелять с нового последнего рубежа. Вот два минометных расчета, быстро перемещаясь, выдвинулись на огневую позицию. В клубах пыли они промчались мимо нас на рубеж открытия огня, откуда можно было уже стрелять боевыми минами. Слаженно и быстро действуя, они привели минометы в боевое положение. Получив задачу, расчет первого миномета (что ближе к нам) стал наводить на цель. Последовала команда: «Огонь!» Заряжающий опустил мину в ствол и крикнул: «Выстрел!» Но вместо нормального выстрела получился «пшик». Мина, как в замедленном кино, вылетела из ствола и, отчетливо наблюдаемая всеми, плюхнулась на землю в 15 метрах от миномета. Сейчас должен последовать взрыв. Кто-то меня сбивает с ног, и вся наша группа плашмя бросается на землю. Проходит несколько секунд – разрыва нет. Я сбрасываю с себя чью-то массивную фигуру – оказывается, Борис Кононов – подполковник, переводчик, он же и помощник генерала Курочкина – решил меня прикрыть. Встав на ноги, начинаю приводить себя в порядок – ведь в пыли с ног до головы. Вяло стали подниматься и все остальные. Выбивая пыль и помогая друг другу, мы наконец приобрели более-менее приличный вид. Начали разбираться с причинами происшествия. Оказывается, такого типа явления здесь бывают частенько: очень высокая влажность влияет на дополнительные заряды мины. Они быстро отсыревают, и, хотя воспламеняется вышибной патрон, подвешенные в мешочках заряды не загораются. От такого вялого выброса не становится на боевой взвод даже головной взрыватель у мины (ГВМЗ), поэтому она падает вблизи миномета, как болванка. Этот эпизод нас, увы, не украшал, однако позволил сделать важные выводы по боеприпасам и, в частности, относительно сохранения дополнительных зарядов к минометам. Было категорически отмечено, что герметическую упаковку зарядов надо нарушать только в последний момент – непосредственно перед стрельбой, но не раньше, чем за час до стрельбы. Время, отведенное для работы в Анголе, пролетело быстро. Мы все уже привыкли к суровым условиям быта, примерились к деятельности ангольских войск и флота, к жизни и работе нашего советнического аппарата. Кстати, высокое впечатление произвели на нас экипажи кораблей Военно-морского флота СССР, которые стояли в период нашего пребывания в Анголе на базе Луанды, высокий уровень подготовки и порядка, наш мощный узел связи, обеспечивающий все виды связи со всем миром. Мне доводилось не один раз докладывать министру обороны и начальнику Генерального штаба о ходе работы.

В целом у нас сложилось достаточно хорошее впечатление о Вооруженных силах Анголы, о направленности и эффективности работы нашего советского аппарата. Достаточно сильно выглядел ангольский офицерский корпус в целом. Особо выделялись сам министр обороны, начальник Генштаба и весь Генштаб, 4-й и особенно 5-й военные округа, а также две десантно-штурмовых бригады (последние мало в чем отставали от подготовки наших советских десантников). Во всем этом просматривалась и личная заслуга генерал-полковника К.Я. Курочкина.

Но были и просчеты, в том числе на высоком уровне. Например, главнокомандующий Военно-морского флота явно еще не приобрел должного опыта, однако, желая иметь возможно больший вес, он старался достичь этого путем более четкого разграничения своего положения со всеми остальными подчиненными (редко посещал корабли и береговые части и т. д.). Корабли выглядели прилично, но жесткая дисциплина была не везде. Однажды мы вышли на дежурном сторожевом корабле для изучения условий организации обороны входа в гавань и ее осмотра. Обследовали и наш подорванный в результате диверсии сухогруз: оказалось, аквалангист установил радиоуправляемое взрывное устройство, и ночью наше судно, стоявшее на рейде, было подорвано.

На обратном пути к нам пристроилась огромная акула. Шла она слева по борту, нос в нос с кораблем. Я подумал: «Ну и пусть себе развлекается». Вдруг неожиданно для всех началась стрельба – это офицер из береговой службы, бывший в числе сопровождавших, открыл по акуле стрельбу из пистолета. Особого вреда ей не причинил, она отошла на почтительное расстояние, однако продолжала эскортировать наш корабль. Бестолковая стрельба наделала беды. Дело в том, что была приличная волна, корабль покачивало, а у офицера навыков стрельбы из пистолета в таких условиях, видимо, не было. Один выстрел угодил в бронированную палубу, пуля срикошетила и ранила матроса. Печально, но хорошо, что хоть кончилось так, могло быть хуже. Матроса унесли в кубрик для оказания помощи, а офицера увели – очевидно, для нахлобучки.

В целом же причин для беспокойства в отношении Военно-морского флота Анголы не было. А вот с Главнокомандующим Военно-воздушными силами, именно с ним лично и из-за его персоны, проблемы возникали. Генерал Карейра в недалеком прошлом, то есть при Нето, был министром обороны. Кстати, я с ним был знаком с 1976 года. Тогда обстановка была крайне тяжелой и лишь помощь СССР, Кубы и других социалистических стран фактически решила судьбу молодой республики. Когда была отражена вылазка международной контрреволюции в 1976 году, то первый президент Анголы направил молодого министра обороны страны в Советский Союз для приобретения опыта – Карейра был по специальности летчик. Министр обороны СССР и Генштаб в свою очередь послали его в Прикарпатский военный округ и цель мне, как командующему округа, разъяснили. Мы показали Карейре, как готовятся и проводятся учения, особенно с боевой стрельбой, различные специальные занятия, особенно по огневой и технической подготовке, поделились, как мы добиваемся высокой выносливости и физической подготовки, крепкого морального духа. Естественно, большое внимание уделили вопросам организации взаимодействия пехоты и танков; пехоты и танков с артиллерией и авиацией. Не знаю, что у него осталось в памяти (а человек он умный), но насыщенность пребывания в нашем округе в эти несколько дней была высокой. Со временем Карейра все-таки был перемещен с поста министра обороны на должность Главнокомандующего Военно-воздушными силами, то есть по его специальности. На место министра обороны был поставлен общевойсковой офицер генерал Педале. Являясь человеком самолюбивым и крайне честолюбивым, Карейра, конечно, затаил обиду. Внешне этого он особо не показывал, но держался обособленно и независимо, вроде ВВС – это не часть Вооруженных сил Анголы, а самостоятельный, подчиненный лишь президенту вид Вооруженных сил. В кругу непосредственно своих подчиненных демонстрировал «безразличие» к документам (приказы, директивы, телеграммы и т. д.), подписанным Педале, считал их вздорными, нецелесообразными, которые можно и не выполнять. Поэтому никаких своих распоряжений в развитие указаний министра обороны он не давал. Правда, молчаливо соглашался с теми распоряжениями, которые отдавал по этому поводу Главный штаб ВВС. Положение же начальника Главного штаба было крайне тяжелое: он непосредственно был подчинен Главкому ВВС, то есть генералу Карейре, и в то же время он обязан был организовать выполнение всех приказов и директив министра обороны и начальника Генерального штаба. Ситуация с Главнокомандующим ВВС, конечно, беспокоила всех. Среди руководства советнического аппарата ходила идея «выдвинуть» Карейру на любую другую должность, лишь бы убрать с поста Главкома ВВС. Зная его характер, от него можно было ожидать всякое, особенно при обострении военно-политической обстановки в стране. Наша группа (в том числе и я) разделяла это мнение. Однако перемещение сделать было не так просто. С одной стороны, он пользовался большим авторитетом у народа, в кругу политиков всех мастей слыл крупной фигурой, был хорошо известен и влиятелен среди руководства Португалии, что являлось важнейшим фактором для Анголы, которая продолжала поддерживать самые тесные связи со всеми португальскими структурами. Запад смотрел на Карейру лояльно, видимо, импонировало то, что он мулат, внешне больше похож на европейца, чем на африканца, только кожа смуглая, а остальное – внешний облик, манера говорить, держаться, жесты – все как у европейца.

Но внутри Анголы Главком ВВС был головной болью для всех. Тревожило, что, имея в руках такую силу, он будет представлять большую опасность, если в один из напряженных периодов обострения отношений с оппозицией вдруг начнет «качаться». Но пока обстановка с подготовкой ВВС (особенно летного состава), подготовкой кадров для авиации в специально созданной для этого авиационной школе, материально-техническим состоянием выглядела нормально. А чтобы своевременно принять меры по недопущению антиправительственных и антинародных выпадов со стороны Карейры, решили окружить его наиболее преданными президенту и министру обороны офицерами и в дальнейшем укреплять это кольцо. Итак, наша работа в Анголе в первый наш заезд закончилась. Итоги были положительные, но вез я с собой в Москву и много вопросов. Это был результат наших наблюдений, пожеланий Главного военного советника, министра обороны, Генерального штаба Анголы и, наконец, президента страны. Учитывались просьбы и пожелания наших кубинских друзей. Одновременно мы составили всеобъемлющий план дальнейшего развития Вооруженных сил Анголы. План был одобрен президентом Душ Сантушем и явился для министра обороны и Генштаба ВС Анголы основным документом.

Во время перелета из Африки в Москву я обдумывал свой будущий доклад «в верхах». И по приезде доложил следующее.

Военно-политическая обстановка в Анголе и вокруг нее остается напряженной. Борьба приобретает все более острый характер. Вашингтон и Претория преследуют цель изменить ситуацию на юге Африки в свою пользу, углубить раскол «прифронтовых» государств, заставить их отказаться от поддержки национально-освободительных движений, навязать решения, закрепляющие неоколониалистские порядки в Намибии, усилить экономическую экспансию, обеспечить себе надежный доступ к стратегически важным запасам сырья и в конечном итоге восстановить и упрочить свое политическое влияние в районах Южной Африки. Для достижения этих целей Соединенными Штатами избрана стратегия постепенной, а затем и полной ликвидации советского и кубинского присутствия в регионе. ЮАР по указке США усиливает военное давление на ангольское руководство, готовит очередную крупномасштабную провокацию против НРА. Юаровцы возобновили нарушения воздушного пространства Анголы, усилили наземную разведку. Принимаются меры по наращиванию группировки сухопутных войск непосредственно на границе с Намибией и в незаконно оккупированной южной провинции Анголы – Кунене. Определяющим фактором, дестабилизирующим военно-политическую обстановку в Анголе, являются агрессивные действия ЮАР и дальнейшая активизация бандформирований УНИТА, возрастание их диверсионно-террористической деятельности в центральных и западных районах страны. В связи с этим был рассмотрен на месте поставленный кубинскими товарищами вопрос о создании надежной обороны на юге НРА. После приведения аргументированных обоснований кубинцы согласились с нашими предложениями о построении в южных районах Анголы глубокой обороны с сохранением передового рубежа, занимаемого в настоящее время ангольскими войсками, и созданием ряда промежуточных позиций в глубине. Однако требуется дальнейшая работа с кубинским военным руководством в НРА по выработке согласованных рекомендаций для ангольской стороны и дальнейшему улучшению взаимодействия между советским советническим аппаратом, кубинской военной миссией и руководством Вооруженных сил НРА. В этих целях предусматривается использовать поступившее приглашение кубинской стороны и направить в Гавану на отдых Главного военного советника в Вооруженных силах НРА генерал-полковника К.Я. Курочкина. Главной задачей Вооруженных сил НРА на этом этапе остается обеспечение коренного перелома в борьбе с контрреволюцией и отражение агрессии со стороны ЮАР. Серьезное поражение прежде всего бандформирований УНИТА значительно укрепило бы позиции существующего строя в Анголе как во внутреннем плане, так и на переговорах с США и ЮАР. Поэтому особое значение для защиты Анголы имеет всесторонняя военная помощь, оказываемая ей Советским Союзом, а также нахождение на ее территории контингента кубинских войск. Следует отметить, что Вооруженные силы НРА за первую половину 1980-х годов значительно окрепли и способны были вести борьбу с контрреволюционными бандформированиями УНИТА и отражать агрессию извне. Усилены сухопутные войска. Созданы национальные ВВС и войска ПВО. В целом в ангольской армии техники и вооружения для войск, авиации и флота НРА (с учетом предусмотренных поставок) было достаточно для выполнения Вооруженными силами задач по защите Отечества. Однако была потребность в дообеспечении войск стрелковым оружием, средствами связи и некоторыми другими видами военного имущества. Сказывалась недостаточная укомплектованность войск личным составом и его невысокое морально-политическое состояние.

По рекомендации советской стороны начата одна из важнейших операций против УНИТА в провинции Мошико. В зависимости от ее результатов рекомендовано подготовить и осуществить аналогичную операцию и в провинции Квандо-Кубанго. Успешное проведение операции в этих провинциях существенно подорвало бы позиции главной группировки УНИТА – первого стратегического фронта и создало бы условия для коренного перелома в вооруженной борьбе с контрреволюцией.

В складывающейся обстановке особое значение приобретает согласованность советской и кубинской линий при выдаче рекомендаций ангольской стороне. К сожалению, в последнее время у кубинских товарищей просматривалась тенденция в одностороннем порядке выходить на местную сторону, вносить коррективы в ранее совместно выработанные и переданные ангольскому руководству рекомендации (это относится и к операциям в провинциях Мошико и Квандо-Кубанго). Данный вопрос заслуживал внимания. Представляется целесообразным – предлагал я – обсудить его на двусторонней встрече в Москве.

Таким образом, крупная проблема с Анголой была решена. Конечно, все это сделать было не просто. Но нужно. И главное – во имя жизни.

В Москве мой доклад был воспринят нормально на всех уровнях. Просьбы и пожелания, привезенные мной, легли в основу разработки плана оказания помощи Анголе на перспективу. В то же время с момента образования Республики Анголы (1975) и возникновения в связи с этим оппозиции и столкновений с ней нами проводился поиск путей к примирению. Наша позиция была такой: оппозиция должна принять условия, которые продиктует Душ Сантуш. Однако Савимби, поддерживаемый Западом, с этим не соглашался и выставлял свои условия. Естественно, в потенциале напряжение оставалось. Тем более что Ангола передавалась, как раздражительная эстафетная палочка, от Форда – к Картеру, от Картера – к Рейгану в обстановке все повышающегося накала.

Ясное дело, что наиболее широкое поле для антисоветской деятельности было, конечно, у Рейгана, чему немало поспособствовали и ввод советских войск в Афганистан, и появление крикливых диссидентов, и «умышленное» сбитие южнокорейского «боинга». А уж «вмешательство» Советского Союза в дела Анголы США и вовсе использовали на всю катушку. В ангольской проблеме Рейган занимал жесткую позицию изгнания советского духа из этой страны и, разумеется, утверждения здесь своего влияния. Поэтому, действуя через свои спецслужбы (ЦРУ и т. п.), а также опираясь на агрессивность ЮАР, американская администрация постоянно подталкивала ангольскую оппозицию в лице УНИТА и ФНЛА к активным действиям, преследуя конечную цель – свержение МПЛА – Партии труда и установление проамериканского режима. Почему же Рейган не делал это прямо и откровенно, а, как правило, руками других? Потому что американцы опоздали: когда из страны выпроваживали португальцев, то руководство страны пригласило представителей Советского Союза. Во-вторых, американцы всегда стремились загребать жар чужими руками – им потери ни к чему, тем более после Вьетнама. В-третьих, они и так держали здесь за горло экономику, а следовательно, и всю Анголу. Главными источниками наполнения бюджета этой страны были: нефть – 90 процентов, алмазы – 5 процентов, кофе – 5 процентов. Всю добычу нефти осуществляли США. Какое количество добывалось – известно было только США. Но по договору США, независимо от объема добычи, ежемесячно перечисляли в Национальный банк Анголы установленную годами сумму. Когда же кто-то заикнулся о том, что надо эту отрасль национализировать, оказалось, что никто, кроме специалистов США, не может ни эксплуатировать, ни тем более разрабатывать новые скважины в ангольских условиях, где шельф имеет нефтеносные пласты под углом и на большой глубине. Что касается алмазов, то ангольцы тоже не знали, сколько их добывалось, они ежегодно лишь получали стабильную сумму от компании «Бельгия и Ко». И только сбор и переработка кофе находились в руках государства. В этих условиях американцам не было смысла скрещивать шпаги. Они и так имели дармовой источник прибыли. Однако для них лучше было бы, конечно, если бы и режим был полностью марионеточным. В том же году, когда мы посетили Анголу, ее руководство ближе к зиме приехало в Москву для уточнения некоторых вопросов по плану поставок. Кстати, вместе с ними приехали и кубинцы, которые представляли интерес своей группировки в Анголе. С самого начала переговоры приобрели несколько напряженный характер: они привезли цифры, которые были значительно выше тех, что были нами согласованы и занесены в план. Очевидно, ангольские товарищи под давлением наших кубинских друзей решили пересмотреть позиции с целью увеличения поставок всех видов, хотя это ничем не подкреплялось. Было видно невооруженным глазом, что значительная часть цифр по поставкам оружия и техники была надумана. Поэтому, не накаляя ситуацию, наше руководство хоть и согласилось изменить некоторые цифры в сторону увеличения, но принципы поставок сохранило. Все, что требуется для существующей армии и флота, причем на год вперед, Ангола должна иметь (в том числе и на мобилизационное развертывание). При этом предусматривалось, что Вооруженные силы будут вести боевые действия непрерывно. Словом, общий знаменатель все-таки был найден.

Не прошло и полгода, как обстановка на юге Анголы начала резко обостряться. Дело в том, что в Намибии, являющейся южной соседкой Анголы, начинались революционные преобразования, что полностью шло вразрез с интересами ЮАР. Поскольку движущей силой Намибии была политическая организация народа СВАПО (лидер Нуёма), то войска ЮАР, проводя карательные экспедиции по ликвидации этой политической организации на территории Намибии, вышли и на южную часть Анголы – тоже якобы в поисках отрядов СВАПО. Таким образом, ЮАР дважды нарушила международные конвенции: преследования СВАПО недопустимы, так как эта партия признана ООН как представитель своего народа; вторжение же на территорию Анголы означает попрание ее суверенитета.

ЮАР ставила своей конечной целью разгромить все демократические институты и саму демократию не только в Намибии, но и в Анголе. Не ликвидировав в Анголе МПЛА – Партию труда, ЮАР не сможет добиться уничтожения СВАПО в Намибии, а значит, не сможет добиться и установления в Намибии марионеточного режима.

Итак, ЮАР создает на севере Намибии крупную группировку сухопутных войск и авиации. Когда же Ангола заявила официальный протест, предупреждая ЮАР о последствиях ее возможной агрессии, последняя обосновала свои действия борьбой со СВАПО. Но через несколько дней, нанеся массированный удар авиацией по передовым частям 4-го и 5-го военных округов Анголы (а они с момента начала сосредоточения войск ЮАР на севере Намибии заняли оборонительные рубежи), юаровцы перешли в наступление на четырех направлениях: вдоль дороги на Шианге, по реке Кунене, на Кувелаи и по руслу реки Кубанго. Надо отметить, что правительственные войска Анголы в целом сражались уверенно и, несмотря на значительный ущерб, который они понесли от бомбоштурмовых ударов авиации противника и обстрела его артиллерии, рубежи были удержаны на всех направлениях, за исключением одной бригады в центре боевого порядка 5-го военного округа. Здесь особо свирепствовала юаровская авиация, и это сказалось на состоянии частей. Бригада дрогнула и начала отходить. Противник, введя свежие силы, продолжал теснить бригаду на север. Неся большие потери, ангольская бригада отошла за двое суток на 70 километров. Командующий округа перебросил на это направление свой резерв и тем самым поставил заслон. Опираясь на него, бригада остановилась, однако потеряла при отходе все БТРы, тяжелое оружие и 50 процентов личного состава. Противник между тем подбрасывал новые части.

Но и ангольское командование не дремало. На направление вклинения войск ЮАР была брошена авиация, которая хорошо проутюжила противника. Сюда же были направлены резервные части. Для нанесения поражения атакующим юаровцам максимально использовалась артиллерия. На третий день наступление противника было везде приостановлено, правда, с обеих сторон активно велся артиллерийский и минометный обстрел. Авиация проводила разведывательные полеты и штурмовые действия по отдельным объектам. У противника наблюдалось масштабное передвижение войск (как выяснилось позже, это была имитация – надо было нагнать страху), в связи с чем в штабах и на командных пунктах правительственных войск Анголы и в гарнизонах кубинских войск поднималось напряжение. Возможно, распространение слухов было делом рук противника, который наверняка имел в высшем эшелоне власти Анголы своих сторонников (кстати, такая ситуация имела место во многих странах Африки, Ближнего и Среднего Востока), или же сложившаяся на юге страны сложная обстановка действительно повергла всех в состояние страха. Президент Душ Сантуш вынужден был обратиться за помощью к кубинским друзьям. Командующий кубинской группировкой генерал Поло вместе с секретарем ЦК Компартии Кубы Рискетом, оценив обстановку, пришли к выводу, что кубинским войскам втягиваться в боевые действия нецелесообразно. Наоборот, им надо на занимаемом рубеже (то есть на рубеже Бенгельской железной дороги) капитально оборудовать позиции, а правительственным войскам, чтобы сохранить свои силы, отойти на этот рубеж и дальше противника не пропускать. С таким предложением они вышли на своего Верховного главнокомандующего. Фидель Кастро с позиции государственного деятеля выбирает из двух зол меньшее и, согласившись со своими представителями в Анголе, пишет Душ Сантушу (позже, когда я опять вернулся в Анголу, мне довелось это письмо прочитать): «Дорогой брат! Для сохранения молодой республики нужны Вооруженные силы. Погибнут Вооруженные силы – погибнет и республика. Поэтому как бы это больно ни было, но в сложившейся обстановке у тебя только один выход – отвести свои войска на рубеж Бенгельской железной дороги и на этой позиции вместе с нашими воинами дать противнику генеральное сражение. Уверен, что он потерпит поражение, а войска Анголы затем смогут гнать юаровцев за пределы своей страны. Только отвод армии на указанный рубеж может ее спасти от разгрома, а вместе с этим и спасти республику». (Письмо дается в сокращенном виде.) Душ Сантуш немедленно передает это письмо телеграммой в Москву и, в свою очередь, тоже просит совета, поддерживая при этом рекомендации Ф. Кастро. Срочно собирается Политбюро ЦК КПСС. Докладывает обстановку и письмо секретарь ЦК Б.Н. Пономарев. Вывод – согласиться с Ф. Кастро. Генсек Ю.В. Андропов говорит: «Предварительно соглашаемся, но военным надо еще раз взвесить и доложить».

Д.Ф. Устинов с заседания приезжает в Генштаб и объявляет Н.В. Огаркову: «Политбюро решило поддержать предложения Фиделя Кастро». Начальник Генштаба вызывает меня. Прихожу. У него сидит Петр Иванович Ивашутин – начальник Главного разведывательного управления. Николай Васильевич объявил решение министра обороны, точнее, Политбюро ЦК и, выжидая, посмотрел в мою сторону. Для меня это уже не было неожиданностью, так как мне позвонил К.Я. Курочкин и сориентировал о существовании письма Ф. Кастро.

– Думаю, что это поспешное решение, – сказал я. – Товарищ Ф. Кастро опирается на доклады своих соратников, но сам лично он обстановку не видел и ее не знает. А если бы увидел, то принял бы решение полярно противоположное.

– Почему? – допытывался Огарков.

– Во-первых, войска Анголы подготовлены и способны отстоять свое государство; во-вторых, отвод таких войск нанесет непоправимый моральный ущерб личному составу, а офицеры вообще сочтут это за предательство; в-третьих, почуяв кровь, после отката правительственных войск волки-юаровцы будут переть и дальше, до Луанды включительно; в-четвертых, отходить на рубеж кубинских гарнизонов – это значит надо отступить в глубину приблизительно на 300–350 километров. Другими словами, надо без боя отдать противнику одну треть страны; в-пятых, это не просто одна треть страны – это житница государства: здесь все зерно, мясо, овощи; в-шестых, это означает отдать все основные ископаемые богатства страны, так как они сосредоточены именно здесь. Поэтому в последующем выбить юаровцев отсюда будет невозможно, если тем более они пустят здесь корни – создадут производства и т. д. Но самое главное – Вооруженные силы Анголы способны, как я сказал, сражаться. Переговорите на эту тему с генералом Курочкиным. Ну с какой стати надо отводить войска? У нас нет для этого никаких оснований.

– Я уже говорил с Курочкиным. Он мне звонил, – сказал Огарков.

– Думаю, что Валентин Иванович доложил убедительно, – начал П.И. Ивашутин, – к тому, что уже сказано, могу добавить, что крупных резервов у противника нет. Поэтому принципиально нарастить удар вводом больших резервов он не способен. Надо держаться, на мой взгляд, на тех рубежах, которые сегодня занимают правительственные войска.

Николай Васильевич, не говоря нам ни «да», ни «нет», снимает трубку «кремлевки» (правительственная АТС).

– Андрей Андреевич, это Огарков вас беспокоит. Я по поводу Анголы. Ситуация такая, что отводить правительственные войска нецелесообразно. Я понял вас так, что вы военных поддержите? Спасибо, Андрей Андреевич. Огарков положил трубку и сказал, что Громыко будет голосовать так, как считают нужным военные, после чего предложил пройти к Устинову и доложить наше мнение. Мы согласились. Тогда он, позвонив министру, просит принять троих. Устинов согласился. Заходим. Министр обороны на взводе: – Уже договорились? Ну, ну! Выкладывайте. – Дмитрий Федорович, позвольте генералу Ивашутину доложить о противнике, то есть о войсках ЮАР. Затем генерал Варенников сообщит о правительственных войсках Анголы, а уж потом я с небольшим резюме. – Докладывайте. П.И. Ивашутин разложил по полочкам войска ЮАР, как это было и в кабинете Огаркова, добавив, что Савимби, то есть УНИТА со своими бандами, нигде не высовывается. На наш взгляд, они выжидают – как в принципе будет развиваться обстановка. И кроме того, сейчас для Савимби невыгодно выступать под знаменами ЮАР, поскольку население ненавидит юаровцев. Устинов не перебивал, но и не проявлял интереса к тому, что говорилось. Когда Петр Иванович закончил, министр, не комментируя сказанного, перевел свой взгляд на меня. Я о правительственных войсках доложил подробно, так как уровень их высокой подготовки видел лично. В способности продолжать удерживать занимаемые рубежи сомнений не должно быть. Соотношение сил сейчас на этом южном направлении приблизительно равное, поэтому отвод войск ничем не объясним. Представляя уже содержание выводов, которые хотел сделать Огарков, министр обороны решил его упредить: – Странные вы люди! Дальше формальных цифр и фактов ничего не хотите видеть. Ведь здесь не просто боевые действия, а политика. И когда вмешиваются в события лично главы государств, то их высказывания, их рекомендации должны быть поставлены во главу. У нас есть мнение Фиделя Кастро. Это мнение поддержано Душ Сантушем. О чем может идти речь? А вы о каком-то соотношении сил, о каких-то резервах, об уровне подготовки… При чем здесь все это, когда дана принципиальная рекомендация – отвести. А глава государства, то есть глава Анголы, говорит: «Правильно, я согласен». – Дмитрий Федорович, – начал Огарков, – если бы Душ Сантуш не сомневался в целесообразности отвода войск Анголы с юга страны, он бы не обратился к Советскому Союзу. Фактически он оказался в неловкой ситуации: Фидель прислал ему решение – отвести. А на чем оно может базироваться? На докладе руководителей кубинской группировки в Анголе. А они, находясь в Луанде, видят столько же и даже меньше, чем Душ Сантуш. Президенту Анголы было бы некорректно вступать в спор с Фиделем Кастро. Вот он и вышел на Советский Союз, как на старшего брата, который рассудит и поможет правильно сориентироваться.

– А старший брат решил их обоих поддержать! – категорически обрезал Устинов.

– Почему же? Решение, как я понимаю, еще не принято. Во всяком случае, из разговора с Андреем Андреевичем Громыко я сделал вывод, что Генеральный секретарь поручил всем и в первую очередь военным обсудить этот вопрос и доложить предложения.

– А почему вы с Громыко обсуждаете этот вопрос? Вам что, министра обороны недостаточно?

– Дмитрий Федорович, во-первых, я имею право любой военно-политический вопрос обсуждать с любым государственным деятелем вплоть до Верховного главнокомандующего – я же начальник Генерального штаба, а не начальник канцелярии; во-вторых, зря вы меня в чем-то подозреваете – я не имел цели выяснять, как проводилось заседание Политбюро, но я хотел в лице Громыко приобрести нашего сторонника: если Министерство обороны и Министерство иностранных дел будут единогласны, то остальные поддержат. В-третьих, Андрей Андреевич сам мне сказал, что Политбюро никаких решений не принимало, была лишь поставлена задача – вопрос уточнить и выйти с предложениями на вечернее заседание.

Дальше у них, то есть у Устинова и Огаркова, началась перепалка: Дмитрий Федорович, существенно отклонившись от темы, обвинял Огаркова во всех грехах, а Николай Васильевич убеждал министра обороны в том, что он должен прислушиваться к мнению Генерального штаба, который никогда не подведет ни Верховного, ни министра обороны, ни страну в целом. «А вы, – заключил Огарков, – игнорируете Генштаб и слушаете каких-то шептунов. В связи с этим я вам, Дмитрий Федорович, заявляю, что Генеральный штаб категорически возражает против отвода правительственных войск на юге Анголы. Если бы в свое время прислушались к Генштабу, то не было бы сегодня проблем и с Афганистаном». Николай Васильевич явно вспылил. Да и с кем это не бывает.

На этом заседание у министра обороны закончилось, и мы опять вернулись в кабинет Огаркова. Петр Иванович начал нажимать на него, чтобы он вышел на Андропова и попросил, чтобы на заседание Политбюро вызвали начальника Генштаба. Я поддержал Ивашутина. Но Николай Васильевич отказался делать это, и, видно, он был прав. Уже и так отношения между министром обороны и начальником Генерального штаба приобрели уродливую форму. А такой шаг не только усугубил бы их, но со стороны был бы оценен отнюдь не в пользу Огаркова, что в конце концов боком вышло бы всему Генштабу. В общем, решили, что я к утру следующего дня подготовлю документы (в основном карты, диаграммы, графики), которые бы наглядно показывали, что отходить нет смысла. И при первом требовании вместе с письменной справкой все это можно было бы представить министру обороны или в верха. После вечернего заседания Политбюро Устинов, не заезжая в Генштаб, отправился на дачу, но из машины позвонил Огаркову и сказал, что решение осталось в силе – войска надо отводить. Естественно, по телефону много не скажешь, но, как рассказал Николай Васильевич, уже утром следующего дня будет полностью оформлено решение. Учитывая такой оборот и не теряя последней надежды, мы договорились с Огарковым с утра представить министру все документы, подробно растолковать ему все обстоятельства и убедить, чтобы он доложил на Политбюро: мнение военных, начиная от советского военного советника в Анголе и до министра обороны СССР, едино – надо сражаться за интересы молодой республики и лозунг должен быть один – «Ни шагу назад!». Так и сделали. Утром я, захватив документы, еще до приезда министра сидел в его приемной и ждал. Как только Устинов подъехал, подошел начальник Генштаба, и мы вдвоем вошли к министру. Огарков спокойно, как будто никаких обострений не было, сказал: – Дмитрий Федорович, как вы и ориентировали нас, сегодня утром должно объявляться окончательное решение по Анголе. В связи с этим просим вас взять с собой на заседание вот эти документы, содержание которых мы сейчас доложим. Документы были весьма наглядны и убедительны. Около часа мы подробно докладывали их содержание и самое главное – как с ними обращаться. Дмитрий Федорович заинтересовался и даже задавал вопросы, что уже говорило о том, что он может нашими материалами воспользоваться. Особенно важно было продемонстрировать на Политбюро карту, на которую были нанесены противостоящие группировки и наглядно продемонстрированы их состав, ближайшие резервы, размеры района, который предлагается отдать противнику без боя, и что в связи с этим может потерять Ангола.

Министр обороны отправился на заседание, а мы – к себе и стали ждать решения. Но долго томиться не пришлось – буквально через час Устинов вернулся. Его помощники позвонили нам: министр, еще находясь в машине, вызывает нас обоих. Мы зашли в приемную. Из кабинета вышел помощник министра и пригласил нас войти. Устинов, ожидая нашего появления, изготовился к действиям. Когда мы вошли, он взял пачку документов, которыми мы снабжали его перед заседанием, подошел к торцу большого стола и с силой бросил эту пачку на стол так, что она рассыпалась по всему столу, а несколько листов упало на пол. Никто не пошевелился. Тут министр, не выбирая выражений, буквально обрушился на нас:

– Вы вечно… (дальше следовало то, чего я от него еще ни разу не слышал, и ему это даже не шло). Упрямо пробиваете вопреки здравому смыслу. Это вы, – Устинов угрожающе мотал пальцами в мою сторону, – затеяли эту кашу с Анголой! Раз затеяли, то сами и расхлебывайте. Сегодня же вылетайте в Анголу и доводите все до конца.

– Есть, товарищ министр обороны, вылететь в Анголу! – с удовольствием повторил я распоряжение Устинова, как приказ для исполнения. Но я умышленно не сказал «сегодня», потому что такой срочный вылет надо все равно готовить сутки.

Зашел адъютант Устинова, собрал все документы. Огарков остался, а я ушел к себе. Тут же дозвонился до Курочкина в Луанду, рассказал обстановку, попросил, чтобы министр обороны Анголы отдал распоряжение – «Стоять насмерть!». Сообщив, что через полтора-двое суток буду в Луанде, я попросил предупредить кубинских друзей, чтобы они не настаивали на отводе войск до моего приезда.

Потом занялся непосредственно командировкой. Первым делом набросал задание самому себе. Затем поручил заместителю начальника ГОУ собрать мне команду из девяти человек, перечислил вопросы, которые буду решать (команду надо собирать под задачи). Отдал распоряжение в Главный штаб ВВС о подготовке чартерного полета на завтра, а возможно, и раньше. Одновременно по этому вопросу заготовил в Анголу телеграмму за подписью начальника Генерального штаба. После обеда утвердил у Огаркова все документы и начал конкретно готовиться к поездке, в основном изучал справки всех видов.

И на этот раз я летел по тому же маршруту и в то же ночное время, и опять меня в Алжире среди ночи встречал наш посол Василий Николаевич Таратута. В Луанде встретились с нашим послом А.Ю. Калининым, Главным военным советником генералом К.Я. Курочкиным и командующим кубинской группой войск генералом Поло. Здесь же, на аэродроме, по просьбе кубинцев я дал согласие приехать к ним уже сегодня, во второй половине дня. Мне же они сообщили, что накануне вечером, в связи с моим предстоящим прилетом в Анголу, из Гаваны прибыл куратор военных товарищ Рискет.

Генерал Поло уехал готовить встречу, а мы втроем (посол, Курочкин и я), расхаживая по перрону, беседовали о сложившейся ситуации. Я рассказал товарищам о возникших противоречиях и о том, что мы намерены все-таки убедить кубинцев (ангольцев убеждать не надо – они и так все поняли): отводить войска нецелесообразно. Посол категорически поддержал меня, сказав при этом, что отвод нанесет огромный ущерб моральному духу населения.

Приехав в резиденцию Главного военного советника, мы обсудили сложившуюся ситуацию с его аппаратом и условились о наших действиях. Договорились также, что через доверенное лицо президента офицера службы безопасности Роза-Мария Курочкин передаст Душ Сантушу, что я намерен просить принять меня после того, как у нас будет достигнута договоренность с кубинскими товарищами. Это, как выяснилось позже, полностью устраивало ангольскую сторону. Встреча без такой договоренности, конечно, ставила бы президента в сложное положение.

В установленное время я, генерал Курочкин и три моих помощника (остальные уже работали в Генштабе ангольских Вооруженных сил, изучая истинную обстановку) встретились с членом Политбюро, секретарем ЦК Компартии Кубы Рискетом, командующим кубинской группой войск в Анголе генералом Поло и другими кубинскими товарищами в их резиденции. После обычного протокольного обмена любезностями приступили к деловой части, при этом инициативу сразу хотел захватить Рискет, и я ему не препятствовал, хотя когда очередь дошла до меня, то я все-таки заметил, вроде бы в шутку: «А я-то по наивности думал, что, пользуясь статусом гостя, могу уже с порога докладывать, с чем я приехал». На что Рискет сразу отреагировал: «Мы советского генерала не считаем у себя гостем». Естественно, товарищ Рискет свое выступление полностью построил на письме Фиделя Кастро и принципиальной позиции, которая там изложена: единственное спасение в сложившейся ситуации – это отвод ангольских войск на юге страны на рубеж Бенгельской железной дороги, где расположены гарнизоны кубинских и воинских частей. А далее – совместные боевые действия по защите Анголы.

Акцент делается на значительные силы ЮАР, на то, что еще не подключались силы УНИТЫ плюс «…ограниченные боевые возможности правительственных войск». Более чем часовое выступление товарища Рискета носило характер безапелляционной констатации сложившейся ситуации, в которой есть только единственный выход – он изложен в письме Ф. Кастро. Следуя избранному Рискетом методу, я вместо более мягкой формы тоже решил называть все своими именами. И пошел по излюбленному методу: ставлю вопросы и сам на них отвечаю, причем с полным обоснованием. Если эти ответы оппонента не устраивают, он может предложить свои поправки. Сделав такую вводную, я спросил: «На основании чьих данных Верховный главнокомандующий Республики Куба сделал те выводы, которые изложены в письме к президенту Анголы и которые мы сейчас услышали?» И далее пояснил, что это могло быть только на основании того донесения и тех предложений, которые последовали от наших кубинских друзей.

Ну, а с кем эти предложения были согласованы? Практически ни с кем: ни с советскими военными, в том числе с генералом Курочкиным, ни с министром обороны Анголы, ни с другими ангольскими специалистами.

– Это согласовано с Генеральным штабом Вооруженных сил Анголы! – перебил меня Рискет.

Я многозначительно посмотрел в его сторону, сделал паузу, дав понять, что перебивать говорящего не тактично – я же его не перебивал! Но все-таки решил ему ответить:

– Надо внести ясность: согласовано не с Генеральным штабом, а лично с начальником Генштаба, который мне заявил (а я уже успел с ним встретиться), что это всего лишь его личное мнение, а не позиция Генштаба. Поэтому этот вывод ни с кем не согласован. И очень печально, что наша сторона вообще обойдена. А ведь во всех войсках Анголы находятся советские военные советники – специалисты высшего класса, и они способны оценить ситуацию на своем участке лучше, чем кто-либо. Кстати, оценки наших офицеров совершенно не расходятся с оценками офицеров ангольской армии.

И далее я изложил наши взгляды на уровень подготовки воинских частей 5-го, 4-го и 3-го военных округов, которые обороняют рубежи на юге и юго-востоке страны. Это сильные части, и они способны нанести поражение агрессору. Отвод войск без боя за многие сотни километров окажет более тяжелое морально-психологическое воздействие на воинов ангольской армии, чем отход с боями, хотя я лично верю в то, что ангольская армия устоит на занимаемых рубежах. Далее я перечислил, что конкретно входит в эту зону (800–850 километров по фронту и 300 километров в глубину – это около 250 тысяч квадратных километров), которую предполагается отдать без боя противнику, какие ископаемые здесь имеются и что эти богатства ЮАР, конечно, постарается сохранить за собой.

Далее поочередно выступали и докладывали свои соображения (в основном из области, за которую они отвечали) офицеры сторон, обосновывая ту позицию, которую они представляли.

Шесть часов бесплодного разговора завершились тем, что мы решили встретиться на следующий день с утра. Но и этот день прошел в переговорах и не дал результата. Разговор перенесли еще раз. Однако следующий, то есть уже третий, день нудных и бесплодных переговоров только ухудшил нашу внутреннюю обстановку. Накануне я переговорил с маршалом Огарковым и сообщил ему, что пойду на более решительный шаг. Он меня поддержал. Поэтому вечером третьего дня переговоров я сделал заявление. Я констатировал тупиковую ситуацию, в связи с чем предложил каждой стороне завтра утром выступить с радикальным предложением, которое бы вывело нас из этого тупика. Рискет и его товарищи согласились.

На следующее утро я заявил, что советская сторона вносит предложение: создать смешанную группу офицеров, которая должна выехать на юг страны, объехать все три округа, защищающие это направление, побывать в воюющих бригадах вплоть до переднего края и, на месте выяснив обстановку, сделать окончательные выводы – отводить войска или продолжать удерживать занимаемые рубежи. При этом предложил создать смешанную группу уже сегодня. Я также заявил, что советскую часть группы буду возглавлять лично, а Главный советский военный советник в Анголе генерал Курочкин выступит в роли заместителя руководителя советской стороны на этом выезде. Мы готовы вылететь уже завтра. Для кубинских друзей это было неожиданным шагом. Конечно, надо было посоветоваться. Они попросили получасовой перерыв. Мы спустились вниз понаслаждаться флорой и фауной. Кстати, у кубинцев были прекрасные огромные аквариумы и небольшие бассейны с фонтанами, где водились самые причудливые рыбы и другая морская живность (оказывается, вода была морская). Глядя на все это, конечно, отдыхаешь. Я сказал Константину Яковлевичу: «Хоть бы что-то похожее сделали у себя на территории в советской резиденции!» На что он мне ответил: «Вот когда всех врагов разгромим, тогда займемся рыбами и ракушками». В установленное время мы снова встретились с кубинскими товарищами. Рискет объявил, что они наше предложение принимают, но только просят начать поездку не завтра, а послезавтра. Что касается состава группы, то от кубинского штаба будет пять человек во главе с генералом… Рискет назвал его фамилию – тот встал и поклонился. В эту же группу входят начальник разведки и три оператора из штаба генерала Поло. «К сожалению, ни Поло, ни заместитель министра обороны, который сейчас находится здесь, поехать с вами не смогут, так как имеют от министра задание и его надо выполнить на этих днях», – заметил напоследок Рискет. Мы согласились с его предложениями, после чего договорились, что сегодня же составим проект плана действий нашей совместной группы и пришлем ему на согласование. Если будут какие-либо дополнения, можно вносить, мы заранее с ними соглашаемся. Наши действия спланировали следующим образом. Из Луанды на юг вылетаем самолетом Ан-24 Главного советского военного советника. Через два часа полета (около 800 километров) приземляемся на аэродроме в оперативных границах 5-го военного округа. Затем пересаживаемся на бронетранспортеры и совершаем 300-ки-лометровый марш-бросок до командного пункта округа на юг, где тоже имелся аэродром, однако лететь туда было уже небезопасно – свирепствовала истребительная авиация ЮАР. Поэтому и наша бронегруппа имела в своем составе средства ПВО – три «Шилки» и «Осу» плюс несколько операторов с переносными зенитно-ракетными комплексами «Стрела» (кстати, «Шилки» были также ориентированы и на стрельбу по наземным целям, что особенно эффективно). Кроме того, были стационарно установлены средства ПВО и по маршруту в трех пунктах на высотах. Для обеспечения безопасности от нападения наземного противника (а засаду на 300-километровом маршруте, конечно, реально можно ожидать в любом месте, тем более саванна таит в себе много неожиданностей), нашу группу сопровождал батальон правительственных войск.

Действовали, как спланировали. Вылетели рано. Долетели до аэродрома назначения без происшествий. В зоне аэродрома барражировало звено наших истребителей. Пересев на бронемашины, отправились дальше. На протяжении всего пути видны тяжелые следы действия юаровской авиации: сгоревшие автомобили, транспортеры и боевые машины пехоты, воронки от разрыва бомб на полотне и особенно по обочинам дороги, пролысины выгоревших от пожаров трав и кустарников. До самого места назначения никаких населенных пунктов не встречалось. Оказывается, эта дорога, построенная португальцами, умышленно не проходила через деревни – к ним отходили дорожные отростки. Видно, это целесообразно – обеспечивалась высокая скорость движения. Но мы, к сожалению, двигались медленно, со скоростью 40–50 километров в час, так как действующий впереди нас отряд обеспечения движения не мог двигаться быстрее – ему надо было гарантированно исключить возможный подрыв наших машин на минах противника. Вдоль дорог во многих местах видели, как местные жители работают в поле. Неподалеку от поля находились их хижины из камыша или чего-то подобного. Нам рассказали: в каждой хижине живет с детьми одна из жен главы семейства. А глава – отдельно. У него, как правило, от трех до пяти-шести жен (больше не прокормит). Они у него работают в поле, пасут скот и ухаживают за ним, кормят мужа и лечат его, если требуется, рожают ему детей, строят хижины, следят за огородом, приносят воду, а некоторые даже ходят на неопасную охоту (на птиц, змей и т. п.). На командный пункт 5-го военного округа мы прибыли в середине дня. Командующий округа подполковник Календа встретил нас настороженно, но проявил должное внимание и вежливость. Я знал, что все командующие войсками военных округов юга страны были, по просьбе Главного военного советника, извещены о том, что приедет наша группа и будет интересоваться уровнем подготовки, способностью вести боевые действия. Им также будут предлагать отойти на рубежи, где сейчас стоят гарнизоны кубинских войск, и надо доложить свое мнение. Между прочим, командующий округа окончил нашу Военную академию им. М.В. Фрунзе и немного говорит по-русски.

Заслушав командующего, мы приняли совместное решение поехать и посмотреть две бригады из четырех, побеседовать с офицерами и солдатами, после чего сделать вывод о состоянии обороны, возможностях и способностях ангольских войск. Итог подвести на командном пункте округа. Оставив одного офицера из нашей группы на КП округа, мы отправились в бригаду, что «сидит» на дорожном направлении. Однако кубинцы наотрез отказались ехать с нами, сказав, что они решат все вопросы здесь, на КП округа. Но затем, посоветовавшись, все-таки послали с нами одного своего полковника – начальника разведки штаба генерала Поло. Командующий округа поехал с нами. В бригаде мы выслушали командира, начальника штаба и отправились, уже пешком, сразу на передний край – нам сказали, что активная перестрелка была только вчера утром и уже более суток на передовой спокойно. Когда мы шли по первой траншее, я поражался мастерским избранием этой позиции – все прекрасно просматривалось на большое расстояние. Так можно было построить только в условиях отсутствия соприкосновения с противником и если работами руководил командир и инженер высшего класса. Оказывается, было и то, и другое, и третье. Траншеи проходили по песчаной местности, грунт был зыбким, поэтому стены траншей и окопов были «одеты» в щиты, сплетенные из прутьев. Кстати, местность здесь густо проросла кустарником, попадались отдельные деревья и клочки травы. Проходя роту за ротой, я отмечал множество стреляных гильз. Значит, здесь бывает горячо. Солдаты и офицеры выглядели очень довольно и во всех отношениях прилично. Возле одного солдата невольно застряли. Маленький, худенький, чуть больше автомата, но – улыбается. Увидев, что я с недоумением разглядываю его, командующий округа спросил солдата (наш переводчик, двухметровый Кононов, мне перевел): – Тебе сколько лет? – Уже больше двадцати. – Женат? – Да нет еще… – Что это ты? Женилка не выросла? – Да выросла. Денег еще не накопил. – А что ты такой худой? – Ну, зато я отлично стреляю и быстрее всех в роте бегаю. – Куда бегаешь – вперед или назад? – Куда прикажут, – не растерялся солдат, но невольно получилось, что солдат, не подозревая этого, поставил своего начальника в весьма пикантное положение. Тут вмешался ротный командир, лейтенант: – Это у нас хороший солдат. Он бы мог сейчас пострелять – по заказу с первой очереди сбивает. Но если мы стрельнем, то юаровцы начнут обстрел из миномета. Мы попрощались. Подарили солдатам различные советские военные значки, а ротным командирам – бинокли. Хоть с нами кубинцев и не было (полковник остался в штабе бригады), я все-таки спрашивал солдат и офицеров: «Вы сможете без посторонней помощи удержать этот рубеж, если противник навалится большими силами?» И везде я встречал один и тот же ответ: «Мы защитим свою землю».

На следующий день мы посмотрели еще одну бригаду. Выводы были приблизительно те же.

Но меня удивляло отсутствие реакции противника. Ведь он уже накануне знал, что наша группа обязательно появится на фронте. Когда же мы прибыли на передний край, то, конечно, юаровцы нас наблюдали. Наконец, им многократно представлялась возможность накрыть нас артиллерийско-минометным огнем и обстрелять пулеметами на переднем крае. Но ничего этого не делалось. Почему? Мы терялись в догадках.

Наиболее вероятны были две версии, хотя и они не были очень уж убедительны. Первая – позавчера в течение суток ангольской авиацией было проведено три массированных авиационных налета (два днем и один – ночью) с нанесением бомбоштурмовых ударов по скоплению войск противника в районах Эвале, Перейра, Миенга – это все неподалеку от госграницы Анголы с Намибией. Скопление было достоверным, а удары, конечно, оказались неожиданными и весьма эффективными. Кстати, в налетах принимали участие и кубинские летчики, что делает им честь. Так вот, возможно опасаясь подобных действий, противник решил пока «не трогать» ангольцев.

Вторая версия состояла в том, что работа нашей группы могла прикрываться мощными силами артиллерии, авиации и т. д. И если бы юаровцы начали обстрел, то отпор им был бы значительным и для них весьма опасным. Других предположений у нас не было. По части же информации, то есть к вопросу о том, как могли к ним просочиться данные о предстоящей нашей поездке, так это, как я уже говорил, «болезнь» всех стран Африки, Ближнего и Среднего Востока. ЦРУ не жалеет денег, лишь бы иметь свои глаза и уши буквально везде (кстати, сейчас такая же обстановка и у нас в России). И мы это отлично знали и совершенно не опасались того, что информация о наших планах просочится к спецслужбам США. Это даже лучше, что они будут знать о внимании Советского Союза к этой проблеме. Составив полную картину по 5-му военному округу, мы собрались у командующего на его командном пункте подвести итог. Предварительно я наедине переговорил с кубинскими товарищами и высказал им настроение солдат и войсковых офицеров – они готовы сражаться за свою землю с любым врагом.

Выступая перед собравшимися, я подробно пересказал, что мы видели. Особое внимание уделил настроениям личного состава, его боевому духу, готовности достойно встретить врага, если он вновь полезет. Обратил внимание на хорошо оборудованные ангольские позиции, достаточную обеспеченность вооружением и боеприпасами, нормальное материальное снабжение. И несмотря на все это, я выхожу с предложением, которое вызвало недоумение у всех – и у ангольцев, и у наших офицеров, и у кубинских друзей, чего я, собственно, и добивался. А если бы их недоумение переросло бы в возмущение, было бы еще лучше. Вот что я сказал в заключение: – Дорогие наши товарищи, конечно, мы помогали и будем помогать всячески и впредь, пока вы не приобретете полную самостоятельность и независимость. Мы благодарны вам за тот труд, который вы вложили в создание высокоподготовленных воинских частей, мы тем самым убеждаемся, что наша помощь идет на пользу. Все это хорошо. И самое главное – дух всего личного состава 5-го военного округа на должной высоте. Воины округа – это истинные патриоты, и они готовы защищать свою Родину. И все же мы должны быть реалистами. Мы не должны сбрасывать возможный вариант удара противника с многократным превосходством в силах, в том числе с применением танков. Тогда может разыграться трагедия похуже той, какая имела место в одной из ваших бригад. А для страны, для Анголы очень важно сохранить Вооруженные силы. Сохранив их, можно рассчитывать и на то, что будет сохранена и республика. Поэтому напрашивается вывод о том, что ангольские войска могли бы отойти на рубеж Бенгельской железной дороги, стать на одном рубеже с кубинскими войсками и совместно на этих позициях дать генеральное сражение тем, кто хотел бы посягнуть на Анголу. Мы хотели бы, чтобы командование округа хорошо взвесило «за» и «против» и доложило бы свое окончательное решение министру обороны. Если у командующего военным округом есть что сообщить нам, то мы готовы выслушать. Пока я говорил об обстановке, лица у всех были спокойные (я специально наблюдал за всеми), но как только перешел к предложению об отводе войск, то все, подняв недоуменно брови, сразу уставились на меня. Некоторые явно ничего не понимали и, недоуменно пожимая плечами, смотрели друг на друга. Первым начал командующий 5-м военным округом Календа. Без всякой дипломатии он сказал: – Товарищ генерал! Это ваше личное мнение, что надо отводить наши войска. Но я уверен, что у ваших коллег и у кубинских друзей другое мнение – надо удерживать рубеж. И мы будем его удерживать. У нас не было, нет и не будет другого мнения и решения. И нам нечего взвешивать «за» и «против». Уже все взвешено в боях. Эпизод с одной нашей бригадой не показательный. Главным показателем является то, что мы в основном отстояли свои позиции и нанесли ущерб агрессору. Мы ему так дали, что он смог только первые три дня вести активные действия, а затем занимался только обстрелом. А теперь вот вообще заглох. А если полезет, то получит еще. В ближайшее время мы намерены не отводить наши войска далеко в глубь нашей страны, а, наоборот, будем восстанавливать позиции бригады, которая временно отошла. И вообще меня удивила постановка вопроса. Вы же, товарищ генерал, видели, чем живут и чем дышат наши солдаты и офицеры! Я все это время был рядом с вами! А делать вывод о том, что можно было бы отвести, – это значит сказать нам, что мы ни на что не способны.

Ничего больше взвешивать мы не будем. Я прошу от имени нашего округа передать своему руководству благодарность за помощь и одновременно наше решение – удерживать занимаемые рубежи, оправдать ту помощь, которую нам оказывают, и оправдать надежды нашего народа по защите Анголы.

Я его слушал, и у меня все пело внутри. Конечно, я от ангольской стороны ожидал принципиально такого решения, но чтобы оно было высказано столь ярко и категорично… Это прекрасно! Когда говорил командующий, я наблюдал за кубинским генералом. Пару раз наши взгляды даже встретились. Я понял, что на него и его коллег выступление командующего произвело должное впечатление.

Подводя итоги нашего разговора, я отметил, что других слов и другого решения у командующего округом, конечно, быть не может. От имени всех присутствующих я поздравил его с успехом в прошедших боях, пожелал побед в грядущих сражениях по защите своего Отечества. И в заключение наградил его памятным подарком – пистолетом советского производства. Все были в восторге, за исключением кубинских друзей. Затем мы отправились в соседний округ. Там была приблизительно такая же картина. Может, с одной лишь разницей – командующий округом был еще более резок и принципиален. В третьем округе командующий оказался несколько либеральнее своих коллег, но в принципе тоже придерживался этих же взглядов.

Возвращаясь через несколько дней в Луанду, мы в самолете договорились с кубинским генералом, что он доложит обстановку своему руководству, а оно примет решение, когда нам встречаться для окончательного подведения итогов. Я попросил его в беседе с руководством подчеркнуть тот факт, что противник уже длительное время вообще не ведет активных действий, а в последнее время перестал и обстреливать.

Луанда нас встретила, как всегда, знойным солнцем, а в этот день еще и хмурым видом генерала Поло. Наверняка он через начальника Генштаба ангольской армии уже имел всю информацию о нашей работе на юге страны, о настроении командующих. Встретившись с ним, я изложил то же самое, что и генералу, который был в нашей команде, и мы условились, что он (Поло) или Рискет дадут знать – где и когда состоится заключительная беседа.

С момента нашего появления в Анголе прошло уже три недели. Юаровцы, кроме обстрелов, больше никаких шагов не предпринимали. Для нас было также принципиально важно, что у ЮАР и УНИТА не было и единства действий. Но поступали сведения, что Савимби готовит главные силы УНИТА к наступлению. Поэтому, чтобы сорвать его планы, министр обороны с Генеральным штабом и Главкомом ВВС Анголы в свою очередь готовили удары по «медвежьему углу» – так мы называли юго-восточный район Анголы, где базировалась УНИТА (Мукусо, Твежа и т. д.). Там нет не только медведей – вообще никакой живности. Как говорили ангольцы: «Там обитают только мухи цеце и УНИТА». На следующий день мы с генералом Курочкиным поехали на наш узел связи и переговорили с Москвой. В первую очередь я доложил обстановку начальнику Генерального штаба. Он сказал, что они тревожились и опасались, вдруг у меня ничего не получится с кубинскими друзьями. Я сообщил о предстоящей встрече с Риске-том. Затем он переговорил с Курочкиным. В тот же день мы побывали на кораблях нашего Военно-морского флота. В порту на нашей базе стояли пришвартованными эсминец, большой десантный корабль, подводная лодка (дизельная) и два сторожевика. Корабли и особенно их экипажи вызывали высокое уважение и гордость. Конечно, служба в Анголе – это не мед, тем более если службу здесь несешь без семьи. Тяжелое это дело.

Но все-таки ходишь по земле, пользуешься земными благами. А каково на корабле?! Мало того, что наши корабли базируются за тридевять земель, но они еще и уходят на месяцы в океан. Ничего вокруг. Только вода и небо да постоянная опасность.

Матросам и офицерам, конечно, приятно было встретиться и пообщаться с посланцами нашей Родины: как там, что там – обычные вопросы. Где бы ни был наш человек (если, конечно, он не оборотень), какие бы для него хорошие условия ни создавались, он всегда тоскует по своей стране, по дому. Так было и здесь. Смотришь ему в глаза и «слышишь», что он просит еще хоть чуть-чуть рассказать о нашем Советском Союзе. А тогда было что рассказывать, хоть и был «застой», как теперь называют этот период российские политики-предатели. Прошли еще сутки, и кубинские товарищи объявляют нам, что завтра они готовы встретиться. Думаю, что это время было затрачено на консультации с Гаваной. Не знаю, до чего они договорились, но я опять приготовил сюрприз, на мой взгляд, приятный для всех. Когда на следующий день снова приехали в резиденцию кубинцев, то мы увидели, что все были мрачные, как туча, и неразговорчивы. У Рискета шевелюра и борода были всклочены. Сам он выглядел уставшим. Возможно, у них были свои внутренние проблемы.

Жизнь есть жизнь, и живые люди в этой жизни – носители множества проблем. Вот и у кубинцев – группировка более 37 тысяч человек находится в дружественной, но в чужой стране. Люди с оружием. Их надо занять подготовкой и всесторонне обеспечить.

А дома, на Кубе, у всех у них семьи…

Поэтому то, что они не были такими ясными, солнечными, как в прошлый раз, а стали хмурыми, как ненастный день, можно было объяснить разными причинами. Однако это не значило, что все это мне надо отнести в свой адрес. Хотя и этого исключать было нельзя.

Поздоровались, пожали руки, с некоторыми по-братски обнялись и сели за стол. Я окинул всех взглядом и почувствовал, что наши кубинские друзья уже хотят согласиться с нами. Кстати, накануне вечером начальник Генштаба ангольской армии, который считается лучшим другом у кубинцев, намекнул генералу Курочкину, что Рискет и Поло после консультаций со своим руководством, очевидно, примут предложение советского Генштаба.

– Будем начинать? – обратился Рискет ко мне.

– Мы готовы. Но прежде чем что-либо обсуждать, я хотел бы сделать заявление.

Все насторожились. Рискет откинулся на спинку стула и любезно произнес:

– Конечно, пожалуйста!

Искренне поблагодарив кубинских товарищей за творческое и тесное взаимодействие с нами в изучении проблемы и обсуждении этого важнейшего военно-политического шага в жизни Анголы, а ангольское руководство – за предоставленную возможность посетить войска и рассмотреть эту проблему применительно к Вооруженным силам и народу юга страны, я сказал:

– Всесторонне изучив сложившуюся ситуацию на юге страны и имея в виду возможные последующие удары военщины ЮАР, а также учитывая возможности и способности Вооруженных сил Анголы, мы пришли к выводу, что лидер Республики Куба товарищ Фидель Кастро глубоко предвидел дальнейшие события и мудро поступил, когда рекомендовал руководству Анголы отвести войска на рубеж Бенгельской железной дороги. Мы не только обязаны поддерживать это предложение, но и в возможно короткие сроки реализовать его.

Я сделал паузу и посмотрел на лица сидящих в комнате людей. Одни смотрели на меня как на человека, который безнадежно заболел. Другие вертелись с широко раскрытыми глазами и обменивались вопрошающими взглядами с соседями, все почему-то оглядываясь назад. Я понял, что цель достигнута, – после высокого накала мы поддержали нашего друга и товарища Фиделя Кастро, выступающего на современном этапе символом борьбы за национальную независимость. Поддержали именно поэтому, а не из-за того, что ему посоветовали его представители в Анголе, не согласовав это с советским военным советником. Мы в своих действиях, конечно, обязаны были сделать все, чтобы и сохранить военно-политическое лицо Фиделя Кастро, и совершенно не подвергать риску юг Анголы, а вместе с этим не подвергать испытаниям и судьбу республики и авторитет Советского Союза.

Конечно, я понимал состояние моих друзей, которые, наверное, видели во мне фигуру человека, который был категорически против отвода войск. А тут вдруг все наоборот, и я даже призываю быстрее это сделать. Тем не менее я продолжил в том же духе: – Убедившись в войсках, что они готовы защищать занимаемые рубежи и не намерены отходить, а также понимая, что товарищ Фидель Кастро прав – ударом на избранных направлениях, сосредоточив здесь основные усилия, в том числе и авиацию, противник может опрокинуть ангольские войска и беспрепятственно шагать в глубину страны, а разрозненные части добивать своими резервами и вторыми эшелонами. Теперь мы должны действовать возможно энергичнее, чтобы оперативно построить современную оборону. Но решать эту задачу надо творчески. Оборона должна быть глубокоэшелонированной. Чтобы не получилось так, что противник, действительно сосредоточив большие силы на избранном направлении и тем самым достигнув трех- или даже пятикратного превосходства над ангольцами, проткнет обороняющуюся линию, а за ней уже не будет никакого сопротивления. Вот поэтому нам товарищ Кастро и говорит, что надо отводить – имеется в виду определенную часть войск – в глубину вплоть до Бенгельской железной дороги. На наш взгляд, можно было бы пятьдесят процентов войск оставить оборонять те рубежи, которые они занимают сегодня, вторую же половину этих войск поставить опорными пунктами, на дорожных направлениях до рубежа железной дороги включительно. При этом перед передним краем и на флангах, в том числе между опорными пунктами, шире применять инженерные заграждения. Наконец, иметь маневренный резерв. Да и вообще все силы, расположенные в глубине на приготовленных позициях, должны быть готовы к маневру. Таким образом, отведя определенную часть войск в глубину до рубежа нахождения кубинских войск, расположив их в опорных пунктах и подготовив к маневру, мы получим глубокоэшелонированную активную оборону, на завершающем рубеже которой подключаются и кубинские войска. Противник если и захочет наступать, то в такой обороне увязнет и своей цели никогда не достигнет. Решая эту задачу, советским военным советникам и кубинским товарищам широко надо разъяснять, в первую очередь офицерам ангольской армии, цель наших действий, когда будет идти речь об организации опорных пунктов в глубине. Надо сделать все, чтобы у ангольских товарищей не создалось впечатление, будто мы отходим вообще. Нет, мы создаем непреодолимую оборону. Вот теперь прошу обсудить внесенное предложение. Все сразу заговорили, задвигались. Мое предложение было воспринято весьма положительно. Кубинские друзья смотрели на меня мягко, с благодарностью за то, что был найден выход из сложного положения. Потом началось обсуждение. Высказались все кубинцы и два или три наших офицера. Каждый подчеркивал, что это единственно правильное решение, а затем кое-что предлагал от себя.

Когда мы прощались, товарищ Рискет сказал мне:

– Я знал, что все, как всегда, закончится благополучно. Советские товарищи могут найти выход даже там, где его нет. От кубинцев мы с Главным военным советником поехали на наш узел связи. Я написал донесение-шифротелеграмму, где изложил суть организации обороны с учетом предложения товарища Ф. Кастро. Подчеркнул при этом, что, по существу, его рекомендация принята с целью создания глубокоэшелонированной обороны. Отметил, что этим шагом мы действительно значительно укрепляем оборону, но Вооруженные силы Анголы не намерены отходить, а будут защищать свое Отечество при любых условиях. Затем я это же устно передал по телефону Николаю Васильевичу Огаркову. Одновременно сообщил, что нашей группе желательно задержаться здесь как минимум еще на неделю, чтобы оказать помощь в проведении в жизнь замысла по югу Анголы. Начальник Генштаба мое предложение утвердил и сказал, что сразу идет докладывать министру обороны. Решив все вопросы, в том числе по организации обороны, нанесению бомбоштурмовых ударов (в течение двух суток) по районам базирования основных сил УНИТА в юго-восточном районе Анголы и организации помощи отрядам СВАПО, которые действуют в этих же районах, мы со спокойной душой и чистой совестью улетели к себе на Родину. Кстати, в числе провожающих был и товарищ Рискет. В Москве я первым делом, разумеется, явился с докладом к Н.В. Огаркову. Фактически повторил то, что было в телеграмме, но сделал акцент на некоторых существенных деталях. Одна из них – поведение противника. Во-первых, нет консолидированных выступлений ЮАР и УНИТА, во-вторых, на протяжении всего нашего пребывания не было ни одной попытки нанести где-нибудь удар. Мало того, через три-четыре дня после нашего прилета войска ЮАР перестали даже обстреливать позиции правительственных войск Анголы. – Да, это существенный момент, – подчеркнул Николай Васильевич, выслушав меня. – Я думаю, что это связано с нами. Они, юаровцы, увидели, что Советский Союз решил капитально этим заняться, поэтому что-то предпринимать бесполезно. – Вполне возможно. Но немаловажно еще одно обстоятельство. Это уровень подготовки и боевой способности войск Анголы. Они все-таки обломали противнику зубы. Одно дело – ангольские войска в 1975–1976 годах, и другое – в 1983–1984 годах. Это современные войска, и они с юаровцами воюют на равных.

Николай Васильевич согласился. Потом при мне позвонил министру обороны и доложил ему, что я прибыл, у меня все в порядке и «Варенников готов подойти и доложить». Устинов ответил, что он пригласит сам. Но сам он, разумеется, не пригласил. И правильно сделал. Мне было бы неудобно смотреть на него в ситуации, когда все получилось не так, как он настаивал. Но главное – дело не пострадало, и наш престиж остался на должном уровне.

Однако доклад в ЦК о нашей работе министр обороны, конечно, сделал. Вот тезисы этого доклада: «Военно-политическая обстановка в Анголе и вокруг нее остается напряженной. Борьба приобретает все более острый характер…

На месте рассмотрен поставленный кубинскими товарищами вопрос о построении обороны на юге НРА. В результате аргументированных обоснований кубинцы согласились с необходимостью построения в южных районах Анголы глубокой обороны с сохранением передового рубежа, занимаемого в настоящее время ангольскими войсками, и созданием ряда промежуточных позиций в глубине.

Следует отметить, что Вооруженные силы НРА за последнее время значительно окрепли и способны вести борьбу с контрреволюционными бандформированиями УНИТА и отражать агрессию извне. Усилены сухопутные войска. Созданы национальные ВВС и войска ПВО. В целом в ангольской армии техники и вооружения для войск, авиации и флота НРА достаточно для выполнения Вооруженными силами задач.

По рекомендации советской стороны начата одна из важнейших операций против УНИТА в провинции Мошико. В зависимости от результатов этой операции рекомендовано подготовить и осуществить операцию и в провинции Квандо-Кубанго. Успешное проведение операции в этих провинциях существенно подорвало бы позиции главной группировки УНИТА – Первого стратегического фронта и создало бы условия для коренного перелома в вооруженной борьбе с контрреволюцией.

В складывающейся обстановке особое значение приобретает согласованность советской и кубинской линий при выдаче рекомендаций ангольской стороне.

К сожалению, в последнее время у кубинских товарищей просматривается тенденция в одностороннем порядке выходить на местную сторону, вносить коррективы в совместно ранее выработанные и переданные ангольскому руководству рекомендации (это относится и к операциям в провинциях Мошико и Квандо-Кубанго). Данный вопрос заслуживает внимания, и представляется целесообразным на двусторонней встрече в Москве его обсудить».

Таким образом, крупная проблема с Анголой была решена. Сделать это было непросто. Но – необходимо. И мы сделали. Главное, что все сделанное – это во имя жизни.

Глава 6

Сирия. Йемен

Конфликты в этом регионе и их причины. – Генштаб ВС СССР ставит непреодолимое препятствие агрессивным вылазкам Израиля против Сирии. – Мы довольны своей работой, а сирийцы тем более. – Кратко о Йемене

Успех в решении ангольских проблем во многом был обусловлен нашей первоклассной боевой техникой и освоением (с помощью советских военных советников) эффективных методов ее применения. В Сирии все было сложнее. Мы привыкли говорить «Сирия». Но официально это государство называется так: Сирийская Арабская Республика. А если при встрече с сирийскими друзьями говоришь «Аль-Джумхурия аль-Арабия ас-Сурия», то они расплываются в улыбке.

Конечно, сирийцам есть чем гордиться – на их земле самые первые следы обитания человека отмечены в третьем тысячелетии до нашей эры. В свое время этот район находился на самом бойком месте (да и сейчас его значение не утрачено) между Малой Азией, Египтом и Аравией. Естественно, он стал объектом борьбы между многими царствами и княжествами. Со временем торговая экспансия европейских стран накладывает свой отпечаток и здесь. Первая мировая война, события в России, Вторая мировая война – все это отразилось и на жизни народов этого региона. Поднимается волна национально-освободительного движения. В 1925 году несколько небольших государств объединяются в одно под названием «Сирия». В 1930 году принимается Конституция (точнее, ограниченный статус), согласно которой провозглашалась Республика. А в 1943 году был избран первый президент – представитель национального блока Ш. Куатли. Однако избавиться от англичан и французов сирийцам удается только в 1946 году.

Но уже через два года у Сирии появляется беспокойный сосед – Израиль, который провозгласил свое рождение 14 мая 1948 года на основании решения ООН, принятого в 1947 году. Согласно этому решению предусматривалось создать на землях Палестины (бывшей колонии Англии) два государства: арабское и еврейское. Их территория определялась как приблизительно равная, а главный город Палестины Иерусалим должен был стать самостоятельным городом под управлением ООН. И вот государство Израиль было создано, а арабское так и не родилось. Для экстремистских кругов Израиля «ничейные» земли второй половины бывшей Палестины представляли большой соблазн. Подталкиваемый и мощно поддерживаемый международным сионизмом, Израиль за короткое время вооружается до зубов и превращается в агрессивное государство. Вначале вспыхнула арабо-израильская война 1948–1949 годов. Война Израиля против Египта, Иордании, Ирака, Сирии, Ливана, Саудовской Аравии, Йемена стала следствием империалистической политики подавления национально-освободительного движения народов Ближнего Востока. Она была спровоцирована, направлялась, материально-технически и финансово обеспечивалась США и Англией. Затем Израиль, вопреки решениям ООН, объявляет город Иерусалим столицей своего государства с 1950 года, а в 1956 году при поддержке Англии и Франции развязывает войну против Египта. Наконец, он готовится к осуществлению своего стратегического плана – к созданию «великого Израиля» от Нила до Евфрата. В мае 1967 года парламент Израиля дает своему правительству полномочия на ведение боевых действий против Сирии. Естественно, правящие круги США приложили и здесь свою руку, не только благословив, но и всесторонне обеспечив агрессора. Американцам нужен был в этом районе грозный полицейский, который бы к тому же был надежной опорой США. Конечно, для такой роли Израиль – настоящая находка. 5 июня 1967 года Израиль внезапно нападает сразу на три государства: Сирию, Иорданию и Египет. Всего за шесть дней войны войска Израиля захватили: Синайский полуостров с выходом к Суэцкому каналу, район Газы (Египет), Голанские высоты (Сирия), Западный берег реки Иордан (Иордания). Агрессор оккупировал территорию площадью более 70 тысяч квадратных километров с населением в несколько миллионов человек. Уже на второй день агрессии и во все последующие дни Совет Безопасности ООН принимает резолюции о немедленном прекращении Вооруженными силами Израиля боевых действий, но тот продолжал нагло захватывать чужие земли. Лишь после того, как 10 июня Совет Безопасности в очередной раз обратился к агрессору, а Советский Союз разорвал дипломатические отношения с этой страной и нашему примеру последовали и некоторые другие государства, – Израиль остановился. Очевидно, подействовало предупреждение правительства СССР, что если не будут прекращены агрессивные действия, то в отношении Израиля будут применены санкции.

Однако в итоге действий Израиля была создана кризисная обстановка. США добились своей цели – удар по народам, борющимся за национальную независимость, был нанесен сильный. Тем более что после захвата чужих земель Израиль начал строить на них свои населенные пункты и завозить сюда своих людей на жительство. Несмотря на множество решений ООН, Израиль только сделал вид, что якобы освобождает земли, фактически же все продолжал удерживать в своих руках.

В октябре 1973 года на этой земле вновь вспыхивает пожар. И опять войну провоцирует Израиль. Египет и Сирия с некоторой помощью Ирака, Иордании, Саудовской Аравии, Кувейта, Алжира, Марокко и Туниса попытались хотя бы частично освободить свои земли. Но, на наш взгляд, подготовка была проведена недостаточная. Хотя вначале египетские войска и освободили часть Синайского полуострова, однако затем инициативу перехватили израильтяне: форсировав Суэцкий канал, они на западном его берегу создали плацдармы, с которых угрожали Египту в целом. Одновременно была захвачена часть сирийской территории, и уже совершенно реальной становилась угроза Дамаску.

И опять решительное вмешательство Советского Союза позволило пресечь боевые действия. По этому поводу было принято решение и Советом Безопасности ООН. Между враждующими сторонами встали войска ООН.

Наконец, в 1982 году Израиль в сговоре с США и при его открытой поддержке развертывает широкомасштабные боевые действия на территории Ливана с целью уничтожения боевых отрядов Организации освобождения Палестины. Но в основном главная охота была за руководством этой организации – Ясиром Арафатом и его соратниками. Естественно, Сирия не могла оставаться в стороне и тоже втянулась в боевые действия. Израиль наносит ряд ударов по сирийским войскам, по различным объектам, в том числе по Дамаску.

Разумеется, снова вмешалась ООН, и опять Советский Союз пригрозил агрессору. Израиль вроде притих, но нет-нет да и ударит по Сирии.

И вот как-то вызывает меня к себе Огарков.

– Есть идея, – говорит он и с хитрецой смотрит на меня. Я молчу, но всем своим видом показываю, что готов не только выслушать, но и ввязаться в это дело – если идея начальника, значит, осуществлять ее придется непосредственно подчиненным. – Надо положить конец израильскому беспределу, – продолжает Николай Васильевич. – Ну, вы смотрите – ведет себя как бандит на большой дороге: что хочет, то и вытворяет. – Верно, – соглашаюсь я. – На мой взгляд, надо объединить наших друзей-арабов, чтобы они навалились на агрессора всем миром. Защита своей земли – это их, в первую очередь, дело. – А какая у них сейчас обстановка, как они обеспечены вооружением, боевой техникой и прочим? Чем уже помогли им мы? Я доложил Николаю Васильевичу в общих чертах (конкретных цифр не было – не взял с собой необходимых справок), да и вообще это не мои вопросы – этим занималось 10-е Главное управление Генштаба. Но в принципе должно знать все Главное оперативное управление Генштаба. Тем не менее я напомнил Огаркову и о том, что начальник Генерального штаба сирийской армии генерал Шихаби при своем последнем визите в Москву (а это было буквально за месяц до вторжения Израиля в Ливан – в долину Бекаа) информировал, что они вооружением обеспечены хорошо, кадры готовятся нормально, уже закончили строить защищенный командный пункт и этот КП имеет отличные связи со всей страной и зарубежьем, вплоть до Москвы. Огарков начал при мне названивать и наводить справки в 10-м Главном, в Главном разведывательном управлении и даже в Первом Главном управлении КГБ (внешняя разведка). Все говорило о том, что страна и Вооруженные силы всем необходимым обеспечены, людских ресурсов в Сирии больше чем достаточно, подготовка частей с помощью наших специалистов поддерживается на хорошем уровне. А противник преимуществ не имеет. Так за чем же остановка? Почему агрессор безнаказанно вытворяет все, что ему вздумается? Обсуждая обстановку вокруг Сирии, мы вернулись к идее Николая Васильевича, ради чего он меня и вызвал. Она прямо касалась сирийской проблемы, судьбы этого государства. – Пока мы будем наблюдать за событиями на Ближнем Востоке со стороны, довольствуясь тем, что присылают послы или наши главные военные советники, до тех пор мы не сможем разобраться: а что же там на самом деле происходит, – сказал он. – Даже отдельные специальные группы, направленные, допустим, в Сирию для разбирательства каких-либо проблем, не могут дать полной картины. Как бы ни были объективны наши послы и главные советники, как и другие представительства, на них все-таки лежит определенная тень заинтересованности. Поэтому только личный выезд самых компетентных лиц Генштаба позволит вывернуть все наизнанку и увидеть корни всех бед, которые постоянно сопровождают Сирию. И это позволит наконец сделать вывод, что конкретно надо предпринять, чтобы оградить Сирию от израильской агрессии.

Создается такое впечатление, что мир просто начинает привыкать к тому, что одни страны, как, например, Израиль, стали агрессорами, а другие должны быть только безропотными, потому что за Израилем стоят США.

– Полностью с вами согласен, товарищ маршал. Действительно, чтобы предпринимать что-то конкретное в организации обороны страны, надо знать хорошо обстановку. Однако для того, чтобы вывернуть все «наизнанку», нужны, с одной стороны, полномочия нашего руководства, а с другой – согласие президента Асада.

– Я намерен по этому поводу поговорить с Дмитрием Федоровичем. Думаю, что он согласится доложить Генеральному. Через дипломатические каналы можно было бы договориться и с президентом Сирии. Если будет добро на поездку, то поедем мы с вами и еще человек десять – двенадцать. Вы можете сделать прикидку, кто конкретно, – заключил Огарков.

На этом мы и остановились, а буквально через неделю уже состоялось решение о нашей поездке в Сирию. Команду, как и предполагалось, возглавлял Н.В. Огарков.

Дамаск нас встретил хорошей, солнечной погодой и приветливыми улыбками наших сирийских друзей и офицеров советнического аппарата. В первой половине дня повстречались с министром обороны генералом Тлассом и отдельно (так у них было принято) – с начальником Генерального штаба генералом Шихаби. Уточнили планы действий, окончательно согласовав их с Шихаби.

Во время беседы с Тлассом и Шихаби Николай Васильевич Огарков в основном напирал на тот факт, что за последнее время позиции Сирийской Арабской Республики заметно окрепли, и мы гордимся тем, что за короткий промежуток времени удалось совместными усилиями достигнуть дальнейшего укрепления национальных Вооруженных сил. Это, конечно, всерьез заставляет израильских агрессоров задуматься над возможными последствиями их действий. Говоря об этом, Огарков не только объективно констатировал сложившуюся ситуацию, но и вселял обоим военачальникам уверенность в свои силы, в большие возможности Вооруженных сил Сирии.

– На сегодняшний день уже достигнуто устойчивое равное соотношение сил и средств с противником в условиях противостояния Сирии один на один с Израилем, – говорил Николай Васильевич. – При этом с завершением в ближайшее время проводимых вами мероприятий по формированию новых дивизий это соотношение, по многим показателям, будет в пользу сирийской армии. Поэтому вы способны не только отразить удар агрессора, но и обязаны разгромить его в случае нападения.

Н.В. Огарков отметил, что Советский Союз поставляет технику и вооружение для Вооруженных сил Сирии в объеме наших соглашений и в срок, что позволяет сирийской армии иметь оснащение на высоком современном уровне. И особо подчеркнул реализацию зенитных ракетных полков дальнего действия, сказав при этом, что им надо оказать помощь в заступлении на боевое дежурство. Естественно, за этим будет следить разведка противника с целью сорвать это мероприятие. Потом Огарков посоветовал, что надо хорошо отладить взаимодействие ВВС и ПВО, а также ВВС с Сухопутными войсками, организовать боевое дежурство, обеспечить постоянную боевую готовность. Сообщил, что мы приехали, чтобы оказать помощь, и об этом он будет сегодня говорить с президентом Сирии. Во второй половине дня состоялся визит к президенту. На аудиенцию вместе с Огарковым отправилось пять человек. Дорогой к президенту я невольно отмечал, что все вокруг весьма скромно, никакой помпезности, но аккуратно и красиво. Улица, на которой размещалась резиденция президента, была обычной и находилась в центре города, неподалеку от того места, где проживали мы. Дом президента стоял в одном ряду с другими, примыкал к ним своим торцом и внешне отличался от других отсутствием каких-либо украшений. Вход в резиденцию прямо с улицы. При этом у входной двери незаметное крылечко. Войдя в помещение, мы попали в небольшой тамбур, откуда наверх вела неширокая деревянная лестница, прижавшаяся к левой стене. Поднявшись на второй этаж (здание было двухэтажным), мы оказались на большой площадке типа балкона. Средняя дверь была раскрыта, и Огарков шагнул туда вслед за нашим сопровождающим. Мы – за ним. И все сразу оказались перед президентом. Комната была большая (но не зал), с невысоким потолком и некричащей мебелью и убранством. Ничего лишнего, освещение электрическое. В общем, с президентом Х. Асадом мы встретились точно в назначенное время. Поздоровавшись с каждым за руку, президент пошел к своему креслу, пригласив Огаркова занять место визави. Остальных рассадили поблизости. Сегодня все эти воспоминания просто не позволяют мне представить Ельцина в этой скромной обстановке. Для того чтобы озолотить свои и без того золотые хоромы, он в один присест израсходовал на это более 360 миллионов долларов. Но ведь весь Кремль отдан в пользование одному человеку!!! И это в условиях, когда страна и народ бедствуют, страдают от нищеты и угнетения. Хорошо хоть, что сейчас это выравнивается, в том числе пользование Кремлем. А ведь Хафез Асад, по сути ровесник Ельцина (разница один год), был министром обороны, председателем правительства и уже 30 лет является президентом и более 30 лет генералом армии. И прекрасно руководит страной в условиях сильнейших межгосударственных противоречий на Ближнем Востоке и внутренних сложных течений.

Беседа шла в основном между Асадом и Огарковым. Хотя президент, внимательно слушая Николая Васильевича, не оставлял без внимания и всех остальных, бросая свой взгляд на наше представительство. Разговор после обоюдных любезностей и передачи Огарковым приветствий и наилучших пожеланий от наших руководителей, в первую очередь от Андропова и Устинова, сразу принял деловой конкретный оборот.

Хафез заметно оживился, особенно когда зашла речь о целях нашего приезда и методах работы.

Президент Асад согласился с Огарковым в том, что за последнее время авторитет Сирии вырос, а Вооруженные силы с помощью Советского Союза значительно окрепли. Конечно, это обстоятельство заставит израильских агрессоров призадуматься. Но геополитическое положение Сирии – очень сложное. Во-первых, союзники пока еще не готовы включиться в войну, если вдруг Израиль опять нападет. Во-вторых, агрессор, какой бы он ни был, всегда захватывает в первые же часы и дни инициативу. В-третьих, противнику не потребуется тратить много времени на бои и достижение цели.

Местоположение Дамаска, находящегося вблизи от границы с Израилем, особенно ставит страну в очень сложное положение. От Дамаска до границы – всего 60 километров. Внезапным концентрированным ударом можно прорваться в столицу, тем более если он будет сопровождаться массированными ударами авиации противника. И этого нельзя сбрасывать со счетов.

Президент – военный человек, и он четко и ясно представлял себе возможный наихудший вариант развития событий и высказал открыто это Огаркову.

Но Николай Васильевич «не сдавался» и тоже, как и в разговоре с министром обороны и начальником Генштаба, старался показать, что все это, несомненно, мы учитываем. Однако сегодня ситуация значительно изменилась даже в сравнении с недалеким прошлым, и она вселяет оптимизм. Особо зримые изменения произошли в укреплении системы ПВО и ВВС. В этом отношении сделано действительно многое. И как только два зенитно-ракетных полка дальнего действия системы ПВО будут поставлены на боевое дежурство – возможности противовоздушной обороны страны сразу же кардинально изменятся. «Цель нашего приезда и состоит в том, чтобы эти новые возможности максимально задействовать, а боеготовность и боеспособность армии Сирии максимально повысить», – заявил Огарков.

Президент, приветствуя это, сказал, что он даст все необходимые распоряжения, чтобы нашей группе была представлена возможность всесторонне изучить состояние дел в Вооруженных силах.

Руководители беседовали, а мы делали в своих блокнотах пометки, не забывая наблюдать за происходящим. Я, например, позволил себе хорошо рассмотреть Асада. Это был высокий, хорошо сложенный, подтянутый человек. Величественное благородное лицо, высокий, немного шишковатый лоб, большие умные глаза, неторопливые, но выразительные жесты. Держится уверенно и чувствует себя твердо. Правда, некоторые считают, что Асад излишне суров, что он поощряет жесткие действия общинных и религиозных судов в отношении аморальных поступков. Например, в отношении лиц, совершивших кражу, насилие, бандитское нападение и т. п. К этим преступникам принималась одна мера наказания – лишение жизни через повешение. Лично я полагаю, что это хоть и суровая мера, но она быстро очищает общество от мрази. Как-то уже в ходе нашей работы, когда мы ехали по делам с генерал-лейтенантом Али, первым заместителем начальника Генштаба (он был постоянно со мной, неплохо говорил по-русски), я задал ему вопрос: – Скажите, почему у вас многие частные магазины – без продавцов? Я наблюдаю, что магазины выставляют даже свой товар на тротуар, а хозяина нет. – Хозяин есть. Может быть, он сейчас у себя дома, наверху. Если кто-то что-то хочет купить, то надо подергать за шнур, и колокольчик вызовет хозяина. – Никакого ущерба нет от того, что хозяин оставляет магазин? – Нет, конечно. Он даже может уйти к соседу или куда-то по делам, а магазин не просто бросить открытым, но многое вынести с прилавками вместе на тротуар. У нас воровства вообще нет. За воровство, изнасилование и подобное общинные суды (а в Дамаске они в каждом районе) приговаривают совершившего преступление только к высшей мере наказания – казнь через повешение. Давайте поедем к месту казни – может, кто-то висит и сегодня. Не спрашивая моего согласия, он дал команду водителю, и мы отправились к этому месту. Оказывается, под мостом, расположенным в центре города, установлены виселицы и казнь вершится как обыденное дело. Даже без стечения большого количества людей. Наверное, на мое счастье, никто под мостом не висел. Я просто не нашел бы что сказать по этому поводу. Однако генерал продолжал повышать мои знания в этой области. Проезжая в центре города одно видное здание, он сказал: – Это центральный банк. Не так давно директора этого банка уличили в хищении 70 тысяч долларов. Судили и повесили, но не под мостом. Соорудили виселицу прямо перед банком и повесили. Неделю висел. Сотрудники обозревали своего бывшего начальника. Не нужна никакая агитация по поводу недопущения воровства. Я не вправе давать какие-то оценки всему этому. Тем более преступление налицо. Однако чувствую, что сам факт прилюдной казни и тем более демонстрация повешенного в течение многих дней не очень согласуется с принятыми международными канонами.

Но международные каноны не могут быть стандартом для всех народов. А вы посмотрите, какой уровень преступности в передовых странах мира, и сравните его с нашими показателями. Их вообще нельзя сравнивать. Но зато в этих странах не казнят при народе или казнь вообще не предусмотрена. На мой взгляд, одобряя гуманность в принципе, надо оценивать ее, исходя из интересов человечества, его будущего, а не только сегодняшнего дня и интересов одного конкретного Рафика или Иванова. Если мы даем слабину, то позволяем развиваться гниению здорового тела. Но если мы с корнем уничтожаем все гниение – обеспечиваем здоровую жизнь всему организму, хотя и остается шрам. Вот такой был удивительный разговор.

Наша группа остановилась в одном из домов в центре города. Вверху место для отдыха, внизу – гостиная, место для ведения деловых разговоров, здесь же была устроена для нас столовая. Кроме нашей группы, в доме больше никто не проживал, если не считать охраны и, очевидно, части обслуги.

Первая ночь в Дамаске принесла всем, кто был там впервые, интересный сюрприз. Под утро (ориентировочно в 4.20), когда солнце только-только собиралось нарушить сон спящего города и осветить темное небо, вдруг почти одновременно заговорили множество мечетей. Муллы через мощные динамики обращались к жителям столицы, призывая их к молитве во имя Аллаха. Это было так неожиданно, так громко и так эффектно, что я быстро поднялся с кровати, не понимая, что же происходит, подошел к окну и открыл его. Голоса сотен мулл с новой силой ворвались в комнату. Я стоял как завороженный, глядя на хорошо освещенный даже в эту раннюю пору город. Красивые, с подсветкой высокие минареты при мечетях, как ракеты, стояли по всему городу, подпирая темно-синее небо с еще не погасшими огромными и яркими звездами. Какой сказочный мир! В итоге-то я понял, что происходит, но зато какой картиной удалось полюбоваться!

Минут через двадцать все муллы успокоились. Но город уже зашевелился. Чувствуется, что он уже бодрствует, дышит полной грудью. Конечно, до подъема я уже не спал. Начал еще и еще раз перебирать в памяти свои сведения об исламе. «Еще раз» потому, что в него я немного был посвящен, когда в юности жил на Северном Кавказе. Затем понадобилось обогатить свои знания в этой области, когда после войны командовал полком, дивизией и военным округом – ведь в подчинении много было и верующих в ислам. Наконец, сейчас в Генштабе: перед вводом войск в Афганистан – знание ислама было одним из важнейших факторов. И вот сейчас, приехав в страну, где почти все поклоняются исламу, надо было быть на высоте.

Кроме того, что ислам возник в Аравии и его основателем был Мухаммед, а источником власти Мухаммеда был Аллах, который наделил своего посланника абсолютной религиозной прерогативой, надо, конечно, знать и другие принципиальные основы, на темы которых обычно возникают разговоры при встречах. Для меня было очень важно (да и для любого), что ислам, помимо Мухаммеда, признает высшими из категории посланников Бога (или расуль) такие фигуры, как Адам, Ной, Авраам, Моисей и Иисус Христос. Я знал, что в основе ислама – пять положений, которые должны выполняться при всех условиях. Это произнесение молитвы (шаха-да) должно делаться вслух, богослужение (намаз) должно быть пятикратным в день, соблюдение поста в месяц рамадан, проявление благотворительности или подача милостыни, паломничество в священный город Мекку. Понятно и появление в исламе, кроме ортодоксального суннизма, другой параллельной ветви – шиизма. Даже понятно и зарождение в последнем (то есть у шиитов) различных сект, в том числе исламистов (кстати, в Афганистане среди них у меня было много друзей). Но вот почему ислам делит всех людей на «правоверных» (то есть мусульман) и на «неверных» (то есть всех остальных), это усвоить не мог. Так же, как и «джихад» или «войну за веру», так сказать, «священную войну». На эту тему у нас было много бесед, в том числе со «специалистами» (то есть мусульманами), но ясности в этом вопросе нет по-прежнему. И, видно, не будет, потому что в основе каждой религии лежит добро, справедливость, равенство, братство, а не вражда и война. Но беда в том, что во все времена власти и отдельные служители культа нарушали эти каноны, разжигали религиозные войны. Утром, собравшись на завтрак за общим столом, мы обменивались впечатлениями. В центре разговоров оказывалась деятельность столичных мулл. С нами постоянно был генерал от сирийского Генштаба, который следил за протоколом и выполнением намеченных дополнительных мероприятий. Он тоже завтракал с нами, и мы старались использовать его присутствие для выяснения некоторых обстоятельств. Кое-кто шутил. Например, говорил, что если бы военные вот так работали, как муллы, у нас бы не было проблем. Генерал, улыбаясь, говорил, что мы не должны особенно обольщаться работой мулл. После нашего напора – что же он, генерал, имеет в виду? – генштабист просветил нас: – Вы думаете, что мулла уже в четыре часа утра поднимается на минарет и, надрываясь, кричит всему городу, призывая правоверных к молитве? – Ну, конечно! А как же иначе? Да мы и сами все слышали и убедились в этом. – Да нет! Мулла спит! Это его работник, поднятый будильником, в установленное время включает магнитофонную запись голоса муллы и транслирует ее через мощные динамики, установленные на минаретах. Через двадцать минут выключает их и тоже ложится спать.

Это сообщение вызвало у нас веселое оживление. А генерал продолжал просвещать нас. Главное, сказал он, в течение дня мусульманин должен пять раз совершать намаз. Все остальное не имеет особого значения.

После завтрака мы отправились в местную столичную дивизию, которая подчинялась президенту. Она была огромной, содержалась по особому штату, имела в своем составе много танков, бронетранспортеров и артиллерии. Личный состав подбирался персонально. Обеспечение было очень хорошее. Поэтому никаких проблем здесь не было.

Мы посетили также остальные дивизии и бригады, и там, если возникали какие-то вопросы, их решали немедленно в этот или, в крайнем случае, на следующий день. Но все это было только подготовительными шагами к главному. Устанавливался уровень подготовки и готовность сил и средств к действиям по отражению агрессии. Изучен был, кстати, и центральный командный пункт, его защита и способность обеспечить управление Вооруженными силами и страной в целом. Этот объект был на современном уровне и даже оснащен электронной техникой, что для начала 1980-х годов было весьма и весьма неплохо.

Теперь следовало установить причины безнаказанного вхождения в воздушное пространство Сирии израильской авиации и беспрепятственного решения ею своих боевых задач. А также определить, что конкретно надо предпринять, чтобы решительно и окончательно пресечь этот бандитизм. Для этого следовало выехать к границе, точнее, к рубежу реального соприкосновения с войсками Израиля. Мы разделились на три группы. Одну возглавил Н.В. Огарков, она поехала к центру Голанских высот и далее на юг, вплоть до границы с Иорданией. Во второй группе старшим был я, и мы отправились в Ливан – в долину Бекаа, на рубежи, оборудованные к ее подступам, и далее на юго-восток к Голанским высотам. Третья группа оставалась в Генштабе, как связующее звено между этими двумя группами с Дамаском, между самими группами и между нами и Москвой.

Наша группа сразу поехала в знаменитую в то время долину Бекаа. Мы намеревались вначале изучить именно там, на одном из самых горячих участков, условия ведения боевых действий, а затем, возвращаясь обратно к Дамаску, осмотреть все подготовленные оборонительные рубежи. Надо иметь в виду, что на этом направлении возглавлял группировку сирийский генерал в ранге командира корпуса. На наш взгляд, он командовал этой группировкой уверенно и со знанием дела.

Долина тянулась с севера Ливана на юг на несколько десятков километров. Ширина ее была разной. Там, где были мы, она достигала более километра. Между прочим, мне сразу бросился в глаза высокий уровень цивилизации, особенно дизайн строений и приусадебных участков, а также культура земледелия. Конечно, долина Бекаа – это одна из самых плодороднейших земель на планете, а климатические условия весьма благоприятствуют выращиванию высоких урожаев. Но чтобы получить такие урожаи, нужен немалый труд. И мы всюду видели следы и плоды этого труда. К примеру, виноградники устроены галереями. По П-образным деревянным стойкам, закрепленным сверху между собой для устойчивости рейками, плетется лоза, образуя с боков сплошную стену, а сверху – густую крону. Это очень удобно и для растения, и для работника. Жаль, конечно, что у меня не было времени хотя бы в общих чертах изучить жизнь и быт местных жителей. Надо было заниматься своим делом – изучать условия ведения боя. Изучив оборону, мы с сирийскими товарищами единодушно пришли к выводу, что она весьма примитивна: долина на двух участках «разрезана» поперек так называемым противотанковым рвом, плюс на некоторых прилегающих высотах установлены несколько пулеметов. И все. Пехота, различные специалисты и даже минометчики забрались в эти противотанковые рвы, считая их неприступными рубежами. Разобрав все детально, как надо провести дополнительно инженерное оборудование и какая должна быть система огня, мы отправились на высоту «Султан», которая возвышалась, как искусственный огромный холм между двумя противотанковыми рвами, но ближе ко второму (северному) и несколько сдвинутый к западу. Это было просто чудо природы – в спокойной долине вдруг такой холм высокий, в 100–120 метров (а может, и больше). На макушку холма шла хоть и узкая, но отличная, с твердым покрытием дорога. По всему холму были разбросаны домики с садами и огородами. Наверху находилась смотровая площадка – видно, специально построенная для туристов. Отсюда открывалась прекрасная панорама на несколько километров вверх – на север и вниз – на юг (то есть в сторону противника). А что же здесь из оборонительных средств? Только один крупнокалиберный пулемет. Конечно, мы все капитально поправили. В том числе рекомендовали разместить здесь не только огневые средства и боевые подразделения, превратив «Султан» в неприступную крепость, но и командно-наблюдательные пункты общевойсковых и артиллерийских командиров, а также авианаводчиков. Поскольку у наших сирийских друзей было так заведено, что инженерное оборудование рубежей и огневые позиции всех видов строили гражданские инженерные организации по найму (договору), мы порекомендовали товарищам срочно привезти сюда, в долину Бекаа, несколько тысяч больших саперных лопат (которыми у них, сирийцев, кстати, завалены все склады), проинструктировать офицеров и солдат, что конкретно от них требуется: минимум – окоп для себя и офицера, чтобы сохранить жизнь, а максимум – взводный или ротный опорный пункт. А затем как продолжение дополнительно строить оборону уже будут, как это и заведено, инженеры.

С нами согласились, и работа если уж не закипела, но началась. Мы обещали подъехать завтра и посмотреть результаты.

Очень важным моментом мы считали оборудование позиций на высотах гор, обрамляющих долину Бекаа с востока и запада. С этих позиций все прекрасно просматривалось и простреливалось. И если в самой долине, в затылок противотанковым рвам в 100–200— 300 метрах отрывались траншеи для боевых подразделений и огневые позиции (в том числе для танков, артиллерии) с целью отражения удара с фронта, то на этих высотах должны быть позиции главных сил, которые вначале огнем обязаны были нанести атакующему существенный ущерб, а затем контратаками добить агрессора. Конечно, непосредственно в долине противник может массированно применить танки, но тем самым он попадает в огневой мешок. Что и требуется.

С таким приблизительно подходом у нас было рассмотрение и последующих рубежей, на которые должен был наткнуться противник в случае, если вздумает развивать удар с долины Бекаа в направлении Дамаска. При этом мы тоже рекомендовали не ожидать подхода строителей для инженерного оборудования оборонительных рубежей, а начинать это делать войсками, как у нас.

Интересно складывалась обстановка с нашей оценкой ситуации в районе Голанских высот.

Мне сразу бросилось в глаза, что по гребню этих высот установлены различного рода радары, развернутые в сторону Сирии безо всякой защиты. Это походило просто на вызов, поскольку эти РЛС были вполне досягаемы даже из 82-мм минометов. Они стояли на сирийской земле и нагло просматривали всю территорию, при этом даже не делалось попыток укрыть хотя бы их жизненно важные элементы. Что ж, эта их самоуверенность и пренебрежительный вывод о том, что сирийцы не посмеют их тронуть, тоже должны быть нами использованы в полную меру.

Радиолокационные станции, расположенные на Голанских высотах, обеспечивали техническую разведку большой части территории Сирии и все ее воздушное пространство, а также управление всей боевой авиацией Израиля (наведение на воздушные и наземные цели).

Характерно, что аэродромы, на которых базировалась израильская боевая авиация, находились сразу за Голанскими высотами. Подлетное время от ближайшего аэродрома было всего лишь пять— семь минут. Это, конечно, ставило агрессора в очень выгодное положение. И наоборот – в сложном положении оказывалась сирийская сторона: парировать такой внезапный удар было очень сложно. Но при всех условиях, даже если бы мы по «горячей» линии могли передавать сообщения сирийским друзьям через две-три минуты после массового взлета авиации противника (используя свою систему спутников), то и в этом случае при внезапном нападении вся боевая авиация Сирии не успевает подняться в воздух и будет застигнута ударами на аэродромах. Что делать? Мне приходит мысль о создании системы немедленных ударов по важнейшим объектам (СНУВО) противника, от которых в первую очередь зависит все управление силами и средствами нападения. В частности, если все радиолокационные станции на Голанских высотах поразить ударом дежурных артиллерийских средств прямой наводки и с закрытых позиций, то у противника полностью разрушается система управления авиацией. Его ударные самолеты, имеющие боевое задание нанести бомбоштурмовой удар по конкретным целям, каждый раз рассчитывают на корректировку своего полета и детальную наводку со стороны командно-наблюдательного пункта, который отлично «видит» своими локаторами и каждый самолет, и каждую цель. С этих командных пунктов осуществлялось и наведение истребительной авиации на авиацию сирийских ВВС, если та успевала взлететь. Поэтому, разрушив систему управления авиации противника, можно было бы рассчитывать на дальнейшую победу. В моем представлении эта система должна выглядеть следующим образом. Располагая достоверными данными разведки о всех военных объектах противника, отбираются важнейшие – это в основном пункты управления, радиолокаторы, наиболее опасные ударные средства типа самолетов на аэродроме, ракетных установок и т. п. По перечню отобранных целей назначаются наши средства поражения – артиллерийские и минометные батареи, танковые подразделения (главным образом для стрельбы прямой наводкой), ракетная бригада (головные части ракет в обычном снаряжении). На главные цели назначаются по два – четыре средства поражения. Для них оборудуется две и более огневых позиции с мощной инженерной защитой. Все ударные средства постоянно наведены на свои цели. Они находятся на боевом дежурстве в готовности: артиллеристы, минометчики и танкисты – к открытию огня через две-три минуты после команды; летчики дежурных звеньев вертолетов и самолетов – к взлету через три – пять минут после команды; летчики остальных боевых самолетов и вертолетов с подвешенными ракетами и бомбами – через 15–30 минут после команды (летчики на казарменном положении – как временная мера); пуски тактических и оперативно-тактических ракет – через 15 минут (в основном по аэродромам – взлетно-посадочным полосам и пунктам управления полетами).

Прибыв в Дамаск, я поделился этими мыслями с Н.В. Огарковым. Мое предложение его заинтересовало. Мы собрали узкий круг наших специалистов, посоветовались, прикинули – вроде должно получаться. В том числе можно иметь три-четыре смены артиллеристов и танкистов, если будут дежурить по месяцу. Но вдруг Николай Васильевич засомневался:

– Все это соблазнительно, но смогут ли наши сирийские друзья удержать все это в тайне? У них даже из Генштаба кое-что просачивается буквально на следующий день.

– Думаю, этого опасаться не надо, – успокоил я Огаркова, – на мой взгляд, это даже лучше. Надо создать вокруг этого ореол строжайшей секретности, чтобы привлечь внимание. А тем временем делать все капитально, как задумано. Наша цель – с началом агрессии уничтожить или подавить особо важные объекты противника. И мы будем это делать при любом условии – знает противник о нашем замысле или не знает. Но если мы определим, что он против наших огневых средств будет назначать свои соответствующие средства, – примем дополнительные меры. Осведомленность противника об этих мерах будет только отрезвляюще действовать на охотников поиграть в войну. А это тоже в наших интересах.

Разобрав этот вариант, пришли к выводу, что путь правильный. Обсудили и с Шихаби. Он сразу ухватился за эту идею. Решение было принято и в течение недели выполнено по всему фронту (правда, завершилась работа уже без нас). Это действительно была целая эпопея. И естественно, практические дела по оборудованию позиций, по постановке на позиции материальной части, по проведению тренировок – все это соответствовало содержанию той директивы, которая родилась в Генштабе сирийских Вооруженных сил в течение суток (разумеется, с нашей помощью). По данным нашей разведки, в Генштабе Израиля переполошились: они приобрели копию директивы Генштаба Сирии, сопоставили с тем, что было на местности, и пришли к выводу, что перед ними возникла новая реальная грозная опасность. Генерал армии П.И. Ивашутин, не зная замысла маршала Н.В. Огаркова, прислал через нашего Главного военного советника в Сирии последнюю шифровку, где кроме прочего писалось: «Отсутствие должных мер по сохранению в тайне тех мероприятий, которые проводятся нашими сирийскими друзьями по Вашей рекомендации, привело к тому, что в Генштабе Израиля стало обо всем известно».

Николай Васильевич, дав мне шифровку для ознакомления, довольно улыбнулся:

– Вот так надо работать!

Я согласился с ним, хотя его вывод мог подразумевать разное: и оперативность израильского Генштаба, и удачную «наживку», которую мы этому Генштабу подсунули, и моментальную информацию нашего Главного разведывательного управления о ситуации в военном ведомстве Израиля.

По итогам нашей работы состоялась еще одна встреча с президентом Х. Асадом. Уже до начала разговора можно было почувствовать, что он в хорошем настроении и доволен работой нашей группы – о ней начальник Генштаба генерал Шихаби докладывал ему ежедневно. Огарков сделал информацию о впечатлениях по Вооруженным силам Сирии, о наиболее сложных проблемах, принятых мерах и предложениях на перспективу. Особо был разобран вопрос о системе нанесения ударов по особо важным объектам и об ответно-встречном (ответном) огневом ударе по противнику в случае развязывания им агрессии. Кроме того, было рекомендовано – и президент согласился с этим – провести под его руководством оперативные командно-штабные учения по отработке организации и нанесения ответного удара и разгрома агрессора. План проведения учения мыслилось разработать с нашей помощью.

Президент Х. Асад отметил в заключение, что морально-политическая атмосфера в арабском мире меняется к лучшему, но вероятность вооруженных провокаций со стороны Израиля не исключена. Поэтому будет делаться все, чтобы бдительность народа Сирии и боеготовность Вооруженных сил Республики были бы на высоте. Он попросил Огаркова передать приветствие советскому руководству и заверение в том, что сирийское руководство будет настойчиво крепить дружбу с Советским Союзом.

Вернувшись в Москву, мы, как это обычно практиковалось, подготовили доклад в ЦК КПСС за подписью министра обороны Д.Ф. Устинова. Он отражал фактическую сторону состояния дел и наши предложения.

Прошло приблизительно четыре-пять месяцев. Экстремизм Израиля значительно приутих. Однако, желая убедиться в том, что наши рекомендации выполняются эффективно и для оказания помощи сирийским друзьям, начальник Генерального штаба с разрешения министра обороны и с согласия сирийской стороны послал туда наших генштабистов. Они поработали несколько дней, оказав помощь в подготовке и проведении командно-штабных учений высшего командного состава. Непосредственно помощь генералу Шихаби оказала группа наших офицеров под руководством генерал-полковника М.А. Гареева – высокого военного специалиста и прекрасного методиста. В целом работа наших офицеров под руководством маршала Н.В. Огаркова, конечно, оказала кардинальное влияние на дальнейший ход событий в Сирии и вокруг нее. Фактически с тех пор уже прошло более 20 лет, но столкновений между арабским миром, с одной стороны, и Израилем – с другой больше не было.

Но было бы неправильно, если бы я утаил некоторые эпизоды, которые имели место в ходе нашей работы в Сирии, в том числе и со мной. Однако жизнь есть жизнь, она такая, какая есть. И воспринимать это надо без вздохов.

Поскольку особое внимание мы уделяли постановке на боевое дежурство наших двух дальнобойных зенитно-ракетных полков С-200 (один уже стоял, а второй только прибывал), я, конечно, поехал в эти полки, чтобы изучить все их проблемы. Не доезжая несколько километров до полка, вдруг наблюдаю полет одной, затем второй ракеты. Мы остановились, выскочили из машины. Ракеты ушли в сторону Ливана. Через несколько секунд где-то на горизонте раздался взрыв, а затем – второй. Подождали – никакого развития событий. Мы помчались в полк, где нас уже ждали. Первый мой вопрос: «Что случилось?» Командир полка с суровым лицом докладывает:

– Товарищ генерал армии! Зенитно-ракетный полк находится на боевом дежурстве. Никаких происшествий не произошло, за исключением того, что приданный полку зенитно-ракетный дивизион «Оса» недавно пустил две ракеты по неопознанной цели. Сейчас разбираемся.

Поехали сразу в дивизион. Не раскладывая все по полочкам, как назревал пуск, хочу сразу перейти к итогу.

Радиоэлектронная система зенитно-ракетного комплекса «Оса» – крайне чувствительная. На экране локатора появилась цель. Ее запросили. Она не отвечает, но двигается на огневую позицию полка. Высота 200 метров, однако скорость низкая. Учитывая, что цель к тому же в секторе особой ответственности дивизиона и имея в виду наши последние требования (с нашим приездом), командир дивизиона дает команду – цель уничтожить. Когда задача была решена – начали разбираться. Оказывается, это летела стая гусей. Но учитывая, что они летели курсом строго на огневые позиции, было сложно определить скорость «цели», а отсюда и ее характер. Но в целом был допущен ляп.

Определив с командованием полка и этого дивизиона, какие технические меры надо принять дополнительно, чтобы не допустить подобных случаев, вместе с командиром полка перешли на его командный пункт. Он представлял собою мощнейшее сооружение. Только прямое попадание в антенны может вывести ракетный комплекс из строя. Личный состав и техника укрыты прекрасно. Огневые позиции под пусковые установки тоже в бетоне.

Сели к главному экрану локатора. Офицер-оператор дал необходимые пояснения того, что я вижу на экране, а затем добавил: – А это ходит поперек моря американский «Авакс». – Сколько до него? – спрашиваю я.

– От 180 до 200 километров – в зависимости от того, в какой части своего маршрута патрулирования он находится. Но входит он в воздушное пространство Сирии, если отсчет вести от порта Тартус.

– Так вы чего смотрите? – обратился я в шутку к командиру полка.

А тот всерьез отвечает:

– Разрешите сбить? Стреляем на 240 километров. Разрешите?

Этот встречный вопрос поставил меня в тупик. – Давайте пока на этот раз воздержимся.

Вот такие эпизоды бывали в нашей жизни.

А в целом в Сирии все прошло благополучно. Уверен, что наша работа тех лет положительно сказывается на обороне этого государства и сегодня.

Повествуя о Сирии, мне хочется несколько мыслей высказать еще об одном интересном государстве, куда я не попал чисто случайно. Не выделяя в отдельную главу, я все-таки расскажу читателю и об этом. Есть такая страна – Йемен (точнее, две страны) на юге Аравийского полуострова. Вообще, о ней можно было бы и не писать, так же как и о Вьетнаме, Мозамбике, Никарагуа, где я тоже не был. Но все-таки кратко остановлюсь, и не только потому, что в самый горячий для Южного Йемена период внутриполитического конфликта, который перерос в боевые действия враждующих сторон, в Аден была дана телеграмма на имя представителя КГБ в советском посольстве о том, что я вылетаю в эту страну – я хочу подчеркнуть широкие возможности по управлению нашими представительствами, которыми мы в Советском Союзе располагали, чтобы влиять на обстановку с помощью наших советников. Так распорядилась судьба, что Йемен, являясь одним из древнейших очагов цивилизации, так же как и Сирия, на каком-то этапе застыл в своем развитии. По-разному назывались государства на этой территории, сменявшие друг друга. Страна в целом в различные годы входила в состав Персии, затем Арабского халифата, Египта, Великой Османской империи. Характерно, что в первой половине XIX века Англия захватила порт Аден. Казалось бы, можно было ожидать, что она окажет положительное влияние на развитие этого города и в целом юга Йемена. Однако такого не произошло, как и с другими колониями Великобритании. Оба Йемена и сейчас относятся к числу экономически наименее развитых стран мира. В начале XX века Северный Йемен добивается автономии и провозглашает независимое королевство. А в начале второй половины XX века был свергнут глава мусульманской общины имам и провозглашена Йеменская Арабская Республика (ЙАР). Приблизительно до 1970 года на этой земле бушевала гражданская война, затем обстановка стабилизировалась и страна встала на капиталистический путь развития.

А Южный Йемен долгое время прозябал на правах колонии. Но когда после Второй мировой войны на планете поднялась волна антиколониальной борьбы за национальную независимость и Северный Йемен добился свободы – все это подтолкнуло патриотические силы Юга к борьбе за независимость. В конце 1960-х годов Южный Йемен становится самостоятельным государством, в 1970 году провозглашается Народная Демократическая Республика Йемен (НДРЙ), которая берет курс на построение социализма.

Так на земле Йемен образовались два государства с разной ориентацией, разной идеологией. Естественно, возникли и новые проблемы. В первую очередь они были связаны с главным вопросом – устранением все усиливающегося антагонизма и созданием условий объединения этих двух, по существу братских, народов, но теперь уже с разным курсом развития.

Глава (с 1978 года) Северного Йемена Салех, фактически узурпировав всю власть, проводил гибкую внешнюю политику – так сказать, политику равной удаленности от двух мировых систем – капиталистической и социалистической. При этом он преследовал цель как можно больше выкачать с одного и с другого полюса. И это ему удалось. Советский Союз втянулся в оказание Северному Йемену помощи, в том числе вооружением и боевой техникой. А когда появился независимый Южный Йемен, то мы и ему стали оказывать такую же (и даже большую) помощь.

Но наши предложения и пожелания о содействии процессу объединения двух Йеменов в одно государство оставались только пожеланиями, ибо практические шаги совершенно не учитывали реальной силы существовавших в народе непреодолимых в то время родоплеменных и феодальных пережитков, а также мощного влияния исламского духовенства. В общем, наши попытки что-то сделать в области сближения и объединения двух Йеменов выглядели крайне неуклюже. И особо нелепой была поддержка ретивых государственных деятелей Южного Йемена в их действиях по искоренению «пережитков прошлого» или проведению мер по борьбе с религией, и это в стране, сто процентов населения которой были в лучшем случае просто верующими (а вообще-то в своем большинстве это фундаменталисты). Нужно ли было организовывать борьбу с религией? Наоборот, религию, как интимную духовную область жизни человека (а для верующего она самая важная и дорогая), надо было использовать на благо всех людей, в том числе и в решении проблемы объединения.

Эти обстоятельства, а также вооружение обоих Йеменов способствовали не их сближению, а противостоянию и конфронтации. Нельзя сбрасывать со счетов и кипучую деятельность ЦРУ в Северном Йемене, поскольку США считали своей главной задачей подтолкнуть Север к войне с Югом, как это было и в Корее, и во Вьетнаме. Зачем? А затем, чтобы в ходе и в итоге этого столкновения поставить Север в полную свою зависимость. Таким образом, в 1972 и в 1979 годах произошли две тяжелые вспышки гражданской войны, которые унесли тысячи жизней, вызвали большие материальные затраты и в очередной раз отбросили обе страны в своем развитии на десятки лет назад, хотя и без того они пребывали в тяжелом состоянии и на низком уровне. Колоссальный ущерб обоим государствам наносила и внутри-клановая борьба в ЙАР и НДРЙ. Например, когда в 1978 году в Южном Йемене к власти пришли: главой государства – Исмаил, министром обороны – Антар, премьер-министром – Хасани, уже тогда крайне накалились внутри-клановые отношения. Стремясь отвлечь внимание общественности и переключить его на якобы крупные стратегические задачи, эти руководители, согласовав свои действия с партизанским движением Юга ЙАР, организуют уже в следующем году вторжение Вооруженных сил НДРЙ на территорию Северного Йемена. Им удалось продвинуться на 50–60 километров и захватить несколько крупных городов. Лишь экстренные меры Лиги арабских государств погасили эту схватку. В Кувейте проходит встреча Исмаила и Салеха, где они подписывают документы о перемирии и мирном объединении двух стран. Но внутренняя борьба тем не менее не спадает. Идет откровенная схватка за власть. В итоге президент НДРЙ Исмаил был смещен со своего поста премьер-министром Мохаммедом Хасани. Разумеется, не без помощи министра обороны Али Антара – человека с крайне обостренными амбициями, который был не прочь сам стать президентом. Самовлюбленный, но с весьма ограниченными интеллектуальными способностями, небольшого роста, надменный крепыш вел самостоятельную линию. Когда во время официального визита правительственной делегации НДРЙ в Москву я встретился с ним впервые, то понял, что с ним можно ходить только на охоту на слонов. С учетом потенциальных склонностей Антара к обострению обстановки, к чему, кстати, его подталкивал и клан, нами предпринимались через наш советнический аппарат всяческие меры по упреждению его возможных поползновений на власть и вообще различных непредвиденных действий. И однако борьба за власть того или иного клана НДРЙ велась постоянно. Не располагая конкретными данными о причастности к этому Северного Йемена (чего нельзя исключать), а также ЦРУ США, я не намерен затрагивать эту тему. Но факт остается фактом – внутренние потрясения здесь случались почти ежегодно. Во время одного из таких событий в 1980-х годах я должен был отправиться в Южный Йемен спасать положение. Дело дошло уже не просто до потасовки со стрельбой – произошел раскол и в руководстве НДРЙ, и в вооруженных силах. Враждующие стороны применяли против друг друга все имеющиеся силы и средства. Одним словом, шла война. Многие посольства, в том числе и посольство СССР, стали эвакуировать свои семьи.

Искрой, которая зажгла эту войну в Адене и прилегающих районах, явилась ссора между членами Политбюро правящей партии Народного фронта освобождения Йемена, которые перестреляли друг друга прямо на заседании. Оставшиеся в живых подняли с оружием своих сторонников.

Буквально через час о событии стало известно в Москве – в Генеральном штабе, в Министерстве иностранных дел и в КГБ. Три органа получили сначала устные сообщения по закрытой связи, а вслед за ними – шифротелеграммы.

В Главном оперативном управлении Генерального штаба этот участок вело направление полковника Прокопчика. Имея свою военную засекреченную связь с Главным советским военным советником и его аппаратом в Южном Йемене, мы обстановку по стране в целом и отдельно – по Адену наносили на специальные карты. По столице и прилегающим районам у нас была карта-план с указанием всех улиц города и важнейших учреждений и объектов. А динамика событий была такой, что многое менялось в течение одного-двух часов.

Наши советские государственные органы делали все, чтобы пресечь негативное развитие событий. Но, естественно, в первую очередь поддерживая законные государственные органы. Зная до деталей обстановку, расклад сил и их возможности, мы давали необходимые советы.

Особенно трагично развивались события вокруг правительственных зданий и при удержании столичного аэродрома. И чем дальше, тем положение становилось хуже. Например, эвакуацию ряда сотрудников посольства и их семей пришлось проводить уже не самолетами, а из порта катерами. Вначале их доставляли к пароходу, который, опасаясь обстрела, стоял на рейде, затем пассажиры доставлялись морем в Джибути (это около 500 километров на юго-запад от Адена) и далее нашей военно-транспортной авиацией перебрасывались в Москву.

Наш Генеральный штаб проявлял особое беспокойство в отношении возможных агрессивных действий Северного Йемена. Мы не исключали, что Салех мог воспользоваться благоприятным для себя моментом и захватить Аден, а что касается остальной территории Южного Йемена, то она, само собою, будет приобщена. В связи с этим и учитывая, что на юге Северного Йемена передвигались войска, мы с помощью нашего МИДа старались влиять через посла на Салеха, удерживая его от опрометчивых шагов. Одновременно сделали все, чтобы к государственной границе с ЙАР были подтянуты три соединения НДРЙ, которые могли бы парировать удар северян. Этим шагом мы преследовали также цель – исключить втягивание в боевые действия в Адене и вокруг него новых сил, в особенности подпавших под влияние экстремистов. Руководство первоначально решило срочно направить меня с небольшой группой прямо в Аден. В связи с этим начальник Генерального штаба маршал Н.В. Огарков сказал мне, что первым делом придется начинать работу с мятежной стороной, так как аэродром был в ее руках. Затем через разведчиков предстояло сконтактировать с правительственной стороной и склонить обе стороны вначале к немедленному прекращению огня, а затем договориться о тройственной встрече – две враждующие стороны плюс советский посол с представительствами Министерства обороны и КГБ СССР. Задача была ясна. Группа для вылета создана. Самолет на Чкаловском аэродроме уже был готов. Оставалось сообщить в Южный Йемен о моем прибытии (а начальник 3-го Главного управления КГБ генерал-полковник Душин уже сделал по своей линии такое сообщение). Но вдруг выяснилось, что взлетно-посадочная полоса на аденском аэродроме повреждена. Тогда решили, что я полечу в Джибути, где должно быть какое-нибудь наше судно, которое могло бы не только доставить меня к Адену, но и вызвать из Аденского порта катер для доставки меня с парохода на берег. Однако и здесь возникло препятствие – метяжники захватили порт, вдоль берега установили несколько танков и орудий на прямую наводку и без предупреждения обстреливали любое судно, которое проходило от берега ближе десяти километров. Тогда я предложил лететь в Сану, а там попросить Салеха, чтобы он дал нам автомобили и мы бы отправились на них в Аден, предварительно оговорив все вопросы с НДРЙ. Этот вариант Николаю Васильевичу Огаркову понравился, и он готов был уже докладывать о нем министру обороны. Как вдруг стали поступать сведения о том, что появились признаки перемирия: прекращена стрельба, идет обмен посланцами, стороны намерены встретиться. Это коренным образом меняло обстановку. И действительно, враждующие стороны с помощью наших представительств быстро договорились о прекращении боевых действий и о последующих шагах. Это было то, что надо. Поездка нашей группы была временно отложена. Тем не менее, в последующем, как и следовало ожидать, потрясения эту несчастную страну не оставили. В 1986 году в НДРЙ происходит очередной государственный переворот: вместо свергнутого с поста президента Мохаммеда Ха-сани к власти приходит Хейдар Бакр аль-Аттас. Советскому Союзу не оставалось ничего другого, как признать де-юре свершившийся факт. Но как ни печально, без репрессий не обошлось: сторонников Хасани кое-где убирали силой. Клановая принадлежность, конечно, ставилась во главу. А в целом эта бойня стоила народу десять тысяч жизней. И удивляться тут нечего. Ведь даже у нас в Советском Союзе родоплеменные обычаи в некоторых республиках были довольно сильны, сохранялись и кланы. Конечно, 70 лет жизни при социалистическом строе, который в целом обеспечил нам и равноправие, и настоящую дружбу народов, сыграли большую роль в преодолении клановости. Этому способствовало также и то, что в республиках Закавказья, Средней Азии и Прибалтики, как правило, вторыми секретарями ЦК Компартий были русские. Их главная задача состояла в том, чтобы в республиках правильно проводилась национальная и кадровая политика. И это в основном (хотя и не в полную меру) удавалось сделать, что, конечно, благотворно сказывалось и на развитии самой республики, и в целом на развитии всей страны. Эта линия, установленная еще Сталиным, была правильной, хотя и временной. Однако родоплеменные отношения были слишком живучи и требовалось еще немало времени, чтобы преодолеть тяжкое наследие прошлого.

Когда был разрушен Советский Союз, то вместе с другими негативами стал процветать и клановый подход в кадровой политике.

Например, Ельцин перетянул в Москву весь свой «свердловский клан» от Бурбулиса до Лобова. Такая же «волна» прокатилась и по всем бывшим республикам Советского Союза.

Аналогичная борьба шла в 1970-х и 1980-х годах в Йемене. Однако перестройка в СССР привела нашу великую державу в упадок, так что от Советского Союза ждать помощи было уже нельзя. В НДРЙ поняли, что без советских субсидий (ежегодно несколько сотен миллионов долларов) страна обречена. Поэтому было решено идти на объединение с Севером. В 1989 году Север и Юг объявили о выработанном для объединенного государства проекте Конституции. А уже в 1990 году ЙАР и НДРЙ объединились в одно государство, и оно стало называться Республика Йемен.

На что рассчитывали руководители, подписывая соглашения об объединении этих двух стран, у которых были полярно противоположные общественно-политические системы? Очевидно, на максимально быструю разработку нефтяных запасов и получение нескончаемого долларового потока от продажи этой нефти, что даст возможность молодой объединенной Республике Йемен процветать и стать вторым Кувейтом. А что касается разных политических систем, то все это, мол, притрется. Лидеры страны рассчитывали, что разработать нефтяные запасы им помогут богатые соседи и США. Но поскольку Салех во время кризиса в Персидском заливе поддержал Саддама Хусейна, то ни Саудовская Аравия, ни Кувейт, ни другие богатые арабские страны, ставшие против Ирака под зонтик США, не поддержали Йемен. А США не только полностью свернули свою небольшую помощь, но и потребовали от всех своих союзников сделать то же самое.

Напряжение растет. Безработица резко скачет вверх и достигает 35 процентов от трудоспособного населения. Инфляция в годовом исчислении составила сто процентов. В Южном Йемене растаяли, как утренний туман, все социальные завоевания – бесплатное образование, медицинское обслуживание, жилье, стабильность цен. Все это уже было и все исчезло. Госпредприятия оказались на грани банкротства (точно как у нас в период с 1992 по 1999 год).

Но самое главное – северяне физически уничтожили партийных функционеров и государственных деятелей Юга. За три года – с 1990 по 1993 год – было убито 163 человека. И тогда терпение у южан лопнуло. Их лидер С. аль-Бейд покидает Сану и опять обосновывается в Адене. А к концу 1993 года из Северного Йемена в Аден перемещаются уже все члены Йеменской социалистической партии (главной партии Юга).

В апреле 1994 года опять начинаются боевые действия между Севером и Югом. В мае С. аль-Бейд объявил о возрождении НДРЙ. Это объявление народом Юга было воспринято с энтузиазмом. Но Салех сделал заявление, что это незаконно.

И хотя сейчас государство существует в границах объединенной Республики Йемен, его обычаи можно сравнить разве что с жизнью на вулкане, который временно угас, но готов взорваться в любую минуту. Что ждет народ этой страны в перспективе – никто не знает. Не знаем пока и мы.

Глава 7

Эфиопия

Удивительная страна, удивительный народ, удивительная обстановка. – Упрямство и жестокость Менгисту. – Мы должны сокращать неоправданные затраты. – Страна наконец избавилась от узурпатора, но он ушел в интересах народа

В этой стране мне довелось решать поручения нашего руководства в 1989 году, то есть будучи уже в должности Главнокомандующего Сухопутными войсками Вооруженных Сил Советского Союза. То есть я по хронологии забегаю несколько вперед, но делаю это умышленно, чтобы различные, но близкие по аналогии разделы моей службы и жизни были скомпонованы в одной книге.

Замечу попутно, что мне приходилось выезжать на фронты в разные страны мира. Было, конечно, много и обычных поездок с официальными визитами, но эти поездки проводились только с целью поддержания добрых отношений, выяснения некоторых несогласованных вопросов, внесения определенных предложений и т. п. Такие поездки не были сопряжены с решением особо важных и крупных военно-политических проблем и тем более с риском.

Эфиопия – это страна, которая заняла свое место в моем сознании еще в 1930-х годах, как, очевидно, и у каждого из моих ровесников, потому что народ Эфиопии боролся с итальянскими оккупантами, отстаивая свою честь и независимость, и мы, естественно, всей душой были на стороне борющегося народа. Но тогда, в 1935–1936 годах, Италия, используя договор с Францией, который давал свободу действий Муссолини, и широко применяя танки, самолеты и артиллерию, чего, конечно, не было у эфиопов, захватила эту страну и создала колонию Итальянской Восточной Африки. В нее вошли сама Эфиопия, Эритрея и Итальянские Сомали. Надо отметить, что в Лиге Наций единственная страна – Советский Союз – выступила за пресечение агрессии и оказание помощи народу Эфиопии. А Великобритания, Франция и США снабжали Италию вооружением и всем необходимым для ведения войны. Между прочим, в этой позорной войне Муссолини применил даже отравляющие газы. Однако народ Эфиопии не покорился – он вел партизанскую борьбу, и уже в начале 1941 года эфиопы освобождают свою столицу Аддис-Абебу, а к исходу этого года вообще изгоняют оккупантов из страны. Эфиопия становится на истинно демократический путь развития. В начале 1950-х годов, в соответствии с решением Генеральной Ассамблеи ООН, к Эфиопии была присоединена и Эритрея – бывшая колония Италии. Кстати, эритрейский вопрос имеет свои корни. В конце прошлого века Эфиопия, ослабленная междоусобицей, утратила порты на Красном море и вынуждена была заключить с Италией неравноправный договор, по которому последней, кроме захваченных ею портов, отошла еще и северная часть Эфиопии с городом Асмара, и этот район назвали Эритреей, которая стала колонией Италии. С тех пор у некоторой части населения Эритреи продолжает жить дух сепаратизма, хотя после изгнания из этих краев последнего итальянского оккупанта и колонизатора прошло много десятков лет. На мой взгляд, эта часть общества хотела бы, чтобы Эритрея существовала на равных с Эфиопией, хотя в едином государстве с последней она, конечно, могла бы процветать, так как вся ее экономика связана с экономическими объектами центра Эфиопии. Надо отметить, что демократическое развитие Эфиопии шагнуло так далеко, что именно здесь в 1963 году была проведена Конференция глав правительств независимых государств Африки, на которой учредили Организацию африканского единства. А в Аддис-Абебе расположилась штаб-квартира этой организации. В начале 1970-х годов на Эфиопию обрушивается ненастье – засуха, а вслед за ней – голод, болезни и т. д. К власти приходит Временный военный административный совет (ВВАС). Проводятся демократические реформы, в том числе национализация. Это обостряет внутриполитическую обстановку – поднимают голову экстремисты и сепаратисты всех мастей. А вслед за этим на Эфиопию внезапно нападает Сомали. Это был гром среди ясного неба. Видно, наша соответствующая служба проморгала подготовку этой акции. И в первую очередь этот «ляп», на мой взгляд, объясняется тем, что и Сомали, и Эфиопия были у нас в общем списке друзей, а вожди Сомали, в первую очередь глава государства Барре, постоянно и везде заявляли о своей вечной любви к Советскому Союзу. Руководители Сомали поставили перед собой цель – используя сложившиеся экономические и социально-политические трудности внутри Эфиопии, коротким и решительным ударом отхватить западную часть земли своего соседа, которая углом вдавалась в Сомали.

Это приблизительно по линии: от озера Аббе на севере, около 150 километров юго-западнее города Джибути, и до реки Уоиб – по восточному ее берегу к городу Доло на юге. Как минимум они считали, что надо отвоевать плато Хауд по линии реки Фафэн, которая далее впадает в реку Веби-Шебели. Этот район представляет ценность не только тем, что здесь занимаются скотоводством и земледелием, но и своими не разведанными до конца природными богатствами (признаки богатств имеются). Если рассматривать этот район с позиций административного деления, то агрессия приходилась на провинцию Огаден.

Война началась 23 июля 1977 года внезапным вторжением сомалийских войск. К декабрю этого же года они захватили значительную территорию Эфиопии, продвинувшись на разных направлениях от 300 до 700 километров. Фактически они добились той цели, которую ставили.

Однако были и глубинные цели. Как выяснилось, руководство Сомали имело задачу свергнуть ту демократическую власть, которая была в то время в Эфиопии. Возникает вопрос: а кто в этом был заинтересован? Кому и для чего требовалось в 1977 году свержение народно-демократической власти в Эфиопии? Разумеется, не Советскому Союзу. Мы всячески поддерживали эту власть и все ее преобразования в стране, как поддерживали и власть в Сомали. Может, эта война требовалась Сомали? Конечно же, нет – любому государству, если у руководства находятся нормальные государственные деятели, необходимо укреплять отношения с соседями до уровня дружеских. Захват Сомали восточного клина эфиопской территории и агрессия были всего лишь прикрытием главной цели – свержения власти в Аддис-Абебе. Так кому это понадобилось? Конечно, США, а осуществило задуманное, как всегда, ЦРУ. Разве американская администрация в то время могла допустить, чтобы Советский Союз все больше и больше «закреплялся» в Африке? Нет, конечно.

Джимми Картер, победив в декабре 1976 года своего основного соперника Д. Форда и став президентом США, пообещал американцам вытянуть страну из омута политического и психологического унижения, в который они попали в связи с Уотергейтом Никсона и позорным для США концом дикой войны во Вьетнаме. Вполне объяснима поэтому его, Картера, суета по каждому внешнеполитическому поводу (правда, спасательный круг, в виде ввода советских войск в Афганистан, невольно подаренный ему Советским Союзом, он в полной мере не смог использовать). Вот подвернулось Сомали. Конечно, с ведома Картера Центральное разведывательное управление США начало форсированно осуществлять идею – задушить в Африке демократию руками самих демократов. А соответствующая тактика у них на вооружении была уже много лет (судя по Анголе, Намибии, Марокко, Заиру, Конго и др.). А сейчас можно было бы блеснуть и здесь, в Эфиопии.

Получив благословение президента и имея и без того большое влияние на предводителя Сомали (того времени) Барре, американские спецслужбы под видом подготовки Вооруженных сил Сомали проводят серию эффективных мероприятий, позволивших решительно расшевелить это «сонное царство». Сам Барре, падкий на все, что ему дают, не был лично обижен и в этот раз. Поэтому он рьяно взялся за подготовку к агрессии. Он шел на нее сознательно и должен был видеть ее возможные последствия, в том числе и в отношениях с Советским Союзом. Однако он прекрасно понимал и другое: если дело дойдет до разрыва с СССР, то последний просто не сможет забрать с собой все то, что было настроено нашими специалистами, нашими силами и фактически за наши средства. Различные промышленные предприятия, жилые кварталы, дороги, оборонные объекты и многое другое. Дипломатические отношения с этой страной у нас были установлены с 1960 года, и с этого времени начинается и советская помощь. А когда в 1969 году был убит президент Сомали А. Шермарк, и над страной нависла угроза перехода власти в руки реакции, наша помощь стала еще более эффективной. Как известно, власть захватила прогрессивная часть офицеров сомалийской армии во главе с командующим армией генералом Барре. А затем вся власть перешла к Верховному революционному совету. Президентом Совета стал Барре. Руководство страны объявило, что в основе развития Сомали будет идеология социалистического пути, и это нашло у нас полную поддержку. Однако Барре предал свой народ, что в то время предположить было сложно. Но предатель в своих расчетах оказался прав – Советский Союз, порвав отношения с этой страной (хотя народ ни в чем виновен не был), не мог компенсировать те расходы, которые были сделаны им в отношении Сомали. А они были огромны. Ведь мы построили и дорогостоящие стратегические объекты типа суперсовременного аэродрома со взлетно-посадочной полосой для всех видов самолетов (в том числе на перспективу) и огромной емкостью, со всеми элементами всестороннего обеспечения и обслуживания. И лично мне непонятно, почему наши дипломаты и наши спецслужбы того времени прозевали перерождение Барре, а главное – не заметили подготовки к агрессии? И почему с момента первого обострения отношений между Сомали и Эфиопией (а к этому времени сомалийские войска уже изготовились к нападению), что выразилось в территориальных претензиях, высказанных Барре в адрес Эфиопии, почему даже в это время наше правительство действовало недостаточно категорично? В итоге агрессия свершилась. В этих условиях Советский Союз, конечно, поддержал Эфиопию, оказал ей всяческую помощь и осудил агрессора Сомали. Было предпринято все, чтобы Эфиопия не только отстояла свои границы, но и разгромила полностью все те сомалийские воинские части, которые вторглись на ее территорию.

Эфиопия в течение февраля и марта 1978 года с помощью СССР и других социалистических стран разгромила агрессора и отстояла целостность своего государства. Молодой глава временного военного правительства Эфиопии Менгисту Хайле Мариам был на высоте. Он завоевал огромный авторитет. О нем заговорил весь мир. Он «взлетел», но забыл своевременно приземлиться, что в итоге тоже бросило тень на его имя. Конечно, умного человека, действительно преданного своему народу, истинного патриота никакое положение испортить не может. Однако, увы, мы, к сожалению, имели дело с другой личностью.

Думаю, что я буду прав, если скажу, что наши два главных ведомства в то время – это МИД и КГБ (которые в период с 1985 по 2000 год вообще поблекли) должны были проявлять больше творчества в своей работе. Ведь речь шла о судьбе народа, а не только личности. Но именно от него зависит многое или даже почти все, поэтому с ним надо капитально работать, а не кокетничать. Надо отдать должное американским спецслужбам в отношении первых лиц в государствах – Горбачева, Ельцина, Кравчука, Кучмы, Назарбаева, Ландсбергиса и других – они работали и работают виртуозно. Например, американцы даже в Политбюро ЦК КПСС организовали Горбачеву «достойное окружение» в лице Яковлева и Шеварднадзе. А что касается Ландсбергиса (Литва), то у него еще в 1990 году были открыто введены в штат властных структур американские советники, которые не советовали, а требовали, диктовали. Естественно, в «цивилизованной» форме. И сейчас требуют. Они не выбрасывают доллары на ветер. Только – под условия. Вот так России диктуют и Мировой банк, и Международный валютный фонд, и различные сорросы. МВФ обещает дать очередной кредит – подачку только при условии продолжения ельцинских реформ, то есть прозападного курса. О какой демократии может идти речь? Это просто смешно. Поэтому российские правители могут сколько угодно разводить демагогию, но обязаны делать то, что угодно американскому монстру.

Летом 1998 года я встретился с одним близким знакомым (по определенным соображениям могу назвать только его имя – Владимир). Он поделился со мной впечатлениями о своей недавней поездке в США, где он был впервые, но долгое время. Уже в самом начале разговора он буквально вскрикнул: «О какой демократии может идти речь, если говорить о США? Там и признаков ее нет! Народу вдолбили, что они живут в демократическом обществе. Трезвонят об этом всему миру. Но демократии там нет и при их системе быть не может. Конечно, американцы за счет других народов мира живут значительно лучше. Их правители и дальше будут стремиться к улучшению жизни в США, ставя в экономическую и политическую зависимость другие страны. Сейчас вот добьют Россию. Затем – Украину, Казахстан, бывшие республики Средней Азии, Закавказья, Прибалтики. Но и у них есть армия безработных, бомжи, ужасная преступность. Я разочарован. У них главное в жизни – нажива любым путем. Мерзость! Сюда, в это вонючее болото, они теперь тянут и нас». Естественно, я согласился с ним, вспомнив и свое пребывание в США. По моим наблюдениям, у американцев отсутствует та высокая духовность, что присуща нашему народу. Хотя в принципе у них вообще нет никакой духовности. Вот почему американский образ жизни нам не прививается и не привьется. В США господствует идеология индивидуализма и закон силы. А мы – коллективисты. Наш советский дух получил благодатную почву во многих странах мира. И там стала зарождаться истинная демократия. Это, конечно, противоречит интересам США (точнее, правящим кругам), тем более их глобальным планам завоевания мирового господства. Впрочем, это тема отдельного разговора. Ну, а в 1970-х годах США активно вмешивались в дела молодых африканских государств, ставших на путь демократического развития, стремясь подчинить их своему влиянию. Но ведь это дело самого народа, как строить свое будущее. Однако надо быть честным и говорить откровенно, что в то время, несомненно, народ Эфиопии нуждался не только в материальной и духовной помощи, но и в чисто организационной – в налаживании работы государственного аппарата, в укреплении экономики и в целом внутренней политики государства. Следовательно, нашему МИДу и КГБ, да и правительству в целом, надо было настоятельно помогать главе государства Менгисту Хайле Мариаму. Но на каком-то этапе дела здесь были упущены. А когда в эту страну Главным военным советником приехал генерал армии Василий Иванович Петров (с 1978 по 1980 год), то он окунулся в гущу тяжелейших противоречий. Особенно во взаимоотношениях центральной власти Эфиопии с властями провинции Эритрея. Сепаратистские силы Эритреи, используя сложное положение страны, которое было обусловлено войной с Сомали, решили отделиться и создать самостоятельное государство. Вместо того чтобы проявить мудрость, определенный такт и политическим путем снять этот негатив, Менгисту решил обрушиться на Эритрею силами 2-й революционной армии, которая дислоцировалась на севере страны в районе Асмары. Однако эритрейцы хорошо подготовились к такому развитию событий и столь тяжелый оборот предусмотрели. Началась гражданская война. Вскоре она приняла затяжной характер. Вместо развития страны и повышения благосостояния народа основные силы и средства уходили на войну.

В.И. Петров хоть и многое сделал для Эфиопии, как, очевидно, и представители других ведомств СССР (МИДа и т. д.), но войну остановить не смог. А приехавший сюда затем генерал-полковник Михаил Александрович Тягунов фактически продолжил сложившийся курс. Будучи очень старательным человеком, он тоже внес свою лепту в строительство Вооруженных сил Эфиопии. А вот войну он тоже не погасил. Да и невозможно это было сделать без Менгисту. Но склонить его к такому решению было непросто.

Ситуация еще более усугубилась, когда нашим Главным военным советником стал генерал-лейтенант Денисов. Мало того, что он ни по каким параметрам не подходил для этой военной политико-дипломатической работы, так он к тому же еще и болел. Причем болезнь была ярко выражена, что вызывало у соотечественников сострадание, а у эфиопов – неприязнь. Хотя Денисов был человек, безусловно, хороший. Однако рассчитывать, что после моего отъезда он сможет реализовать намеченный план действий, было бесполезно, тем более нельзя было ожидать от него радикальных шагов.

Что же это за недуг одолел Денисова? На мой взгляд, это была какая-то форма склероза сосудов головного мозга. Представьте себе, этот мужчина под 50 лет, хорошо в целом сложенный, с небольшим излишком в весе, достаточно разговорчивый и общительный, в меру подвижный. Но когда мы куда-нибудь заходили и едва садились, как он немедленно засыпал. Засыпал в буквальном смысле, ставя всех остальных, в том числе и меня, в неловкое положение. Когда в первый день я попал в такую ситуацию, то подумал: «Наверное, бедняга всю ночь занимался делами». Действительно, такое нельзя было исключить. Поэтому до конца этого дня я старался втянуть его в живой разговор – в ответы на вопросы и т. д., лишь бы он не уснул. Или же говорил ему, чтобы он с помощником еще что-то сделал, пока я проведу с кем-то беседу. Но когда все это повторилось и на следующий день, я поинтересовался у его коллег: «В чем дело?» Мне разъяснили, что это продолжается все время и, возможно, на этой почве у Денисова нулевые отношения с Менгисту, они фактически не встречаются, а с бывшим министром обороны видятся очень редко, так как последний избегает таких встреч.

Однако аппарат Главного военного советника был нормальный. Хорошее впечатление на меня произвело и наше советское посольство. В то же время главная проблема – потушить пожар войны в Эритрее – не только не разрешается, но идет эскалация войны, боевые действия развернулись уже и в провинции Тигре. 3-я армия задействована здесь в полную силу и несет значительные потери, отходит под ударами частей так называемого Народного фронта Тигре. Народный фронт повстанцев захватил у правительственных войск большое количество боевой техники, вооружения, боеприпасов и продожал теснить 3-ю армию.

Эта война была ни к чему не только для народа Эфиопии, но и для Советского Союза. Этот хомут был большой обузой для нас. Тем более после Афганистана, при наличии Анголы и других подобных стран. Давали себя знать и внутренние проблемы, вызванные пресловутой горбачевской перестройкой. Словом, мир между Эфиопией и Эритреей для всех был бы благом. Требовались решительные изменения в политике Менгисту, а он вместо этого шлет телеграммы руководству СССР и настоятельно просит дополнительную помощь в боевой технике, и особенно в боеприпасах. Руководство нашей страны принимает решение направить в Эфиопию военную делегацию, которую поручено было возглавить мне. Задача – разобраться в обстановке и подтолкнуть Менгисту к миру. Приезд советской военной делегации был воспринят различными слоями эфиопского общества неоднозначно. Одни считали, что этот визит окажет стабилизирующее влияние на обстановку, и мирные шаги правительства Народно-Демократической Республики Эфиопия найдут свое место в проводимой политике. Другие заявляли, что приезд делегации повлечет за собой усиление вооруженного конфликта и может нанести ущерб начавшимся переговорам между правительством и оппозицией. А между тем еще за неделю до нашего вылета все было согласовано с Менгисту, и он, возможно, с учетом появления нашей делегации, инициировал переговоры с оппозицией, которая, кстати, от них никогда не отказывалась. В то же время средства массовой информации антиправительственных организаций распространяли слухи, что советская военная делегация прибыла для оказания «силового давления» на оппозицию, что разжигало тем самым антисоветские настроения. В свою очередь, эфиопское руководство всячески популяризировало пребывание в стране советской военной делегации. Лично Менгисту Хайле Мариам стремился использовать ее приезд для укрепления своего авторитета. С этой целью делегации было оказано подчеркнутое внимание как в центре, так и в войсках и в провинциях. В ходе нашей работы для полного представления картины об обстановке в стране я побывал во всех трех армиях (две из которых вели боевые действия), в резервных соединениях, на основной базе Военно-воздушных сил, на военно-морской базе и проехал вдоль западного побережья Красного моря от порта Массаура (побывав у наших моряков на острове Дахлак) до порта Асэб, от которого идет прямая дорога в Аддис-Абебе. Эта довольно сложная поездка потребовалась мне еще и для того, чтобы осмотреть расположенные здесь склады боеприпасов (а их было много) и арсеналы. И я действительно их полностью осмотрел, и не выборочно, а в полном объеме все основные хранилища боевой техники, вооружения, военного имущества и боеприпасов. Все, что мог, с помощью моих товарищей посчитал. Это было очень важно, так как в телеграммах Менгисту говорилось, что у них почти ничего нет, склады пустые, и если вдруг потребуется что-то подать для войск, то они этого сделать не смогут. А наши грубые подсчеты, как и данные Главного военного советника, говорили о другом. В связи с этим у нас возникала мысль, что определенные военные круги эфиопской армии, желая оправдать свои поражения в бою отсутствием вооружения и боеприпасов, могли вводить Менгисту в заблуждение (если это не его собственное «творчество»). Чтобы все поставить на свое место, мы и предприняли такие шаги.

Осмотрели мы и военно-учебные заведения. Интересно, что кроме первой встречи, на которой я передал Менгисту приветы от политического и военного руководства Советского Союза и рассказал о целях приезда нашей военной делегации (Менгисту добавил и свои просьбы), и кроме итогового нашего разговора, глава страны приглашал меня еще несколько раз. На этих промежуточных встречах он интересовался в основном моим мнением о том, что я увидел. Возможно, для него были не столь важны мои характеристики и выводы, сколько требовалась демонстрация таких контактов для создания в интересах Менгисту соответствующего общественного мнения.

Наша поездка по стране началась с севера, с Асмары, где 2-я революционная армия вела боевые действия с сепаратистами Эритреи. Сложность положения эфиопских Вооруженных сил в целом и 2-й армии в частности состояла в том, что буквально за два месяца до нашего приезда Менгисту арестовал и расстрелял более 600 офицеров. Это в основном коснулось генералов и полковников. Недовольная политикой президента наиболее прогрессивная группа офицеров выступила против его курса, который завел страну в тупик, особенно в войне с Эритреей. Они считали, что гражданская война вообще недопустима. Используя каналы связи с руководством Эритреи, они вели переговоры о том, что войну надо прекратить на условии, что Эритрея, получив автономию, остается в составе Эфиопии. В стране проведут досрочные выборы представительной власти, куда войдут и депутаты от Эритреи.

Свое выступление офицеры приурочили к моменту, когда Менгисту вылетел из страны на один из международных форумов. Однако в органах государственной безопасности практически все были люди Менгисту – не только из одного племени, но и родственники. Используя отсутствие армейской охраны, должной бдительности, а также используя благодушие повстанцев, они провели аресты в центре (выступление возглавлял начальник Генерального штаба) и в армиях, особенно во 2-й, где недовольство президентом за многолетнюю, изнурительную, никому не нужную войну было особенно сильно. О случившемся служба безопасности дала телеграмму Мен-гисту. Тот, прервав свою поездку, срочно вернулся домой. Разобравшись в течение суток в обстановке, приказал всех арестованных расстрелять. Было оформлено что-то типа суда по материалам органов безопасности. Эта трагедия бросила еще большую тень на и без того уже мрачную фигуру президента. В принципе Менгисту представлял собой незаурядную личность. И для своего народа он сделал много хорошего. Однако отсутствие контроля со стороны парламента и объективного самоконтроля (Бог не дал) способствовало росту амбиций. Все явственней становились отрыв от здравого смысла и склонность к порочному принципу: «Знаю только я, и только я прав». Перерождение мышления и психики становилось необратимым. В этих условиях от Менгисту трудно было ожидать каких-либо новых решительных шагов, стабилизирующих внутриполитическую обстановку. Он прибегал только к силе. Звезда его уже закатывалась. Во 2-й армии фактически было обезглавлено все – сама армия, все дивизии, бригады, полки и даже некоторые батальоны. У тех, кого только назначили, кто временно исполнял чью-то должность, настроение было скверное. Они, конечно, отвечали на все вопросы, старались быть любезными, проявляли ко мне должное внимание. Однако это было всего лишь выполнением своих служебных обязанностей, но не открытый товарищеский разговор. Поэтому хоть мы и посвятили армии несколько суток, хотя и прошли непосредственно большую часть ее переднего края, повстречались с офицерами и солдатами в частях первого и второго эшелона, на огневых позициях артиллерии и у танкистов, но однозначный вывод о дальнейшей перспективе развития событий на этом направлении сделать было сложно. Все-таки все в основном склонялось к тому, что бои надо кончать. Вот некоторые моменты из жизни этой армии. Передний край армии и сепаратистов разделяют 700–800 и более метров. В такой ситуации ружейно-пулеметный огонь (за исключением крупнокалиберных пулеметов) неэффективен. Поэтому с той и другой стороны личный состав укрываться и передвигаться только по траншеям особо не старался. Но когда открывался огонь из орудий и минометов, то все прыгали в траншеи и окопы. В инженерном отношении позиции были оборудованы добротно. Система огня и инженерные заграждения, в том числе минные, не оставляли сомнений в том, что если противник рискнет атаковать, то неминуемо понесет большие потери и безуспешно откатится. Личный состав хорошо знал свои задачи. Резервы были отлично тренированы, а их действия по выдвижению на свои рубежи были отработаны. Артиллеристы и минометчики показывали мне со своих наблюдательных пунктов, где у них на местности должны лечь огни – неподвижные заградительные и сосредоточенные. Обеспечение, на наш взгляд, было нормальное – мы даже в одном из подразделений пообедали. Боеприпасов всех видов хватало с лихвой и в подразделениях, и на складах частей и армии.

Местность для ведения боевых действий оказалась сложной – резкопересеченная, гористая, кое-где склоны гор покрыты редким лесом. Я представил себе несколько вариантов активных (наступательных) действий и пришел к выводу, что любой из вариантов приведет только к большим неоправданным потерям. Во время нашей работы на некоторых участках совершенно не было никакой стрельбы. И это вынудило меня задать вопрос: «У вас всегда так?» Но офицеры объяснили: «Противник знает, что группа советских офицеров будет у нас, и поэтому не стреляет». – «Поэтому и мы не стреляем», – заключил офицер. Это меня еще больше удивило, но и позволило сделать вывод, что так называемые сепаратисты в отношении советских военных враждебно не настроены. Наоборот, они демонстрируют свою готовность к миру. И когда я спросил: «А если вы буквально сегодня-завтра скажете им, сепаратистам, что прекращаете боевые действия, сделают ли они то же самое или же воспользуются этим и захватят ваши позиции?» Все присутствующие при этом разговоре эфиопские офицеры в один голос заявили, что противник сразу же поддержит эту мирную инициативу и никаких территориальных претензий заявлять не будет, кстати, они и сами раньше неоднократно предлагали то же самое. Был у нас и интересный эпизод. Собираясь к исходу одного из дней отправиться к себе «на базу» (мы остановились в гостинице в Асмаре), мы попали на солдатские именины буквально на переднем крае. Здесь солдаты одной из рот организовали под руководством своего офицера в одном из блиндажей нехитрые украшения из флажков, бумажных цветов, фантиков, каких-то коробочек. Кто-то нарисовал карандашом портрет юбиляра (ему было 20 лет). На импровизированном столе лежали какие-то жареные зерна, фрукты, леденцы. Юбиляр в аккуратной солдатской форме стоял здесь же. Это был среднего роста, правильно сложенный, с красивым лицом эфиоп. Кучерявая голова, глаза – маслины, темная кожа, но нос – прямой и даже немного с горбинкой, что отдавало Европой. Я почему-то невольно вспомнил предков Пушкина. Молодой человек все время улыбался и, постоянно щелкая пальцами, выкрикивал: «Совьет, совьет…» Видно, хотел продемонстрировать свое доброе отношение к советским товарищам.

Нам объяснили, по какому поводу праздник. Мы присоединились к поздравлениям и подарили имениннику различные значки солдатской славы и наручные часы с советской символикой на циферблате (я постоянно возил с собой набор скромных сувениров). Все было очень тепло и сердечно.

Поинтересовался, является ли это традицией, или они устроили такое торжество только для этого солдата (не стал уже говорить, что, возможно, это связано с нашим пребыванием). Но мне сказали, что у них всегда и везде, в том числе и в армии, отмечается день рождения. Что ж, приятно, что у этого народа такая добрая традиция. Закончив свою работу в центре и на левом фланге, как-то рано утром мы отправились на самый правый фланг армии, который упирался в Красное море. Здесь же познакомились и с военно-морской базой, ее возможностями и способностями, а также обеспеченностью. Катером ходили на остров Дахлак, где обосновалась наша морская материально-техническая база, которая обеспечивала и обслуживала наши корабли, которые решали свои задачи в Индийском океане, на переходе из Индийского океана в Средиземное море, или наоборот. Тяжела служба на материке (Эфиопия – это не Украина и не Франция), а на Дахлаке – вдвойне тяжелее. Но как рады были эти люди, увидев соотечественников! И мы сделали все возможное, чтобы нашим морякам было приятно. А когда настало время уезжать (а впереди нас еще ждала большая дорога), то охватило чувство невольной вины перед этими воинами, будто мы бросаем их на острове в Красном море, а сами отправляемся в райские места. Тяжелым был марш нашей небольшой группы на машинах вдоль берега до следующего порта – Асэба. Но было крайне полезно осмотреть один арсенал с оружием и два крупных склада с боеприпасами (количество мелких складов не считали). А путь фактически проходил через пустыню, но дорога была построена хорошая. После очередного визита по моей просьбе к Менгисту мы отправились в 3-ю армию, базировавшуюся в провинции Тигре. Вначале встретились на границе провинции с недавно назначенным начальником Генерального штаба, который до этого занимал пост командующего ВВС. Мы хорошо с ним устроились в одной машине. С нами были еще мой переводчик и шофер. Начальник Генштаба «успокоил» меня: «Будем ехать на первой машине. Бандиты если нападают на колонну, то обычно обстреливают почему-то последние машины. Но легковые обстреливают редко – они охотятся за оружием, боеприпасами, продовольствием. А это все – на грузовых». Я подумал: «Как в Афганистане», а вслух сказал: «Так, может быть, надо было по маршруту выставить охранение? Нежелательно, чтобы кто-то из моей группы погиб». Начальник Генштаба заверил меня, что на наиболее опасных участках такое охранение поставлено. Однако, хотя мы и проехали большой отрезок пути, я не видел ни одного поста или охраняемого участка. Да и нападений не было. Я подумал даже, что генерал мог бы для эффекта дать информацию о грозящей опасности. Правда, мы видели другое, попутно беседуя о состоянии Вооруженных сил Эфиопии и о проблемах 3-й армии в частности.

Перед нами бежала, круто извиваясь, современная, неширокая шоссейная дорога с нагорными, красиво сложенными из камня стенками и сточными, тоже каменными, канавами, что позволяло перехватывать падающие с вершин камни. С другой стороны тоже был сооружен мощный парапет высотой немногим более метра, но массивный. Он надежно защищал машины от падения в пропасть в случае, если водитель не справился с управлением. Местность была покрыта буйной растительностью. Местами на деревьях гроздьями висели обезьяны. Вдруг на одном из поворотов водитель громко сказал: «Смотрите!» – и притормозил машину. На парапете сидела горилла – огромная обезьяна-самец ярко-рыжего, почти красного цвета. Мы поравнялись с нею. Я заметил массивную голову с громадными, как у льва, клыками. Этот великолепный обитатель джунглей смотрел куда-то в сторону, не обратив внимания на автомобили. Генерал сказал водителю, чтобы не останавливался, потому что некоторые особи могут напасть. Мы проехали мимо, а хозяин здешних мест вяло соскользнул с парапета и лениво пошел вдоль дороги. Мы невольно переключили разговор с военной темы на фауну Эфиопии. Оказывается, она очень богата и разнообразна – львы, леопарды, слоны, бегемоты, буйволы, жирафы, антилопы, зебры, горные козлы, множество видов обезьян и птиц, в том числе страусы. Что касается горилл, то они уже относятся к редкостным видам, в основном же водятся в этой местности мартышки и павианы. В штабе армии нас уже ждали. Здесь хорошо была слышна артиллерийская стрельба. Заслушав обстановку по карте, я предложил выехать в две-три части, которые сейчас ведут бой. Оказывается, вся провинция Тигре, расположенная южнее Эритреи, уже находилась в руках повстанцев. Прямая автомобильная связь из Аддис-Абебы с Асмарой отсутствовала, поскольку дорога была перехвачена. Во 2-ю армию все подавали только морем. Мало того, повстанцы опустились еще южнее и вошли в провинцию Уолло. А это уже создало вполне ощутимую угрозу столице. В воинские части мы отправились на трех бронетранспортерах с крупнокалиберными автоматическими пушками. Вначале я высказал мнение, что «Шилки» можно бы и не брать – это же средство ПВО, а у противника авиации нет. Но меня убедили, что наземный противник боится «Шилку» больше танка. И мы двинулись в путь.

Условия боевых действий были сложными. Они проходили на всхолмленном плато, редко поросшем высоким колючим кустарником. Под ногами хрустит галька, спрессованная с песком. Солнце безжалостно жжет всех. Воды, как всегда в таких условиях, недостает. Все – и черные эфиопы, и белые советники – еще больше почернели от копоти, пыли, а потом и нещадного солнца.

К моменту нашего приезда часть, в которую мы попали, уже дважды отразила атаку повстанцев. И сейчас шла вялая артиллерийская перестрелка.

Разобравшись в обстановке, я понял, что у противника в атаку идет только пехота и ее поддерживают огнем крупнокалиберных пулеметов пять БТРов (кроме, разумеется, артиллерии и минометов, которые стреляют постоянно). Когда я поинтересовался, есть ли здесь поблизости какой-нибудь резерв, мне сказали: танковая рота из семи танков стоит в пяти километрах и готова к действиям.

В течение двух часов мы вместе с начальником Генштаба подготовили контратаку, которая должна начаться сразу, как только противник перейдет в очередную атаку. Подготовили мы и эскадрилью штурмовиков с подлетным временем 18–20 минут.

Для проведения этой акции мы подтянули танкистов до последнего укрытия. Встретившись с ними, я вручил всем значки Советской армии, а командиру роты (больше офицеров не было) и всем командирам танков – наручные часы и пожелал им успехов. Потом проверили все связи, выбрали удобное место для наблюдения и приготовились.

Получилось как нельзя лучше. Противник начал массированный огневой налет – явный признак подготовки к атаке. Начальник Генштаба вызвал авиацию. Наша артиллерия открыла огонь по батареям противника. Через 15 минут сепаратисты перешли в атаку.

Наша артиллерия переносит огонь по атакующей цепи, а авиация нанесла бомбоштурмовые удары по артиллерии противника. Танки идут в контратаку. Как только они миновали наш передний край, пехота поднялась и, прикрываясь броней танков, тоже перешла в контратаку. Танки с ходу открыли огонь из орудий и пулеметов.

Пехота противника вначале остановилась и залегла. Затем помчалась обратно на свои позиции. Танки буквально на плечах отходящего противника ворвались в его оборону, пехота – вслед за танками. А через 30 минут мы тоже переместились на передний край сепаратистов. Еще два километра шло преследование. Противник фактически был рассеян.

Я предложил начальнику Генштаба закрепиться на рубеже захваченных позиций противника, создать здесь оборону и одновременно начать переговоры с сепаратистами о возможном прекращении боевых действий.

Приехав в соседнее соединение, я увидел совершенно другую картину. Укомплектованность частей здесь была крайне недостаточная. Никаких резервов нет. Моральный дух личного состава низкий. При первом же ударе противника они могут побежать и тем самым открыть дорогу на Аддис-Абебу и в тыл тем соединениям, которые удерживают свои рубежи.

В связи с этим договорились с начальником Генштаба, что он сосредоточит всю боевую авиацию на этом направлении, она будет постоянно, с максимальным напряжением наносить бомбоштурмовые удары по войскам сепаратистов. Одновременно в 1-й армии, которая стоит на Сомалийском направлении, то есть на юго-востоке страны, будут взяты как минимум два соединения и срочно переброшены на это направление (Тигре). Последующие события показали правильность этого решения. Переброшенные на это направление эти и другие соединения плюс эффективные действия боевой авиации охладили пыл экстремистов. Предложения же о прекращении огня и пресечении братоубийственной гражданской войны, сделанные по различным каналам, окончательно их остановили и заставили идти на переговоры.

Наконец, 1-я армия. В отличие от двух других она находилась в «оранжерейных» условиях – никаких боев, никакой стрельбы, все тихо и спокойно. Изредка на постах захватывают каких-либо контрабандистов. Когда мы прилетели в эту армию, то даже внешний вид офицеров и солдат говорил, что они живут будто совсем в другом мире. А командарм даже в парадном мундире, белых перчатках и со стеком. Мы познакомились и поехали в штаб армии. Он стоял отдельным военным городком-парком. Несколько одноэтажных помещений размещались на фантастически красивой территории, сплошь усеянной цветущими деревьями и декоративным кустарником, ярко-зелеными газонами, замысловатыми малыми формами архитектуры, всюду важно расхаживали страусы и павлины, а на деревьях висело множество попугаев. Это была сказочная идиллия.

Но особое впечатление на нас произвел лев. Для него в естественной скале была вырублена огромная ниша – пещера, а вся входная часть закрыта мощной металлической решеткой. Лев среднего размера, судя по всему, еще молодой, на людей не реагировал. Видно, неволя и постоянные зеваки надломили его. Я поинтересовался: «И давно он сидит в этой тюрьме?» Командующий армией сказал, что меньше года. Поймали его сетями. И гордо заявил: «У нас только наша армия имеет льва. Поэтому и наша эмблема – лев с поднятой лапой».

Из докладов, которые были сделаны в штабе, мы поняли: особых проблем в армии нет, если не считать, что среди сомалийцев идет постоянное брожение. Связано это с тем, что у многих эфиопов родственники проживают в Сомали, и если раньше туда был свободный проход, то сейчас все закрыто. В случае же нарушения пограничного режима могут застрелить без предупреждения. Известно, что запретный плод сладок. Закрытие границы только усиливает тягу к общению.

Что касается укомплектованности армии, ее обеспечения, то здесь никаких проблем нет. Необходимые запасы имеются. Расставаясь с командующим армией, я пожелал ему дальнейшего процветания, появилась возможность для сближения с Сомали. Вернувшись в столицу, наша группа выполнила все оставшиеся в нашем плане мероприятия, в том числе посетила базу ВВС, училища, ряд центральных объектов хранения вооружения и боеприпасов. К сожалению, кроме хороших моментов были и неприятные, связанные главным образом с морально-нравственными «вывихами». Я заметил, что армии стремились показать, что они слабо обеспечены вооружением и боеприпасами. При этом прибегали к неприличным методам – перебрасывали свое имущество из той части, куда мы должны поехать, в ту, где мы уже побывали. В связи с этим я распорядился, чтобы офицеры Главного военного советника не спускали глаз с центральных складов и арсеналов. Это, конечно, нас не украшало. Но еще хуже выглядели, на мой взгляд, руководители тыла эфиопской армии, которые занимались таким очковтирательством. Вечером, накануне поездки по центральным складам, мы уточнили с генералом – начальником тыла Вооруженных сил (кстати, он же был и врио министра обороны, так как после массового расстрела новый еще не был назначен) порядок посещения этих объектов, согласовав его одновременно с поездками по военно-учебным заведениям и другим учреждениям (чтобы не проезжать один и тот же маршрут дважды). Буквально через три часа наш Главный военный советник докладывает мне, что на главный склад боеприпасов, куда я был намерен ехать утром, нагнали большое количество машин. Приехали погрузочные команды и на другой склад, который не попал в перечень проверяемых после уточнения нашего плана. Командование армией начало вывозить артиллерийские снаряды и авиационные бомбы. – Разрешите пресечь эти паскудные действия начальника тыла? – с возмущением попросил меня Главный военный советник. – Зачем же? – спокойно сказал я. – Наоборот, пусть все перевозят. А ваша задача – узнать, куда они перевозят. – Уже узнали – на два других склада неподалеку от Аддис-Абебы. – Вот и прекрасно. Завтра утром мы поедем прямо туда. Только вы пока об этом не объявляйте. Прихватите с собой фотоаппарат или видеокамеру. Утром следующего дня к завтраку подъехал начальник тыла. Настроение у него было прекрасное. Трапеза прошла в хорошей обстановке – мы мирно беседовали об истории Эфиопии, о культуре, традициях и обычаях народа. Кстати, генерал просветил нас в одном интересном вопросе. Среди просяных культур, которые выращиваются земледельцами этой страны, основное место занимает тэфф. Он употребляется в пищу в разных видах, но, в отличие от других, обладает исключительно высокими лечебными свойствами, способствуя укреплению мышц вообще и в особенности мышц легких и сердца. Генерал спросил нас:

– Знаете ли вы, кто является постоянно чемпионом мира и чемпионом Олимпийских игр в беге на длинные дистанции? Эфиопы! Почему? А вот секрет в этой культуре (кроме естественно сложившейся школы спортивной подготовки).

Закончив завтрак, мы отправились к машинам. Я на ходу говорю генералу:

– Вы знаете, мы сегодня утром посоветовались и решили внести небольшие коррективы в наши планы: посмотрим два склада боеприпасов (и назвал именно те, куда всю ночь перевозили боеприпасы с центрального склада), а затем на обратном пути на этом направлении – военное училище. Оказывается, училище завтра выходит на полевые занятия, а мы хотели бы познакомиться с офицерами и курсантами в его стенах.

Приподнятое настроение генерала как ветром сдуло.

– Тогда я прикажу, чтобы училище пока в поле не выходило. Это не проблема, – без особой радости сказал он.

– Ну зачем же ломать планы учебного процесса. Да и мы будем поставлены в неловкое положение. Ведь ничего принципиально не меняется – найдем время посмотреть и центральный склад, – невинным тоном сказал я. – Но там же уже ждут, – не сдавался генерал.

– Поэтому прошу вас, товарищ генерал, пошлите туда своего офицера, который передаст, что посещение откладывается. Пусть они занимаются по своему плану. Я уверен – у них много работы.

Бедняга генерал совсем сник. И не зная, что же ему делать, начал шарить по своим карманам, доставая какие-то бумаги, блокноты. А потом спросил:

– Вы не возражаете, если я не поеду, а вас будет сопровождать мой заместитель?

– Нет, конечно, – успокоил я его. – Я сам хотел предложить вам этот вариант. Все-таки вы остались за министра и можете в любой момент понадобиться президенту.

– Да, да. Он мне уже дал одно важное поручение.

Мы расстались. Генерал отправился в Генеральный штаб, а мы – на склады. Первый из этих складов был на окраине города, поэтому мы добрались быстро. И хотя после расставания с генералом прошло немного времени, однако начальник склада, подполковник, нас встречал уже при въезде. А через минут пять приехал полковник – исполняющий обязанности начальника вооружения (начальник был расстрелян в числе мятежников). Знакомясь с начальником склада, я обратил внимание на его уставший и недостаточно опрятный вид. Мне было ясно, что это – следствие бессонной напряженной ночи.

Кстати, в тот момент, когда мы подъезжали, с территории склада выехало несколько грузовых машин с солдатами – очевидно, погрузочно-разгрузочная команда. Но мы сделали вид, что не обратили на них внимания.

Находясь в любой стране, я всегда старался избегать приема рапорта (доклада) офицера армии страны нашего пребывания, за исключением почетного караула, когда это приходится делать в связи с протоколом. Поэтому и сейчас подполковник доложил не мне, а закрепленному за нашей группой на постоянной основе офицеру Генштаба. А затем мы, спокойно расхаживая по складу, побеседовали с подполковником.

– Вы давно руководите этим складом? – спросил я его. – Уже три года. Даже больше…

– Так вы не просто начальник, но и дока в своей профессии!

– Знаю склад хорошо и стараюсь его поддерживать на должном уровне. У нас в этом году не было происшествий. Замечаний не имеем, – с гордостью сказал подполковник.

– Прекрасно. А вы лично, товарищ подполковник, как себя чувствуете?

Подполковник метнул в меня полный огорчения взгляд: – Да ничего. Пока нормально.

– Вы извините, что я задал этот неделикатный вопрос, но у вас белки глаз покраснели. Мне показалось, что, может, сегодня вам нездоровится? Поэтому можно было бы поручить представлять склад вашему заместителю.

– Нет, нет! Я сделаю это сам. Я просто немного переутомился… Семейные обстоятельства.

– Ну, хорошо. Скажите, какие виды боеприпасов хранятся на вашем складе?

– У нас только артиллерийские снаряды для всех систем орудий и мины для всех минометов. Кроме того, вон там, в дальнем углу, имеется подземный бункер, где хранится несколько тонн взрывчатого вещества.

– Учет ведется? Вы можете точно доложить, сколько на складе боеприпасов каждого вида?

Подполковник начал докладывать по памяти, но когда офицер нашего Главного военного советника начал его поправлять, он взял журнал учета и доложил вполне квалифицированно.

– А вот эти хранилища, которые мы видим, они что, все переполнены? – спросил я.

– Нет, многие из них полупустые, можно посмотреть.

– Давайте пройдем все и посмотрим. Но удивляет: почему у вас буквально на всей территории склада вот такие горы боеприпасов?

– Да все нет времени хорошо сложить… Мало дают солдат для этой цели…

Хранилища были в основном заполнены, но некоторые могли бы принять еще какое-то количество боеприпасов. Во всяком случае, около четверти того, что сложено под открытым небом, можно было бы поместить под крышей. Но самое интересное другое – когда мы начали осматривать штабеля ящиков с боеприпасами на открытых площадках, то обнаружили большое количество авиационных бомб, ракет, реактивных снарядов. На вопрос – почему во время общего доклада ничего не было сказано об этом? – начальник склада постоянно твердил одно и то же: «Завезли ошибочно, а вернуть боеприпасы адресату еще не успели».

Конечно, все это выглядело, мягко говоря, некрасиво. Мы сделали съемки. А представителя Генштаба и других эфиопских офицеров попросили составить акт о наличии на складе неучтенных боеприпасов. Копию акта Главный военный советник взял себе. Ночная «операция» по перевозке снарядов обернулась против их организаторов.

Приблизительно такая же картина была и на втором складе. Зато в военном училище мы получили полное удовлетворение. Настроение у офицеров и курсантов – хорошее. Условия жизни и учебы – нормальные. Обеспечение – всестороннее. Единственно, нам было непонятно, почему никто ничего не спрашивал, хотя в целом личный состав был общительный, легко вступал в контакт и разговор. Лица приятные, белозубые улыбки.

Наконец, пришло время подводить итоги. С учетом полученного мной задания в Москве и принимая во внимание ситуацию, с которой мы встретились на месте, мне, как я это себе представлял, надо было решить две принципиальные задачи: убедить Менгисту, что только политическим путем – путем переговоров и компромиссов – можно решить задачу выхода из тупика в войне с оппозицией. Это первое. И второе – показать Менгисту, что его непомерные запросы по оказанию помощи Эфиопии оружием, боевой техникой и боеприпасами не вызываются сложившейся обстановкой и уровнем оснащенности эфиопской армии на сегодняшний день. Хотя, конечно, кое-что и надо было дополнительно выделить, но это незначительно. Но самым главным я считал – без дипломатии объясниться с Менгисту начистоту.

Поэтому во время последней встречи с Менгисту я сделал ему следующее сообщение:

– Мы констатируем, что военно-политическая обстановка в Эфиопии по-прежнему остается сложной. Но главная опасность состоит в возможном обострении, особенно в Эритрее и Тигре. Наша группа подтверждает целесообразность рекомендаций советского руководства о необходимости отыскания политического пути разрядки обстановки, осложнение которой наступило по причине упорного нежелания руководства Эфиопии переоценить отношения с оппозицией и пойти по пути соглашений. Ведение же переговоров с Народным фронтом Эритреи и Народным фронтом Тигре только с позиций силы ничего не даст. Наоборот, «болезнь» загоняется все глубже и глубже. Ведь всем видно, что с годами силы оппозиции растут, а не уменьшаются. Но еще опаснее то, что в стране идет процесс консолидации оппозиционных сил. В то же время налицо тенденция усиления процесса изоляции Менгисту Хайле Мариама.

Об этом свидетельствует и заговор офицерского состава. Мы осуждаем эти выступления. Но одновременно подчеркиваем, что принятые в отношении заговорщиков меры не разрешат кризиса. Это только породит новую волну недовольства, следовательно, популярность Менгисту будет падать. А от затянувшейся войны народ устал. Конечно, назначенные недавно начальник Генерального штаба, главнокомандующие видами Вооруженных сил, командующие армиями, командиры корпусов и дивизий будут выполнять приказы своего Верховного главнокомандующего. Но не исключены рецидивы, если Менгисту не изменит своего курса и если не поведет линию на установление мира в стране.

Я также дал подробную информацию (кое-что повторил из того, что было в моих промежуточных сообщениях) по каждой армии и виду Вооруженных сил. Подчеркнул, что наиболее тяжелая обстановка в провинции Тигре и прилегающих к ней районах в зоне ответственности 3-й армии. Противник (точнее, Народный фронт Тигре) нанес армии значительное поражение, продвинулся на 120 километров и фактически полностью контролирует положение в этой провинции и частично в провинциях Уолло и Гондар. Он захватил у правительственных войск большое количество вооружения и военной техники. Одновременно в ходе своего наступления отмобилизовал до ста тысяч населения Тигре и Уолло. Тем самым руководство Народного фронта Тигре достигло значительного изменения соотношения сил в свою пользу.

В то же время правительственные войска в этом районе, понеся потери в личном составе, боевой технике и запасах на 70 процентов, отошли на юг к Уолдии. Сейчас принимаются меры к подаче в сохранившиеся воинские части пополнения и вооружения. Одновременно принимаются экстренные меры по организации обороны этого района. Новый начальник Генерального штаба и его основные силы находятся в 3-й армии и вместе с офицерами нашего Главного военного советника решают эту задачу.

В ходе доклада я старался раскрыть президенту стратегическое значение занимаемого сейчас здесь правительственными войсками рубежа для судьбы страны в целом. Нарисовал также картину возможных вариантов действий мятежников и соответственно – какие меры надо принять, чтобы парировать эти удары правительственными войсками.

Подчеркнул, что в случае еще одного такого поражения войск 3-й армии будет открыта дорога на Аддис-Абебу со всеми вытекающими из этого последствиями. Кроме того, противник может блокировать дорогу от главного морского порта страны Ассаб на Аддис-Абебу и беспрепятственно войти в районы этого порта. А в хранилищах порта имеется огромное количество боеприпасов, вооружения, боевой техники, грузовых автомобилей, продовольствия и других материальных средств. В связи с этим рекомендовал Менгисту срочно, дополнительно к тому, что уже было переброшено, направить в район боевых действий 3-й армии несколько боевых соединений, в том числе из 1-й армии, расположенной на границе Сомали. Одновременно организовать отмобилизование ресурсов в районе боевых действий 3-й армии, а также в оперативных границах 1-й армии для восполнения ее состава в связи с отправкой значительных сил в Тигре. Кроме того, рекомендовал силами органов госбезопасности и Министерства внутренних дел экстренно организовать ликвидацию всех очагов оппозиции, организованных в центре и в тылу расположения 3-й армии. При этом усилил тезис о том, что эти органы преданы президенту и обязаны быстро и четко выполнить его приказ. Сказал также, что в Аддис-Абебе и прилегающих провинциях надо немедленно создавать сильные маневренные резервы на базе военных училищ и подразделений МВД, призывая к защите Отечества и созданию народных ополчений.

Наконец, рекомендовал все силы ВВС, всю боевую и транспортную авиацию использовать только в интересах 3-й армии в районе Тигре. Что касается обеспеченности Вооруженных сил Эфиопии, то я сказал как бы между прочим одной фразой: «Войска, все армейские и центральные склады страны переполнены вооружением, боевой техникой, боеприпасами и другим имуществом, поэтому этот вопрос ни в коем случае не должен вызывать у президента Эфиопии беспокойство и тем более опасение, что может подтвердить временно исполняющий обязанности министра обороны». Все рекомендации были приняты с благодарностью. При этом договорились с Менгисту, что советские военные советники буквально сейчас вместе с оставшимися в Аддис-Абебе офицерами Генштаба подготовят телеграммы и директивы и немедленно выедут в те органы и организации, от которых будет зависеть непосредственное исполнение распоряжений президента.

Однако перед тем как попрощаться с Менгисту, я постарался осторожно, в деликатной форме, высказать ему еще одну важную, на мой взгляд, мысль. Я считал, что в этих условиях надо обратиться к народу за помощью и поддержкой. Однако если это сегодня сделает Менгисту, то не только не будет никакой поддержки, но может быть обратная реакция. Поэтому я сказал: «В условиях, когда решается судьба страны, надо, чтобы народ Эфиопии принял в этом самое активное участие. Поэтому было бы неплохо, если бы наиболее мощная и авторитетная общественная организация обратилась к народу и президенту страны с призывом мобилизовать все силы для спасения Отечества. При этом обязать все властные структуры оказать всяческую поддержку этому обращению, а все средства массовой информации мобилизовать на доведение этого исторического документа до народа». Вначале я думал, что Менгисту не воспринял это предложение. Обычно, когда он предложения не принимал, то просто молча, без комментариев их пропускал. Однако когда кто-то со своим предложением наступал ему на «больную мозоль», как это было с идеей организации переговоров на равных с сепаратистами Эритреи, он взрывался: «Вы же поймите – это бандиты! Как с ними вообще вести переговоры?!» Однако в данном случае он не только спокойно воспринял мой совет, но и оживился, соглашаясь, что это будет важной мерой. Менгисту живо воспринял и наше предложение создать Ставку Верховного главного командования. Я рассказал ему, как это было сделано в Афганистане. Подчеркнул, что было бы целесообразным, чтобы на всех заседаниях Ставки присутствовал наш Главный военный советник или его начальник штаба. Это могло бы обеспечить оперативность в разрешении многих вопросов. При этом Менгисту высказал просьбу количество военных советников не уменьшать. Прощаясь, я сказал президенту Эфиопии, что Советский Союз был и остается верным и искренним другом эфиопской революции, народа Эфиопии, глубоко заинтересован в нормализации военно-политической обстановки в стране и всемерно будет поддерживать мирные инициативы Народно-Демократической Республики Эфиопия, направленные на разблокирование эритрейской и тигрейской проблем политическим путем. Улетая из этой страны к себе в Москву, я, как и мои коллеги, уносил с собой тревожные чувства за дальнейшую судьбу этого народа, хотя все наши предложения были восприняты не формально и переводились в плоскость практических решений. Например, о создании службы технического обеспечения Вооруженных сил была подписана директива, которая определила структуру этой службы, функции, задачи и регламент. В том числе особое внимание было уделено техническому обслуживанию бронетанковой и автомобильной техники. Раньше солдат водил танк или автомобиль до тех пор, пока он не заглохнет. Как заглох – бросает его и требует, чтобы дали новый. Теперь же этот солдат вместе с ремонтниками будет проводить профилактику, чтобы машина не заглохла. Было учтено, что надо немедленно досрочно выпустить группу военных летчиков, которые обучались в Советском Союзе. В настоящее время на 126 боевых самолетов и вертолетов имеется только 65 экипажей (много летчиков по подозрению были арестованы).

Были приняты во внимание и другие просьбы материально-технической направленности. Конечно, помогать надо. Но аппетит уже был радикально (процентов на 60–70) поумерен.

Однако все это, на наш взгляд, было не самым главным. Главное – нужны смелые политические шаги, что позволит реально разрешить проблемы севера Эфиопии мирным путем (Эритрея и Тигре). Но сможет ли решиться на это Менгисту? Найдется ли у него достаточно мужества и мудрости сделать нужные шаги во имя благополучия народа (даже если это ущемит личный престиж)? Будет ли он и дальше действовать так, как было условлено? О результатах визита в Эфиопию делегации Министерства обороны СССР было официально, письмом, доложено министром обороны маршалом Дмитрием Тимофеевичем Язовым в ЦК КПСС 1 сентября 1989 года. Но для для меня и всей военной делегации вопрос закрыт не был. Мы обязаны были, решая свои главные задачи по функциональным обязанностям, одновременно следить (согласно плану), что и как выполняется в Эфиопии (как и в других подобных странах). В частности, далеко не просто решался кадровый вопрос по нашему советническому аппарату. С одной стороны, подавляющее большинство офицеров советнического аппарата, начиная с Главного военного советника, должны были быть заменены, так как они работали вместе и долгое время с теми, кто был расстрелян. Просто с чисто моральных позиций нежелательно было их оставлять дальше в этой стране. В то же время исключительно тяжелая военно-политическая обстановка не только не позволяла большую часть советников заменять, но и вообще их трогать. И все-таки замену мы начали проводить. В числе первых был Главный военный советник генерал Демин. И потому, что уже был назначен новый начальник Генерального штаба эфиопской армии, и потому, что ожидалось назначение нового министра обороны, и потому, что здоровье генерала, конечно, не позволяло ему работать в этой тяжелой в климатическом отношении стране.

Но прошло всего лишь около трех месяцев после нашего возвращения, как вдруг сенсация – Менгисту покинул Эфиопию и на своем самолете улетел в одну из африканских стран. Конечно, в Сомали или в Судан он по политическим мотивам отправиться не мог. Маловероятно, чтобы он улетел в Саудовскую Аравию, Северный или Южный Йемен (в двух последних государствах тоже было неспокойно, а Саудовская Аравия симпатизировала эритрейцам). Поэтому из соседей оставалась только Кения. Или это была любая другая страна Африканского континента до Заира включительно. Но телевидение показало лишь момент посадки Менгисту в самолет и его убытие.

Теперь это совершенно не имело никакого значения. Важно, что свершилось главное – тот, кто поддерживал напряжение в стране, самоотстранился от занимаемой должности и сам добровольно покинул государство, где фактически был диктатором. Тем самым были сняты все оковы, сдерживавшие мирное разрешение проблем в Эфиопии и прекращение гражданской войны. По-разному оценивался поступок Менгисту. Одни говорили, что он сбежал от неотвратимого возмездия за ущерб, который он принес в последние годы. Другие говорили, что у него другого выхода не было. Я же полагаю, что, не отбрасывая первые две версии (они в определенной степени были вполне вероятны), целесообразно посмотреть на этот шаг с позиций интересов народа и государства. Конечно, кому хочется бесславно умирать?! Тем более если он только что перешагнул за сорок. Никому. А в положении Менгисту тем более. Но не каждый решится на такой шаг – оставить трон ради стабилизации обстановки в стране. При этом уход с поста главы государства совершен не в условиях хаоса и безвластия, как, например, это сделали в свое время Керенский или Ельцин. Менгисту ушел со своего поста в обстановке сильной власти и четко организованной и управляемой государственной системы. Мне его шаг немного напоминает попытку Наджибуллы в Афганистане, где только предательство министра иностранных дел Вакиля сорвало вылет Наджибуллы в Индию. Менгисту политик-реалист и прагматик. Он был твердо убежден, что с сепаратистами ему не договориться, и причина одна – они не выполняют его условий. В то же время народ устал от войны и готов был на что угодно, лишь бы наступил мир. А Советский Союз в этих условиях поддерживал настроения народа. Поэтому, исходя из всех обстоятельств, Менгисту принимает решение сложить с себя полностью полномочия главы государства. Правильный ли это был шаг? Несомненно. Но с учетом нравов и обычаев Африки после ухода с высшего поста Менгисту нельзя было оставаться в своей родной Эфиопии. И он покидает Родину – может, до лучших для него времен, а может, и насовсем. Далеко не каждый из государственных деятелей решится самостоятельно на такой шаг. Во всяком случае, президент России Ельцин, который вместе с Горбачевым, Кравчуком и Шушкевичем развалил Советский Союз, а затем до 2000 года разваливал и Россию, который полностью потерял в народе всякое доверие, такое решение никогда не примет. У него нет чувства ответственности за судьбу своего народа, нет государственной мудрости и нет необходимого для нормального мужчины мужества. Он трус по натуре, как и Горбачев, но эту трусость прикрывает угрозами или невнятными фразами. Например, на пресс-конференции Ельцина и Клинтона в Кремле 5 сентября 1998 года американский корреспондент спросил у него: «Думаете ли вы распускать Государственную думу, если она не проголосует за Черномырдина?» Казалось бы, чего проще сказать так, как говорил Сталин, четко и однозначно – да или нет – и все. А Ельцин после долгого молчания наконец изрек: «Нас ожидают большие, интересные события…» Все присутствовавшие, в том числе Клинтон, как, видимо, и миллионы телезрителей, ожидали, что за этим последует основное содержание ответа. Но Ельцин только удивленно поднял брови, повернул голову к Ястржембскому, который сидел за соседним столом, и добавил: «Все…» В зале послышался шум, смех. Кто-то громко сказал: «Оригинальный ответ!» Вот уж точно, «оригинальный». И вообще, чем дальше, тем Ельцин становится «оригинальнее». Как известно, в день начала учебного года Ельцин обязательно посещает одну из московских школ. В 1997 году это совпало по времени с гибелью принцессы Дианы. И президент говорил школьникам со скорбным лицом: «Конечно, во всех странах будут жалеть о гибели актрисы (?!) Дианы. Особенно в Англии, Великобритании… да и в Лондоне…» А в 1998 году на вопрос одного из учеников: «Борис Николаевич, какой литературный герой является вашим кумиром?» – российский президент опять оказался «на высоте»: «Пушкин… понимашь. Все в детстве пытались писать стихи». Уверен, что эта встреча останется в памяти учеников на всю жизнь, как все годы царствования Б.Н. Ельцина в памяти наших соотечественников.

Но, наверное, потомки долго будут помнить, что осенью 1993 года, отрешенный съездом народных депутатов России от должности президента, Борис Ельцин не ушел с поста. Вместо этого он расстрелял из танков избранный народом Верховный Совет и тысячи безоружных людей. Личная власть оказалась дороже человеческих судеб и спокойствия всей страны.

И то, что в декабре 1999 года Ельцин передал власть Путину – это отнюдь не мудрый и тем более не демократический шаг, а страх. Страх перед той развязкой, которая уже нависла над ним.

Такие вот напрашиваются параллели.

Ну, а глава Эфиопии Менгисту принимал решение об уходе сам. Конечно, нельзя исключать и влияние на его решение всех сопутствующих обстоятельств, в том числе, возможно, определенную роль сыграла и наша военная делегация.

Во всяком случае, шаг был предпринят мудрый – в первую очередь во имя народа.

Глава 8

Обстановка в Генштабе сложная

Патологическое отторжение Генштаба Устиновым. – Письмо Огаркова на имя генсека. – Развязка с Огарковым – ничего неожиданного. – Прошусь в войска – Устинов против. – На моем горизонте Афганистан. – Приближаются кардинальные изменения. – Смерть Устинова. – Министр обороны Соколов. – Заседание комиссии Политбюро ЦК КПСС по Афганистану. – Первая встреча с Горбачевым

На мой взгляд, один только перечень даже не всех, а лишь крупных мероприятий, которые мы провели за пять лет, уже позволяют читателю сделать некоторый вывод о месте и роли Генерального штаба, а также о характере его работы, высокой напряженности (физической и моральной) его офицеров, о его именно повседневном, всеохватывающем труде. Раньше уже говорилось о Генштабе в целом, как об основном органе управления Вооруженными Силами. А сейчас хотелось бы акцентировать внимание только на последних пяти годах его деятельности в условиях, когда Д.Ф. Устинов и Н.В. Огарков были вместе, но действовали врозь. Итак, вот этот перечень мероприятий только за период 1980–1984 годы. – Разработка и ежегодное уточнение оперативно-стратегических планов Генерального штаба использования Вооруженных Сил в войне в случае агрессивных действий какой-нибудь страны. – Подготовка и проведение (можно назвать их государственными) крупномасштабных стратегических учений дважды на западе, на юге и дважды на востоке страны. О размахе учений можно судить хотя бы по оперативно-территориальным границам: учения на западе затрагивали территории и, естественно, органы военного управления, войска и флоты – РСФСР, Белоруссии, Эстонии, Литвы, Латвии; учения на юге – территории РСФСР, весь Северный Кавказ, Азербайджан, Грузию, Армению, Туркменистан, Узбекистан, Таджикистан, Киргизию, Казахстан; учения на востоке охватывали все, что было от Урала до Тихого океана. Для Генерального штаба учения и маневры были основной формой подготовки Вооруженных Сил СССР.

– Подготовка и проведение «военных игр» с участием руководства государства по управлению стратегическими ядерными силами – ежегодно. Терминология «военная игра» не должна у читателя вызывать недоумение. Фактически в это вкладывается большое (в данном случае стратегическое) содержание.

– Подготовка и проведение фронтовых учений с крупными военными округами или группами войск (типа Группа Советских войск в Германии).

– Разработка важнейших вопросов советской военной теории – научно-исследовательская деятельность. На основе проведенных учений – создание главных военных канонов: «Основ подготовки операций» (всех видов), которыми должны были руководствоваться все, начиная от Верховного главнокомандующего.

– На базе многочисленных аналитических заседаний «пятерки» (МО – руководитель, МИД, КГБ, ВПК и ЦК) выработка предложений для руководства страны по военно-политическим проблемам, в том числе по вопросам ограничения и сокращения ядерных и обычных вооружений, а также Вооруженных Сил в целом.

– Руководство группировкой наших войск в Афганистане, деятельность которой преследовала главную цель – стабилизацию обстановки. Всесторонняя подготовка этой группировки и ее материально-техническое и кадровое обеспечение. Создание вокруг нашей группировки благоприятного морально-политического климата.

– Руководство структурой советских военных советников в различных странах мира в соответствии с политикой нашего государства; обеспечение соответствующих стран военно-техническим имуществом, строительство специальных объектов, подготовка военных кадров для национальных Вооруженных сил (особенно стран Восточной Европы, Монгольской Народной Республики, Анголы, Сирии, Мозамбика, Эфиопии, Вьетнама, Кореи, Кубы, Никарагуа и др.).

– Разработка совместно с главкомами видов ВС и аппаратом заместителя министра обороны по вооружению военно-технической политики в Вооруженных Силах, руководство военно-техническими исследованиями, определение военных заказов.

– Проведение мероприятий по подготовке высшего звена Вооруженных Сил (конференции, военные игры, разборы учений, информация и исследования).

– Поддержание на должном уровне мобилизационной готовности войск, народного хозяйства и страны в целом (проверялась мобилизационная готовность ряда заводов-гигантов и группы заводов региона, издавалась соответствующая директива ЦК и Совмина, составлялся конкретный план их дальнейшей подготовки). – Подготовка Западного и Дальневосточного театров военных действий (в эти годы именно здесь были сделаны радикальные шаги). Каждый из этих разделов, в свою очередь, имел свой большой перечень мероприятий. Я уже не касаюсь вопросов повседневной жизни и управления Вооруженными Силами, несения ими боевого дежурства (особенно стратегических ядерных сил и войск ПВО страны) и поддержания в целом высокой боевой готовности, способности включаться в боевые действия согласно оперативным планам. Читателю может показаться слишком пространным и нудным такое перечисление. Однако если это чувство и возникнет, то, думаю, только у незначительной части лиц, для которых все военное вызывает скуку, даже если об этом пишут Пушкин, Лермонтов, оба Толстых, Шолохов, Симонов, Стаднюк, Бондарев, Чаковский, Семенов, Гроссман, Карпов, Фурманов. Есть же такие экземпляры, которые стараются от воинской службы (а следовательно, от святая святых – защиты Отечества) убежать, спрятаться и даже гордятся сейчас тем, что обманули военкомат и увильнули от службы в армии. Конечно, такому трудно растолковать, да и не следует на это тратить время, он все равно не поймет, что такое солдат в широком смысле (как воин, как военный человек в любом звании) и, естественно, все структуры и атрибуты, связанные с солдатом и с защитой Отечества, начиная с Генерального штаба. Это его не касается. Для него важно, что сам он существует, а его ближние живут благополучно, в свое удовольствие. А что для них армия? Ее если вообще не будет, так это даже лучше – все, что тратится на армию, пойдет на благо его и таких, как он. И все-таки я хотел бы объясниться с читателем. Такой далекий заход с перечислением принципиальных вопросов, которые решались Генштабом за последние пять лет службы в нем Н.В. Огаркова, я сделал неспроста. Мне хотелось на этом фоне показать отношение к Генштабу Д.Ф. Устинова как министра обороны. Можно представить, что между министром и начальником Генштаба лично отношения не сложились. Такие случаи в нашей практике бывали и до этого. Но всегда и при всех условиях Генеральный штаб неизменно занимал должное место, в том числе и сознание министра обороны. Однако в начале 1980-х годов появился прецедент – министр обороны решил низвести Генштаб до уровня своей канцелярии. Николай Васильевич Огарков не один раз в деликатной форме говорил Дмитрию Федоровичу Устинову, что этого делать нельзя, ничего хорошего из такой затеи не выйдет. Такими действиями министр обороны лишь нанесет ущерб лично себе, своему авторитету, бросит незаслуженную тень на офицеров Генерального штаба, но главное – нанесет ущерб делу, стране, ее Вооруженным Силам.

Личные отношения можно было бы отделить от Генштаба. И это мог и должен был сделать Устинов. Однако этого не произошло. Наоборот, свою неприязнь к Огаркову он перекладывал и на Генштаб. Он никак не мог смириться с тем, что министр обороны и Генштаб (следовательно, и его начальник) выступают на равных, хотя в мирное время Генштаб и подчиняется министру обороны. И уж совсем не воспринимал, что у начальника Генштаба может быть совершенно иное, отличное от министра обороны, мнение. Другое дело, что министр обороны и Генеральный штаб (не только его начальник) обязаны найти единство взглядов на проблему. Но Устинов об этом и слышать не хотел.

У Дмитрия Федоровича, уже начиная с 1981 года, была ярко выраженная патология в отношении Генерального штаба.

Конечно, в этом виновен был не только он сам, не только его ближайшее окружение и его сторонники (точнее, личные оппоненты Огаркова), но и Николай Васильевич Огарков. Я не один раз говорил ему все, о чем раньше здесь сказано, я его просил, чтобы он не обострял отношений с министром. Надо было учитывать особенности характера Устинова. Но Огарков этого не делал, поэтому Устинов, рассвирепев, старался выместить свою злобу на Генштабе в целом.

Мне не раз приходилось быть свидетелем таких неприятных сцен. Сижу в кабинете Николая Васильевича, идет обсуждение какого-то вопроса. Вдруг звонит по прямому телефону министр. Громкость большая, и мне все слышно. Министр говорит:

– Здравствуйте, Николай Васильевич!

– Здравия желаю, Дмитрий Федорович, – отвечает Огарков.

– Завтра с утра в конструкторском бюро Микояна будет докладываться очень интересная работа. Они приглашают нас. Завтра суббота. Я приеду сюда в 9.00, посмотрю бумаги, и мы в 9.40 вместе отправимся, – предлагает Устинов и слышит в ответ: – Нет, Дмитрий Федорович, я не могу – у меня работа.

– А это что – прогулка? Главный авиационный конструктор будет военным докладывать новую машину. Разве мы должны быть в стороне? – уже начинает сердиться министр.

– Да нет. Мы обязаны следить за этим. Но завтра я не могу. У меня уже все спланировано, – сухо бубнит свое Огарков. – Ну, как хотите, – разочарованно произносит министр.

На этом разговор окончен.

Николай Васильевич, положив трубку на место, задумался. Я нарушил паузу:

– Товарищ маршал, вы извините, но это не лучший вариант вообще, а в условиях натянутых отношений – тем более, – не выдерживаю я. – Какие у вас дела на завтрашнее утро? Поручите нам – мы все исполним. А вы бы поехали с министром. Это на пользу дела, а тем более на пользу ваших взаимоотношений.

– Этого не будет. Со стороны кажется, что все так просто. А фактически уже далеко не так, – возражает Огарков. – Во-первых, ему это приглашение прислали в понедельник, и он знал о нем. Разве он не мог мне тогда же позвонить и предупредить? Я бы спланировал свои действия. Во-вторых, у меня действительно на завтра, на утро приглашены академик Владимир Сергеевич Семенихин со своими специалистами и ракетчики-стратеги. Будем детально разбирать ход заключительных работ по системе управления (назвал систему. – Авт.).

– Все это правильно. Но министр – все-таки министр. И идти ему навстречу – это значит и выравнивать наши общие дела. Ведь за вашими плечами коллектив офицеров, более двух тысяч. И для них небезразлично – уважительно относится министр к Генштабу или озлобленно.

– Валентин Иванович, никакого заискивания не будет, – сурово молвил Огарков. – Давайте на этом закончим эту тему и вернемся к тому, что обсуждали.

Вот так бывало не один раз. В итоге дело дошло до того, что если кто-то в своем докладе упоминает Генштаб, Устинова это сразу начинало коробить, и он допускал унизительные и оскорбительные высказывания. Мы были просто поражены. Ведь умный же человек! А в военной промышленности вообще гигант такого масштаба, как Б.Л. Ванников, В.А. Малышев, А.И. Шахурин, П.И. Паршин. Ведь им всем при жизни надо было памятники ставить. Генштабистов переполняла горечь обиды на министра. И для нее были все основания.

Печально, но факт – отношение к Генштабу у министра было крайне плохое. Вот один, на мой взгляд, любопытный пример. Как-то в воскресенье утром я поехал не в Генштаб, как обычно, а на стройку, рассчитывая к 10 часам управиться и прибыть к себе на службу. Мы завершали в Хамовниках строительство спортивного зала для Генерального штаба – переоборудовали помещение бывших конюшен под спортивный комплекс. Я немного задержался. Н.В. Огарков знал, что такая работа делается, но не вмешивался. Я же, несмотря на невероятную загруженность, сам явился инициатором этого дела и сам же руководил этой стройкой. Хотелось иметь под боком такой объект – офицеры Генштаба болеют, надо, чтобы они занимались спортом. От Генштаба до Хамовников двадцать минут ходьбы. Когда я был на объекте, вдруг из машины прибегает водитель и докладывает, что дежурный генерал по центральному командному пункту Генштаба (ЦКП) просит срочно подойти к аппарату. Прихожу:

– Слушаю вас.

– Товарищ генерал армии, прибыл министр обороны и разыскивает вас. – Вы доложили ему, что я нахожусь здесь?

– Так точно. После этого он приказал, чтобы вы немедленно прибыли.

Приезжаю в Генштаб, поднимаюсь к себе, звоню Устинову:

– Товарищ министр обороны, докладывает генерал Варенников. По вашему приказу прибыл в Генштаб и нахожусь на своем рабочем месте. – Где вы были?

– Товарищ министр, я был в Хамовниках. Мы там переоборудовали конюшни под спортивный зал для офицеров Генерального штаба…

– Для какого еще Генерального штаба? – взорвался министр. – Что вы выдумываете? Есть Министерство обороны, которое имеет целый спортивный комплекс на Ленинградском проспекте. Называется ЦСКА – Центральный спортивный клуб армии. Слышали о таком? Так вот, там все военные и занимаются. Там должен заниматься и ваш Генштаб. Он тоже входит в Министерство обороны, и никаких отдельно спортзалов. Ясно? – Ясно. Через некоторое время звонит Огарков:

– Что там за переполох с утра, да еще и в воскресенье?

Видно, министр обороны уже переговорил и с ним. Я подробно доложил, что произошло.

– Какие-нибудь служебные вопросы поднимались? Задачи какие-нибудь Дмитрий Федорович ставил? – поинтересовался Огарков. – Да нет.

– Надо поспрашивать у помощников министра, возможно, они знают. Просто так он бы не звонил.

– Есть. Разберусь и доложу.

Звоню Илларионову. Тот говорит, что ни о чем министр не спрашивал, ничем не интересовался. Странно. Но ведь Огарков прав – министр не стал бы попусту звонить. Значит, у него были какие-то вопросы.

Вызываю к телефону дежурного генерала по центральному командному пункту:

– Воспроизведите еще раз точно разговор с министром обороны, когда он прибыл в Генштаб.

– Министр обороны звонит мне по прямому и спрашивает, какая обстановка. Я докладываю, что в Вооруженных Силах и в стране в целом все нормально, происшествий не произошло. Боевое дежурство сил и средств несется бдительно, все находится на контроле. В мире все спокойно.

– И все? – Затем министр обороны спрашивает: «Кто есть в Генштабе из руководства?» Я ответил, что он прибыл сегодня первым. Маршалы Огарков и Соколов уже должны скоро подъехать, Ахромеев вызвал машину, а вы на стройке. Министр обороны переспросил: «На какой стройке?» Я ему доложил. В конце концов, оказалось, что действительно его возмутило именно только то, что для Генерального штаба делается небольшой спортивный комплекс неподалеку от рабочего места. Здесь каждое управление Генштаба могло отлично заниматься дважды в неделю по два часа. Спортивный зал открывался в 8 утра и закрывался в 22 часа, а в субботу был открыт для всех желающих. Поездки же на Ленинградский проспект были связаны с многими проблемами и требовали большой затраты времени. Я переговорил с Николаем Васильевичем и попросил в личном разговоре убедить министра, что Генштабу совсем неплохо иметь почти рядом такой объект, и попросить также, чтобы он снял свое вето. Тем более что спортивный комплекс уже готов. Огарков без особого желания согласился переговорить. Через несколько дней сказал мне, что министр обороны согласился с Хамовниками, но предупредил, чтобы Генштаб больше ничего для себя не выдумывал. Что ж, уже это было хорошо. И вскоре состоялось открытие спортивного комплекса. Верховным спортивным руководителем в Генштабе стал начальник одного из управлений нашего Главного оперативного управления генерал-лейтенант Е.А. Евстигнеев (затем он стал заместителем начальника Генштаба). Человек спортивный, очень активный, энергия из него так и выпрыгивает. Спорт же он не просто любит, но и умело приобщает к нему всех, кто его окружает. Так что ему и карты в руки. Дело у нас благодаря Евгению Андреевичу Евстигнееву быстро наладилось, так что я и не знал забот. Однако, как говорят в народе, беда не приходит одна. В это время я уже затеял переоборудовать расположенное неподалеку от Генштаба здание под гостиницу для лиц, которые приезжают в Генштаб. Я уже говорил о том, что у Министерства обороны была гостиница на Мосфильмовской. Гостиница хорошая, но вечно переполненная. Надо заранее подавать заявку, и к тому же находилась она далеко. Вторая гостиница – на площади Коммуны – была в ведении Главпура. Гостиница очень слабая, запущенная, вечно грязная и тоже далеко. А в Генштаб постоянно прибывают из войск с оперативными документами (для уточнения) командующие войсками, начальники штабов военных округов и флотов, начальники родов войск. Они частенько работают далеко за полночь (особенно начальники штабов и операторы), и, естественно, если бы у Генштаба была бы своя небольшая гостиница, чтобы ни от кого не зависеть и в любое время разместить приезжающих в Генштаб, – это было бы прекрасно. Тем более что она чуть ли не под боком.

Здание, которое я переоборудовал, находится в двух шагах от Гоголевского бульвара, фактически рядом с Генштабом. Раньше здесь располагались склады Военной академии Генерального штаба, а когда академия получила новое добротное здание и переехала туда со всеми атрибутами, то здание у станции метро «Кропоткинская» освободилось. Десятое Главное управление Генштаба хотело прихватить его под свои склады. Но, убедив их, что это недопустимая роскошь, я приступил к реставрации здания. А это величественное сооружение датировалось XVIII веком и имело грамоту императрицы Елизаветы. Оно представляло собой здание в несколько этажей, с высокими окнами, и находилось во внутреннем дворе одного из переулков, где было тихо, спокойно и весьма удобно.

Работа уже бурлила полным ходом. Но если министр обнаружит, что это будущая гостиница для Генштаба, то разразится очередной скандал. А их у нас и так хватало. Надо заниматься своим делом, а тут вдруг очередной «поджог рейхстага» (так я называл такие эпизоды, а иначе как провокацией их и не назовешь).

Что делать? Надо найти приемлемую для министра обороны форму (как видит читатель, и тогда дорогое время часто тратилось на различную чепуху, чтобы ублажить начальника). Вроде нахожу вариант и еду к заместителю министра по строительству маршалу инженерных войск Н.Ф. Шестопалову. А мы с ним фактически вдвоем решились на этот шаг.

Приезжаю, рассказываю ему об эпизоде со спортивным комплексом в Хамовниках и говорю, что надо, на мой взгляд, внести необходимые поправки в документацию, что это гостиница не Генерального штаба, а Министерства обороны и здесь будут останавливаться лица по вызову министра обороны из войск. Формула была принята и получила свое утверждение. Мы договорились, что сами ни с кем на тему гостиницы говорить не будем. Ну, а если кто-то что-то затеет, то у нас все однозначно: объект Министерства обороны, но, так сказать, ключи от этой гостиницы будут в ГОУ Генштаба.

К счастью, опасения были излишними – не только министр обороны об этой гостинице ничего не знал (и так и не узнал), но и начальник Генштаба о ней услышал впервые, только когда мы в очередной раз собирали командующих войсками, начальников штабов и членов Военных советов военных округов (групп войск) и флотов на годовое итоговое совещание. Как раз номеров было ровно столько, чтобы разместить эту категорию военачальников.

Когда, как всегда, у Николая Васильевича разбирали все организационные вопросы и дошли до размещения, Огарков сказал:

– Размещать будем по старой схеме в гостинице на Мосфильмовской. Надо только заранее дать распоряжения, чтобы за три дня до наших мероприятий они ее освободили в той части, которая потребуется для нас. Я вынужден был доложить: – Есть еще один вариант.

Николай Васильевич удивленно посмотрел на меня, потом на Шестопалова. Тот улыбался.

– Целесообразно трех основных начальников военных округов и флотов разместить в гостинице Министерства обороны на Кропоткинской, а остальных – на Мосфильмовской. – Это что еще за гостиница? – Уютный старинный дом переоборудован под гостиницу со всеми современными удобствами. Имеется буфет с горячей едой.

Так что командующих, начальников штабов, членов Военных советов можно разместить рядом с Генштабом. – Мне надо посмотреть этот дом.

На том все в части приобретения, законности существования этой гостиницы и закончилось. Очень приятно, что ее не развалили и не растащили, как это произошло, к сожалению, с некоторыми объектами, и она функционирует по сей день.

Однако отторжение (уже патологическое отторжение) Генштаба у министра обороны маршала Д.Ф. Устинова было в то время более чем явное. В первую очередь, он уже не переносил Н.В. Огаркова.

Он просто мучился, когда кто-то произносил: «Генеральный штаб», а тем более – «начальник Генерального штаба».

Как известно, Леонид Ильич Брежнев умер 10 ноября 1982 года.

Но последние пять-шесть лет, и особенно в начале 1980-х, он выглядел совсем неважно.

Поэтому, возможно из-за боязни, что Брежнев долго не протянет или, возможно, потому, что самому Н.В. Огаркову уже было невмоготу все то, что происходило между ним и Д.Ф. Устиновым, Николай Васильевич в середине 1982 года решается на неординарный шаг – он пишет письмо на имя Генерального секретаря ЦК КПСС – Верховного главнокомандующего Л.И. Брежнева. Предварительно Николай Васильевич договаривается с В.В. Пивоваровым, что тот передаст его письмо из рук в руки, поскольку у него были большие возможности встретиться с Леонидом Ильичом. Однако ситуация сложилась таким образом, что Виктор Васильевич Пивоваров не мог повстречаться с Брежневым, о чем сообщил Огаркову. И тогда тот попросил передать письмо помощнику генсека Блатову, который поклялся, что передаст.

И через пару дней сообщил, что якобы передал. Однако никакой реакции не последовало. Многие догадки в то время мучили Огаркова:

то ли письмо застряло у Брежнева, то ли Брежнев передал его Устинову, то ли Блатов отдал письмо не Брежневу, а Устинову.

Обо всем этом мне стало известно значительно позже, а пока внешне обстановка оставалась прежней, ненормальной, а проще – плохой. Но почему Николай Васильевич избрал для направления своего письма именно этот момент? Дело в том, что незадолго до этого проводилось заседание Совета обороны и среди других стоял вопрос о состоянии боевой готовности Вооруженных Сил. Докладывал Н.В. Огарков. Николай Васильевич смог построить свой доклад до того умело и увлекательно, что даже Леонид Ильич вклинивался в этот доклад-рассказ и задавал по ходу интересные вопросы. Огарков, кстати, ввернул сообщение о наших стратегических учениях «Запад-81», сравнив их с крупной операцией Великой Отечественной войны (что соответствовало действительности). Леонид Ильич поблагодарил за доклад и сказал, что надо действовать именно так и впредь, чтобы Вооруженные Силы были у нас на высоте. Доклад не обсуждался.

Очевидно, находясь под впечатлением этого заседания и предполагая, что у Леонида Ильича все еще свежо в памяти (имеется в виду разговор на Совете обороны), Огарков и решился на этот шаг – куй железо, пока горячо! Но ковать Николаю Васильевичу ничего не пришлось.

Прошло еще два года удивительно странной и напряженной, до изнеможения, работы в Генштабе, где вместо того, чтобы полностью отдаваться именно работе на благо Отечеству, занимались плюс к этому еще и разбирательством внутренних течений. Конечно, это угнетало.

Как-то после майских праздников 1984 года я закончил доклад своих документов начальнику Генерального штаба и уже собрался было уходить, как вдруг Николай Васильевич говорит:

– Создалась тут у меня сейчас скверная ситуация. – Он встал из-за стола и начал ходить, видимо обдумывая, как бы лучше подать эту скверность. Огарков, как правило, ходил лишь в тех случаях, когда переживал или его одолевали тяжелые думы. Как только он сказал, что «создалась сейчас скверная ситуация», я подумал: «Почему сейчас? Она уже несколько лет. А с момента присвоения Сергею Федоровичу Ахромееву звания Маршала Советского Союза – ситуация приняла необратимый характер и уже перешла в стадию замены Огаркова на Ахромеева. Это всем уже было ясно. Во всяком случае, в Вооруженных Силах, в Военно-промышленном комплексе, в правительстве, в ЦК».

Я, конечно, об этом ему не говорил, тем более что у нас с ним объяснение уже состоялось, когда я прямо сказал: «Устинов вас снимет с занимаемой должности». Это было сказано еще до присвоения звания маршала Сергею Федоровичу Ахромееву. Тогда Огарков, возмущаясь, возразил мне: «У нас что, нет Советской власти?» На что я ему ответил, что сейчас вся власть над военными и над военной промышленностью только у Устинова и никто ему ни в чем мешать не будет. Тогда Николай Васильевич промолчал, а сейчас вот заговорил о какой-то скверной ситуации… Немного походив по кабинету, он остановился и, как бы размышляя вслух, произнес: – Мне казалось, что у нас очень хорошие отношения с Константином Устиновичем Черненко. Он всегда меня поддерживал, особенно при Брежневе. Учитывая эти отношения и сложившееся у меня с Дмитрием Федоровичем напряжение, я хотел встретиться с генсеком и поговорить по душам. Надо же, в конце концов, разрядить обстановку! Поэтому я вчера позвонил Константину Устиновичу и попросил его принять меня по личному вопросу. Он спрашивает меня: «Что случилось?» Я ответил, что хотел бы все доложить при личной встрече – не все у нас с Дмитрием Федоровичем благополучно. Он отвечает: «Хорошо, дам знать». А сегодня утром меня вызывает к себе Устинов и прямо выкладывает: «Что это вы там названиваете генсеку? Делать ему, что ли, больше нечего – только заниматься вашими личными делами? Что вам, собственно, не ясно?» И смотрит на меня. Я ему сказал, что к нему у меня никаких вопросов нет. И ушел. – Ну и правильно сделал. Что вам с ним выяснять? Все уже предельно ясно. И остановить это уже нельзя. Но вы зря обратились к Черненко. – Да, теперь-то и мне ясно, что я зря это сделал. Но кто мог подумать, что Константин Устинович немедленно об этом сообщит министру? Ведь это неблагородно! – О каком благородстве может идти речь, когда вы фактически поставили Черненко перед выбором: Устинов или Огарков? Ну, кто ему ближе – вы или Устинов? Конечно, Устинов. Он с ним десятилетиями служил под одной крышей и, извините, из одного самовара сколько чая выпили. Разве он мог бы вас вызвать, не сказав ничего министру? Конечно, нет. Об этом стало бы известно Устинову, и тот мог бы обидеться на Черненко. А нужно ли Константину Устиновичу иметь в лице министра обороны личного врага? Ни в коем случае! Наоборот, министр должен быть его опорой. А потом, для чего сейчас генсеку о чем-то с вами беседовать? Извините, но вопрос уже предрешен. Я даже не представляю, о чем вы могли бы его просить? Это надо было делать раньше, несколько лет назад. Вот здесь-то Николай Васильевич и разоткровенничался: – При жизни Брежнева я к нему, к Леониду Ильичу, обращался с письмом, в котором кратко описал обстановку и просил меня лично принять, чтобы доложить, в том числе предложения. Больше я ничего не просил. У меня была надежда, что он со мной переговорит, затем пригласит меня вместе с Дмитрием Федоровичем и учредит, так сказать, между нами мир. Леонид Ильич мастер это делать. Он сам по складу человек добрый и любил, чтобы и остальные работали и жили в добре и согласии. Но из моего замысла ничего не вышло. Вначале мы с Виктором Пивоваровым решили, что лично он передаст письмо. Но этого не получилось, и мы вынуждены были передать его через Блатова. Тот сказал нам, что передал, но никаких обратных действий со стороны Леонида Ильича не было. Как видите, я попытки делал и раньше.

– Конечно, сегодня можно только сожалеть, что ничего не получилось со встречей. Однако думаю, что нельзя исключать варианта, что и в случае с Брежневым действовала та же схема: Леонид Ильич сказал или даже показал письмо Устинову, а тот попросил Брежнева не реагировать. Почему так могло получиться? Да потому, что Брежнев и Устинов были дружны. Кто, как не Устинов, инициировал Брежневу все награды 1970-х и начала 1980-х годов? А потом Устинов откровенно всегда демонстрировал, что он как министр обороны для Брежнева вечная и непоколебимая опора. Кстати, он это демонстрировал и при Гречко, почему, собственно, и стал министром.

– Да, дела как сажа бела… – грустно сказал Огарков.

– Ничего, товарищ маршал, – успокаивал я Николая Васильевича, – жизнь на этом не кончается.

– Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют – это вы хотели сказать? – повеселел Огарков.

– Вы известная личность. Вас знает страна. И любое ваше перемещение будет правильно оценено народом.

– Да, так дальше работать невозможно, – как бы подводя итог, заметил Огарков.

Действительно, через три месяца, в сентябре 1984 года, состоялось назначение Н.В. Огаркова на должность Главнокомандующего Западным стратегическим направлением. А вместо него на должность начальника Генштаба был назначен С.Ф. Ахромеев.

Развязка наступила. Для меня лично, как и для многих в Генеральном штабе, это уже не было неожиданностью. В тот же день Устинов провел коллегию Министерства обороны и представил всем Сергея Федоровича в новом качестве. Самого Николая Васильевича на коллегии не было. А на следующий день меня вызвал уже новый начальник Генштаба и спросил:

– Так мы будем и дальше под крышей Генштаба вместе или как?

– Сергей Федорович, я думаю лучше – «или как». Для пользы службы мне надо быть в войсках.

– Вам виднее. Я упрашивать не намерен.

– Вот и прекрасно. С вашего позволения я буду ждать команду.

От новоиспеченного начальника Генштаба я возвращался к себе с некоторым облегчением и одновременно с тоской и тяжестью в душе. Чувство облегчения я испытывал потому, что все-таки вырываюсь из этой обстановки – именно из этой затхлой, напичканной интригами, обстановки, а не из Генштаба, к которому я за пять лет уже «прирос». И особо было печально то, что эта интриганская обстановка создавалась в первую очередь Устиновым. Будучи секретарем ЦК и членом Политбюро, он и там тоже был главным источником всей интриганской возни. Чего только стоят его «сети» против Косыгина, Гречко, Романова!

В 1967 году, после того как Косыгин вручил орден Ленина Вологодской области и мы его проводили в Москву, первый секретарь обкома Анатолий Семенович Дрыгин оставил несколько человек для подведения итогов этого недельного визита предсовмина.

Перечислял, что конкретно Косыгин сделал за эти дни для Вологодской области, восхищался им и все время произносил тосты за его здоровье. И как бы между делом сокрушался, что «…есть недалекие люди, которые смеют распространять в отношении Алексея Николаевича разные негативные байки». О них Дрыгину поведал помощник Косыгина. Тогда я впервые услышал фамилию Устинова. Это был сталинский нарком оборонной промышленности, а с 1957 года стал заместителем предсовмина СССР. Но в 1960 году с поста председателя Госплана в Совет Министров на должность первого зама предсовмина приходит Косыгин. Вскоре Устинов тоже становится первым замом предсовмина. В 1964 году потребовался новый председатель правительства. Выбор пал на Косыгина. Естественно, самолюбивый и самовлюбленный Устинов был ущемлен – ведь он тоже и первый заместитель, и по возрасту почти равные (Дмитрий Федорович даже моложе), да и министрами они были в одно время, но у Устинова было важное преимущество – все-таки руководил оборонкой, а не легкой промышленностью (хотя «легкая» была тяжелее «тяжелой»). Кроме того, Устинов уже был дважды Героем Социалистического Труда. Но… выбор пал на Косыгина. Став во главе правительства, он принимает все меры, чтобы выдвинуть Устинова. В 1965 году последний становится секретарем ЦК, но и там он, конечно, «не забывает» Косыгина.

А позже, с 1976 года, я уже и сам наблюдал, как скрестились пути Косыгина и Устинова. Устинов стал независимым министром.

У нас было четыре независимых министра, на которых не распространялась власть предсовмина (а генсеку было просто не до них):

министр иностранных дел, министр обороны, министр внутренних дел и председатель КГБ. Устинов совершенно не считался с предсовмина Косыгиным, который, например, выступал против ввода наших войск в Афганистан. Я уже не говорю о том, что для Устинова Косыгин совершенно не был преградой в вопросах финансирования оборонных заказов.

Конечно, уйти, чтобы не видеть и не слышать все это, – было бы отлично! И в то же время коллектив Генштаба и мой личный вклад в общий большой труд всего коллектива по укреплению и совершенствованию Вооруженных Сил многое для меня значили. Эти годы и совместная работа породнила меня с офицерами-генштабистами – великими тружениками нашей армии и флота. Поэтому мне тяжело было расставаться с теми, с кем вместе создавал что-то новое или укреплял уже существующее, но тоже крайне нужное для защиты Отечества.

Вот с таким противоречивым чувством я ждал решения своей судьбы. Ждал, но и, конечно, работал. Прошло около месяца – никакого движения. Решил идти к Д.Ф. Устинову и все высказать. В конечном итоге все зависит только от него. Звоню министру и прошу принять. Он понял, о чем может идти речь, и сразу согласился, но сказал, что сейчас занят – у него посетитель, а как освободится, его помощники мне позвонят.

Прекрасно. Вот и решится наконец моя судьба. Мне уже не терпелось. Решил, чтобы сориентироваться по времени, позвонить и поинтересоваться в приемной, кто и когда зашел к министру и кто еще в приемной на очереди.

Звоню дежурному по приемной (там уже к такого рода вопросам приучены):

– Кто у министра? – Товарищ из ЦК. – А кто в приемной?

– Никого. Но буквально сейчас нам стало известно, что подойдет начальник Генштаба. – Спасибо.

Да, если зайдет начальник Генштаба, то это не меньше часа, а то и два-три. Но я уже не мог заниматься ничем другим – все мысли были только вокруг предстоящей встречи. Конечно, наилучший вариант – это Дальневосточный военный округ. Тем более что наконец-то Ивана Моисеевича Третьяка должны продвинуть по службе, в связи с чем открывается вакансия. Но если здесь мне не светит, то надо все равно проситься куда-нибудь подальше на любой военный округ (все-таки я пришел с округа).

Пока я рассуждал-прикидывал, вдруг звонит по телефону помощник министра генерал Илларионов:

– Валентин Иванович, вас приглашает Дмитрий Федорович. – Уже освободился?

– Давно.

Странно: освободился, да еще и давно. Значит, Сергей Федорович находился у него 10–20 минут, не больше. Иду, а сам недоумеваю – почему у министра с начальником Генштаба такая короткая встреча. Не исключено, что у них был только один вопрос – обо мне.

Беседа Д.Ф. Устинова со мной состоялась один на один, что бывало крайне редко (во всяком случае, для меня – обычно как минимум присутствовал помощник). Дмитрий Федорович расположился на своем месте – в торце длинного стола. Я рядом. Внешне обстановка вроде благоприятная, но внутренне у меня было все напряжено. Интуитивно я чувствовал, что он тоже собрался к жесткому разговору. Каждый из нас уже немного психолог. По лицу, по взгляду, по жестам и по манере говорить мне было ясно, как он настроен (тем более что я смотрю на это лицо почти ежедневно уже несколько лет). Я начал: – Товарищ министр обороны (я никогда его не называл по имени и отчеству, как это делали другие моего ранга – полагал, что это для военных является фамильярностью, тем более на службе), уже исполнилось пять лет, как я в Генеральном штабе. На мой взгляд, возложенные на меня за эти годы задачи выполнялись. Я хотел бы вернуться в войска. – Так все-таки почему вы хотите вернуться в войска? – Я никогда не просился в Генштаб. Наоборот, я вообще очень не хотел идти в центральный аппарат… – И я был против вашего назначения, но меня в свое время уговорили, – перебивает меня Устинов и жестко смотрит мне в глаза. Я тоже не отвожу глаз и говорю: – Так тем более меня надо отправить из Генштаба: вы были в свое время против моего назначения в Генштаб и, надеюсь, мнение свое не изменили. Лица, которые вас когда-то склоняли к тому, чтобы я был в Генштабе, сами уже ушли из него, и ходатайствовать в этом плане некому. А в целом это пойдет только на пользу делу. С учетом того, что Сергей Федорович Ахромеев не возражает против такого решения. Устинов пристально смотрит на меня. Я понимаю: он хочет, чтобы я выговорился. Что ж, пожалуйста! – На протяжении пяти лет по исполнению документов, по подготовке или проведению каких-либо мероприятий я не получил от вас ни одного замечания. Не считаю случаев, когда при обсуждении каких-либо вопросов мои предложения не совпадали с вашим пожеланием, шла дискуссия. Все документы, которые разрабатывались мной или под моим руководством, и особенно по строительству, развитию и применению Вооруженных Сил, всегда одобрялись начальником Генштаба и утверждались вами без поправок. Капитально проводились теоретические исследования и создание регламентирующих документов. Все учения, маневры, тренировки руководящего состава, научно-практические конференции, проверки – также проходили на должном уровне. Все наши связи с промышленностью, непосредственные контакты с конструкторскими бюро, генеральными и главными конструкторами, начиная от академика Семенихина, вами всегда поощрялись. Наши зарубежные поездки, в том числе с моим участием или под моим руководством, каждый раз по итогам одобрялись. А что касается отработки предложений «пятерки» для руководства страны, документов на Совет обороны и лично вам для заседаний Политбюро, то все выглядело нормально. Особенно мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, что мы старались всегда вооружить вас самыми последними и достоверными данными по обстановке в Афганистане, Анголе, Мозамбике, Эфиопии, Никарагуа и другим напряженным районам. У нас были, на мой взгляд, достаточно надежные отношения со всеми министерствами и ведомствами страны, а также со странами Варшавского договора и их Вооруженными силами.

Непосредственно этим занималось Главное оперативное управление. Но оно занималось и проведением в жизнь реформ. То, что получило подтверждение на практике, было внедрено в войска и в органы управления, а что не прижилось – все это было отменено.

Мы не стояли в стороне и от совершенствования структуры самого Генштаба. Главное оперативное управление было инициатором (а точнее, я подал идею) создания при Генеральном штабе Центра стратегических исследований, и он набирает силу.

Товарищ министр обороны, мне можно было бы еще долго перечислять, в решении каких проблем участвовали Главное оперативное управление Генштаба и я как его начальник. Но хотелось бы еще раз подчеркнуть, что по работе ГОУ в целом и по моей лично работе никто никогда претензий не имел. А я имел много и персональных поручений. Взять, к примеру, так называемую Стратегическую оборонную инициативу (или СОИ) Соединенных Штатов Америки. Чтобы наконец принять правильное решение о наших адекватных мерах, по решению Политбюро ЦК и Совмина была создана комиссия, куда была включена вся элита нашей науки, председателем был назначен академик Велихов, а я – заместителем председателя. Эта комиссия была вывезена за город, и в течение нескольких дней, проводя заседания только в бункере, мы наконец выработали стратегически правильную линию для нашего государства.

Поэтому, товарищ министр обороны, полагаю, я вправе считать, что в течение пяти лет выполнил возложенные на меня обязанности. А что касается военного округа, куда я прошусь, то у меня навык работы в этой должности есть достаточный и положительный. Если такое решение состоится – я буду благодарен. А если еще мне будет позволено высказать свои пожелания конкретно, то я буду благодарен вдвойне.

Я мог бы продолжать, но закруглился, потому что почувствовал: надо кончать. И не ошибся.

– Да, вы правы. В основном. Но со своей благодарностью вам надо повременить. Никуда вы не поедете. Будете работать в Генштабе. Вас назначат на освобожденную должность первого заместителя начальника Генерального штаба, а вместо вас на ГОУ поставят другого генерала, но это уже будет не первый заместитель начальника Генштаба, а просто – заместитель. Надо еще поработать здесь год – максимум полтора. Я обещаю вернуться к этому вопросу.

Причины мне были ясны – какой бы опыт генштабовской работы ни был у С.Ф. Ахромеева, ему, конечно, нужна опора. Уход Н.В. Огаркова и мой немедленный уход и появление на ГОУ генерала, который должен еще привыкать к этой сложной работе, могут на делах отразиться негативно. Тем более что уже год, как мы распрощались с генерал-полковником Иваном Георгиевичем Николаевым. А он был не просто высоким авторитетом, но и высшего класса генштабовским специалистом.

Понимая все это, но самое главное – удивительно полярно измененный тон разговора (переход от резкого и агрессивного: «И я был против вашего назначения» – к лояльно-уважительному: «Надо еще год поработать… Я обещаю вернуться к этому вопросу»), конечно, подействовал и вынудил меня согласиться.

Разговор был окончен. Мы распрощались. Перед моим уходом Устинов сказал: – Надо, чтобы все было в порядке… – Я вас понял. – Постарайтесь.

Я действительно понял, что именно имел в виду министр: надо, чтобы в Генштабе было все в порядке, чтобы Генштаб и его начальник были на высоте. А это – гарантия успеха в руководстве войсками.

Разговор состоялся в сентябре, а через три месяца Дмитрий Федорович Устинов скончался. Но еще при его жизни передо мной стал в полную меру вырисовываться Афганистан. С получением звания Маршала Советского Союза в 1983 году С.Ф. Ахромеев в Афганистан фактически уже не выезжал. С.Л. Соколов, убывая в 1984 году в очередную поездку в Афганистан, действовал уже без Ахромеева. Но в этот год, в то время, когда Сергей Леонидович находился в Советском Союзе, я выезжал в Афганистан для решения задач по отдельному плану. То есть я не занимался организацией и тем более проведением боевых действий. Но, зная о них, проводил другие мероприятия. В частности, в последние месяцы 1984 – начале 1985 года наш Генштаб, командующий Пограничными войсками СССР генерал армии В.А. Матросов и Генштаб Афганской армии занимались созданием Пограничных войск Афганистана.

Вообще создание какого-то нового государственного организма в условиях Афганистана того времени представляло проблему, а пограничных войск тем более. Караванные пути из Пакистана и из Ирана в Афганистан были полностью открыты, и переброска вооружения, боеприпасов, вольного имущества, да и самих банд не представляла для оппозиции никакой трудности. Конечно, силами правительственных войск Афганистана и войск нашей 40-й армии перехваты проводились, но это было очень сложно, так как фронт действий оппозиции был большой. С появлением же пограничных бригад перекрывались целые направления. Целая сеть погранзастав этих бригад накрывала множество уже наезженных караванных путей. Это заставляло мятежников сбивать эти заставы, проводить подкуп или же обходить и пробивать новые пути, а это было сложно. Но, во всяком случае, погранвойска Афганистана уже были каким-то щитом. В этих условиях правительственные войска и части нашей 40-й армии, которые привлекались для прикрытия госграницы (в основном для перехвата караванов), составляли уже вторую или даже третью линию в этом прикрытии. Конечно, создание пограничных войск хотя и проводилось по инициативе советской стороны, но с согласия главы государства Б. Кармаля и по плану, утвержденному министром обороны ДРА генералом Рафи и согласованному с маршалом С.Л. Соколовым и генералом Г.И. Салмановым (тогда Главным военным советником). Этапы становления пограничных войск Афганистана были сложными, болезненными. Случаи измены и перехода на сторону противника целых застав, неустойчивость, проявленная при ударах мятежников, просто уход с дежурства или дезертирство – все это часто наблюдалось особенно в первые месяцы становления. И причиной всего этого была не столько слабая подготовка, сколько родоплеменные отношения, семейные и родственные связи, единая вера ислам.

Словом, много нам хлопот доставили эти пограничные бригады. Но общими усилиями мы все-таки добились того, что пограничные войска Афганистана заявили о своем существовании. Командующий Пограничными войсками Советского Союза генерал армии Вадим Александрович Матросов, облетая каждую бригаду, организовывал распорядок, внедрял и правила службы, растолковывал суть их функций и проводил тренировки на местности. Я же вслед за ним организовывал взаимодействие между погранбригадой, ближайшими воинскими частями правительственных войск и 40-й армии, налаживал систему обеспечения вооружением, боеприпасами, продовольствием, финансами, а также связью и в целом занимался созданием системы управления. Забегая вперед, хочу отметить, что там, где командиром бригады или погранзаставы был деловой офицер или у него в подчинении был какой-нибудь инициативный офицер или солдат – там через год-два все буквально преображалось: на заставах появлялись большие стада баранов, пограничники разрабатывали прилегающие земли под сельскохозяйственные угодья и выращивали различные злаки, особенно пшеницу, а где были солидные водоисточники – выращивали различные овощи и т. д. Это было для пограничников хорошим подспорьем. Особенно широко это практиковалось на границе с Ираном, где, кстати, было и поспокойней. Занимаясь проблемами афганских пограничников, я чувствовал, как уже втягиваюсь в жизнь Афганистана. Если раньше были наезды познавательного характера, то сейчас я уже сам принимал решения. И вообще я чувствовал – с учетом моего положения в Генштабе, отношения ко мне руководства и, что было особым признаком, более редким появлением в Афганистане С.Л. Соколова, который с конца сентября 1984 года вообще туда не выезжал, – мой переезд в Афганистан уже на постоянной основе не за горами. В октябре 1984 года в Министерстве обороны, как обычно, подводились итоги за текущий учебный год и ставились задачи на следующий. В Москву съехалось все руководство Вооруженных Сил страны – военных округов, групп войск, армий, корпусов. На подведении итогов присутствовал весь центральный аппарат и руководители Министерства обороны и Генерального штаба, представители ЦК КПСС, Совета Министров, Военно-промышленного комплекса, МИДа, КГБ и МВД. С докладом выступил министр обороны Маршал Советского Союза Д.Ф. Устинов. Как всегда, он начал говорить энергично и даже эмоционально. Доклад – труд большого коллектива – был интересный и яркий. Практически весь зал был увешан картами, схемами, таблицами и т. п. Офицер Генштаба по ходу доклада показывал соответствующие схемы или карты. Все шло нормально. Но минут через тридцать мы заметили, что с Дмитрием Федоровичем творится что-то неладное: лицо побледнело, речь стала прерывистой, стоял на трибуне он неуверенно. Смотрю на помощников – те тоже насторожились. А еще через три-четыре минуты он вообще умолк и закачался. Помощники быстро подошли к министру, помогли ему сесть на ближайшее кресло. Был объявлен перерыв на двадцать минут. Устинова вывели в комнату отдыха. Врачи сделали все, что от них требовалось. Министра увезли в госпиталь. Это был звонок перед кончиной. Ему было 76 лет. Были у него болезни, были и операции, но он держался, не уходил. То ли считал, что незаменим. То ли упоение властью ослепляло его. То ли удерживала боязнь того, что если уйдешь от активной работы, то умрешь. В середине декабря я в очередной раз полетел в Афганистан. А 20 декабря сообщают, что Дмитрий Федорович Устинов преставился. И так я его больше и не увидел. Вернулся из Афганистана – прошли уже и похороны. Ушел Устинов, а вместе с ним и противоречивые воспоминания. В ранге министра оборонной промышленности он буквально гарцевал верхом на белом, могучем, лихом коне. Выпросив себе должность министра обороны, сидел охлюпкой будто на низкорослом вислоухом ишаке, да и то спиной к гриве: так он и не понял, что такое Вооруженные Силы, хотя более восьми лет был у их руля.

Возможно, в целом причиной его кончины был обычный процесс старения организма (каждому природой заложена своя обойма лет), но, объективно оценивая Дмитрия Федоровича, надо сказать, что до 1984 года он был весьма активен и не по годам подвижен. На мой взгляд, смерть Юрия Владимировича Андропова 9 февраля была ударом для Устинова. Все-таки близкие люди, долгие годы вместе проработали, да и Юрий Владимирович моложе был на шесть лет – когда он умер, ему не было даже 70 лет. После этой смерти Дмитрий Федорович как-то осунулся, стал менее разговорчив. Я уже был у него редким посетителем. Правда, в последнем большую роль играл Сергей Федорович Ахромеев, который старался все доложить лично, поэтому никого из Генштаба к министру не подпускал. Исключением был Петр Иванович Ивашутин – для начальника Главного разведывательного управления Генерального штаба двери к министру обороны были открыты во все времена (а при жизни Сталина – и к главе государства).

Но это не столь важно: то ли начальник Генштаба за всех будет докладывать министру или начальники Главных управлений и некоторых важных отдельных управлений Генштаба будут свои вопросы докладывать министру лично, но в присутствии и вместе с начальником Генштаба (так было заведено Н.В. Огарковым). Главное в том, что, взвалив на себя всю эту ношу и оттеснив от министра других генштабистов, Сергей Федорович Ахромеев, конечно, не в состоянии был все успеть. В том числе и по-крупному. В итоге многие проблемы были загнаны в тупик.

Особое беспокойство во внешней политике представляли два глобальных вопроса – это предотвращение милитаризации космоса (программа СОИ Соединенных Штатов) и возобновление переговоров между СССР и США по ограничению и сокращению вооружений. Бесспорно, в этих двух проблемах движущим генератором должно было быть Министерство иностранных дел, но и Министерство обороны не должно было пребывать на втором плане. Нас особо должны были интересовать переговоры с США по стратегическим ядерным вооружениям и ядерным вооружениям в Европе (кстати, прерванные по нашей, точнее, Устинова инициативе).

Вскоре после приснопамятного совещания, где Дмитрию Федоровичу Устинову во время доклада стало плохо, у нас был долгий и напряженный разговор с начальником Генштаба о необходимости возобновления переговоров с американцами. Я прямо сказал Сергею Федоровичу: «Коль мы закрыли эти переговоры, то мы должны проявить инициативу об их возобновлении». Мы договорились, что он переговорит на эту тему с Громыко или Корниенко. Во всяком случае, «пятерка», которой я продолжал руководить, считала, что это единственно правильный выход из тупика.

Д.Ф. Устинов умер, а многие проблемы остались. Да и не может любой человек один разрешить все проблемы, которые на него обрушились. Хорошо, если он, уходя из жизни, не оставлял в наследство новые, им созданные. А в нашем случае, к сожалению, именно так и было. На должность министра обороны СССР вместо Д.Ф. Устинова назначается Маршал Советского Союза С.Л. Соколов. Это было для нас, военных, такой же неожиданностью, как в свое время и назначение Д.Ф. Устинова. Во-первых, тогда Дмитрию Федоровичу уже было 68 лет, во-вторых, и что самое главное, – он был гражданский человек, даже не был членом Совета обороны, где можно было бы многое приобрести. Сейчас же к новому министру обороны с позиций знания дела не могло быть вопросов – он прошел все, без исключения, ступени военной иерархии, участник многих войн. Да одно то, что он почти 20 лет был первым заместителем министра обороны, уже говорит о том, что ему нечего изучать в Вооруженных Силах – он все знает. И его хорошо знают. Но дело-то все в том, что ему шел уже 74-й год.

Конечно, если в куклы играть, то это уже возраст, а если таким органом руководить, как Вооруженные Силы, то здесь главное – ум, мудрость, здоровье, энергия, чего, конечно, Сергею Леонидовичу было не занимать. И все-таки были кандидатуры и помоложе, причем с достоинствами, присущими Соколову. Маршалу Советского Союза Василию Ивановичу Петрову в то время было 67 лет.

А Маршалу Советского Союза Виктору Георгиевичу Куликову еще меньше – 63 года. Они тоже и знающие, и известные военачальники, и тоже заместители министра обороны, и им не надо привыкать к должности министра, тем более В.Г. Куликову, который был даже начальником Генерального штаба. И все трое в отношении руководства страны были коммуникабельны. Но предпочтения были отданы С.Л. Соколову, очевидно, потому, что у него все-таки лучше других была выражена способность к «мирному сосуществованию» с любым руководителем страны. А на создание для этого руководства каких-либо проблем аппарат ЦК смотрел отрицательно. В отличие, кстати, от А.А. Гречко, который постоянно ставил основные вопросы на Политбюро ЦК в отношении обороны страны и обеспечения Вооруженных Сил, что, конечно, некоторым лицам из руководства не нравилось.

Итак, я уезжал в очередную поездку в Афганистан при одном министре, а вернулся обратно уже при другом. Меня и вызвал начальник Генштаба потому, что предстояло заседание комиссии Политбюро ЦК КПСС по Афганистану. Такая комиссия специально была учреждена еще при Л.И. Брежневе для оперативного решения всех вопросов в интересах Афганистана. Председателем этой комиссии был А.А. Громыко. Надо отметить, что она действительно способствовала быстрому разрешению многих вопросов. Конечно, во многом это зависело прежде всего от председателя. Вот и в этот раз заседание комиссии, которое состоялось на Старой площади за три дня до Нового года, вел Андрей Андреевич Громыко. Повестка дня охватывала практически весь круг вопросов, обеспечивающих жизнь и деятельность государства. Многие вопросы повторялись и рассматривались очень часто и раньше. Например, устойчивость народной власти, противостояние оппозиции, результаты главных боевых действий, строительство национальных Вооруженных Сил, обеспечение афганской армии оружием и боевой техникой, подвоз продовольствия и боеприпасов, подготовка национальных кадров, восстановление народного хозяйства, взаимоотношения Афганистана с другими странами и т. д. Но на этот раз был и новый вопрос: «Создание в Афганистане национальных пограничных войск». Рассматривали его в разделе «Строительство национальных Вооруженных сил». На заседание приходили члены Политбюро, и не входившие в состав этой комиссии. В этот раз в ходе заседания вдруг появляется М.С. Горбачев. Зашел, поздоровался и сел к столу слева, через стул от меня, визави Громыко. В это время Андрей Андреевич уже перешел к пограничным войскам. Мне запомнилось его выступление и то, что он сказал о Горбачеве.

– Создание Пограничных войск для Афганистана, – продолжал развивать свою мысль Андрей Андреевич Громыко, – это не просто важный вопрос, а вопрос чрезвычайной важности. Ведь логически рассуждая, приходишь к элементарно ясным выводам: если все караванные пути перекрыть пограничниками, то оппозиция лишится возможности перебрасывать из Пакистана и Ирана вооружения, боеприпасы, свои отряды. Следовательно, все банды, которые оппозиция имеет на территории Афганистана, лишатся источников подпитки, утратят агрессивность и будут искать пути к соглашению. Создание Пограничных войск в Афганистане, правильное их использование по охране государственной границы и особенно перекрытие караванных путей, идущих в Афганистан, – это политический вопрос. Поэтому все, кто имеет какое-то отношение к нему, должны заниматься им с высокой ответственностью. От успешного разрешения этой проблемы будут вообще во многом зависеть события в этой стране.

Андрей Андреевич обвел взглядом присутствующих, а их было немного – человек девять-десять, намереваясь представить слово желающему. Появление же на заседании Горбачева всех насторожило. Тогда он хоть и был просто секретарем и членом Политбюро ЦК КПСС, но уже поговаривали о возможном его избрании Генеральным. В то же время вместе с ним называли и Григория Васильевича Романова и даже Виктора Васильевича Гришина, хотя последнему было уже 70 лет. А вот Романов был вполне реальным кандидатом – 61 год, самый расцвет мудрости. Сталин встретил войну в 62. Правда, это был Сталин. Но Андропов был избран генсеком в 68! А как взялся за дело?! Как толкнул маховик государственной машины?! В общем, Горбачев, конечно, привлек внимание всех присутствующих, естественно и мое тоже. Живой, энергичный взгляд, привлекательный. И несмотря на не по годам лысую голову, да еще и с природными дефектами, он к себе располагал, тем более что держался просто, без апломба. Когда Громыко закончил, он произнес: – Я бы хотел сказать несколько слов, Андрей Андреевич. – Прошу. – Полностью разделяя изложенную здесь точку зрения в отношении важности создания Пограничных войск в Афганистане и их роли в нормализации обстановки в этой стране, я хочу подчеркнуть, что эта государственная структура потребуется им и когда стабилизируется обстановка. Так что руководству Афганистана надо подходить к этому с далеким прицелом. Но главное и принципиальное, что я хотел сказать и нацелить на это комиссию (я подумал – а в качестве кого он «нацеливает» комиссию? У нас есть председатель, тоже член Политбюро. – Авт.), так это вопрос о дальнейшем пребывании наших войск в Афганистане. Ведь всем же видно, что военным путем проблему не решить. Ее надо решать только политическими шагами. Следовательно, надо наши войска из Афганистана вывести. И чем скорей, тем лучше. Почему же наши воины должны там гибнуть? Во имя чего наши солдаты и офицеры должны отдавать свои жизни? Надо принимать немедленно и самые решительные меры по выводу наших войск. В разрешении проблемы есть только один путь – политический. Горбачев говорил эмоционально и о деле. Поэтому выглядел эффектно, к чему, по-видимому, готовился и стремился. И хотя мысли его для нас были не новые (мы, военные, уже с 1983 года категорически ставили вопрос о рассмотрении и разрешении проблемы политическим путем, ибо военный путь завел нас в тупик), но высказанные новым для комиссии человеком мысли вроде прозвучали свежо. – Спасибо, Михаил Сергеевич, за выступление, – начал Громыко. – Наша комиссия, работая по утвержденному Политбюро плану, действительно во главу угла своих действий поставила именно эту задачу – развязать затянувшийся афганский узел политическим путем. Но, отыскивая подходы к этой проблеме, мы вынуждены решать многие частные вопросы.

И дальше, в порядке информации, Андрей Андреевич обрисовал сложившуюся в Афганистане обстановку, рассказал, что мы уже сделали и что намерены делать. Он тактично дал понять Горбачеву, что он никаких открытий не сделал, поскольку комиссия, следуя решениям Политбюро, идет именно к этой цели.

Вот таким образом у меня произошла первая встреча с человеком, который оказался носителем злого рока для нашего Отечества. Но тогда в моем сознании, да и у большинства людей были полярно противоположные мысли. Они были связаны с верой и надеждой в лучшее. Ведь объективно все для этого было. В жизни Генерального штаба большое место занимала военно-техническая политика. Определение генеральной линии развития вооружения и боевой техники по всем основным стратегическим направлениям – по видам Вооруженных Сил и родам войск, а также силам и средствам всех видов систем управления и связи – было важнейшей заботой руководства Генерального штаба. Все это согласовывалось и разрабатывалось с главнокомандующими видов и начальниками родов войск, начальниками специальных (технических) главных и центральных управлений. Эта работа проводилась совместно с аппаратом заместителя министра обороны по вооружению. Важно отметить, что в этой работе присутствовало именно творчество. Мы, военные, постоянно общались с военной промышленностью, с конструкторскими бюро и главным органом, курирующим военную промышленность, Военно-промышленной комиссией при Совете Министров СССР.

Поэтому вполне естественно, что когда на высокое совещание выносился какой-нибудь принципиальный вопрос, то в нем предварительно все уже глубоко разобрались, а на этом совещании оставалось только принять окончательное решение – делать или не делать. А если делать – то кому, как, сколько, в какой срок. Что же касается оплаты, то этот вопрос никогда не возникал – государство оплачивало оборону страны сполна. Правильно ли это было? Да, правильно. Но правильно, когда Министерство обороны возглавляли Сталин, Василевский, Жуков, Малиновский и Гречко. Они рачительно пользовались казной и бережно расходовали народные средства на производство вооружения, на изыскательские работы, исследования и создание новых видов оружия. Но когда пришел на пост министра обороны Устинов, то наступил беспредел. И это было ущербно для государства.

В то же время совещания при нем проводились удивительно нерационально и, как правило, затягивались. Например, о новом виде оружия. Конечно, к обсуждению вопроса все тщательно готовились.

Докладчики и содокладчики приходили со множеством схем, графиков, диорам, фотоснимков, различных макетов и т. д. Совещания проходили без перерыва по несколько часов. Никто зал заседаний не покидал, кроме министра. Устинов иногда выходил – вроде его приглашали к телефону, и это, кроме усмешек, ничего не вызывало.

В целом совещания проходили, как у нас говорили офицеры, «до полного обалдения». Это означало то же самое, что «до полного освоения министром». То есть Дмитрий Федорович заставлял «разжевывать» вопрос до такой степени, что уже должно быть понятно и первокурснику. Нас это удивляло: почему умный, технически грамотный, с колоссальным практическим опытом технократ с большой буквы, Устинов так нерационально использовал время? Я понимал председателя ВПК при Совмине Л.И. Смирнова или секретаря ЦК по вопросам военной промышленности члена Политбюро Л.Н. Зайкова, которые, чтобы самим усвоить проблему, проводили совещания и заслушивали многих по многу часов. Но, на мой взгляд, Устинов в этом не нуждался. Однако практиковал. И сам никогда не засыпал. А вот когда в его кабинете проходили какие-нибудь совещания с разбором чисто военных вопросов – было дело, засыпал, причем откровенно. Наверное, далекие и совершенно непонятные для него вопросы убаюкивали его. Вот только докладчик попадал в сложную ситуацию: то ли продолжать, то ли замолчать и создать Дмитрию Федоровичу обстановку, то ли говорить в прежнем тоне или же потише, чтобы не разбудить. В этой ситуации Николай Васильевич Огарков обычно на Устинова не смотрел, а делал вид, что изучает свои документы, Сергей Леонидович Соколов, сделав строгое озабоченное лицо, смотрел куда-то в сторону, Виктор Георгиевич подбадривал докладчика жестами, чтобы он ни в коем случае не останавливался, иначе (тем самым) разбудит… а Алексей Алексеевич Епишев солидаризировался с Дмитрием Федоровичем Устиновым и тихо-мирно посапывал на своем стуле. Я же и Сергей Федорович Ахромеев сидели с открытыми рабочими тетрадями с грифом «Сов. секретно» в готовности записать после доклада ценные указания министра обороны. Когда все-таки докладчик иссякал и в конце своего сообщения громко, чтобы было слышно всем, говорил: «Товарищ министр обороны, доклад закончил!», Дмитрий Федорович, стряхнув с себя «наваждения», как ни в чем не бывало говорил: «Хорошо. Так… Какие будут к нему вопросы?» Иногда кое-кто задавал вопросы. Но чаще всего включался Огарков: «Дмитрий Федорович, вопрос ясен. Мы его и до представления вам уже хорошо проработали. Есть предложение и просьба утвердить. И можно было бы рассмотреть следующий вопрос». Министр обороны соглашался, и мы приступали к обсуждению следующего вопроса.

Сейчас, по истечении многих лет, глядя со стороны на все это, можно только сожалеть, как много уходило времени попусту. Поэтому-то мы и работали ежедневно в буквальном смысле по 12–15 часов. Поэтому жизни другой мы не знали, кроме Генштаба с его проблемами. Конечно, умело, с толком, проводить совещание – это большое искусство.

Одно дело, например, прослушать два часа Горбачева – ушел и думаешь: «А что он сказал? А что он хотел сказать? А что, когда и кому после всего этого надо делать? Ну в чем хоть главный смысл идей?» Да ни в чем! Два часа – как дым в трубу. Другое дело – послушал 20–30 минут Косыгина, Гречко или Огаркова – и «вооружен до зубов»! Все ясно и конкретно. Никаких тебе лекций, нравоучений, «философии», демагогии. Зато когда проводились совещания по военно-техническим проблемам и вообще по военно-технической политике, Дмитрий Федорович был здесь как рыба в море: все проблемы известны, все директора и конструкторы знакомы, все методы уже прошли огни, воды и медные трубы. И теперь – только вперед, к вершинам идеальных вооружений. Вот только Генштаб «мешает» – то ему чего-то не надо, то излишние затраты, то это вообще «абракадабра». Но Генштаб, выполняя роль координатора всех и вся в области военных заказов и научных исследований, непоколебимо стоял на страже идеи максимального сокращения видов одного и того же оружия и боевой техники. Особое внимание уделялось сокращению разновидностей в ракетостроении и бронетанковой технике. Большое значение уделялось развитию высокоточного оружия и оружия на новых физических принципах. Что касается кораблестроения, самолетостроения и создания систем ПВО и ПРО, то здесь мы считали, что все в основном в пределах нормы. Хотя у флотских товарищей одних только торпед, например, было более двадцати видов. В ВВС почему-то «зажали» вертолет Камова, хотя он, по многим показателям, обходил Миля (пишу: «почему-то», а ведь ясно – почему: Миль для Устинова был ближе), а в ПВО системы для сухопутных войск разрабатывались в отрыве от систем ПВО страны. И так далее, то есть все надо было стягивать воедино, не позволять расползаться.

Однако, какие бы проблемы у нас ни возникали, мы – Советский Союз – были, конечно, на высоте. Не потому, что много тратили на это средств, а потому, что боевая техника и вооружение были значительно «умнее» американских аналогов и Запада в целом. Эта военно-техническая политика обеспечивала нашей стране уверенное положение и паритет вооружений в мире. И когда на эту тему затевался у нас разговор с иностранцами, то мы, делая равнодушное лицо (а на самом деле с трудом сдерживая радость), выслушивали хвалебные восторженные речи по поводу нашей военной техники и вооружения.

Советским военным ученым, конструкторам, организаторам производства, рабочему классу военно-промышленного комплекса страны народ должен был поклониться в ноги. Это они накануне войны мощно двинули производство. Это они в годы войны обеспечили Вооруженные Силы всем необходимым. Это они после войны оснастили нашу оборону современной боевой техникой и тем самым обеспечили величие нашего государства. До сих пор американцы не могут создать то, что сделали мы пятнадцать лет назад.

Повествуя о жизни и деятельности Генерального штаба Вооруженных Сил и о своем участии в этой работе, я затронул только чуть-чуть эту громадину. Но и из этого видна масштабность, колоссальный размах, исключительная роль и место такого органа в государственной структуре. Не хотел я идти в Генштаб, но когда пришел, то прикипел к нему, и очень жалко было расставаться. Очень!

Часть VII

Афганистан. И доблесть, и печаль. Чернобыль

Глава 1

Обстановка накануне ввода наших войск в Афганистан

Загадочный край, удивительный народ. – Перипетии во власти. – Неудачные реформы. – Партии и политические лидеры. – Действия Амина. – Гибель Тараки. – Деформация в решениях советского руководства. – Позиция Генштаба ВС и пророчество А.Н. Косыгина. – Решение принято

Афганская эпопея, конечно, навечно останется в истории нашего народа. И народ должен знать правду об этой трагической поре. Это тем более важно сегодня, когда Россия ввергнута в тяжелые испытания несостоятельным руководством государства в лице Горбачева и Ельцина, которые, стремясь всячески обелить себя и опровергнуть любую критику, сваливают все на прошлое. Поэтому и афганская тема подается весьма превратно.

Мне довелось почти безвыездно провести в этой стране более четырех лет и принимать непосредственное участие во всех военно-политических событиях. Так что имелась возможность достаточно серьезно изучить нравы, обычаи и традиции народа, социальные течения, партии и их лидеров, государственный аппарат (до провинций включительно), экономику, культуру, религию и детально вооруженные силы, оборону и безопасность страны.

Без преувеличения считаю, что имею моральное право давать оценки многим лицам, явлениям и всем процессам, имевшим место в Афганистане, начиная с января 1985 года. А по принципиальным вопросам – и с 1979 года, так как занимался этой проблемой в Генеральном штабе далеко до ввода войск.

О любой войне во все времена писалось немало, что в общем-то понятно: ведь это самое сложное и тяжелое испытание для огромных масс людей. Формально война – это вооруженная борьба между государствами, а если она ведется внутри государства, то есть если это гражданская война, то это вооруженная борьба между классами. Но любая война отражает интересы определенного класса. Несомненно, придерживаясь формулы классиков, давших определение войне как общественно-политическому явлению, в котором выражено продолжение политики насильственными средствами, а также имея в виду, что война не только является продолжением внутренней и внешней политики, но и сама активно на нее (политику) влияет, требуя при этом огромного напряжения материальных и духовных сил общества, постараюсь опираться на это и при разборе Афганской войны. В отличие от войн Афганистана против англичан, эта война была гражданской войной. Но она не была такой, как, к примеру, у нас, то есть вооруженной борьбой пролетариата и трудящегося крестьянства против объединенных сил внешней и внутренней контрреволюции. В Афганистане фактически не было рабочего класса, а забитое, безграмотное крестьянство не вдохнуло воздуха свободы и не представляло, что можно каждому жить на равных со всеми. Гражданская война в Афганистане родилась на почве социального и кланового кризиса, когда власть Дауда уже была не в состоянии уравновешивать оппозицию. Состоявшийся заговор опирался на часть офицеров армии, которые, убрав Дауда, передали власть оппозиции, а та, в свою очередь, раскололась. С одной стороны, была НДПА (она и взяла все бразды правления), а с другой – все остальные, которые тоже хотели бы править. А вместе с ними раскололся и весь народ. Точнее, они раскололи народ на три группы: одна пошла за НДПА, другая – за остальными, третья – сама за себя (последняя группа, пожалуй, была самой многочисленной). Лидеры каждой из первых двух групп привлекли на свою сторону миллионы людей. Третья группа примыкала то к одним, то к другим – в зависимости от обстановки или вообще старалась быть в стороне от событий. В войне, как в зеркале, отражается политическое лицо любого государства и различных социально-политических группировок, принимающих участие в столкновении. Естественно, в своих записках я попытался показать Советский Союз, Афганистан с его силовыми и другими структурами, оппозицию (так называемых моджахедов), США с Пакистаном и другими странами, которые полностью финансировали, обеспечивали оружием и материальными средствами оппозицию на протяжении двадцати лет. Об Афганской войне написано достаточно много. Я не намерен давать кому-то какие-то оценки. Каждый вправе дать описание и сделать те выводы, какие он считает необходимыми. Однако наиболее правдиво может это сделать тот, кто лично бывал в этой стране и тем более воевал. И все-таки, на мой взгляд, наиболее солидный вклад в дело объективного увековечения истории Афганской войны 1979–1989 годов сделали генерал-полковник Борис Всеволодович Громов своей книгой «Ограниченный контингент» и генерал-майор Александр Антонович Ляховский, написав книгу «Трагедия и доблесть Афгана». Особая ценность этих книг состоит в том, что они опираются на «живые» документы, а поэтому заслуживают, чтобы о них было сказано отдельно. Хотя они представляют ценность и по многим другим признакам.

Что касается исторической литературы, которая, конечно, должна была лечь на стол наших политических деятелей, прежде чем они принимали решение о вводе войск, то ими, на наш взгляд, должны были быть: послания (дважды) Ленина королю Афганистана Аманулла-хану; «История Афганистана» В.А. Ромадина; «Империя Дурани» Ю.В. Танковского; «Борьба Афганистана за независимость» М.А. Бабаходжаева; «Борьба Афганистана против английской агрессии в конце XIX века» Л. Гордона; «Провал британской агрессии в Афганистане» Н.А. Халфина. Но главной должна быть книга «Афганистан», написанная в 1921 году Андреем Евгеньевичем Снесаревым. Генерал-лейтенант царской армии, он в Первую мировую войну командовал Западной армией, затем был два года начальником Военной академии Генерального штаба РККА, после чего десять лет (с 1921 по 1930 год) был ректором и профессором Института востоковедения (одновременно и профессором ряда военных академий). Это ученый-историк, специалист по Среднему Востоку. Проходя в свое время службу в Туркестане, он глубоко изучил и на основе своих наблюдений и поездок в Индию, Афганистан, Тибет дал военно-географическое описание ряда стран Среднего Востока. Он правильно делает выводы, что Афганистан для нас может представлять какой-то интерес только как сосед и как путь в Индию. Но уж сами-то мы могли бы сделать вывод, что такой путь в Индию в ближайшие десятилетия не может быть использован по причине особенностей, которые присущи народам Афганистана.

В связи с этим необходимо сказать несколько слов об Афганистане и его народе.

Сын македонского царя Филиппа II Александр Македонский (в последующем тоже царь Македонии), завоевывая в 327 году до нашей эры западные районы Индии, прошел в эти годы и через земли, которые сегодня занимает Афганистан. Здесь он встретился с определенными племенами – местными жителями, что говорит о глубоких корнях истории Афганистана. Однако первые государственные образования отмечаются здесь только в XVI веке. В XVIII веке уже существовало централизованное государство под названием Дуранийская держава.

Англичане, вытесняя в XVII веке португальских колонизаторов из Индии, решили одним махом покорить заодно и Афганистан. Однако Англии пришлось вести с Афганистаном три войны. В первой она потерпела поражение. Во второй войне (1878–1880) добилась контроля над внешней политикой Афганистана. А после третьей войны в 1919 году была провозглашена независимость Афганистана. Утверждению независимости на земле Дурани способствовали договоры, заключенные Афганистаном с Советским Союзом в 1921, 1931, 1973 и 1978 годах. Природно-климатические условия Афганистана суровые, тяжелые. До 75 процентов ее территории покрыто горами (часто скалистыми) с глубокими ущельями. Встречаются и леса, но – низкорослые, типа кустарника, и их очень мало – в основном только там, где вода. Около 20–25 процентов территории – пустыни. И совершенно мизерные площади – долины рек и речушек – определены природой под плодородные земли. Наибольшие надежды народ возлагает на долину реки Амударья. Остальное – маленькие клочки. На склонах скалистых гор жители выкладывают из камней террасы, наносят туда землю, буквально добывая ее в разных расщелинах, и создают таким образом «пятачки» огорода или поля – их единственной житницы. В пустынях и предгорье часто дует «афганец» – горячий сильный ветер, который несет с собой песок, камни и колючки. В пустынях в районе Кандагара, Лашкаргаха, Фараха летом частенько рождаются смерчи (в других районах не наблюдал). Летом в районе Кандагара в среднем плюс 50 градусов (плюс-минус 5 градусов) в тени. На броню танка или БТРа плесни воду – она сразу скатывается, как с горячего утюга, и моментально испаряется. Хорошо хоть влажность здесь колеблется от шести до десяти процентов. А вот в Джелалабаде температура такая же высокая, а влажность – сто процентов. Здесь совсем скверно. Вдобавок еще свирепствует малярия, от которой я так и не уберегся. Ну а гепатит и кишечные заболевания – это повсюду, так же как и стреляют повсюду. Зима, правда, в Джелалабаде, Кабуле, Кандагаре, Герате, Мазари-Шарифе мягкая, во многих местах теплая. Но в горах холодно, как в Заполярье: минус 30–40 градусов, а главное – пронизывающий ветер. Во время марша и вообще движения, сидя сверху на броне БТРа, – большая гарантия прихватить гайморит и воспаление легких, чего я тоже не избежал. Говорят, что Афганистан – аграрная страна с развивающейся промышленностью. Да, аграрная. Но земли, как уже было сказано, почти нет. Летишь над Афганистаном – и создается такое впечатление, что кто-то собрал все камни и скалы планеты и высыпал сюда. Редко кое-где в расщелинах и долинах что-то зеленеет. Лишь на севере вдоль реки Амударья буйная растительность. Суровая природа, суровый климат наложили отпечаток на народ. Афганистан никогда не был твердо устойчивым, монолитным государством. Это, образно говоря, конфедерация отдельных племен и народностей. Все они сохранили самоуправление, хотя в свое время и принесли присягу на лояльность центральной власти. Мало того, они даже стали выполнять некоторые законы столицы. Но афганцы очень любят свою родную землю. Делом чести и самой жизни у них считается защита семьи, рода, клана, племени, нации. До фанатизма они преданы памяти своих предков и канонам ислама.

В целом афганцы – это мужественный и свободолюбивый народ. Природа заставила их заниматься скотоводством и земледелием. В конце XIX и в начале XX века у них развиваются, кроме того, ремесла и торговля. При этом среди торговцев редко можно встретить пуштунов. Торговля ближе таджикам, узбекам, индусам. В крупных городах типа Кабула на черных работах заняты в основном хазерийцы. Для разбирательства каких-либо проблем, в том числе связанных со столкновениями на этнической или родоплеменной почве, собирается джирга (всеобщий совет). Но часто спор разрешали силой с применением оружия. Поэтому практически каждая семья имеет свое оружие. Многие постоянно занимаются грабежом караванов, проходящих в их зоне. При этом отбирают ровно столько, чтобы не отбить охоту караванщикам-купцам идти этим путем в следующий раз (учитывают, сколько у этого торговца уже отобрали, сколько и где у него еще должны отобрать в дальнейшем). Причем сам факт ограбления рассматривается как доблесть. Что касается войны, то они привыкли и даже любят воевать. Для многих война – своеобразный промысел, дающий возможность что-то добывать. Некоторые вообще считают, что он может и должен только воевать. Вожди кланов – высший авторитет. Без предводителей они не могут. Но выше всех авторитетов – мулла. Его слово – святая святых. В то же время исторически сложилось так, что афганцы ненавидят центральную власть и утверждают личную независимость. Все, вместе взятое, и является причиной того, что на протяжении десятилетий афганцы не могут стать монолитной могущественной нацией. Стихийность и непостоянство поведения превращают их в опасных соседей. Поэтому отношения с ними должны быть тонкими. Кроме того, афганцы темпераментны и часто поддаются влиянию минутных настроений, их легко увлечь политическими интригами, некоторые искусно возбуждают их страсти, что и опасно, и в то же время постоянно используется их врагами.

Но в принципе афганцы прослыли великодушным народом. А законы гостеприимства у них настолько священны, что даже ненавистный враг, если он вдруг каким-то образом стал гостем, является неприкосновенным. Он даже может требовать у хозяина защиты, если, предположим, внезапно появилась другая опасность. И хозяин обязан его защитить. Зная это, мы с Чрезвычайным и Полномочным Послом Советского Союза в Афганистане Юлием Михайловичем Воронцовым в свое время напрашивались к Ахмад Шаху Масуду в гости. Правда, встреча не получилась. Может, это и к лучшему, поскольку в жизни все возможно. Могло обернуться так, что и не появились бы на свет эти строки.

Общеизвестно, что афганцев с детства приучают к кровопролитиям, рано знакомят со смертью. Они максимально развивают чувство решительности в наступлении, однако сникают и даже паникуют при поражении. Крайне резко относятся к каким-либо ограничениям, непокорны в отношении закона и дисциплины. Зато, когда хотят добиться определенной цели, они вежливы в своих манерах. Но способны на грубость и жестокость, если данная надежда исчезает. Они часто неискренни, вероломны, тщеславны. И очень страшны в возмездии, которое могут совершить самым жестоким способом. Нигде преступление не совершается с такой жестокостью и с такой всеобщей безнаказанностью, как в Афганистане.

Между собой афганцы задиристы, интригующи, подозрительны.

Среди своих постоянно происходят ссоры и драки. В то же время очень важно иметь в виду, что если по обычаю и традиции он с уважением относится к незнакомцу в своем доме, то считает себя вправе предупредить соседа о жертве, которая пойдет пешком. Может даже сам за пределами своего дома нагнать и ограбить своего гостя после того, как тот покинул его кров.

И совсем удивительно, но факт, что наказание за преступление, допустим, о необходимости выплаты налогов он расценивает как неправильные действия, как самодурство центральной власти, как тиранию.

Афганцы вечно хвастают своим происхождением, своей независимостью и своей доблестью. Они считают себя высшей из всех наций. А среди сородичей каждый человек считает себя равным по отношению к другому афганцу. Многие же из числа национальных авторитетов полагают, что они уже готовы быть королем (или президентом), не меньше. Афганцы способны вынести суровые лишения. Они, как ни странно, в условиях твердой дисциплины могут быть превосходными солдатами. Сдержанность и выносливость свойственны большей части населения.

Когда впервые знакомишься с афганцем, то он, как правило, всегда оставляет самое благоприятное впечатление, может даже очаровать вас любезностью, искренностью, радушием и человечностью.

Но часто бывает и так, что чем дальше, тем больше убеждаешься, что это мираж, его очарование испаряется. Начинаешь понимать, что фактически афганец настолько жесток и хитер, насколько независим и коварен. В то же время среди них есть до конца преданные зародившейся дружбе. И это проявляется даже сейчас, когда Горбачев и Ельцин бросили и предали Афганистан.

Геополитическое положение Афганистана, огромные, но мало-разведанные природные богатства и характерные черты его народа придают этой стране исключительное политическое значение. Средний Восток и Центральная Азия без Афганистана немыслимы.

Что касается Советского Союза (а теперь России), то каким бы Афганистан и его народ ни были, он для нас в первую очередь сосед. А раз так, то мы, согласно нашей политике, обязаны были сделать все, чтобы отношения между нашими государствами и народами были бы только дружественными.

Обратимся к событиям в Афганистане в некоторой хронологической последовательности, начиная с 1978 года и даже немного раньше.

Так называемая Саурская революция, а точнее, очередной военный переворот в Афганистане 27 апреля 1978 года расценивались Западом, да и не только Западом, но и Пакистаном, некоторыми силами в Китае, Индии, странах Ближнего и Среднего Востока как очередной шаг Советского Союза к водам Индийского океана. Этот слух был умышленно широко распространен спецслужбами США с целью создания дополнительной почвы для нагнетания антисоветской пропаганды. Это была наглая, открытая ложная подача. Администрация США, уже якобы опираясь на международное общественное мнение, изощрялась, как могла, в антисоветизме. Фактически Советский Союз не имел ни малейшего отношения к этой Саурской (Апрельской) революции. И когда в Афганистане убили М. Дауда – это был для Москвы гром с ясного неба (кстати, как и для нашего посла в Афганистане, и для всех наших представительств). У Советского Союза были хорошие отношения с королем Захир-шахом и прекрасные отношения с М. Даудом. Об этом свидетельствуют визиты Хрущева (1955) и Брежнева (1964) в эту страну. Нашим лидерам были оказаны самые высокие почести.

Будучи в течение десяти лет премьер-министром еще при короле, Дауд внешнюю политику с Советским Союзом вел замечательно. Это по его инициативе в Афганистан стала поставляться советская военная техника, а военные кадры королевской армии стали готовиться с нашей помощью. Естественно, когда он вообще стал у власти, то у нашего руководства не было и мысли о его низвержении. Наоборот, мы были крайне заинтересованы в укреплении его власти.

И вдруг революция?!

Ясное дело, что все крикуны на Западе, типа Бжезинского, объясняли миру это явление только происками Москвы.

А для Москвы эта «бомба» создала, конечно, проблемы. Коль НДПА взвалила власть на свои плечи, то надо эти жидкие плечи не только укреплять (финансами, материально), но и усиливать хилые ноги, чтобы не рухнуло тело – государство (подавать оружие, боеприпасы, направлять военных специалистов дополнительно). Власть взяли, значит, ее надо защищать. И все понеслось с новой силой. Почему все-таки Советский Союз решил капитально помочь новой власти? Не только потому, что к власти пришли народные представители. В отношении Афганистана именно это не могло явиться главной причиной. В основе лежала идея воспрещения распространения экспансии президента Пакистана Зия-уль-Хака на Афганистан. Постоянное стремление Пакистана вначале к приручению, а затем и к покорению и присоединению Афганистана просматривается на протяжении более двадцати пяти лет. Уже давно не стало Зия-уль-Хака, а идея пустила корни, и силы, ее поддерживающие, – живучи. На что же опираются эти силы? На благословение и материальную помощь США. Американцам важно, чтобы их марионетка Пакистан поглотил бы Афганистан, после чего стал бы огромной страной на политическом водоразделе между Средним Востоком и Юго-Восточной Азией. Чтобы Пакистан, став форпостом США в этом регионе, мог уверенно следить за Индией и Ираном, проводящими самостоятельную политику. А если рассматривать эту идею (поглощение Афганистана Пакистаном) с позиций сегодняшнего дня, то, на наш взгляд, создались бы самые благоприятные для этого условия. Во-первых, распри между лидерами различных военно-политических группировок Афганистана достигли такого уровня, что это вконец развалило бы оборону страны. В результате талибы успешно разбивают раздельно и последовательно все, что им попадается на пути. Во-вторых, Афганистан сегодня до такой степени стал рыхлым и неуправляемым, что уже не сможет выдвинуть еще какую-то силу с сильным вождем, который бы защитил страну. Хотя надо иметь в виду, что афганская диаспора в России имеет крупные авторитеты, которые и сейчас пользуются большим влиянием у себя в стране. В-третьих, на территории Афганистана проживает более 80 процентов суннитов – единоверцев с пакистанцами, а это уже фактор объединения. Наконец, в-четвертых, линия Дюранда, сегодня являющаяся формально государственной границей между Пакистаном и Афганистаном и разделяющая многие пуштунские племена пополам, создавая тем самым большие неудобства, могла бы быть устранена и эти племена зажили бы под общей крышей. Талибы. Кто это? Умышленно распространен слух, что это якобы пуштуны – студенты, возмущенные страданиями соотечественников-афганцев, решили бросить учебу и навести в Афганистане порядок, «установить справедливость и законность». Фактически это никакие не студенты. Это дети тех беженцев-афганцев, которые в 1978, 1979, 1980 годах и позже насильственно выгонялись лидерами оппозиции из Афганистана в Пакистан. Конечно, были и такие, кто сам уходил, опасаясь репрессий со стороны Амина (да и других афганских предводителей). Этим детям было от года до десяти. А сейчас 20–30 лет. Они прошли мощную подготовку в соответствующих центрах, захватили у правительственных войск Афганистана все арсеналы и склады оружия и боеприпасов и сейчас добивают разрозненные подразделения умирающей афганской армии. Лишь воздушная атака 11 сентября 2001 года против США внесла поправку в дальнейшие действия талибов.

Талибы, являясь главным орудием в руках Пакистана, в достижении своих целей, на мой взгляд, ограничатся достигнутыми успехами на первом этапе и за пределы Афганистана пока распространяться не будут. Как только на территории Афганистана будет наведен «полный порядок», будут выбиты все те, кто составлял и поддерживал НДПА, а затем все те, кто воевал на стороне «Альянса семи» (Хекматияр, Раббани, Маджадади, Наби, Гелани и т. д.), то есть оппозиции, а точнее – когда будут выбиты все те, кто враждовал и воевал между собой на протяжении последних двадцати лет и когда Афганистаном будет подписан с Пакистаном удобный для последнего договор – сразу же закончится первый этап. Затем, с учетом интересов США, уже Пакистан будет решать силами Афганистана необходимые стратегические задачи в отношении Средней Азии в целом, в том числе, следовательно, и против России. В настоящее время боевые столкновения на севере Афганистана и на юге Средней Азии имеют место. Это в основном связано с наркобизнесом, которым сейчас в Афганистане правит бен Ладен, а следовательно, с борьбой за власть. Пока рассмотрим ситуацию в Афганистане и вокруг него накануне ввода советских войск. Наши государственные специалисты, в первую очередь Институт востоковедения АН СССР, которым руководил в 1970-х годах Е.М. Примаков, конечно, прекрасно ориентировались в обстановке и давали правильные рекомендации. Однако не все ответственные лица, в том числе в Политбюро ЦК, отвечающие за этот участок, прислушивались к здравым советам. Например, главный руководитель этого направления секретарь ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро Б.Н. Пономарев делал сам оценки и выводы. (Еще бы: ведь сорок лет работал в ЦК КПСС!) Конечно, в принципе я думаю, что он представлял, что Афганистан – это мусульманская страна и что ислам не только определял всю духовную жизнь народа, но и был основой формирования его традиций, создания его уклада и быта, поведения, а также отношения к другим народам. Думаю, Пономарев понимал, что ислам является мировоззрением всего населения Афганистана.

Мне в 1980-х годах довелось близко соприкасаться с жизнью и бытом народов Сирии. Именно здесь я почувствовал гигантское влияние ислама. Одно только то, что ежедневно жизнь каждого начиналась с того, что еще при черно-синем непроснувшемся небе сотни мулл со своих многочисленных мечетей уже призывали его к молитвам во славу Аллаха, это уже должно было каждого здравомыслящего верующего или неверующего начальника приводить к однозначному выводу: ислам для них – все! И только с помощью ислама и через ислам можно будет решать все остальные внутренние и внешние проблемы. Поэтому надо было нашим предводителям не только правильно ориентироваться, но не допускать, чтобы «революционеры» Афганистана делали ошибки в этой жизненно важной проблеме. А это как раз и имело место. Вот примеры ошибок. На Ближнем и Среднем Востоке свирепствовала (она существует и сейчас) крайне экстремистская организация исламистов «Братья-мусульмане». Ряд лозунгов, которые она несет, звучат популярно, поэтому пользуются поддержкой у многих мусульман. Но в целом «Братья-мусульмане» больше наносили вреда, чем пользы. По сути своей это были исламисты-фундаменталисты. В связи с этим лидеры НДПА приняли правильное решение – объявили эту организацию врагом номер один и повели с ней борьбу. Но допустили ошибку – не разъясняли народу сути вреда, который наносила эта организация обществу. «Революционеры» тем самым не только не достигли своей цели, а наоборот, оттолкнули от себя большую часть общества. В то же время эти «Братья-мусульмане» объединились с Г. Хекматияром и стали в 1979 году под общей крышей «Исламской партии Афганистан», которая в это время уже базировалась в Пакистане. Мало того, такой необдуманный шаг НДПА перебросил по ту сторону баррикад многие авторитеты Афганистана, в том числе Ахмад Шаха Масуда. Или возьмите отношение новых «революционных» властей к муллам, выступившим против правительства. Во-первых, надо было сделать все, чтобы среди них не было врагов правительства. Для этого всех служителей культа необходимо было взять на государственную службу, выделить им хорошие дома, участки земли, построить мечети (там, где их не было), определить им высокое жалованье. Ведь мулла – посланец Аллаха на земле. И все эти меры внимания к муллам надо было широко пропагандировать, чтобы все это стало известно всему народу. Наконец, вместе с муллами разработать программу совместных действий по созданию мира на земле Афганистана. Во-вторых, если уж среди мулл и были непримиримые, и они лично с оружием в руках проливали кровь своих же братьев-мусульман, то к ним надо было принимать меры, широко разъясняя их народу. Но этих разъяснений не было. Наоборот, правоохранительные органы действовали прямолинейно и бестолково – арестовывали, связывали мулле руки и демонстративно вели его через весь населенный пункт на казнь. Затем прилюдно расстреливали. А какой в итоге результат? Обратный тому, что ожидалось, – все присутствовавшие были на стороне расстрелянного муллы, которого «взял к себе Аллах». И все потому, что народу совершенно не сообщалось, какие конкретно преступления совершил этот мулла, кого из безвинных мусульман он убил лично. В Джелалабаде до сего времени рассказывают, что когда одного из мулл вели по городу на казнь, то верующие ползли за ним и целовали следы от его ног.

Наконец, возьмите некоторые реформы правителей от НДПА. Ярким примером может служить земельная и водная реформа, которая якобы предусматривала равенство в пользовании землей и водой (вода в Афганистане – это жизнь). У нескольких десятков тысяч землевладельцев были изъяты практически все земли и переданы бесплатно безземельным крестьянам (часть выделялась в муниципальное пользование). Но эти реформаторы совершенно не учитывали того фактора, что каждому крестьянину испокон веков известно, что землю поделил Аллах, что одни являются хозяевами земли, а другие должны брать ее в аренду и затем делиться своим урожаем с хозяином (или выплачивать ему деньгами), как определит и прикажет хозяин. Таковы были вековые традиции. Да вообще для крестьянина было противоестественно, чтобы на глазах у Аллаха свершалась такая несправедливость, когда у «законного» хозяина землю отбирали и «незаконно» вручали ее крестьянину. То же самое делалось и с водой – раньше хозяин устанавливал нормы пользования водой, а теперь крестьянин сам мог брать столько, сколько он считает нужным. Но это же в их понимании безумие! Вот так рассуждал крестьянин. Поэтому жизнь внесла свои коррективы в эти «реформы» – формально землю вроде раздали, фактически же оставался прежний хозяин, и, как в прежние времена, приходил к нему крестьянин и платил за аренду, но теперь уже значительно большую, так как хозяин понес моральный ущерб. Поэтому жизнь крестьянина стала еще хуже.

Так же фактически произошло и с реформой, провозглашающей равные права женщины и мужчины. Надеюсь, читатель может представить, что происходит, если в обществе, где свирепствует исламский фундаментализм, вдруг объявляют равенство в правах мужчин и женщин. Это – взрыв! Тем более, когда одновременно с этим объявляется и об отмене калыма (выкуп за невесту), и о запрете браков несовершеннолетних. Принималось в штыки и решение о приобщении женщин к грамоте. Особо негативно это воспринималось в провинциях, хотя непосредственно в провинциальных центрах (в большинстве случаев), и особенно в Кабуле, на реформы в отношении женщин многие (но не большинство) смотрели положительно.

На протяжении четырех с половиной лет со мной вместе постоянно работал в Афганистане в качестве переводчика майор Тюленев. Он не только блестяще знал основные языки этой страны (дари и пушту), но и глубоко понимал жизнь афганцев, особенности их уклада и традиций, главные черты каждого племени. По внешнему облику он мог безошибочно определить принадлежность афганца к тому или иному племени и его национальность. Будучи по природе умным человеком и прекрасно зная уклад жизни афганской семьи, он свободно беседовал с афганцами на любые темы, на любом уровне и в любой обстановке, обнаруживая качества незаурядного политика. Поэтому пользовался исключительным авторитетом практически у всех – начиная от президента страны и до солдата афганской армии или рядового чиновника государственного аппарата. Как-то потребовалось срочно узнать мнение министра обороны Афганистана генерал-лейтенанта Рафи по одному принципиальному вопросу. Я посылаю майора Тюленева с документом к Рафи в министерство. Но рабочий день уже закончился и министр только что выехал домой. Тюленев звонит мне: «Как быть?» Отвечаю: «Догнать и вручить документ на маршруте. А если не удастся – ехать на квартиру и вручить ему документ дома. Подождать решение и возвращаться только с выполненным поручением». Тюленев точно выполнил все, как было приказано: на маршруте догнать не смог, поэтому поехал на квартиру. В жилом правительственном доме в каждом подъезде охрана и контроль (кроме общей зоны охраны нескольких домов). Прежде чем запустить в дом всем хорошо известного Тюленева, служба по внутренней связи связалась с адъютантом Рафи, который был в это время у министра. Тот доложил своему начальнику о прибытии Тюленева с документом. Рафи приказал срочно его пропустить. «Поднимаюсь к квартире министра, – рассказывал позже Тюленев, – у входа меня встречает адъютант и заводит в квартиру. Сразу же за прихожей открывается большая комната, посередине которой в просторном кресле в домашнем халате сидел Рафи. Его оголенные ноги находились в большом тазу с водой, и жена министра, примостившись рядом на корточках, старательно мыла своему мужу ноги». Далее Тюленев рассказывал, что он почувствовал неловкость в этой интимной ситуации и попросил у министра разрешения выйти и подождать внизу, пока последний совершит свой вечерний туалет. Однако Рафи как ни в чем не бывало (это, мол, обычное ежедневное дело) сказал, что сейчас рассмотрит документ и примет решение, и приказал адъютанту принести Тюленеву стул. И пока министру мыли ноги, он внимательно изучил (дважды перечитал) документ и принял решение: «Начальнику Генерального штаба – доложить генералу армии Варенникову, что со всеми поставленными вопросами министерство обороны ДРА согласно. К утру подготовить донесение президенту. Генерал М. Рафи». После чего отдал документ и попрощался. Жена начала вытирать своему повелителю ноги, а майор Тюленев поехал обратно.

Вот вам, читатель, пример семейных устоев у министра обороны, члена политбюро ЦК НДПА, который в последующем становится вице-президентом. Это человек современный, культурный, образованный. Можно представить, как эта проблема выглядела в семьях рангами ниже.

Мне по разным причинам доводилось много раз бывать в семье президента Наджибуллы, и каждый раз я чувствовал «железный порядок». Даже когда мне довелось быть у Наджибуллы в гостях по его приглашению вместе с Чрезвычайным и Полномочным послом СССР в Афганистане Ю. Воронцовым и руководителем представительства КГБ СССР в Афганистане генералом В. Зайцевым, даже в этом случае жена Наджибуллы побыла с нами при встрече, во время общего салонного разговора, а затем, когда мы невольно перешли к темам политическим, она тихо и незаметно нас оставила. И как всегда, не присутствовала во время нашей трапезы, прогулки по двору-саду, на заключительном чае. Наконец, мы вставали из-за стола и направлялись к выходу, намереваясь уже распрощаться. Вдруг так же тихо и незаметно появлялась его жена. Мы благодарили ее и хозяина за гостеприимство и прощались.

Надо кстати заметить, что лицо афганской женщины, в том числе жены президента, совершенно не подвержено никакой косметической обработке, все в «натуральном» виде. Правда, студенчество, особенно в Кабуле, придерживалось европейских принципов: мода в одежде, сверхкосметика у девушек и молодых женщин была ярко выражена, за что они частенько расплачивались своей жизнью. Если в дни месячного исламского праздника Рамазана девушка появлялась расписанная, да еще и в короткой юбке, ее могли пристрелить прямо на улице города. Кстати, такое тяжелое событие произошло в Кабуле с одной нашей советской парой, которая приехала в Афганистан работать по контракту. Ее расстреляли из автомата потому, что появилась на глаза людям в недопустимом виде (в коротком декольтированном платье), а ее мужа – за то, что он не привел ее в «порядок» перед выходом в город.

Вот такие были реалии с проводимыми реформами.

Но самое опасное и пагубное состояло в том, что ни афганские руководители, ни наши ответственные работники, которые были посвящены во все и видели лично, что происходит, ничего не сделали, чтобы в ход реформ внести поправки и как-то смягчить негативы. Наоборот, эти реформы продавливали силой. А если говорить о земельной реформе, то допускали и злоупотребления: люди, которым было поручено на местах делить отобранную у феодалов землю, участки побольше и получше давали своим родственникам и т. д. Правда, «женская» реформа дала и положительные результаты (хотя только в крупных городах) – многие поддержали Саурскую революцию и новое руководство страны во главе с Тараки. Конечно, равные права с мужчиной и возможность получить образование для прогрессивно мыслящей женщины, несомненно, были большим соблазном. Вот почему значительная часть молодых женщин Кабула пошла на защиту своего Отечества с оружием в руках. Их формирования даже принимали участие в парадах, которые проводил президент Наджибулла во время праздников. Однако ошибки, допущенные руководством Афганистана во многих принципиальных вопросах и особенно в отношении религии, ее служителей (мулл), конечно, бросили тень на новый режим в целом и еще больше раскололи общество. Оппозиция быстро и эффективно использовала их в своих интересах и перетянула на свою сторону значительную часть населения. Без особого труда на этой почве она организовала поток беженцев из Афганистана в Пакистан и за счет этой категории стала организовывать боевые отряды для ведения войны против афганского правительства. А поскольку все это полностью отражало интересы США, а также их марионетки – Пакистана, то оппозиция получила полную и фактически безграничную поддержку финансами, материальными средствами, оружием и другим военным имуществом, не говоря уже о политической, идеологической и пропагандистской поддержке. Можно ли было избежать всего этого? Вероятно, всего избежать было невозможно, но большую часть негативов можно было не допустить, если бы проводилась разумная внешняя и особенно внутренняя политика, способная объединить большинство сил, а не разъединять их. Но получилось именно последнее. М. Тараки никогда не был государственным деятелем в общепринятом понимании. Он не был мыслителем и даже просто человеком, способным предвидеть хоть немногое, не говоря уже о стратегическом мышлении. Но его принципы с молодых лет отражали интересы народа, трудящихся. Он был талантливым писателем, автором поэтических произведений и хорошим оратором. Мог увлечь людей своими идеями и взглядами. В связи с чем и избирается генеральным секретарем образованной в 1965 году Народно-демократической партии Афганистана – НДПА. Секретарем ЦК НДПА был избран Ба-брак Кармаль. И фактически с этого времени у них начинается борьба за лидерство в партии, что приводит в итоге к ее расколу на два крыла – две фракции: «Хальк» («Народ») во главе с Тараки и «Парчам» («Знамя») во главе с Кармалем. «Хальк» отражал интересы трудового народа (его члены говорили, что они носители идей рабочего класса, но последний в стране фактически только зарождался). «Хальк» придерживался крайне левых взглядов, не шел ни на какие компромиссы, что их не украшало. Они даже называли свою партию коммунистической. На мой взгляд, такая левацкая позиция у «Халька» могла иметь место только в условиях излишне большой финансовой поддержки (часто бесконтрольной) КПСС.

Правда, Международный отдел ЦК КПСС в лице А. Ульяновского (заместитель начальника отдела) деликатно подсказывал Та-раки при личных встречах, чтобы он отказался от левацкого флюса (в частности, от записи в Программе партии главной задачи – свержение правительства). Но адекватной реакции не было. «Парчам» отражал интересы интеллигенции и средних классов, хотя сами представители этого крыла говорили, что являются носителями интересов трудящихся. Эта фракция придерживалась другой крайности – заключение соглашений и компромиссов со всеми. И даже готовы были принять в партию лиц, близких к королю. На протяжении более десяти лет эти два крыла существовали раздельно, привлекая в свои ряды новых членов партии. Однако события второй половины 1970-х годов все-таки заставили лидеров этих фракций вновь идти вместе. В июне 1977 года в Джелалабаде проводится объединительная конференция, на которой «Хальк» и «Парчам» становятся единой партией – НДПА.

Во главе партии встал Тараки. Его первым заместителем избран Кармаль. Партия ставит перед собой задачу – взять власть в свои руки осенью 1978 года. Но события с переворотом начались раньше. И к этому их подтолкнуло убийство главного идеолога «Парчам» Хайбара (кстати, тень этого убийства лежит на Амине, который мог «убрать» Хайбара как соперника, влияющего на армию). В связи с этим убийством поднялась волна негодования. Руководителям НДПА не оставалось ничего другого, как поддержать выступление народа и, опираясь на него, добиться решения своих задач с захватом власти. Идет лихорадочная, почти открытая подготовка к этим действиям, что оказывается в поле зрения спецслужб Запада. Посол США Элиот, срочно встретившись с Даудом, убедил последнего, что надо немедленно проводить репрессии в отношении НДПА. В ночь на 26 апреля 1978 года верхушка партии была арестована.

Но машина уже была запущена. И нижестоящие звенья продолжали раскручивать маховик выступления. Офицеры-патриоты Гулябзой, Рафи, Ватанджар, Маздурьяр, Джан решили исход короткой схватки. Главной действующей силой была лишь одна танковая бригада. 27 апреля президентский дворец был окружен. В ходе перестрелки Дауд погиб. А 28 апреля власть перешла в руки НДПА. При этом кроме перечисленных лиц не последнюю роль в перевороте сыграл генерал Кадыр – авторитетный в армии человек, бывший главнокомандующий ВВС. В последующем он непродолжительное время был в новом правительстве министром обороны. То, что эта революция-переворот была неожиданным шагом, – еще полбеды. А дальше последовала серия недостаточно продуманных действий, о чем уже было сказано. Вот это уже была беда (особенно так называемые реформы). Итак, в афганском обществе наступает еще больший, чем при Дауде, раскол. НДПА приобретает в лице оппозиции не просто критиков, а реальную военную силу, способную свергнуть молодое неопытное правительство. Это объяснялось тем, что, во-первых, королевская армия была маленькой и с низкими боевыми качествами; во-вторых, эта армия (особенно офицерский состав) была предана Дауду, но не Тараки; в-третьих, оппозиция к этому времени уже имела значительные формирования, острие которых было направлено на захват власти. Такая цель у них стояла и во время правления Дауда, она же сохранилась и при Тараки. Как уже отмечалось, многие негативы можно было снять в зародыше, будь Тараки более прозорливым, дипломатичным и прояви при этом волю и характер (последнее вообще у него было на нулях). На мой взгляд, избежав допущенных ошибок, Тараки без значительных усилий мог бы создать коалицию с такими фигурами, как Моджадади, Гелани, Мансур и даже с Халесом. А уж об ученом Раббани и речи не могло быть. Вместе с ним был бы на стороне правительства и самый сильный полевой командир Ахмад Шах Масуд. И не только потому, что они были связаны идейно и пользовались исключительным авторитетом среди народа. Эти перечисленные лица являются истинными патриотами своей родины и, если можно так сказать, нормальными исламистами, то есть не фундаменталистами. Уже только эти два фактора позволяли Тараки во имя своего народа пойти на сближение. А он пошел на разрыв. Это было ошибкой. Другое дело Г. Хекматияр. Хоть мы о нем уже и говорили, но хочу еще раз представить эту безнравственную, самовлюбленную личность, спекулирующую на горе народа, действующую по-бандитски и только ради своих интересов. Во времена короля Захир Шаха он выступал против монарха, вместе с Тараки и Кармалем. Во избежание кровопролития Захир Шах покидает страну и отправляется в Италию. К власти приходит Дауд. Хекматияр выступает против Дауда. Последнего убивают, и власть переходит в руки Тараки. Хекматияр выступает против Тараки, хотя одно время был членом НДПА. Тараки убивают, и главой страны становится Амин. Хекматияр выступает против него. Амина не стало, к власти приходит Кармаль, с которым Хекматияр вместе боролся против короля и т. д. Но и это его не устраивает – он с оружием выступает против Кармаля. Кармаля заменяют Наджибуллой (с которым Хекматияр вместе учился в институте и вместе вступал в НДПА) – он выступает и против Наджибуллы. При этом во времена Кармаля и Наджибуллы Хекматияр объявляет «джихад» – священную войну против неверных (то есть против советских, которые вошли в Афганистан). Наконец, в феврале 1989 года последний советский солдат уходит из Афганистана, но Хекматияр продолжает войну. Какой же это «джихад»? Идет война мусульман с мусульманами. Вот здесь особенно проявляется гнусность и коварство Хекматияра – совершенно очевидно, что ему нужен престол, а какой ценой он ему достанется и что это будет стоить народу, сколько тысяч афганцев, в том числе его соплеменников, еще погибнет – его не волнует.

Проходит еще три года. Оппозиция ничего не может сделать с законным правительством Кабула. Но кровь льется. И в этих условиях Наджибулла принимает мудрое и единственно правильное решение, на которое, я уверен, никто в Афганистане не мог бы решиться, если бы он был президентом: во имя мира на афганской земле и достижения согласия с оппозицией Наджибулла слагает с себя обязанности главы государства и предлагает занять этот пост одному из лидеров оппозиции по решению «Альянса семи». Временным руководителем Афганистана становится Моджадади – уважаемый в стране человек. Но Хекматияру он не нравится, и он ведет с ним вооруженную борьбу. Через год Моджадади заменяет Раббани, но и против него выступает Хекматияр. Разве это не преступление против своего народа? Итак, «Хальк» и «Парчам» объединились в одну правящую партию НДПА. Но предводители афганского общества не объединились, а посему война продолжалась.

Понимая, что оппозиция представляет реальную грозную силу и действительно может свергнуть власть в Кабуле, а объявленную через несколько дней после прихода к власти программу НДПА «Основные направления революционных задач» и решение всех социально-экономических проблем осуществить очень и очень трудно, Тараки и его окружение считают, что главной и единственной опорой в разрешении этих проблем для них является Советский Союз. Поэтому они не только систематически просят о материально-технической, военно-технической и финансовой помощи, но уже с 1978 года настаивают на вводе советских войск в Афганистан. Однако по части ввода наших войск постоянно встречают категорический отказ руководства СССР. Но Тараки и его соратники, предлагая другие варианты, бесцеремонно давят на СССР, просят защитить их от оппозиции или хотя бы помочь устоять от ее ударов, защитить нашими войсками важнейшие объекты страны, тем самым освободить правительственные войска для боевых действий против банд.

Представляет интерес еще один немаловажный факт. Помимо того, что лидеры НДПА наделали массу ошибок во внутренней политике (особенно с реформами и в отношении мулл), Тараки делает официальное заявление, которое всполошило ряд стран, особенно соседей: «Афганистан будет поддерживать национально-освободительные движения в Азии, Африке и Латинской Америке». Это заявление (особенно слова «будет поддерживать») можно было истолковать так, как кому выгодно, в особенности если хотелось видеть за спиной Афганистана Советский Союз. Да и к чему это лихое заявление в условиях, когда сами стоят на хилых ногах – еще не только не окрепли, но и находятся под постоянной угрозой свержения оппозицией? К тому же Афганистан в новом своем виде, с новым строем, с новым правительством, в то время себя еще ни в чем не проявил, зачем же объявлять глобальные взгляды и решения? На мой взгляд, было бы эффективнее чисто политически и полезнее с прагматических позиций, если бы руководство Афганистана своими заявлениями, поездками и другими действиями застолбило бы дружеские отношения со всеми соседями – непосредственными и в ближайшем зарубежье, от Индии до Ирака и Турции, да и вообще со всеми странами Ближнего и Среднего Востока. Таким образом, с первых месяцев и даже дней своего существования Демократическая Республика Афганистан оказалась в сложнейшей обстановке, и в основном по субъективным причинам. Конечно, задним умом все богаты и могут по истечении лет и критиковать, и говорить, а что надо было сделать, чтобы не допустить… и т. д. Но, не желая становиться в эту позу, мы все-таки должны честно признать, что если уж Советский Союз взялся какой-то стране материально помогать, то он обязан и диктовать, что и как надо делать до тех пор, пока не будет полной убежденности, что страна эта и ее руководство созрели и способны отправляться в путь самостоятельно. Конечно, нужен индивидуальный подход – страны Восточной Европы в такой опеке не нуждались, а типа Эфиопии, Мозамбика, Сомали и т. п. – нуждались не только в таком подходе, но и в жесточайшем контроле за использованием выделяемых средств. Ведь СССР никому ни в чем не обязан, никому ничего не должен и фактически не требовал материального возмездия за наши расходы. Позиция же некоторых лидеров отдавала наглостью. Мало того, что все эти предводители «наломали дров» во внутренней и внешней политике (что мы обязаны были не допустить, коль взяли народ этой страны себе на иждивение), так они продолжали выкидывать фортели, а мы с изумлением смотрели на эти «фокусы» и робко лишь намеревались поправить. Самому далекому от политики обывателю было, например, странно наблюдать картину, когда Тараки вздумал лететь на Кубу на международную конференцию неприсоединившихся стран в условиях, когда личная власть Тараки уже была под сомнением, да и в самом Афганистане – война. Точнее, это было решение не Тараки, а Амина. Ведь было видно, что Тараки выполнял волю Амина. Спрашивается: а почему он должен был выполнять требования Амина, а не Советского Союза? Потому что у нас уже взяли за правило – «прислушиваться»! А почему к нам не прислушиваются? Надо было из Москвы не только развернуть Тараки в Кабул, но и не позволять ему покидать страну. А советскому послу в Афганистане, главному военному советнику, представителям КГБ, МВД и ЦК КПСС не быть наблюдателями всех событий, а в буквальном смысле строить новое здание современного государства Афганистан, но строить руками афганцев, и не на развалинах старого, а максимально используя все то, что уже было создано.

Мы же дождались, когда почти все развалилось, а потом, хватаясь за голову, стали искать пути, как поправить положение. Конечно, Ф. Табеев, являясь новым послом СССР в Афганистане, многое сумел сохранить и поправить. Но он пришел тогда, когда раскол афганского общества уже произошел, гражданская война в Афганистане была уже в полном разгаре и политические полюсы четко определились.

Имея природный дар организатора, многогранные знания и богатейший опыт работы в должности руководителя Татарской Республики, которая и по количеству населения, и по занимаемой площади, и по природным богатствам, и, самое главное, по развитию производства и науки была больше, к примеру, любой Прибалтийской союзной республики, Фикрят Ахмеджанович Табеев, конечно, внес значительный вклад в дело организации и становления нового государства – Демократической Республики Афганистан. Но не вина, а беда Табеева была в том, что длительное время у штурвала страны стоял демагог и чудовищная бездарность Б. Кармаль. Видя, что советские товарищи (афганцы назвали их теплым словом «шурави»), засучив рукава, организуют все сами, он вместо того, чтобы самому учиться и заставлять учиться весь партийный и государственный аппарат – как надо разрешать ту или иную проблему, занял иждивенческую позицию. Мол, пусть они делают, а мы посмотрим. Никакой инициативы. Поэтому у руководства Афганистана на этом этапе деятельность не бурлила, а тлела. Ф. Табеев начал их «раскачивать». И надо заметить, что кое-чего он добился.

В целом до ввода наших войск в Афганистан обстановка была прескверная. Оппозиция своими бандами обложила многие города страны. Население, которое не принимало участия в боевых действиях, поддерживало тех, кто сегодня владеет ситуацией в местах их проживания. В марте 1979 года в Кабуле был убит посол США в Афганистане Адельф Даббс, в связи с чем США максимально ухудшили отношение к Афганистану. Вслед за этим в Герате вспыхнул антиправительственный мятеж, на сторону которого перешел практически весь местный гарнизон. Среди руководства в Кабуле поднялся переполох. Тараки засыпал Москву устными и письменными просьбами о срочном оказании военной помощи путем ввода советских войск в Герат. В течение трех дней, с 17 по 19 марта, Политбюро ЦК КПСС постоянно обсуждало сложившуюся в ДРА ситуацию. По предложению Генштаба (пока руководство страны будет принимать принципиальное решение) министр обороны Д. Устинов отдал распоряжение Туркестанскому военному округу с соединениями, которые дислоцируются в районах Термеза, Кушки и севернее, провести ряд мероприятий по повышению их боевой готовности, а также демонстрации этих сил у государственной границы путем проведения учений. По поручению Политбюро ЦК А.Н. Косыгин ведет переговоры с Тараки и старается убедить его в том, что Советскому Союзу нецелесообразно вводить войска в Афганистан, а что касается военно-технической и другой материальной помощи, то это будет сделано – в ближайшие дни все будет поставлено в Кабул. Однако Тараки недоумевал: почему Советский Союз не может ввести свои войска и оказать помощь дружественному Афганистану, тем более что запрашивается эта помощь официально правительством Афганистана в условиях наличия двустороннего договора. А вот, мол, Иран заслал в Герат без просьбы четыре тысячи своих военнослужащих в гражданской форме, которые организовали мятеж. Это же делает и Пакистан. Тараки прямо говорил, что надо послать к ним узбеков и таджиков, которые знают язык, одеть их в афганскую форму. Мол, Иран и Пакистан дают хороший пример. Но Косыгин терпеливо разъяснял Тараки, что проблему упрощать нельзя – это сложный международный политический вопрос, и он имеет большие последствия. Говорил ему также, что надо отыскивать силы у себя на месте, а вооружение для них, боевую технику, боеприпасы и другое военное имущество будет доставлено самолетами в любое время. Однако Тараки не сдавался и начал настаивать на том, чтобы технику прислали с водителями – узбеками или таджиками. Одновременно как бы предупредил, что от того, в чьих руках окажется Герат, будет зависеть развитие событий в Афганистане вообще. Но Косыгин был неумолим, хотя в конце беседы пообещал еще раз поставить этот вопрос на заседании Политбюро. Заседание состоялось в тот же день, 18 марта, правда, без Брежнева. Все были единодушны в том, что наши войска вводить нельзя. Запись заседания оформлена специальным документом. Приведу из него отдельные, наиболее характерные высказывания. В начале заседания оценивали общую обстановку по Герату. При этом Кириленко резонно спросил: «Неужели вся 17-я пехотная дивизия, которая стоит в Герате, перешла на сторону мятежников?» На что Косыгин ответил: «Перешли пока что, по нашим данным, артиллерийский и один пехотный полк, и то не полностью. А остальные поддерживают правительство. Хотя товарищ Тараки говорит, что дивизия… наполовину перешла на сторону противника. Остальная часть, считай, что тоже не будет поддерживать правительство».

Это меняло положение. Было видно, что Тараки и его окружение со страха преувеличивают возможности противника и приуменьшают свои. Однако на этом заседании у министра обороны Устинова уже проскальзывали нотки согласия с просьбами руководства Афганистана о вводе наших войск. Дмитрий Федорович один раз бросил реплику: «Амин (министр обороны ДРА), когда я с ним говорил, просил ввести наши войска в Герат и разбить противника». И буквально через одного Устинов еще раз высказывается на эту тему: «Афганская революция встретила на своем пути большие трудности, говорит Амин в разговоре со мной, и спасение ее зависит только от Советского Союза». И между строк этого высказывания можно было читать мысли Устинова: «И я с руководством Афганистана полностью согласен – революцию надо спасать, наши войска надо вводить».

Видя, куда клонит министр обороны, Косыгин сказал: «Нам, конечно, принимая такое решение относительно помощи, надо серьезно продумать все вытекающие отсюда последствия. Дело это очень серьезное».

Слово взял Андропов: «Нужно очень серьезно продумать вопрос о том, во имя чего мы будем вводить войска в Афганистан. Для нас совершенно ясно, что Афганистан не подготовлен к тому, чтобы сейчас решать вопрос по-социалистически. Там огромное засилье религии, почти сплошная неграмотность сельского населения, отсталость экономики и т. д. … О какой революционной ситуации может идти речь в Афганистане, там нет такой ситуации. Поэтому я считаю, что мы можем удержать революцию в Афганистане (Юрий Владимирович слово „революция“ в данном случае брал в кавычки. – Авт.) только с помощью своих штыков, а это совершенно недопустимо для нас». И далее продолжал: «…Как мы видим из сегодняшнего разговора с Амином, народ не поддерживает правительство Тараки. Могут ли тут помочь наши войска? В этом случае танки и бронемашины не могут выручить. Я думаю, что мы должны прямо сказать об этом Тараки, что мы поддерживаем все их акции, будем оказывать помощь, о которой сегодня и вчера договорились, и ни в коем случае не можем пойти на введение войск в Афганистан».

Так же категорически выступил Громыко:

«Я полностью поддерживаю предложение товарища Андропова о том, чтобы исключить такую меру, как введение наших войск в Афганистан. Армия там ненадлежащая. Таким образом, наша армия, которая войдет в Афганистан, будет агрессором. Против кого же она будет воевать? Да против афганского народа прежде всего, и в него надо будет стрелять. Правильно отметил товарищ Андропов, что обстановка в Афганистане для революции еще не созрела, и все, что мы сделали за последние годы с таким трудом, в смысле разрядки вооружений и многое другое, – все это будет отброшено назад… Все неприсоединившиеся страны будут против нас. Одним словом, серьезные последствия ожидаются от такой акции. Спрашивается: а что же мы выиграем? Афганистан – с его нынешним правительством, с отсталой экономикой и с незначительным весом в международных делах. С другой стороны, надо иметь в виду, что юридически нам не оправдать введение войск. Согласно Уставу ООН, страна может обратиться за помощью, и мы могли бы ввести войска в случае, если бы они (афганцы) подверглись бы агрессии извне. Афганистан никакой агрессии не подвергался. Это внутреннее их дело, революционная междоусобица одной группы населения с другой… Мы имеем дело с таким случаем, когда руководство страны в результате допущенных серьезных ошибок оказалось не на высоте, не пользуется должной поддержкой народа». Как бы подводя итог обмену мнениями, Косыгин предложил вызвать в Москву Тараки «…и сказать ему, что мы увеличиваем вам помощь, но войска вводить не можем, потому что они будут воевать не против армии, которая, по существу, перешла на сторону противника или отсиживается по углам, а против народа. Минусы у нас будут огромные. Целый букет стран немедленно выступит против нас. А плюсов никаких для нас тут нет… Одним словом, мы ничего не меняем в помощи Афганистану, кроме ввода войск. Они будут сами более ответственно относиться к решению вопросов руководства делами государства. А если мы за них все сейчас сделаем, то что же для них останется? Ничего. В Герате у нас имеется 24 советника… Их надо будет вывезти…». На следующий день заседание Политбюро прошло с участием Брежнева. Он полностью согласился со своими товарищами – помощь оказывать, но войска не вводить, а Тараки пригласить в Москву и разъяснить. Таким образом, Политбюро ЦК приняло правильное решение о том, что наши войска в Афганистан не вводить, а помощь этой стране продолжать оказывать. В духе этого решения прошла и встреча 20 марта 1979 года Тараки с руководством нашей страны (с Брежневым он встречался отдельно).

Казалось, все ясно и понятно: решение принято – наши войска в Афганистан не вводить. Но Устинов не был бы Устиновым, если бы не «пробил» свой замысел, который отвечал и интересам Тараки.

К сожалению, документальных подтверждений нет, но, зная метод и упорство Устинова добиваться своей цели, вполне логично предположить порядок его личных действий. Главное, он не унывал, если при первом или втором заходе его не поддерживают.

Так было и в случае с Афганистаном. Уверен, что первым шагом, направленным против этого решения Политбюро, было подталкивание руководителей наших представительств в Афганистане к проявлению инициативы: официальными телеграммами о том, что советские войска все-таки хоть в ограниченном составе, но ввести надо. И такую телеграмму за подписью советского посла в ДРА Пузанова и представителя КГБ Иванова уже после заседания Политбюро в Москве получают (подписи главного военного советника не было, чтобы не возникло каких-либо теней на МО). Вот ее текст:

«ДОНЕСЕНИЕ ИЗ КАБУЛА

(Секретно. Срочно.)

…В случае дальнейшего обострения обстановки будет, видимо, целесообразным рассмотреть вопрос о каком-то участии под соответствующим подходящим предлогом наших воинских частей в охране сооружений и важных объектов, осуществляемых при содействии Советского Союза. В частности, можно было бы рассмотреть вопрос о направлении подразделений советских войск:

А. На военный аэродром Баграм под видом технических специалистов, используя для этого в качестве прикрытия намеченную перестройку ремзавода;

Б. На Кабульский аэродром под видом проведения его реконструкции, тем более что недавно на этот счет было заключено межправительственное соглашение, о чем сообщалось в печати.

В случае дальнейшего осложнения обстановки наличие таких опорных пунктов позволило бы при необходимости обеспечить безопасность эвакуации советских граждан.

Пузанов, Иванов. 19.03.1979 г.».

Кстати, и во время беседы 20 марта руководства нашей страны с Тараки Косыгин перечислил, какое конкретное вооружение и боевая техника предоставляется Афганистану безвозмездно, немедленно и дополнительно. Тараки искренне поблагодарил и дальше мысль не развивал. Но Устинов вставил: «В связи с дополнительными поставками военной техники, видимо, возникает необходимость в дополнительном направлении в Афганистан военных специалистов и советников».

На что Тараки ответил: «Если вы считаете, что такая потребность существует, то мы, конечно, примем их…»

То есть Устинов инициировал даже Тараки, и тот сделал (хоть и бестолково: «Если вы считаете…» – вместо того чтобы сказать: «Мы просим и благодарны») этот шаг. Но дальше Тараки спросил Косыгина: а как поступит Советский Союз, если на территорию Афганистана будет совершено нападение извне? Косыгин без колебаний прямо сказал, что это будет совершенно другая ситуация, но сейчас нужно сделать все, чтобы такого вторжения не было.

В марте 1979 года здоровые правительственные силы в Афганистане все-таки подавили мятеж в Герате без участия советских войск. Это и радовало афганское руководство, но и ударило по его авторитету: выходит, что в Москве (лично Косыгин) лучше чувствуют и понимают обстановку, чем в Кабуле.

В связи с этим событием 1 апреля 1979 года Громыко, Андропов, Устинов и Пономарев направили в ЦК КПСС записку, в которой делается анализ ситуации в Афганистане в целом и подробно – в Герате. Критикуется руководство ДРА, проявившее непонимание возможных последствий, которые могли бы иметь место, если была бы выполнена их просьба о вводе советских войск. А в заключение отмечалось:

«Таким образом, наше решение воздержаться от удовлетворения просьбы руководства ДРА о переброске в Герат советских воинских частей было совершенно правильным. Этой линии следует придерживаться и в случае новых антиправительственных выступлений в Афганистане, исключать возможность которых не приходится…» Документ хоть и подписан четырьмя, но инициатором его появления был Громыко, о чем он высказался в декабре 1984 года.

А дело было так. Андрей Андреевич, являясь председателем комиссии Политбюро по Афганистану, назначил очередное заседание на конец декабря. К этому времени я вернулся из Афганистана, где одновременно с начальником Пограничных войск КГБ СССР генералом армии В.А. Матросовым решал задачу создания таких же войск в Вооруженных силах Афганистана. Естественно, у меня были совершенно свежие данные по всем областям жизни и деятельности ДРА. К тому же я готовился выехать в Афганистан уже на постоянной основе, чтобы, заменив в этой стране С.Л. Соколова и С.Ф. Ахромеева, находиться там безвыездно «до конца», как мне сформулировал мое положение Сергей Федорович Ахромеев (уже будучи начальником Генштаба). Заседание комиссии предполагалось проводить в здании ЦК на Старой площади. Я приехал за полчаса до начала в расчете повстречаться с некоторыми товарищами и обсудить накоротке отдельные вопросы (вообще так практиковалось всегда). Но я был крайне удивлен, когда обычно пунктуальный Громыко вдруг пришел до заседания на целых пятнадцать минут раньше. Мы еще расхаживали, стояли и сидели небольшими группами. Он вошел, остановился, оценивая обстановку, и затем направился к нам. Кто-то на ходу спросил его: «Возможно, начнем раньше?» Он сказал, что начнем точно в назначенное время. «Тем более, – добавил он, – к нам подойдет еще кое-кто из членов Политбюро».

Мне с Громыко приходилось встречаться в начале 1980-х годов не один раз. Но особо памятен был разговор с ним по вопросу выработки нашего отношения к программе «Стратегической оборонной инициативы» (СОИ) Рейгана. Кстати, тогда же мне Андрей Андреевич сказал, что МИД высоко ценит книгу Генштаба «Откуда исходит угроза миру». Не скрою, мне было приятно услышать это именно от него, поскольку он был человеком, скромным на похвалы.

А сейчас подошел и сразу за дело: «Я считаю, что если будут созданы в ДРА пограничные войска, то мы вправе ожидать, что все тропы и колонные пути, которые ведут из Пакистана и Ирана в Афганистан, будут надежно перекрыты. И следовательно, поставка вооружений, боеприпасов и другого военного имущества для бандформирований на территории Афганистана, а также переход групп боевиков, подготовленных на учебных центрах Пакистана, будет пресечена. А если это так, то оппозиция в ДРА задохнется».

Мы начали убеждать его, что это не так просто. Наш разговор, начатый до заседания, невольно получил свое продолжение на самом заседании.

Однако буквально перед тем, как разместиться за общим большим столом, Андрей Андреевич говорит: «Сами виноваты! Надели на себя хомут и теперь носимся с ним. Еще в 1978 году мы же четко определились – ни при каких условиях наши войска в Афганистан не вводить. Помню, покойный Тараки нас пугал мятежом в Герате. Но мы устояли при твердой позиции Косыгина. И мятеж они подавили самостоятельно. В связи с этим я написал записку в ЦК КПСС, и ее подписали еще несколько человек, где было отмечено, что наша линия правильная, что мы не вводим войска в ДРА и что и впредь, что бы ни случилось, мы не должны их вводить. Разумеется, если не будет открытой агрессии извне. А в итоге уже в конце 1979 года мы изменили сами себе и поддались уговорам. А теперь ищем выхода из тупика, в который вогнали себя сами».

Вот так. Мало того, что нам был известен автор этой исторической записки в ЦК, но еще и то, что этот автор критикует себя и своих товарищей за то, что не пронесли до конца принятое решение не вводить наши войска в Афганистан, свернули с позиции Косыгина.

Конечно, когда нет официальных документов, когда ушли в иной мир все основные государственные деятели того времени, сложно определить детали – а что же произошло, почему члены Политбюро изменили свое решение. Поэтому авторы ряда книг, настоящие специалисты по Афганистану, пишут: остается загадкой и даже тайной, что именно заставило членов Политбюро ЦК КПСС полярно изменить свое решение.

Но на мой взгляд, никаких принципиальных загадок здесь не существует. Имеются субъективные и объективные причины, объясняющие эту коллизию.

К субъективным причинам надо отнести действия Устинова. Они хорошо просматриваются даже в изложенном здесь материале. Конечно, Громыко, как и другие ближайшие соратники генсека, не мог назвать из деликатности фамилию Устинова, который поодиночке их (в том числе Громыко и Андропова) обрабатывал. Устинову надо было склонить на свою сторону именно и только Громыко и Андропова. А уж они вместе с Устиновым запросто убедят Брежнева в целесообразности ввода наших войск. Это логично вытекает и из последующих событий, документов и личных наблюдений. Через два-три дня после записки в ЦК КПСС от 1 апреля 1979 года возник вопрос о необходимости выехать в Афганистан и капитально разобрать всю сложившуюся военно-политическую обстановку. Естественно, у руководства выбор пал на министра обороны Д.Ф. Устинова. Но он категорически отказывается – сказал, что ему нецелесообразно ехать в Афганистан. Нецелесообразно и все. Фактическая же подоплека, тайная причина была в другом. Во-первых, Устинов, будучи умным и хитрым человеком, прекрасно понимал, что он ни в чем не разберется и не поймет, что там на самом деле происходит. То есть этот визит в итоге мог для него, как государственной личности, явиться крахом. Во-вторых, он задался целью все-таки склонить, хоть несколько позже, членов Политбюро к вводу наших войск. Но съездить в Афганистан сразу после разгрома антиправительственного мятежа в Герате силами правительственных войск. Как в этих условиях сделать вывод, что Тараки и его соратники были правы, что надо было наши войска вводить?! Это выглядело бы крайне странно. А вот находясь в Москве, потихоньку «точить камень» с целью изменить взгляды на Афганистан – это для него то, что надо. В-третьих, туда можно послать кого-то послушного из своих заместителей, который сделает «правильные» выводы. В-четвертых, поездка в страну, где могут прихлопнуть в два счета, совершенно ни к чему. Зачем рисковать? Нет, нет! Обойдется. Но надо было кого-то послать именно из таких, кто привезет выводы, которые облегчили бы последующие действия Устинова по этой проблеме. Огаркова? Нельзя – он привезет выводы противоположные, подтверждающие, что вводить наши войска нельзя. И Устинову приходит идея – послать А. Епишева – начальника Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота. Человек он понимающий – всегда знает (точнее, чувствует), что именно от него требуется. Уже не первым министром работает, и хотя все они были разные и по характеру, и по взглядам, но им всем Епишев нравился – никогда ни во что не вмешивался и не мешал работать, во всем поддерживал. В итоге своего визита Алексей Алексеевич Епишев опять привозит настоятельную просьбу афганского руководства о вводе наших войск в ДРА. Алексей Алексеевич мудрый человек – он не переступил через черту запрета, обозначенную Политбюро (зачем накликать беду на свою голову?), но и угодил Устинову (работать-то вместе!). Вслед за ним ездил с группой офицеров главнокомандующий Сухопутными войсками Вооруженных Сил генерал армии И.Г. Павловский. Он привез в итоге те же просьбы. Правда, Амин высказал ему пожелание о возможно скорейшем вводе одной нашей дивизии, которая воевать не будет, а станет при необходимости защищать правительство ДРА.

Вслед за этими визитами в Москву летят телеграммы. Вначале от главного советского военного советника генерала Горелова, который передает просьбу Амина прислать 15–20 боевых вертолетов с советскими экипажами. Затем – за подписью Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР в Афганистане Пузанова, руководителя представительства КГБ СССР в ДРА Иванова и нашего главного военного советника Горелова, которые уже от своего имени пишут (проблема целиком обнажилась):

«…Было бы целесообразно изучить возможность создания в районе Кабула единого учебного центра для Вооруженных сил ДРА (по типу учебной бригады на Кубе)».

То есть давление на наше руководство продолжается. Поэтому ничего удивительного нет, что уже в мае 1979 года принимается решение о формировании в Туркестанском военном округе специального батальона (на всякий случай!) из лиц коренной национальности Средней Азии, так сказать, «мусульманский батальон». Этот батальон, как и подразделения специального назначения КГБ, готовился по специальной программе и в условиях, максимально приближенных к Афганистану.

А донесения наших представительств в Афганистане продолжали говорить об одном и том же – обстановка сложная, поэтому Та-раки и Амин в разных вариантах просят их, наших представителей, ввести советские войска. В июле, чтобы разрядить обстановку, в ДРА летит секретарь ЦК КПСС Пономарев. Ему руководители ДРА высказывают просьбу о необходимости ввести уже две наших дивизии. А еще через день Тараки (не без чьей-то подсказки) заговорил о целесообразности планирования высадки в Кабуле воздушно-десантной дивизии.

Тем временем, начиная с апреля 1979 года, происходят систематические убийства наших офицеров-советников.

А представительства Советского Союза в Афганистане уже открыто пишут о необходимости размещения в Кабуле нашей спецбригады, затем – дополнительно еще трех батальонов спецназа.

Наше руководство посылает в Афганистан повторно генерала армии И.Г. Павловского для оценки обстановки и принятия мер по ее стабилизации (начиная с наших представительств). В это время мятежники фактически разгромили 12-ю пехотную дивизию правительственных войск в провинции Пактика. Перед вылетом в Кабул Павловский имел разговор с министром обороны Устиновым, у которого спросил: «Планируется ли ввод наших войск в Афганистан?» И получил отрицательный ответ (иначе министр ответить и не мог – есть решение Политбюро). Но характерно другое: коль был задан этот вопрос, то ясно, что в головах высшего командования Вооруженных Сил СССР мысль о вводе наших войск все-таки витала. Она присутствовала и в среде руководителей партийного и государственного аппарата. После продолжительной беседы с Амином, который буквально наседал на нашего главкома, генерал армии Павловский присылает в Москву соответствующую телеграмму. Уже через много лет, беседуя с И.Г. Павловским по вопросам афганской эпопеи и касаясь в том числе именно этого эпизода, я услышал от Ивана Григорьевича оценку Амина: это была сильная, авторитетная фигура; он фактически подчинил себе всех, в том числе Тараки; было видно, что он рвется к власти; наши войска ему были нужны, чтобы заручиться поддержкой Советского Союза и, главное, втянуть нас в этот военно-политический вихрь, который образовался над Афганистаном. Вспоминая эти высказывания Ивана Григорьевича, я в то же время сопоставляю их с содержанием телеграммы, которую он дал в то время в Москву: «2 августа… тов. Амин поднял вопрос о введении наших войск в Кабул, что, по его мнению (обратите внимание – „его, Амина, мнению“. – Авт.), может высвободить одну из двух дивизий Кабульского гарнизона для борьбы с мятежниками…» Но в телеграмме не было оценки этой просьбы Амина. А коль нет категорического отказа, то можно по-разному истолковать мнение нашего высокого представителя, в том числе и так, что Иван Григорьевич поддерживает просьбу Амина. По понятным причинам Устинов не критиковал, даже в легкой форме, содержание телеграммы Павловского. А дальше произошли уже известные события. Амин путем интриг и убийства Тараки забрался на трон главы государства. Как быть и что делать нашему руководству? А. Громыко в своей телеграмме 15 сентября 1979 года сообщает, что признано целесообразным «…не отказываться иметь дело с Х. Амином и возглавляемым им руководством», а также указывает, чтобы наши военные советники, советники органов безопасности и внутренних дел оставались на своих местах, исполняя свои прежние функции в оказании помощи по организации борьбы против мятежников. 10 октября 1979 года было обнародовано короткое сообщение, что после непродолжительной, но тяжелой болезни Тараки скончался и его похоронили. Хотя он был зверски задушен теми, кто его когда-то охранял. Мало того, всю семью Тараки заточили в знаменитую тюрьму Пули-Чархи.

Учитывая смену руководства Афганистана, в Москве решили сменить и руководителей наших представительств. Начали с посла А. Пузанова – его заменил Ф. Табеев. Затем на пост Главного военного советника вместо Л. Горелова был направлен С. Магометов (принималось во внимание его национальное происхождение, но, как показала жизнь, к этому нужно иметь еще и многое другое). Несколько позже был заменен и руководитель представительства КГБ Б. Иванов, вместо которого прибыл Н. Калягин. Постепенно обновлялись лица и на других постах.

Кстати, назначая Ф. Табеева на пост посла, тоже учитывали его национальное происхождение, как важнейший фактор в сложившейся ситуации. Но главная ценность Ф. Табеева была, конечно, в его мощных способностях и возможностях. Главной причиной, побудившей руководство страны изменить свое решение о невводе наших войск в Афганистан, явилась резко ухудшившаяся обстановка в ДРА. Массовый террор Амина по отношению к своему народу проявлялся не только в расстрелах людей буквально пачками, но и в уничтожении авиацией целых кишлаков, жители которых выражали возмущение действиями Амина. Фактически волнения шли по всей стране.

Не менее важным было и то, что внешняя политика Афганистана в отношении Запада в целом и особенно США буквально на глазах претерпела изменения: от формально-официальной по форме и негативной по содержанию она стала сбалансированной и вселяющей надежды на сближение. Естественно, зачастили контакты с американским посольством. Последнее доносит в Вашингтон о благоприятном развитии событий и о том, что это только начало.

Несомненно, все это настораживало Советский Союз, и наше руководство (в лице Громыко, Андропова, Устинова, Пономарева) 29 ноября 1979 года дает телеграмму нашему представительству в Афганистане, в которой была и такая фраза: «При наличии фактов, свидетельствующих о начале поворота Х. Амина в антисоветском направлении, внести дополнительные предложения о мерах с нашей стороны».

Конечно, объективно ухудшающаяся с каждым днем обстановка в ДРА в целом своими корнями опять-таки и в первую очередь уходила в субъективный фактор – Х. Амин! И коль руководство СССР уже было обеспокоено тем, что Афганистан может изменить свой политический курс, то в этих условиях, естественно, можно и нужно было подумать о всех возможных вариантах действий для недопущения такого исхода.

Возвращаясь к субъективным факторам, надо отметить, что не менее важную роль сыграло личное отношение Брежнева к коварству Амина: Леонид Ильич лично обратился к нему с просьбой (правда, запоздалой), чтобы была сохранена жизнь Тараки, и Амин поклялся, что исполнит эту просьбу. Но он лгал – уже в это время Тараки не было в живых. Но когда о смерти Тараки опубликовали сообщение, Брежнев взорвался. И его можно было понять: он беспокоился и о своей чести, и о чести Советского Союза, который должен был защитить Тараки; это не Горбачев, который бросил на произвол Хонеккера и других лидеров социалистических стран.

Естественно, эта оценка и настроение Брежнева тоже явились субъективным фактором, который повлиял на пересмотр решения Политбюро о невводе наших войск в Афганистан. Учитывая же, что в окружении Леонида Ильича были такие, как Устинов, вполне понятно, что возмущение Брежнева не только поддерживалось, но и всячески подогревалось.

В то же время примечателен тот факт, что уже во второй половине 1979 года Косыгин или не приглашался, или сам не являлся на заседания, где обсуждался афганский вопрос. Уже было видно, что Политбюро сползает со своих принципиальных позиций. И поскольку на таких заседаниях руководство правительства все-таки должно присутствовать, то приглашался молчаливый Н.А. Тихонов – он устраивал всех. Кстати, являясь по возрасту фактически ровесником А.Н. Косыгину, он у последнего унаследовал многое в руководстве экономикой, но за пять лет пребывания в должности председателя правительства не обеспечил движения страны ни по одному из направлений. Наоборот, образовался застой.

Чувствуя, что руководство страны фактически уже у порога изменения своего решения по вводу наших войск в Афганистан, Н.В. Огарков предпринимает последнее усилие – уговорить Д.Ф. Устинова не делать этого. В связи с этим он приглашает С.Ф. Ахромеева и меня к себе и сообщает, что хотел бы в нашем присутствии (так сказать, при свидетелях) высказать министру нецелесообразность такой акции и обосновать это. А при необходимости мы должны были его поддержать.

Устинов принял нас сразу. Пригласил почему-то на этот разговор Епишева (возможно, с учетом того, что он бывал в Афганистане). Николай Васильевич докладывал долго, но толково. Дмитрий Федорович не перебивал, однако по лицу было видно, что он скучал и всем своим видом показывал: «Ну, зачем ты мне обо всем этом говоришь? Ведь уже все предрешено, и я не намерен что-то менять!»

Огарков закончил. Устинов промолчал, затем, обращаясь к Епишеву, спросил:

– Алексей Алексеевич, у тебя вопросы есть?

– Да нет у меня вопросов. У Генерального штаба всегда свое мнение, – потрафил он министру.

– Это верно. Но я учту мнение Генерального штаба.

Разговор не получился. Когда мы уже собирались уходить, я обронил:

– Товарищ министр обороны, мы чувствуем, что это последний шанс.

– Дмитрий Федорович, – продолжил Огарков, – мы очень надеемся на вас.

А на следующий день, 8 декабря 1979 года, состоялось совещание у Брежнева. Видно, по инициативе Андропова или Громыко был приглашен и Огарков. Но не на самом совещании у Брежнева, а до этого в Ореховой комнате (тыльная комната за кабинетом Брежнева) за полтора часа до совещания Андропов, Громыко и Устинов предложили Николаю Васильевичу доложить оценку обстановки и мнение Генштаба по поводу ввода наших войск в Афганистан.

Позже Николай Васильевич делился со мной своими впечатлениями:

– Я понимал, что им надо было все-таки полнее «вооружиться», прежде чем проводить совещание с участием Брежнева. На этой встрече особо активно вели себя Андропов и Громыко. Устинов молчал. Затем подошел Суслов, который присел к круглому столу, но в разговор не включался, хотя слушал внимательно. В итоге часового разговора, в котором я старался их убедить не делать этого шага с вводом, они меня только поблагодарили, и я уехал.

– Но вы почувствовали, к какому решению они были склонны? – спросил я.

– Как-то однозначно сделать вывод было нельзя, но то, что и Громыко, и Андропов нервничали, – это было видно, особенно когда я говорил о возможных последствиях для Советского Союза.

Еще бы не нервничать!

10 декабря 1979 года состоялось еще одно заседание у Брежнева. На этот раз пригласили Огаркова, и он уже в присутствии Леонида Ильича докладывал мнение Генштаба. И в этот раз активно задавали вопросы Андропов и Громыко. Леонид Ильич сделал две-три реплики – и все. Устинов опять промолчал. Позже Николай Васильевич Огарков говорил, что создавалось впечатление, будто Устинов с Брежневым все обговорили и предварительное решение уже было. В этих условиях, если Леонид Ильич даже неуверенно скажет: «Очевидно, надо что-то вводить…» – уже никто в оппоненты не полезет.

Что касается Д.Ф. Устинова, то некоторые деятели, не зная внутреннего содержания Дмитрия Федоровича, весьма наивно делают выводы. Например, доктор Е.И. Чазов (министр здравоохранения СССР) говорил об Устинове: «единственной (?) его ошибкой, которую, как мне кажется, он до конца не осознал, была Афганская война. Плохой политик и дипломат, он… считал, что все вопросы можно решать с позиции силы».

Это была далеко не единственная его ошибка. В то же время это были умышленные действия, в основе которых лежало его стремление обязательно лично прославиться.

12 декабря 1979 года было принято постановление Политбюро ЦК КПСС № 176/125. Оно называлось: «К положению в „А“», что означало – к положению в Афганистане.

Это постановление кардинально меняло ранее принятое решение Политбюро ЦК. Ю.В. Андропов и А.А. Громыко подпали под влияние Д.Ф. Устинова, который оперировал фактами, убедительно свидетельствовавшими об ухудшении обстановки. Кроме того, на них возымело большое действие возмущение Брежнева коварством Амина, убившего Тараки.

Вот текст постановления:

«1. Одобрить соображения и мероприятия (ввод войск в Афганистан. – Авт.), изложенные т.т. Андроповым Ю.В., Устиновым Д.Ф., Громыко А.А.

Разрешить в ходе осуществления этих мероприятий им вносить коррективы непринципиального характера.

Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в Политбюро. Осуществление всех этих мероприятий возложить на т.т. Андропова Ю.В., Устинова Д.Ф., Громыко А.А.

2. Поручить т.т. Андропову Ю.В., Устинову Д.Ф., Громыко А.А. информировать Политбюро ЦК о ходе выполнения намеченных мероприятий.

Секретарь ЦК Л.И. Брежнев».

Как видите, читатель, Политбюро все-таки сломалось под тяжестью событий в Афганистане и коварной позиции некоторых его членов. Но это произошло уже без участия А.Н. Косыгина и вопреки тем доводам, которые докладывались Генеральным штабом ВС. Как показала жизнь, пророчества А.Н. Косыгина, к сожалению, сбылись.

Глава 2

Ввод войск в Афганистан

Условия оказались много сложнее. – Провокации. – Пришли для мира – получили войну. – Штурм дворца Амина. – Первые итоги ввода наших войск на мировой арене

Таким образом, решение о вводе советских войск в Афганистан было принято. Задача Генерального штаба теперь в этих условиях состояла в том, чтобы этот ввод был проведен организованно, а само пребывание введенной армии не должно было вызвать тяжелых последствий. И если первое нам удалось выполнить, то второе – наоборот: все выглядело в самом худшем виде, но уже не по вине Генштаба.

Итак, кратко систематизировав все, что и как выглядело накануне ввода наших войск, бросим теперь общий взгляд на первые годы нашего пребывания в Афганистане, а затем разберем некоторые фрагменты, оставившие след в истории.

Нашему руководству особо стало ясно, что ввод войск необходим с приходом к власти Х. Амина, когда он стал зверствовать по отношению к собственному народу, а также проявлять коварство во внешней политике, что затрагивало интересы государственной безопасности СССР. Наши руководители фактически вынуждены были пойти на ввод войск (хотя, если следовать косыгинской позиции, то можно было заставить афганцев все сделать своими руками, в том числе в отношении мер к Амину).

Чем они при этом руководствовались? Очевидно, во-первых, тем, что надо было не допустить разгула аминовских репрессий. Это было открытое истребление народа, ежедневно проводились расстрелы тысяч ни в чем не повинных людей. При этом расстреливали не только таджиков, узбеков, хазарийцев, татар, но и пуштунов. По любому доносу или подозрению принимались крайние меры. Советский Союз не мог поддержать такую власть. Но Советский Союз не мог в связи с этим и порвать отношения с Афганистаном. Во-вторых, надо было исключить обращение Амина к американцам с просьбой ввести свои войска (коль СССР отказывает). А это могло иметь место. Воспользовавшись сложившейся ситуацией в Афганистане и используя обращение Амина, США смогли бы установить вдоль советско-афганской границы свою контрольно-измерительную аппаратуру, способную снимать все параметры с опытных экземпляров нашего ракетного, авиационного и другого оружия, испытание которого проводилось на государственных полигонах в Средней Азии. Тем самым ЦРУ имело бы те же данные, что и наши конструкторские бюро. Да еще на территории Афганистана были бы размещены ракеты (из комплекса ракет меньшего и среднего радиуса действия, но стратегических ядерных сил), нацеленные на СССР, что, конечно же, поставило бы нашу страну в очень сложное положение. Когда же советское руководство все-таки приняло решение о вводе наших войск в Афганистан, то в этих условиях Генеральный штаб предложил альтернативу: войска ввести, но встать гарнизонами в крупных населенных пунктах и в боевые действия, которые шли на территории Афганистана, не ввязываться. Генеральный штаб рассчитывал, что само присутствие наших войск стабилизирует обстановку и оппозиция прекратит боевые действия против правительственных войск. Предложение было принято. Да и сам ввод и пребывание наших войск на территории Афганистана первоначально рассчитывался только на несколько месяцев. Но обстановка развивалась совершенно иначе, чем мы предполагали. С вводом наших войск провокации усилились. Хотя в принципе народ Афганистана вхождение наших войск приветствовал.

Все население в городах и кишлаках высыпало на улицы. Улыбки, цветы, возгласы: «Шурави!» (советские) – все говорило о добре и дружбе. Наиболее гнусным провокационным шагом со стороны душманов стало зверское, с пытками убийство наших офицеров-советников в артиллерийском полку 20-й пехотной дивизии на севере страны. Советское командование вместе с военным и политическим руководством Афганистана было вынуждено принять жесткие меры пресечения. А провокаторы только того и ждали. И в свою очередь провели серию кровавых акций во многих районах. А далее боевые столкновения покатились по всей стране и стали нарастать, как снежный ком. Уже тогда была видна система согласованных действий и централизованного управления силами оппозиции.

Поэтому группировка наших войск с 40–50 тысяч, которые были введены первоначально (в 1979–1980 годах), уже к 1985 году стала насчитывать более 100 тысяч. Сюда, конечно, входили и строители, и ремонтники, и работники тыла, и медики, и другие обеспечивающие службы.

Сто тысяч – много это или мало? В то время с учетом социально-политической обстановки в самом Афганистане и вокруг него это было ровно столько, сколько требовалось, чтобы защитить не только важнейшие объекты страны, но и себя от нападения мятежных банд и частично проводить меры по прикрытию госграницы с Пакистаном и Ираном (перехват караванов, банд и т. д.). Иных целей не было и других задач не ставилось.

Но надо подчеркнуть, что уже в 1983, и особенно в 1984 году, Генеральный штаб начал категорически настаивать на том, чтобы политики и дипломаты немедленно приступили к развязыванию этого затянувшегося узла политическим путем. Уже тогда было видно, что силовое противостояние завело нас в тупик. Тем более что задача кого-то победить или покорить вовсе не ставилась. Главной целью нашего пребывания была стабилизация обстановки. Однако вместо этого мы получили войну. При этом США с помощью Пакистана, Саудовской Аравии и других стран делали все, чтобы «приковать» СССР к войне в Афганистане на возможно большой срок, хотя и кричали на каждом углу, что Советский Союз – агрессор и т. д.

Учитывая печальный опыт пребывания наших войск в Афганистане и представляя еще более сложную перспективу, Генеральный штаб уже в 1982 году категорически поставил вопрос о выводе наших войск из Афганистана. Для подкрепления своей позиции и демонстрации готовности вывода наших войск, а также подавая пример другим нашим ведомствам, мы вывели в 1983 году из Афганистана несколько воинских частей и подразделений. Правда, они были невелики по численности и значению, но сам факт значил достаточно много. Инициировал такие действия Н.В. Огарков.

Однако руководство Афганистана того времени во главе с Кармалем (человеком с большими амбициями и весьма ограниченными способностями) не смогло или не пожелало поддержать такие меры. Очевидно, оно мыслило только в рамках своих интересов – любыми средствами удержаться у власти. А сделать это можно было (если говорить персонально о Кармале) только с применением военной силы.

Становилось все ясней, что ситуация не только зашла в тупик, но и будет приобретать все более трагический характер. В апреле 1986 года Кармаль (не без нашего содействия) уходит со своего поста и уступает место Наджибулле. Надо отметить, что это был лидер совершенно другого склада. Несмотря на молодость (в то время Наджибулле было 39 лет), он уже умел достаточно глубоко анализировать обстановку, делать реалистические выводы, принимать решения с предвидением последствий и в интересах народа, как и положено президенту.

В связи с назначением Наджибуллы на пост главы государства считаю целесообразным сообщить читателю достаточно интересный, на мой взгляд, факт. По долгу своей службы я, начиная с прихода в Генеральный штаб, тесно контактировал со многими работниками КГБ, в том числе и в первую очередь с Владимиром Александровичем Крючковым (в то время – начальником Первого Главного управления – внешняя разведка) и практически всеми основными его подчиненными. Среди них был и Яков Прокопьевич Медяник – уже далеко не молодой, с красивой седой шевелюрой и подвижными черными глазами. Меня к нему притягивала не только сфера его деятельности, но и его активность и обязательность.

Я знал, что если он сказал, то сделает. Мы иногда с ним откровенничали, рисуя перспективы по Афганистану. Как-то в 1985 году у меня с ним состоялся разговор, который, на мой взгляд, сыграл принципиальное значение для Афганистана. Я не намерен приписывать какие-либо положительные шаги и заслуги себе, но и не намерен скрывать то, что действительно имело место. Речь идет о Наджибулле.

Как-то мы разговорились с Медяником о необходимости принятия экстренных и кардинальных мер по решительному изменению обстановки.

– Дальше так продолжаться не может, – сокрушался Яков Прокопьевич.

Я полностью разделял его мнение, но сказал, что, пока демагог Бабрак Кармаль будет у власти, до тех пор обстановка будет ухудшаться. Он согласился, что была допущена ошибка, когда мы поддержали эту кандидатуру. А сейчас в числе секретарей ЦК НДПА нет ни одного реального политика, на которого можно было бы положиться как на главу государства.

– А зачем ограничиваться только секретарями? – продолжил я разговор. – Ведь и остальные члены Политбюро ЦК НДПА – известные, заслуженные, авторитетные люди. Кое-кто мог бы претендовать на пост руководителя государства.

– Кешманд? Председатель правительства? – спрашивает меня Медяник. – Но он хазариец. У них это не пройдет.

– А вы посмотрите на пуштуна Наджиба (в то время Наджибуллу называли еще по партийной кличке – Наджиб).

– Но он же председатель СГИ – Служба государственной информации (так назывался у них КГБ), – мгновенно отреагировал Яков Прокопьевич.

– Ну и что?! – возразил я. – У нас же был генсеком Юрий Владимирович Андропов. Прекрасно справлялся. Жаль, что смерть унесла его так рано. А ведь он тоже был председателем КГБ. Но, побыв несколько месяцев секретарем ЦК, он без врастания в обстановку стал свободно руководить государством. Вот и Наджиб. Умный, решительный, прекрасно знает народ и страну. Пуштун. Авторитетный. Перевести его в секретари ЦК НДПА на несколько месяцев для формы, а затем – главой государства.

У Я.П. Медяника загорелись глаза. «Значит, дело состоится», – подумал я. Вижу, что Медяник очень взволнован, сказал ему еще пару фраз и, сославшись на то, что мне надо решать кое-какие задачи, простился, создав ему благоприятную обстановку вот так без обсуждения закончить этот сложный разговор.

Но, разумеется, я рассчитывал, что Яков Прокопьевич, конечно, все это передаст руководству КГБ. А последнее, в свою очередь, доложит такой вариант генсеку Горбачеву. Так, собственно, и получилось. Медяник, несмотря на то что вопрос был исключительной важности, больше к нему не возвращался (что на него было не похоже) – видно, начальники ему наказали, чтобы он «никому ни гугу». А приблизительно через два месяца состоялось решение об избрании члена Политбюро тов. Наджиба секретарем ЦК НДПА и освобождении его от должности министра государственной безопасности (СГИ к этому времени уже стала именоваться МГБ).

А еще через несколько месяцев Наджиба избрали генеральным секретарем ЦК НДПА. Б. Кармаль перед этим ездил к Горбачеву – уговаривал, чтобы его оставили на занимаемом посту. Но Горбачев на удивление оказался неумолим, и Бабрак смирился со своей участью. Это, пожалуй, одно из немногих дел, которое Горбачев за свое время пребывания у власти решил положительно. По характеру Наджибулла – весьма активный, требовательный человек, отличный организатор и прекрасный оратор. В то же время – гибкий политик, доступный простому человеку лидер, эрудит, знающий несколько языков, в том числе русский, в совершенстве владел английским, а также французским. В короткие сроки он в достаточной степени освоил и некоторые основы военного искусства (проявлял к этому особый интерес), что было ему необходимо в рамках руководителя воюющего государства и как Верховному главнокомандующему. Наджибулла – истинный патриот. Он делал все, чтобы найти выход из сложившегося положения политическим путем. Причем он не занимался, как его предшественник, демагогией – был весьма конкретен, начатое дело доводил до конца.

Конечно, как и у любого человека, были у него теневые стороны: будучи пуштуном, отдавал предпочтение людям своей национальности; являясь в свое время приверженцем «Парчам» (одно из крыльев НДПА), он, став генсеком ЦК НДПА, не сумел добиться истинного слияния «Парчам» с другим крылом – «Хальк». А это не могло не сказаться на решении многих государственных проблем.

С приходом Наджибуллы его ближайшими соратниками с участием нашего советнического аппарата, и в первую очередь Виктора Петровича Поляничко, была разработана, а с января 1987 года уже начала действовать принципиально новая политика – политика национального примирения. В ее основе лежали четыре основных принципа: немедленное прекращение огня; встреча всех лидеров противоборствующих сторон за круглым столом; создание переходного правительства; проведение этим правительством свободных всеобщих выборов. Если бы руководство США и Пакистана было бы заинтересовано в мирном разрешении афганской проблемы и в том числе в выводе советских войск, оно, несомненно, повлияло бы на «Альянс семи» – лидеров оппозиции. Однако все делалось наоборот – разжигалась ненависть и непримиримость к правительству республики, усиливались поставки вооружения, материальных и финансовых средств «непримиримым». США делали все, чтобы СССР не смог вывести свои войска из Афганистана и продолжал бы нести огромные социально-политические и экономические издержки, а также военные потери. Бесспорно, самыми заинтересованными во вводе наших войск в Афганистан были американцы. И когда 12 декабря такое решение состоялось, а вслед за этим в Туркестанском военном округе уже начали открыто проводить с войсками необходимые мероприятия, то президент и администрация США уже все знали конкретно. Но если американцы уже все знали (а не знать они не могли) и если они объявили себя борцами за мир на земле, то почему они не предотвратили войну? Почему они не спасли жизни тысяч людей? Да потому, что им плевать на эти тысячи, если там среди них нет американцев. Что им народы других стран? Мусор! Возьмите Хиросиму и Нагасаки или Вьетнам, где проводилась политика выжженной земли. А какие препоны устраивали американцы в самом главном и глобальном вопросе – вопросе о жизни и смерти человечества, то есть о сокращении стратегических ядерных сил! Семь лет колоссальных усилий наконец завершаются в Вене летом 1979 года подписанием Брежневым и Картером Договора ОСВ-2, подтверждается необходимость строить отношения между СССР и США на принципах равенства, равной безопасности, невмешательства и взаимной выгоды, но в США нашлись силы, которые (даже после того, как этот договор был ратифицирован Верховным Советом СССР) пустили этот исторический документ по ветру. Мало того, что конгресс США не ратифицировал этот договор, так американцы еще и выдвинули программу наращивания опубликованного в то время проекта развертывания мобильных межконтинентальных баллистических ракет под названием «МХ». Когда решение руководства СССР о вводе войск в Афганистан уже замаячило на горизонте, американцы вообще затаились и велели всем союзникам не проявлять никаких признаков внимания к афганскому вопросу, чтобы, не дай бог, не спугнуть Советский Союз и чтобы вдруг Брежнев и его соратники не передумали с вводом. В условиях «холодной войны» для американцев такой ввод, конечно, был бы самым лучшим подарком, о чем предостерегал мудрый и дальновидный А.Н. Косыгин. Вашингтон через ЦРУ сделал все, чтобы спровоцировать такой ввод. Теперь же надо было во что бы то ни стало его «обеспечить». А там уж СССР увязнет, как в раскаленной смоле. С учетом своего опыта во Вьетнаме, они видели в Афганистане тяжелую перспективу для СССР – втянувшись в войну на много лет, цели своей он не добьется, но понесет тяжелый ущерб и политический, и социальный, и морально-психологический, и экономический, и военный. Проведя на последнем этапе буквально перед самым вводом советских войск комплексную дезинформацию и тем самым окончательно подтолкнув СССР к этому опрометчивому шагу, американцы (когда СССР наконец заглотнул блесну, то есть когда начали ввод), поняв, что Советы уже провалились, развернули такую оголтелую шумиху во всем мире, какой еще никогда не было.

Позже некоторые политики и дипломаты (и даже военные) писали, что история осудила Советский Союз за этот шаг с вводом войск в Афганистан. Я не согласен с этим. Не история осудила, а хорошо подготовленная и убедительно представленная пропагандистская акция США вынудила подавляющее большинство стран мира осудить Советский Союз. А руководство нашей страны, увлеченное дилеммой «вводить – не вводить», совершенно не позаботилось об этой стороне дела, то есть о разъяснении не только советскому и афганскому народам, но и миру своих целей и намерений. Ведь шли-то мы в Афганистан не с войной, а с миром! Чего же нам было это скрывать? Наоборот, еще до ввода надо было широко это довести народам мира. Увы! Хотели пресечь боевые столкновения, которые там уже были, и стабилизировать обстановку, а внешне получилось, что мы будто принесли войну. Позволили американцам своим шагом максимально мобилизовать оппозицию для борьбы и с правительственными войсками, и с нашими частями.

Уместно вернуться к событиям во Вьетнаме. Всему миру были известны советско-вьетнамские отношения, которые имели место до агрессии США. Но вот США напали на Вьетнам. Несомненно, мы, как и другие страны мира, осудили этот акт. Но мы не ставили эти события в зависимость с отношениями между СССР и США. А Картер вдруг ставит вопрос категорически: присутствие советских войск в Афганистане для США неприемлемо, и это является предварительным условием для дальнейших наших переговоров по проблеме сокращения ядерного оружия (?!). Прошу вас, читатель, обратить внимание на масштаб и глубину этого коварства (автором которого является Бжезинский): вначале США делают все, чтобы Советский Союз перешел Рубикон, а вслед за этим обрушиваются на него, почему он это сделал, требуют немедленно уйти из Афганистана. Хотя всем было ясно, что такое мгновенно не делается. Эта «удивительная» позиция становится еще более странной, если мы вспомним из вьетнамского набора еще хотя бы один факт: США бомбят Ханой, а Никсон с официальным визитом летит в Москву, руководство СССР не отменяет его прием. Действительно, странно. И вообще спрашивается, зачем было Белому дому так беситься? Для США агрессия против Вьетнама позволительна? Совершать агрессию против Гватемалы, Доминиканской Республики, Ливии, Гренады, Панамы – тоже можно?! А Советскому Союзу по просьбе руководства Афганистана ввести свои войска в эту страну нельзя, даже если существуют договорные отношения? Вот она, политика двойных стандартов. А возьмите 1989 год. После вывода наших войск из Афганистана у США мгновенно пропал интерес к афганской проблеме, хотя, если верить пышным заявлениям американских политиков, начиная от президентов, США вроде выступали за мир на земле Афганистана и за оказание помощи многострадальному народу этой страны. Так где же это все? Вместо этого американцы натравили талибов против народа Афганистана, всячески их поддерживая финансами и оружием. А.Н. Косыгин был тысячу раз прав, когда удерживал Политбюро ЦК от этого тяжелого решения. А главное – он обращал внимание всех руководителей СССР на то, что нас ожидает в перспективе, если введем наши войска в Афганистан. Как ни печально, но все развивалось именно так, как он предсказывал и от чего он всячески нас оберегал, и в первую очередь от коварных действий США. Для того чтобы обеспечить ввод наших войск в Афганистан, наше военное командование решило: в Кабул и другие города, куда предполагалось вводить соединения Сухопутных войск или высаживать части воздушно-десантных войск, перебросить заранее небольшие оперативные группы со средствами связи. В основном это были подразделения специального назначения. В частности, для обеспечения наших действий на аэродромы Баграм (70 километров севернее Кабула) и Кабул была направлена оперативная группа во главе с генерал-лейтенантом Н.Н. Гуськовым. В последующем он принял на себя целую воздушно-десантную дивизию и отдельный парашютно-десантный полк. Читателю должно быть небезынтересно, что для переброски одной воздушно-десантной дивизии требуется около четырехсот транспортных самолетов типа Ил-76 и Ан-12 (и частично «Антей»). Непосредственно всем вводом войск на месте, в Туркестанском военном округе, руководил от Министерства обороны С.Л. Соколов со своим штабом (оперативной группой), который располагался в Термезе. Действовал он совместно и через командующего войсками округа генерал-полковника Ю.П. Максимова. Но Генеральный штаб хоть и находился в Москве, однако «руку держал на пульсе». Мало того, что он «питался» данными оперативной группы Соколова и штаба округа. Кроме этого, Генштаб имел и прямую закрытую радиосвязь с каждым соединением (дивизией, бригадой), которые совершали марши в Афганистан, и с каждой нашей оперативной группой, что уже были заброшены и обосновались в Афганистане.

Бывали, конечно, в этом большом деле и случаи, которые максимально приближали к трагедии. Один из них имел место на аэродроме Баграм у генерал-лейтенанта Гуськова. У меня лично с Гуськовым (как и с многими другими) была постоянная, прекрасная, устойчивая связь. Самолеты с воздушно-десантной дивизией были уже в воздухе. По расчету первые из них должны садиться на Баграмский аэродром с наступлением темноты (чтобы не обнаруживать слишком большого наката сил). Приблизительно за тридцать минут до начала посадки я снова связался с Гуськовым:

– Проверьте еще раз практическим включением работу всей светообеспечивающей системы аэродрома.

– Но я недавно все это делал! Кроме того, афганский подполковник – начальник этого аэродрома – находится рядом в соседнем блиндаже.

– Это хорошо, но вы все-таки проверьте и через пять – десять минут, не позже, доложите. Одновременно у вас должны быть подготовлены, как мы уже договаривались, резервные средства освещения: 40–50 автомобилей различных марок. По команде они обязаны выехать на свои места, по 20–25 машин по обе стороны взлетно-посадочной полосы, приблизительно через сто метров одна от другой. Они должны быть в готовности осветить взлетно-посадочную полосу. Сверху у каждой машины должна быть включенная лампа. Это все тоже надо проверить. Времени до принятия самолетов осталось очень мало.

– Выполняю. Минут через пять Гуськов докладывает:

– Не могу найти афганского подполковника. Буквально несколько минут назад я с ним разговаривал – он был очень любезным и послушным, а сейчас – как сквозь землю провалился. Кроме того, никто не знает, как пользоваться электросистемой.

– Немедленно объявите на аэродроме тревогу. Перекройте все выходы с территории аэродрома. Все свободные силы бросьте на оцепление аэродрома. Постоянно по громкоговорящей связи объявляйте, что если начальник аэродрома (назвать звание и фамилию) через десять минут не явится, то будет обязательно расстрелян. И так объявлять постоянно, уменьшая время. Одновременно ищите человека, который знает все аэродромные системы не хуже начальника. Плюс включить в действие аварийный вариант – освещение ВВП автомобилями. У вашей радиостанции постоянно должен находиться офицер. О ходе докладывать через каждые пять минут. Выполняйте.

– Действую.

Пока генерал Гуськов исполнял перечисленные мной мероприятия, я через Главный штаб ВВС (расположен на Большой Пироговской улице в Москве), через Главного советского военного советника в Афганистане генерала Л.Н. Горелова и непосредственно через наши оперативные группы на аэродромах Кабула, Шинданда, Мазари-Шарифа и Кандагара (хорошо, что туда такие группы были заброшены) наводил справки о состоянии аэродромов и о способности их принять транспортные самолеты, которые, возможно, будут переадресованы с аэродрома Баграма. Сразу отпали аэродромы в Кабуле, поскольку был перегружен в это же время, и в Шинданде, который тяжелые самолеты не принимал. Оставшиеся были готовы, но не уверены в световом обеспечении и запросили время на проверку и тренировку до часа. Я дал им полчаса. Об этой ситуации и действиях я постоянно докладывал начальнику Генштаба, который в основном утверждал предлагаемые решения, внося в них иногда свои коррективы. Конечно, он одновременно информировал обо всем и министра обороны СССР. До подлета первых самолетов оставалось около двадцати минут. Они начали уже занимать соответствующий эшелон для посадки. Требовалось принимать срочно решение – где садиться. Обстановка накалилась до предела. Ведь в воздухе сотни транспортных самолетов, а на их борту тысячи офицеров и солдат. Намереваюсь вызвать генерала Гуськова и отдать ему последнее распоряжение, но вдруг он сам выходит на меня: – Товарищ генерал армии, все в порядке: начальника аэродрома разыскали и притащили ко мне – спрятался в одном из блиндажей. Сейчас стоит предо мной с немного «помятым» лицом и дрожит. Но все освещение уже включено, в контакт с самолетами мы вошли, все нормально. Я его предупредил: если свет на полосе погаснет – его сразу на месте расстреляем. – Хорошо. Внимательно следите за посадкой каждой машины. Сразу загоняйте самолет в «карман», разгружайте и отправляйте подразделения с аэродрома в пункты сосредоточения. Дальше все шло благополучно. Но без чрезвычайного происшествия не обошлось. Один из самолетов Ил-76, заходя на посадку на аэродроме в Кабуле, врезался в скалу и, взорвавшись, похоронил экипаж самолета и 33 десантника 103-й воздушно-десантной дивизии. Это была трагедия. Никто не обстреливал, видимость была хорошая – аэродром был освещен прекрасно. Явно допущена ошибка экипажем. Правда, Кабул находится как бы в огромном котловане. Поэтому посадка и взлет самолета проходят в сложных условиях. Но ведь даже в нашей операции все самолеты на аэродромах в Кабуле и Баграме приземлились нормально. А один разбился. Как всегда, во время беды все стали сосредоточенными, друг на друга не смотрят (вроде они тоже повинны в несчастье), делают все молча. Но делают! Жизнь идет, а в нашем случае действуют десятки тысяч жизней, и за этим надо следить, помогать командирам и штабам выполнить поставленную задачу.

Состав вводимых наших войск был определен соответствующей директивой, подписанной 24 декабря 1979 года министром обороны и начальником Генерального штаба. Здесь же были определены и конкретные задачи, которые в целом сводились к тому, что наши войска в соответствии с просьбой афганской стороны вводятся на территорию ДРА с целью оказать помощь афганскому народу и воспретить агрессию сопредельных государств. И далее указывалось, по каким маршрутам совершить марш (перелет границы) и в каких населенных пунктах стать гарнизонами.

Наши войска состояли из 40-й армии (две мотострелковые дивизии, отдельный мотострелковый полк, десантно-штурмовая бригада и зенитно-ракетная бригада), 103-й воздушно-десантной дивизии и отдельного парашютно-десантного полка ВДВ.

В последующем и 103-я дивизия, и отдельный воздушно-десантный полк, как и остальные советские воинские части, расположенные в Афганистане, были введены в состав 40-й армии (первоначально эти части были в оперативном подчинении).

Кроме того, на территории Туркестанского и Среднеазиатского военных округов был создан резерв в составе трех мотострелковых дивизий и одной воздушно-десантной дивизии. Этот резерв больше служил целям политическим, чем чисто военным. Первоначально мы не намерены были из него что-то «черпать» для усиления группировки в Афганистане. Но жизнь в последующем внесла коррективы, и нам пришлось одну мотострелковую дивизию (201-ю мотострелковую дивизию) дополнительно вводить и ставить в районе Кундуза. Первоначально здесь планировалась 108-я мотострелковая дивизия, но ее мы вынуждены были опустить южнее и разместить в основном в районе Баграма. Пришлось также брать несколько полков из других дивизий резерва и, доведя их до уровня отдельной мотострелковой бригады или отдельного мотострелкового полка, вводить их и ставить отдельными гарнизонами. Так у нас в последующем появились гарнизоны в Джелалабаде, Газни, Гардезе, Кандагаре. Мало того, в последующем обстановка заставила нас ввести две бригады спецназа: одна из них усилила гарнизон Джелалабада (один батальон этой бригады разместился в Асадабаде провинции Кунар), а вторая бригада стала в Лашкаргахе (один ее батальон – в Кандагаре).

Введенная авиация фактически базировалась на всех аэродромах Афганистана, за исключением Герата, Хоста, Фараха, Мазари-Шарифа и Файзабада, где периодически сидели вертолетные эскадрильи. Но главные ее силы были в Баграме, Кабуле, Кандагаре и Шинданде.

Итак, 25 декабря 1979 года в 18.00 местного времени (15.00 московского), по настоятельной просьбе руководства Афганистана и с учетом сложившейся вокруг этой страны обстановки, руководители нашего государства дали команду, и советские войска начали свой ввод на территорию Афганистана. Предварительно были проведены все обеспечивающие мероприятия, в том числе на реке Амударья был наведен наплавной мост. Но параллельно проводились мероприятия другого характера – изоляция Х. Амина и его ближайших соратников. Прогрессивные силы Афганистана начали эту подготовку, а наши подключились, чтобы не было провала. Однако «проколы» были и здесь.

Амин, оценив обстановку с точки зрения своей личной безопасности, пришел к выводу, что ему оставаться во дворце, где когда-то был убит Дауд (резиденция в центре города в Арге), не следует и что ему надо срочно выбраться из этого «капкана» в другое удобное и достойное место. Тогда афганцы, готовившие против него акцию и подключенные к ним наши спецслужбы, начали срочно разрабатывать варианты действий. Однако эти варианты приобрели конкретный характер, лишь когда Амин объявил, что его резиденцией будет дворец Тадж-Бек. Это на юго-западной окраине Кабула. Заговорщики хотели провести свою акцию во время переезда Амина.

Тем более что это очень удобно: туда вела одна дорога. Но, судя по консультациям, которые проводились нашими «специалистами» из КГБ в стенах Генштаба по вопросам использования некоторых видов оружия, я понял, что ничего они сделать не смогут. И на этот раз, как и в случае с поездкой Амина на кабульский аэродром для встречи с Тараки, он благополучно проехал в свой дворец ТаджБек, куда уже были подведены все средства связи, где была организована мощная оборона, а все помещения приведены в идеальный порядок и напичканы преданной охраной и слугами (в основном из числа близких родственников).

Здание дворца стояло на высоком холме. С его смотровой площадки, оборудованной перед центральным входом, был виден как на ладони не только весь Кабул, но и другие ближайшие к столице населенные пункты, в том числе на дорогах, уходящих на север к перевалу Саланг и на запад – в сторону Джелалабада. Чудесная панорама.

Вокруг холма, где стоял дворец, была построена круговая оборона, за которую отвечал преданный Амину майор Джандал – сильный, отлично подготовленный офицер (прошел военную подготовку в военно-учебных заведениях Советского Союза, хорошо говорил по-русски).

По всему периметру основания холма стояло ограждение. Склоны холма были укреплены через каждые 20–30 метров нагорными каменными стенками, чтобы не сползал грунт. Все это прекрасно использовалось для обороны.

В интересах защиты дворца были привлечены значительные силы и средства. Первую линию (точнее, кольца) обороны составляла бригада охраны – 2500 человек Амина, – состоящая из трех пехотных и одного танкового батальона. Кстати, несколько танков стояло в окопах на соседнем холме, и они прекрасно простреливали все подступы к дворцу. Вторая линия обороны представляла несколько небольших опорных пунктов между первой линией и дворцом, вооруженных автоматическим оружием, в том числе крупнокалиберными пулеметами. Наконец, в третьей линии находились те, кто непосредственно был у дворца или в самом дворце, то есть внутренняя охрана, она являла собою единое целое.

Кроме перечисленных сил, к защите дворца могли быть в любой момент привлечены огневые средства зенитного полка (двенадцать 100-мм орудий и шестнадцать спаренных 23-мм автоматических установок ЗПУ-2), который располагался рядом, как и строительный полк (1000 человек), вооруженный автоматами. Наконец, в самом Кабуле находились две пехотные дивизии и танковая бригада. Кстати, дворец Амина располагался приблизительно в 500–700 метрах от Министерства обороны ДРА. Этот фактор тоже имел большое значение. Тем более что там находился верный соратник Амина генерал Якуб – начальник Генерального штаба афганской армии, он же и первый заместитель Верховного главнокомандующего ДРА (Амина).

Думаю, из этого подробного описания обороны дворца Амина понятно, что решать задачу по нейтрализации этого тирана было крайне сложно. Сейчас, по прошествии многих лет, просто удивляешься, как умудрились наши спецслужбы, не использовав благоприятных условий (переезд Амина), вывести эту проблему на уровень, когда вынуждены были проводить целую операцию по штурму дворца. Другого выхода не было.

Все наши силы и средства, выделенные для этой цели, а также вся организация и выполнение боевой задачи были подчинены полковнику В.В. Колеснику (ГРУ Генштаба), которого в Афганистане знали как майора Колесова. Ему отлично помогал подполковник Швец и командир нашего «мусульманского» батальона майор Холбаев. Действия были организованы изнутри и снаружи. Изнутри эти действия ограничились подмешиванием в еду и соки сильно действующего вещества, вызывающего отравление. Предполагалось, что во время торжественного обеда 27 декабря 1979 года, на который был приглашен узкий круг самых близких лиц – члены Политбюро ЦК НДПА и министры. Некоторые из них, в том числе и Амин, будут отравлены.

Цель проводимого Амином обеда – продемонстрировать свое влияние на Москву: советские войска по его настоянию все-таки были введены. И одновременно показать гостям свой дворец.

Несколько слов о подготовке и плане действий наших подразделений, которые привлекались к штурму. «Мусульманский» батальон майора Холбаева был усилен парашютно-десантной ротой В.А. Востротина (ныне Герой Советского Союза, генерал) и взводом противотанковых управляемых реактивных снарядов. Кроме того, была выделена еще одна спецназовская рота «мусульманского» батальона, которая должна была быть введена с прорывом к дворцу для действий внутри здания совместно с двумя специальными группами (по 30 человек) КГБ. Ротой командовал старший лейтенант Шарипов, а группами КГБ – майоры Романов и Семенов. Общее руководство этими подразделениями было возложено на полковника Г.И. Бояринова. Прежде чем говорить о штурме дворца, необходимо отметить, как проходила подготовка, которая и предопределила успех.

20 декабря, когда во время переезда Амина акция по его устранению не удалась, он торжественно въехал во дворец. Уже тогда наши военачальники в Кабуле поняли (с помощью Генштаба Вооруженных Сил СССР), что теперь выход один – «внедриться» в ту оборону, которую уже занимала бригада охраны Амина. Это единственно правильный способ подготовить условия для решения задачи. 21 декабря Колесник получает от нашего Главного военного советника в Афганистане задачу: «усилить» уже имеющуюся оборону подразделениями нашего «мусульманского» батальона и парашютно-десантной ротой путем расположения их между подразделениями первой и второй линий обороны. 22 декабря вместе с командованием бригады охраны Колесник и его окружение проводят рекогносцировку обороны дворца, которая заканчивается хорошим товарищеским обедом. На следующий день наши подразделения встали на свои места. Еще сутки потребовались, чтобы и наши, и афганцы адаптировались, привыкли друг к другу, провели «взаимодействие» наших и афганских подразделений на случай нападения бандформирований оппозиции. А затем начались тренировки наших подразделений днем и ночью с проведением маневра с «неатакованных» участков обороны на наиболее «опасные», с перемещением техники, вооружения и личного состава, с применением различного цвета ракет. Во время первой тренировки, да еще и проведенной ночью, примчался командир афганской бригады и начал было «расследование». Но потом все стало на свое место. Нашей главной задачей на этом этапе было приучить офицеров и солдат афганской бригады к нашему режиму, чтобы у них не возникло опасений тогда, когда мы станем действовать уже по-боевому. Единственно, о чем просил командир афганской бригады Колесника, это чтобы в ночное время не заводили бы двигатели боевых машин и не мешали Амину спать. А в целом афганцы уже были приучены к нашему режиму. Цель была достигнута.

26 декабря наши офицеры провели «капитальный» прием офицеров афганской бригады. Ужин прошел на высоком уровне и посвящен был вводу наших войск. Кстати, на этой встрече, когда все «разогрелись», один из офицеров рассказал подробности гибели Тараки, чего до этого известно не было, хотя и прошло более двух месяцев. Штурм дворца Тадж-Бек подробно, правдиво и интересно описан в книге А. Ляховского «Трагедия и доблесть Афгана». Поэтому я остановлюсь лишь на отдельных фрагментах. О внутренней обстановке во дворце. Обед, который давал днем 27 декабря Амин, был в самом разгаре, как вдруг некоторые из гостей, а затем и Амин почувствовали недомогание. Оно усиливалось, а число пострадавших увеличивалось. Амин ушел к себе. Начальник охраны срочно стал вызывать афганских и советских врачей. Время шло. Когда, наконец, врачей доставили и запустили, после тщательной проверки, во дворец, то они отметили отравление. Наши врачи, совершенно ничего не зная об акции, бросились в первую очередь спасать жизнь Амину – главе государства. Он, по существу, уже находился в состоянии комы. Ближе к вечеру они фактически вывели его из этого состояния и спасли ему жизнь. Вот такие дела – одни «врачи» освобождают народ от тирана и отправляют его на тот свет, а другие, ничего не зная о замыслах первых и выполняя клятву Гиппократа, возвращают ему жизнь.

Гости и врачи расползлись по всему зданию. Охранники принимают все меры к восстановлению порядка. Усиливается бдительность.

А силы, которые должны осуществить захват, сигнала на штурм не получают. Вначале это время было определено на 22.00 из расчета, что «внутренний план» сработает и не будет необходимости штурмовать. Но по мере того, как наши врачи приводили всех в чувство и тем самым разрушали план наших спецслужб, – время для штурма корректировалось: вначале на 21.00, затем на 20.00, наконец, на 19.30. Но наши группы захвата афганских танков, находящихся на позициях, начали действовать раньше, кое-где завязалась перестрелка. Поэтому полковник Колесник принял единственно правильное решение – немедленно переходить в атаку. Он дал команду на открытие огня и начале штурма. В 19.15 по дворцу был открыт ураганный огонь из пулеметов, автоматов, гранатометов, но самое главное – из зенитных самоходных установок ЗСУ-23-4 «Шилка». Это прекрасное оружие по низколетящим воздушным целям. Но эти установки просто сказочно эффективны в стрельбе по наземным целям. Представьте четыре автоматических 23-мм орудия на каждой установке. Они выпускают каждую минуту тысячи снарядов. Тысячи! А если стреляет батарея – четыре установки?! А если две батареи, как в нашем случае?! Ведь это 32 ствола автоматических пушек. Это уже десятки тысяч снарядов в минуту.

Мне ясно представляется эта картина. Тем более что фактически струя снарядов из каждого ствола направлялась по окнам и дверям. Одновременно несколько автоматических станковых гранатометов вели огонь по расположению танкового батальона, не позволяя экипажу танков занять свои боевые места. Вся территория между позициями танков и бараками, где находились танкисты, была буквально засыпана гранатами. «Мусульманский» батальон пошел на штурм. Его рота (командир Шарипов) на боевых машинах пехоты и вместе с этой ротой две группы спецназа КГБ на максимальной скорости устремляются по дороге к дворцу. Сбив ворота и потеряв одну БМП, этот отряд прорвался к центральному входу в здание. Завязался жестокий, бескомпромиссный бой на всех трех этажах дворца. Менее чем за час все было закончено. Амин был убит. Потери с обеих сторон были значительные. Всех оставшихся в живых из бригады охраны Амина разоружили и пленили. К середине ночи полковник Колесник перенес свой командный пункт во дворец. Вот и вся история с финалом жизни Амина. Конечно, с его уходом народ Афганистана почувствовал некоторое облегчение. Во всяком случае, был пресечен террор, геноцид. Однако сияющей радуги процветания на горизонте своей несчастной страны народ так и не увидел. Но ведь возможность такая была. И мы об этом еще поговорим. О вводе наших войск. На государственной границе на обоих направлениях, где вводились войска (Термез – Хайратон – Кабул – с 25.12.79 и Кушка – Герат – Шинданд – с 27.12.79) афганский народ встречал советских солдат с душой и сердцем, искренне, тепло и приветливо, с цветами и улыбками. Я уже упоминал об этом, но такое нелишне повторить. Все это истинная правда. Правда и в том, что там, где наши части стали гарнизонами, сразу наладились добрые отношения с местными жителями. Но чем дальше, тем обстановка становилась сложнее – и из-за провокаций со стороны определенных сил, которым совершенно ни к чему были хорошие отношения между советским и афганским народами, и по причине допущенных руководством страны ошибок, о чем уже говорилось. Поэтому вместо стабилизации обстановки с вводом наших войск все больше имели место вооруженные столкновения, а значит, все больше страданий, слез, крови и гибели людей – афганских и советских. Однако ответственность за это несчастье надо поделить между Москвой, Вашингтоном, Кабулом и Исламабадом. Разумеется, если бы Москва не ввела наши войска в Афганистан, то не было бы и проблем для советских людей. Если бы Кабул настойчиво не просил, а Х. Амин вел нормальную политику, то также не было бы и решения Москвы на ввод. Но вообще и Москвой, и Кабулом тогда двигали благородные цели: Москва искренне хотела оказать помощь своему соседу в стабилизации обстановки и не намерена была вести боевых действий (а тем более оккупировать страну), Кабул внешне хотел сохранить власть народа (хотя Амин лично был далек от этого). Несомненно, к боевым действиям враждующие в Афганистане стороны подталкивали именно Вашингтон и его сателлиты. Поэтому, кроме пропагандистских мер, сюда были брошены огромные финансы и материальные средства (США для войны против Советского Союза чужими руками ничего не жалели). При этом Исламабад был превращен в главную базу, где оппозиция могла содержать свои силы за счет беженцев, готовить боевые отряды и управлять отсюда боевыми действиями. Исламабад в перспективе, несомненно, рассчитывал заполучить Афганистан в свое подчинение. Грели же руки на этом горе и другие страны, продавая оппозиции свое оружие.

Итак, ввод советских войск в Афганистан с конца декабря 1979 года и в течение первой половины января 1980 года состоялся. Началась почти десятилетняя эпопея, равноценная для Советского Союза самосожжению. Как уже читателю известно, США и их приспешники накануне ввода наших войск максимально затихли, чтобы не спугнуть Советский Союз. А когда наши войска все-таки были введены, вот тут уж Картер и его администрация, особенно Бжезинский, наупражнялись в антисоветизме досыта. Президент США даже направил Л. Брежневу послание (естественно, его готовил Бжезинский) с негативными оценками этого шага советского руководства и дал понять, что все это повлечет за собой тяжелые последствия.

В связи с этим окружение Леонида Ильича взвилось – как он посмел?! Только один А.Н. Косыгин отказался комментировать выпад Картера и всех остальных западников. Ведь фактически его не послушали, а в итоге все начинает развиваться по сценарию, который Алексей Николаевич предвидел, а поэтому и хотел всячески уберечь нашу страну от тяжелых издержек. Да и первоначальная позиция всех основных фигур в Политбюро тоже что-то значила, и он надеялся на них. Взять хотя бы такие заявления. Громыко: «…Если мы пойдем на такой риск, как ввод войск, то конечно, получим плюсов куда меньше, чем минусов»; Андропов: «…Я думаю, что относительно ввода войск нам решения принимать не следует. Ввести свои войска – это значит бороться против народа, давить народ, стрелять в народ. Мы будем выглядеть как агрессоры, и мы не можем допустить этого». Даже Устинов под давлением обстоятельств говорит: «Я так же, как и другие товарищи, не поддерживаю идею ввода войск в Афганистан». И вдруг все изменилось.

Но шаг сделан. Теперь оставалось одно: оберегая политическое лицо нашей страны и выдерживая взятый курс, всесторонне обеспечить намеченный план ввода наших войск и временное их пребывание в Афганистане.

В связи с этим руководство страны готовит ответное письмо Л. Брежнева на послание Картера. Уже 29 декабря 1979 года Леонид Ильич подписывает его и направляет президенту США.

Вот его краткое содержание:

«Уважаемый господин Президент! В ответ на ваше послание считаю необходимым сообщить следующее. Никак нельзя согласиться с Вашей оценкой того, что сейчас происходит в Демократической Республике Афганистан. Через Вашего посла в Москве мы в доверительном порядке уже дали американской стороне и лично Вам… разъяснения действительно происходящего там, а также причин, побудивших нас положительно откликнуться на просьбу правительства Афганистана о вводе ограниченных советских воинских контингентов.

Странно выглядит предпринятая в Вашем послании попытка поставить под сомнение сам факт просьбы правительства Афганистана о посылке наших войск в эту страну. Вынужден заметить, что отнюдь не чье-то восприятие или невосприятие этого факта, согласие или несогласие с ним определяет действительное положение дел. А оно состоит в следующем. Правительство Афганистана на протяжении почти двух лет неоднократно обращалось к нам с такой просьбой. Кстати сказать, одна из таких просьб была направлена нам 25 декабря с. г. Это знаем мы, Советский Союз, об этом в равной мере знает афганская сторона, которая направляла нам такие просьбы. Хочу еще раз подчеркнуть, что направление ограниченных советских контингентов в Афганистан служит одной цели – оказанию помощи и содействия в отражении актов внешней агрессии, которая имеет место длительное время и сейчас приняла еще более широкие масштабы…

…Должен далее ясно заявить Вам, что советские воинские контингенты не предпринимали никаких военных действий против афганской стороны и мы, разумеется, не намерены предпринимать их (и афганская сторона не предпринимала мер сопротивления, наоборот – советские войска были встречены как друзья).

Вы делаете нам упрек в своем послании, что мы не консультировались с правительством США по афганским делам, прежде чем вводить наши воинские контингенты в Афганистан. А позволительно спросить Вас – Вы с нами консультировались, прежде чем начать массивную концентрацию военно-морских сил в водах, прилегающих к Ирану, и в районе Персидского залива, да и во многих других случаях, о которых Вам следовало бы как минимум поставить нас в известность?

В связи с содержанием и духом Вашего послания считаю необходимым еще раз разъяснить, что просьба правительства Афганистана и удовлетворение этой просьбы Советским Союзом – это исключительно дело СССР и Афганистана, которые сами по своему согласию регулируют свои взаимоотношения и, разумеется, не могут допустить какого-либо вмешательства извне в эти взаимоотношения. Им, как любому государству – члену ООН, принадлежит право не только на индивидуальную, но и коллективную самооборону, что предусматривается статьей 51 Устава ООН, которую СССР и США сами формулировали. И это было одобрено всеми государствами – членами ООН.

Разумеется, нет никаких оснований для Вашего утверждения о том, будто наши действия в Афганистане представляют угрозу миру.

В свете всего этого бросается в глаза неумеренность тона некоторых формулировок Вашего послания. К чему это? Не лучше ли было бы поспокойнее оценивать обстановку, имея в виду высшие интересы мира и не в последнюю очередь взаимоотношения наших двух держав.

Что касается Вашего „совета“, мы уже сообщали Вам, и тут я повторяю снова, что как только отпадут причины, вызвавшие просьбу Афганистана к Советскому Союзу, мы намерены полностью вывести советские воинские контингенты с территории Афганистана.

А вот наш Вам совет: американская сторона могла бы внести свой вклад в прекращение вооруженных вторжений извне на территорию Афганистана.

Я не считаю, что работа по созданию более стабильных и продуктивных отношений между СССР и США может оказаться напрасной, если, конечно, этого не хочет сама американская сторона. Мы этого не хотим. Думаю, что это было бы не на пользу и самим Соединенным Штатам Америки. По нашему убеждению, то, как складываются отношения между СССР и США, – это дело взаимное. Мы считаем, что они не должны подвергаться колебаниям под воздействием каких-то привходящих факторов или событий.

Несмотря на расхождения в ряде вопросов мировой и европейской политики, в чем мы все отдаем ясный отчет, Советский Союз – сторонник того, чтобы вести дела в духе тех договоренностей и документов, которые были приняты нашими странами в интересах мира, равноправного сотрудничества и международной безопасности.

Л. Брежнев».

Как, несомненно, видно читателю, письмо Брежнева хоть и выдержано в духе современной дипломатии, но написано резко и с достоинством. Письмо, как зеркало, подлинно отражало в то время наши отношения с Соединенными Штатами и в то же время показывало, что разговор может быть только на равных и не иначе. А что касается «советов», которые давал Картер Брежневу, то Советский Союз с не меньшим успехом и еще более эффективно может дать их Соединенным Штатам. Но война есть война… И «холодная война» – тоже война. Поэтому, скрестив шпаги в декабре, Брежнев и Картер (хотя летом того же года они целовались в Вене, подписав Договор ОСВ-2) намерены были сражаться до конца. Вполне понятно, что Совет безопасности США принимает решение: осудить СССР в Совете Безопасности ООН как агрессора (хотя Афганистан и попросил ввести наши войска); отказаться от обсуждения Договора ОСВ-2 (хотя события в Афганистане никак не влияют на этот договор, направленный на благо всего человечества); заморозить все переговоры и визиты в СССР; отказать в продаже зерна; максимально сократить кредиты для СССР; оказать помощь Пакистану и моджахедам (оппозиции); поощрять всех, кто будет помогать оппозиции. Особенно в этом отношении свирепствовали сенаторы Уорнер, Хаякава, Доул и бывший губернатор Техаса Коннелли. Введением войск в Афганистан наша политика… перешла допустимые границы конфронтации в «третьем мире». Выгоды от этой акции оказались незначительными по сравнению с ущербом, который был нанесен нашим интересам. Вот первые «итоги», которые мы получили. В дополнение к двум фронтам противостояния – в Европе против НАТО и в Восточной Азии против Китая – для нас возник третий опасный очаг военно-политической напряженности на южном фланге СССР в невыгодных географических и социально-политических условиях… Произошли значительные расширения и консолидация антисоветского фронта государств, опоясывающих СССР с запада до востока. Значительно пострадало влияние СССР на движение неприсоединения, особенно на мусульманский мир. Заблокирована разрядка и ликвидированы политические предпосылки для ограничения гонки вооружений. Резко возрос экономический и технологический нажим на Советский Союз. Западная пропаганда получила сильные козыри для расширения кампании против Советского Союза в целях подрыва его престижа в общественном мнении Запада, развивающихся государств, а также социалистических стран. Афганские события надолго ликвидировали предпосылки для возможной нормализации советско-китайских отношений. Эти события послужили катализатором для преодоления кризисных отношений и примирения между Ираном и США. Усилилось недоверие к советской политике и дистанцирование от нее со стороны СФРЮ, Румынии и КНДР. Даже в печати Венгрии и Польши впервые открыто обнаружились признаки сдержанности в связи с акциями Советского Союза в Афганистане. В этом, очевидно, нашли свое отражение настроения общественности и опасения руководства указанных стран быть вовлеченными в глобальные акции Советского Союза, для участия в которых наши партнеры не обладают достаточными ресурсами. Усилилась дифференцированная политика западных держав, перешедшая к новой тактике активного вторжения в сферу отношений между Советским Союзом и другими социалистическими странами и открытой игре на противоречиях и несовпадении интересов между ними. Наконец, на Советский Союз легло бремя экономической и другой помощи Афганистану.

Как нами и предполагалось уже с самого начала афганской эпопеи, обнажились все самые тяжелые участки и направления.

Принимая удары, мы одновременно искали пути выхода из сложившейся ситуации, не забывая и о своем долге – готовить афганские национальные вооруженные силы.

Глава 3

Политика СССР, США и Пакистана

Принятие решения о временном пребывании наших войск в Афганистане. – Провокации мятежных банд. – Численность наших войск, их структура и подготовка. – Наша разведка. – Бандформирования и их действия. – Действия наших войск. – Трагедия в Мараваре. – Операция в Кукаре, Лурках

Но жизнь катилась дальше такой, какой она была. И коль ввод наших войск был уже де-факто, то нам ничего другого не оставалось делать, как максимально обеспечить все де-юре. И хотя эта вторая сторона проблемы подвергалась погромам странами Запада и многими неприсоединившимися государствами, наше руководство действовало. В январе 1980 года Политбюро ЦК КПСС приняло решение о проведении переговоров и заключении Договора между правительством СССР и правительством ДРА об условиях временного пребывания советских войск на территории ДРА и т. п. Кроме того, в целях смягчения внешнеполитической ситуации, сложившейся вокруг СССР в связи с вводом советских войск в Афганистан, по линии Министерства иностранных дел были даны телеграммы всем советским послам. В них рекомендовалось немедленно посетить главу правительства и, сославшись на поручение Советского правительства, раскрыть существо нашей политики по этой проблеме. В частности, говорилось, что в условиях вмешательства во внутренние афганские дела, в том числе с использованием вооруженной силы со стороны банд с территории Пакистана и с учетом Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве, заключенном в 1978 году, руководство Афганистана обратилось к Советскому Союзу за помощью и содействием в борьбе против внешней агрессии. Поэтому мы обязаны были положительно реагировать на это обращение. «При этом, – говорится в телеграмме, – Советский Союз исходит из соответствующих положений Устава ООН, в частности статьи 51, предусматривающей право государств на индивидуальную и коллективную самооборону в целях отражения агрессии и восстановления мира… Советский Союз вновь подчеркивает, что, как и прежде, его единственным желанием является видеть Афганистан в качестве независимого суверенного государства, выполняющего международные обязательства, в том числе и по Уставу ООН».

В целом к нашей братской помощи население Афганистана относилось положительно. Жители охотно вступали в разговор, тепло приветствовали. Женщины и особенно дети были более открыты и эмоциональны, а мужчины, в основном пожилые, – более сдержанны. Оказывается, они все уже знали, что «шурави» на днях должны прийти. Это показательно – коль они знали, что будут проходить советские войска, и встречали их доброжелательно, то можно сделать вывод, что все эти встречи были чистосердечными. Тем более что их никто не организовывал.

Однако так было не везде. Кое-где афганцы в контакты с войсками вообще не вступали, вели себя настороженно, из-за дувалов (глиняных заборов) не выходили, смотрели в щелку. А уже через несколько дней проявились первые враждебные выпады. Командованию стало известно, что в артиллерийском полку одной из пехотных дивизий на севере Афганистана были зверски убиты наши офицеры-советники. Но еще до этого командование полка арестовало наших военных советников. И тогда для их спасения были введены мотострелки с танками, артиллерией и боевыми вертолетами, которые атаковали населенный пункт Нахрин, где располагался этот артполк. В результате перебили всех, кто сопротивлялся, и разоружили мятежников. Но было поздно – бандиты уже казнили наших соотечественников и закопали, чтобы замести следы. Однако преступники были изобличены. Боевые действия по овладению Нахрином были проведены по всем правилам войны, так как мятежный афганский полк оказал сопротивление. Ударами артиллерии, танков и штурмующими действиями боевых вертолетов им был нанесен большой урон (только убитых было более ста человек). Не обошлось без потерь и у нас: двое убитых и двое раненых (пострадали во время падения в ущелье боевой машины пехоты, она сорвалась на узком участке дороги).

Так прошел первый бой долгой и тяжелой войны. Войны, в которой не было линии фронта. Фактически и точнее, фронт был везде. Войны, в которой не было и не могло быть ни победителей, ни побежденных.

Конечно, с помощью США и Пакистана оппозиция в военном отношении была хорошо организована уже весной 1978 года (сразу после Апрельской революции в Афганистане). А к моменту ввода советских войск она имела четкую политическую структуру – «Альянс семи», военную организацию, отличное обеспечение вооружением, боевой техникой, боеприпасами, другим имуществом и запасами, высокий уровень системы подготовки своих банд на территории Пакистана и гарантированное управление силами и средствами. При этом чем дальше, тем больше оппозиция получала материальную и финансовую поддержку, а с 1984 года на их вооружение уже поступали ультрасовременные средства типа ракетного оружия класса «земля – воздух» – «Стингер» (США) и «Блоупайп» (Англия).

Используя просчеты и ошибки, допущенные Тараки и Кармалем, а также намеренно вредные действия Амина, оппозиция буквально за короткое время смогла большую часть населения настроить не только против центральной власти и той, что насаждалась в провинциях, но и против советских войск. Оппозиция была «на коне», куда ее фактически водрузили правители ДРА с нашей помощью за 1978–1980 годы.

Введенные на территорию Афганистана наши войска стали гарнизонами во всех крупных городах, взяли под охрану все важнейшие объекты государства, в том числе основные магистрали: Термез – Хайратон – Саланг (перевал) – Кабул; Кабул – Суроби – Джелалабад; Кушка – Герат – Шинданд – Кандагар.

С началом боевых действий наших частей фактически и начали формироваться многие наши принципы. У читателя резонно может возникнуть вопрос: это почему только сейчас начали формироваться принципы? А где вы, отцы-командиры, были раньше? Почему вы только теперь учили, и учили ли вообще, личный состав тому, что надо на войне? А уставы и наставления у вас имеются? И так далее.

Да, конечно, все у нас было: и прекрасные офицеры-педагоги, и отличные полигоны, стрельбища и учебные поля, и проверенные на практике уставы и наставления, и современная боевая техника и вооружение, и сам процесс обучения был замечательно налажен. Естественно, учили максимально приближенно к боевой обстановке. И все-таки, как бы мы ни учили, настоящие боевые действия, как и война в целом, с первых дней преподносят на каждом шагу неожиданности, диктуют свои условия, и это требует немедленной реакции.

Остановлюсь на некоторых принципах, которые сформировались у нас в ходе боевых действий.

Численность войск и их структура Первоначально мыслилось ввести 35–40 тысяч. Затем в ходе подготовки и разбора возможных задач эта цифра подскочила до 50 тысяч. В Генштабе существовало твердое убеждение, что это количество должно быть предельным. Однако через некоторое время руководитель представительства Министерства обороны СССР в Афганистане (или, как еще называли это представительство, Оперативная группа МО СССР) маршал С.Л. Соколов начал ставить перед Москвой вопрос об увеличении количества наших войск. Мои поездки с группой офицеров Генштаба в 1980–1984 годах на короткое время, конечно, не давали мне возможности глубоко вникнуть во все проблемы, а носили только ознакомительный характер. Да и было бы просто неэтично что-то изучать в условиях, когда в Афганистане присутствует Оперативная группа Министерства обороны во главе с первым заместителем министра обороны СССР маршалом С.Л. Соколовым и первым заместителем начальника Генштаба ВС генералом армии С.Ф. Ахромеевым. Правда, я наезжал в Афганистан в то время, когда они оба, а также основные силы опергруппы улетали в Москву на один-два месяца (а затем опять возвращались), но и это мне не позволяло заниматься углубленной работой. Такие действия могли быть расценены как ревизия, недоверие опергруппе. А к тому «букету» разногласий, какие существовали уже между министром обороны и начальником Генштаба, добавлять еще афганские проблемы было просто недопустимо. Но даже недельное или двухнедельное пребывание в этой стране в наших войсках позволяло делать некоторые общие выводы. Например, о количественном составе 40-й армии. На мой взгляд, в начальный период войны его хватало на охрану основных объектов Афганистана (в том числе главных магистралей), своих гарнизонов и проведение ограниченных боевых действий по перехвату караванов из Пакистана (банд, оружия, боеприпасов) и операций по ликвидации совместно с правительственными войсками опасных скоплений мятежников.

Учитывая это, естественно, при первом же заявлении Сергея Леонидовича Соколова о том, что надо увеличить количество войск на 20–25 тысяч, я попросил Николая Васильевича Огаркова переговорить с Соколовым или Ахромеевым и убедить их, что этого делать нежелательно. Но Огарков категорически отказался. Затем, подумав, добавил:

– Это же бесполезно. Как и бесполезно обращаться с этим к министру обороны.

– Если вы не возражаете, я сам позвоню Сергею Леонидовичу.

– Возражений нет, – сказал Огарков и, печально улыбнувшись, заключил: – Я уже сейчас представляю, чем кончится разговор.

После этого я звоню в Кабул. С маршалом С.Л. Соколовым соединяют сразу. После приветствия я без предисловий начинаю с дела:

– Товарищ маршал, как мы поняли, возникает вопрос об увеличении количества войск в составе 40-й армии…

– Ну, так что?

– Для нас было бы идеальным вариантом, если бы численность наших войск в Афганистане не увеличилась. Тем более что 50 тысяч, по нашим расчетам, могут обеспечить выполнение того перечня задач, какие возложены на 40-ю армию сегодня. – Конечно, тебе там, на Арбате, виднее, чем мне в Афганистане: что нам надо и сколько надо, чтобы выполнить поставленные задачи. – Зачем же так ставить вопрос? Ведь в конечном итоге мы же, надеюсь, не собираемся пребывать в Афганистане десять лет. – Я знаю, что делаю. На этом мы распрощались. Да, Николай Васильевич был прав – не следовало на эту тему затевать разговор с Соколовым. Появилась только лишняя тень. Решил Огаркову не звонить, а кратко доложить за обедом, тем более что время уже подталкивало в столовую. Иду туда, а Николай Васильевич уже с В.М. Шабановым (заместителем министра обороны по вооружению) занимаются трапезой и что-то обсуждают. Я подсел и приступил к еде, обдумывая, как лучше подать состоявшийся с Соколовым разговор и надо ли вообще говорить об этом в присутствии Виталия Михайловича Шабанова. Вдруг Николай Васильевич обращается ко мне: – Я же говорил?! Это была бесполезная затея. Вы не успели закончить разговор с Соколовым, как мне уже звонит министр и раздраженным тоном спрашивает: «Что там у вас Варенников носится с какими-то идеями о моратории по количественному составу 40-й армии? Он что, не знает, что армия воюет и ей надо столько сил, сколько требует обстановка?!» Я его, конечно, успокоил и сказал, что Варенников хотел только посоветоваться. – Это все происходило при мне, – включился Шабанов. – Когда звонил Сергей Леонидович, я был у Дмитрия Федоровича, и министр все возмущался: «Вечно этот Генштаб…» – В общем, – подвел итог Огарков, – сегодня к исходу дня я должен доложить министру обороны наши предложения по увеличению численности 40-й армии до 75–80 тысяч. Приходи с генералом Аболенсом (начальник Главного организационно-мобилизационного управления. – Авт.) через час с вариантами решения этой задачи. И, как говорят, пошло-поехало: вначале 35–40 тысяч, затем – 50, теперь – 75–80, далее – 100, а пик этой цифры вышел за 110 тысяч. Однако задачи оставались прежними – охрана объектов и воспрещение переброски банд мятежников и оружия с территории Пакистана. Независимо от количества наших войск цель была одна – их присутствием стабилизировать обстановку в Афганистане и не допустить агрессию на его территорию со стороны сопредельных государств. А может, Сергей Леонидович Соколов действительно прав, что надо увеличить количество наших войск? Может, ему там, на месте, виднее?.. Но дело в том, что из Москвы виднее другой вывод: чем больше мы введем в Афганистан войск, тем больше наше там пребывание обретает формы войны. А сейчас мы пока пользуемся такими категориями, как ограниченный контингент, стабилизация, временное пребывание…

Но как бы мы ни рассуждали, решение было принято. Наша задача – обеспечить точное его выполнение. Что касается структуры введенных войск, то она не претерпела никаких изменений – какими у нас были по штату полки, бригады и дивизии, такими они и вводились. Возникает вопрос: почему же мы заранее не внесли необходимых изменений в штаты и не убрали заранее то, что не потребуется в боевых действиях в Афганистане? Во-первых, не было гарантий, что нам не придется встретиться с регулярными войсками некоторых сопредельных Афганистану государств. Во-вторых, предполагалось все-таки, что наше пребывание в этой стране ограничится буквально несколькими месяцами (кстати, Л.И. Брежнев сам в начале 1980 года поднимал этот вопрос). В-третьих, наконец, не имея опыта борьбы с мятежниками и не предполагая, что их действия будут носить в основном партизанский характер, мы просто не могли заранее определиться: а что в основном в Афганистане потребуется? Поэтому шло, ехало и летело все, что было предусмотрено штатом и табелями.

Но когда в результате первого своего пребывания мы убедились, что теперь открыто нападать на эту страну никто не рискнет, а агрессивные действия будут проявляться только путем засылки банд, оружия, боеприпасов, то и были приняты соответствующие решения: ракетные, зенитно-ракетные части и большую часть танков вывести в Советский Союз, оставив только танковые батальоны в составе мотострелковых полков. Одновременно были усилены (и увеличены численно) части специального назначения – спецназа, которые готовились Главным разведуправлением Генерального штаба.

Надо заметить, что есть категория военачальников, которые, не понимая всего этого и не представляя глубоко ситуацию того времени в Афганистане и вокруг него, сегодня необоснованно заявляют, что, мол, Генштаб не занимался серьезно разработкой тех мероприятий, которые должны были обеспечить успех ввода и пребывания наших войск в этой стране. Более чем странные заявления. Спрашивается: чем тогда можно объяснить, что ввод войск по земле и переброска их по воздуху прошли идеально? И если не считать несчастного случая с одним из транспортных самолетов (в чем повинен экипаж, а не Генштаб), то у нас не было ни одного происшествия. А там, где они могли быть (например, на аэродроме Баграм), именно Генштаб принял все меры, чтобы исключить тяжелые последствия.

Весь Генштаб и в первую очередь Главное разведывательное управление, Главное организационно-мобилизационное управление, 10-е Главное управление и, конечно, Главное оперативное управление в течение декабря 1979 года и января 1980 года в основном только и занимались Афганистаном. И дальше Афганистан и 40-я армия занимали у Генштаба главное место. Накануне ввода было организовано надежное управление войсками, и сам ввод был детально разработан. Начальник направления на Афганистан в Главном оперативном управлении – ныне здравствующий генерал-лейтенант Владимир Алексеевич Богданов – конечно, вправе предъявить претензии по этому поводу к тем, кто занимается хулой. Хорошо, что основная категория военачальников понимает этот вопрос правильно.

Подготовка войск к боевым действиям

Как уже говорилось, в принципе все наши войска имели высокую подготовку – отлично владели техникой и оружием, умело действовали на поле боя. Несомненно, у нас не было таких диких случаев, как на войне в Чечне, куда посылались новобранцы, которые вообще ни разу не стреляли. Но необходима была адаптация и солдат, и офицеров. Они должны были до направления в Афганистан хотя бы просто побыть в подобной этой стране природно-климатической обстановке: под лучами раскаленного солнца, в условиях скудного питьевого режима и научиться умело действовать, если хочешь остаться живым и победить, выполняя боевую задачу. И совершенно правильно было принято решение об экстренном развитии двух полигонов Туркестанского военного округа в районе Термеза: один был построен на равнинной местности. Здесь же базировался и весь личный состав, который проходил предварительную подготовку. Второй – из сборных конструкций в горно-скалистом районе. Сюда выходили подразделения на несколько дней для проведения занятий в сложных условиях местности (в том числе действия с боевой стрельбой). Готовились вначале в течение трех месяцев, затем мы увеличили подготовку до четырех и пяти месяцев. И наконец, остановились на шести месяцах. Таким образом, призванный в Вооруженные Силы новобранец, пройдя курс молодого солдата у себя в части и попав после этого в ТуркВО, с предназначением в 40-ю армию, адаптировался и учился в условиях, в каких ему предстоит служить в Афганистане. Естественно, все это резко положительно сказалось на общей обстановке и особенно на сохранении жизней личного состава, сокращении наших потерь. В подготовке солдата основной упор делался на то, чтобы он привык к тяжелым природно-климатическим условиям. Был максимально выносливым в самых сложных экстремальных ситуациях, имел бы необходимый навык действовать быстро и уверенно, умел бы мгновенно реагировать на обстановку, обладал высокой физической, огневой и тактической подготовкой, имел бы несгибаемый морально-боевой дух, был бы способен мгновенно ориентироваться и успешно действовать одиночно, в составе отделения взвода и роты.

Подготовка офицера (от лейтенанта до капитана) помимо всего этого была направлена на выработку способности твердо управлять своим подразделением в самых сложных и даже безнадежных условиях, умения организовать взаимодействие внутри подразделения, с соседями, а также с приданными и поддерживающими силами и средствами (танкистами, артиллеристами, авиаторами, саперами и т. д.). Офицер обязан был личным примером и активными действиями держать на высоком уровне бдительность, постоянную боевую готовность и способность подчиненного подразделения вступить в боевые действия немедленно, если последует на это команда или если для подразделения будет вдруг исходить откуда-то реальная угроза. Офицер обязан сделать все, чтобы в любом бою победить и не допустить потерь. Но если воин подразделения будет ранен, товарищи должны ему немедленно оказать первую медицинскую помощь. Офицер лично отвечал за вынос и эвакуацию раненых и тел погибших, чего бы это ни стоило.

О том, как решать все эти задачи. Проводились соответствующие занятия на макетах. В учебных центрах имелись различные памятки, инструкции, советы и т. д. Но главное – офицеры, преподававшие здесь всю эту науку. В 1981 году, а тем более позже в числе офицеров-преподавателей в основном были те, кто лично сам прошел горнило войны в Афганистане и знал, почем фунт лиха.

Естественно, вся тяжесть выполнения задач ложилась на солдата, командиров отделений, взводов и рот. Командиру батальона тоже было не сладко, а часто даже горше, чем солдату, ведь он, кроме всего перечисленного для солдата и для лейтенанта-капитана, обязан был организовать материально-техническое и медицинское обеспечение подразделений батальона. Батальоны, как правило, действовали на самостоятельном направлении. Именно ему, командиру батальона, в первую очередь надо было управлять и огнем артиллерии на поле боя, и бомбо-штурмовыми действиями авиации, и бегать или ползать из роты в роту, чтобы лично на месте убедиться, какая сложилась обстановка и что надо делать.

И все это надо было привить солдатам и офицерам в течение полугода. Я несколько раз прилетал из Афганистана в Термез, бывал на этих учебных центрах и убеждался, что учеба в принципе организована верно.

Важно отметить, что вооружение и боевая техника на учебных центрах применялись именно такие, какие были на вооружении 40-й армии.

Таким образом, система подготовки солдат и офицеров на базе полигонов ТуркВО со временем хорошо наладилась. Прежде чем попасть в подразделения и части 40-й армии, ведущей в Афганистане боевые действия, они приобретали необходимые навыки в учении.

Вполне естественно, что наши воины, даже попадая в плен по ранению или по другим причинам, как правило, проявляли образцы мужества и героизма. Ярким примером является случай, который имел место в лагере военнопленных в населенном пункте Бадабер (Пакистан). Наши военнопленные в этом лагере восстали, перебили охрану, захватили оружие и долгое время обороняли свои позиции от подошедших правительственных войск. Лишь применение артиллерии, а по некоторым данным, и авиации позволило пакистанским войскам овладеть лагерем. Все его защитники погибли. Пока еще не удалось установить их имена, но со временем, конечно, все откроется. Главное – это не единичный случай. В других лагерях наши военнопленные (а их было более 300 человек) тоже совершали подобные поступки, и власти Пакистана тоже держат это в тайне. Однако вечно замалчивать истину не удастся.

Традиционные оценки и наша разведка

Прежде чем описать, как это у нас выглядело, целесообразно несколько слов сказать о том, как оценивали обстановку в Афганистане наши официальные органы, представленные в ДРА, и как действовал противник на самом деле.

Как известно, у нас было заведено, что в Центр надо докладывать только о победах (даже если их и не было). Естественно, от этого правила не мог первоначально отступить и посол в Афганистане Ф. Табеев. Вот фрагменты из его донесения, которое он сделал в Москву в июне 1980 года:

«…В последнее время организационная, массово-политическая и военная работа приводит к известной консолидации рядов НДПА, расширению связей руководства с населением, определенной стабилизации положения в ряде районов…

Руководство ДРА начало активизировать меры по закреплению достигнутых военных успехов путем создания на местах партийных и государственных органов, налаживания политико-массовой работы…

Табеев».

Во-первых, говорить о каких-то военных успехах в то время было просто неудобно. Их не было. Разве это военный успех, когда советская воинская часть прибыла в какой-то населенный пункт, стала там гарнизоном и, обороняясь, отбивает нападение мятежников? Тем более далеко от истины закрепление этих «успехов» и создание на местах партийных и государственных органов. Фактически же в населенный пункт вместе с войсками прибывало так называемое «Оргядро» в составе партийных и государственных работников, которые объявляли, что они – власть. Но все их видят впервые, никто их не знает, никто их не хочет, и они вызывают только удивление и отторжение. Мало того, эти действия вызывали возмущение и центральной властью, которая направляла эти «Оргядра» в провинции и далее – в волости и уезды.

Хотя было понятно, что власть на местах должна состоять из местных авторитетов, с которыми Центр обязан заключить какие-то договора (соглашения) на обоюдовыгодных условиях. Опираясь на эти органы, центральная власть могла бы постепенно внедрять и своих посланцев, а представителей провинций брать к себе в Кабул, в центральные органы. Но ничего этого не было. Хотя, как видно из процитированного выше документа совпосла, пока были донесения, в которых желаемое выдавалось за действительное.

А вот практически в это же время штаб 40-й армии докладывает своему руководству в Ташкент, а последний – в Генштаб (тоже фрагменты):

«…Наряду с вооруженными действиями контрреволюции постоянно совершенствуется враждебная агитация. В политическом плане характерно усиление антиправительственной и антисоветской пропаганды. Специальные идеологические группы исламских комитетов стремятся дезориентировать массы крестьян, посеять недоверие к революционному правительству ДРА и демократическим преобразованиям, проводимым в стране. Значительные усилия предпринимаются для дискредитации советских войск. Отмечаются случаи, когда мятежники грабят и убивают население под видом советских солдат (моджахеды стали использовать нашу военную форму одежды).

Используя методы террора и запугивания, играя на религиозных и национальных чувствах, контрреволюция оказывает сильное влияние на значительную часть населения страны…»

Как видите, здесь уже другие оценки. И они были ближе к истине.

Надо добавить, что, по данным штаба армии, резко активизировался террор моджахедов в отношении местных жителей, которые поддерживали органы власти, и, конечно, в первую очередь в отношении самих представителей этой власти. Если в апреле 1980 года было совершено 38 террористических актов и погибло 63 человека, то уже в мае того же года было 112 случаев террора, при этом был убит 201 человек.

Надо иметь в виду, что общая активизация мятежников, конечно, находилась в полной зависимости от действий США, Пакистана и других стран, которые широко их финансировали, обеспечивали всем необходимым и всячески подталкивали к боевым действиям.

Вот одно из донесений наших разведывательных органов, сделанное в адрес советского руководства в сентябре 1980 года:

«30 января 1980 года в США прибыла группа афганцев (48 человек) из состава контрреволюционных группировок. Она направлена для военной подготовки на базах Вооруженных сил США в Техасе и Калифорнии.

В марте с целью добычи развединформации, в частности, получения сведений о новых аэродромах, местах дислокации советских войск, а также „фактов“ применения ими химического оружия, в Афганистан при содействии со стороны регулярной пакистанской армии переправились военнослужащие США Дейвер и Кимпен Джордж.

В марте в районе деревни Сарабруд (40 км от Кветты, Пакистан) завершено строительство американского учебного центра по подготовке афганских контрреволюционеров. В центре работают около двадцати американских советников, которые обучают афганцев тактике и методам ведения партизанской войны. После подготовки лица, показавшие наиболее высокие результаты, направляются для продолжения учебы в США сроком на один год.

В апреле конгресс США проголосовал за выделение „прямой и открытой помощи“ мятежникам (15 млн долларов), официально узаконив вмешательство во внутренние дела суверенного государства – члена ООН…

Посол США в Пакистане Хинтон в апреле заявил на совещании с лидерами афганской контрреволюции в Пешаваре о готовности США увеличить финансовую и военную помощь контрреволюции при условии ее объединения в единый фронт.

В апреле ВВС США в Пешавар доставлено около 4000 химических гранат, которые были распределены между представителями мятежников для использования в боевых действиях на территории ДРА.

В районе Мусан (15 км южнее Кабула) американские советники и специалисты принимают непосредственное участие в обучении мятежников тактике ведения боевых действий. В лагере „Ламбар-2“ в населенном пункте Варсак (район Пешавара) работают инструкторами два американца.

С марта по июнь США поставили афганской контрреволюции вооружения на сумму 4,5 млн долларов…»

Только из этой информации видно, что наша разведка работала отменно и с достоинством носила название советской разведки. Несомненно, в Афганистане присутствовала и стратегическая, и оперативная, и тактическая разведка. При этом, как ни странно, каждая из них имела свою агентурную сеть. Даже командир батальона спецназа имел широкую сеть своих агентов среди местного населения. Одни ему представляли достоверные данные, другие подсовывали «дезу», которую создавали мятежники, и если командир использовал ее, то нес потери. А были случаи, когда и попадал в засаду.

В принципе все данные войсковой и агентурной разведки сосредоточивались в разведывательном отделе штаба 40-й армии. Они поступали: из Главного разведывательного управления Генштаба (из Москвы) – это в основном данные по Пакистану, Ирану, замыслам США, поставкам Китая и Саудовской Аравии, о планах «Альянса семи» (так называлась коалиция семи главарей оппозиционных афганских партий, расположенных на территории Пакистана); из разведывательного управления штаба ТуркВО, который имел разведывательные центры, проводил радиоперехват и т. д.; из разведывательных органов советских представительств КГБ, МВД в Афганистане; из совпосольства; от своего разведывательного центра и, наконец, из подчиненных войск – дивизий, бригад, отдельных полков. Обширные данные давали наша воздушная (самолеты и вертолеты) и радиотехническая разведки.

Кроме того, разведотдел 40-й армии, конечно, использовал разведывательные данные наших афганских друзей – Генштаба, МГБ, МВД, МИД, правительства, общественных организаций. В эту же систему поступали и разведданные от нашего советнического аппарата.

В такого типа странах, как Афганистан, большое значение имеют слухи. Они, как правило, распространяются на базаре. Разведчик, отлично зная язык (пушту и дари), переодевшись в соответствующую одежду и побродив по базару несколько часов (естественно, что-то покупая или продавая), может собрать данные, начиная от заговора в Кабуле, группировки мятежников в основных районах страны, замыслах «Альянса семи» до состояния здоровья короля Захир Шаха (проживающего в Италии), тяжбы президента США Картера с конгрессом и состояния здоровья Л.И. Брежнева.

Конечно, все данные, которые к нам поступали от наших друзей-афганцев, аккумулировались в разведотделе штаба 40-й армии, тщательно перепроверялись, поскольку среди них было много не только ложных, но, как подтвердила практика, и умышленно ложных, провокационных, имеющих целью опорочить советских людей. Например, давались точные координаты здания (в соответствующем населенном пункте), в котором такого-то числа в такое-то время якобы собираются главари банд провинций для обсуждения планов своих дальнейших действий. Мы немедленно делаем аэросъемку, проводим дешифрование и видим, что это либо мечеть (а в указанное время там будет проходить молебен), то ли школа, либо больница и т. д.

Но разоблачить источник «дезы» было практически невозможно, потому что он, конечно, в свою очередь, ссылается на другого, а тот на третьего и т. д. Поэтому все, что исходило от афганцев, очень тщательно перепроверялось. Для оперативного принятия решений по полученным совершенно свежим разведывательным данным в Центре боевого управления 40-й армии ежедневно в 6.30 собирались представители всех разведорганов наших представительств, имеющихся в Афганистане. Афганцев представляли наши советские советники. В создание этой системы анализа данных и принятия решений много труда вложили генералы Родионов, Дубынин, Громов, Греков, Пантелеев. В последующем все это совершенствовалось, но основу заложили они. Такая система полностью себя оправдала. А учитывая, что в течение суток появлялись новые данные, новые цели, в том числе особо важные, и по ним надо было принимать решения в реальном масштабе времени (и это делали: в армии – командарм, в дивизии – командир дивизии и т. д.), то можно представить, как сверхоперативно и эффективно выполнялась вся эта работа. Руководил утренним анализом, как правило, начальник штаба армии. Он же и принимал решения, о которых докладывал командующему армией и в нашу Оперативную группу Министерства обороны СССР. Если предстояли и назревали действия особой важности, то на эту координацию приходил я или командарм. Иногда я приглашал и Главного военного советника. Систематически раз в месяц мною (если я был в Кабуле) все собирались в Центре боевого управления: кратко подводились итоги, давалась принципиальная ориентация на перспективу, в том числе о предстоящих боевых действиях, которые проводились совместно советскими и афганскими войсками. Если боевые действия проводились только нашими войсками, то мы ориентировали афганский Генштаб только в день начала боевых действий. Раньше это делать было нельзя, так как оппозиция узнавала об этом немедленно: в Генштабе, как и во всем государственном аппарате, было много лазутчиков оппозиции, но разоблачить их было практически невозможно. Особое внимание уделялось войсковой разведке на поле боя. Она велась всеми заставами – а их в разное время было от 500 до 580, которые охраняли главные коммуникации страны и особые объекты. А также подразделениями спецназа и разведывательными органами полков, бригад и дивизий, которые выходили на боевые действия. В Афганистане было правило – не начинать боевых действий, пока не будет достоверных данных о противнике и пока не будут выставлены блокпосты на маршрутах выдвижения наших войск и в районе их расположения, которое будет исходным для действий.

Эти блокпосты обязаны были вести круглосуточно круговую разведку и своевременно докладывать полученные данные. Эти посты обязаны также охранять соответствующий участок дороги или объект от возможного нападения мятежников, уничтожать огнем все, что могло представлять опасность для наших войск.

Правила и порядок наших действий складывались исходя из того, что собой представлял противник. В связи с этим необходимо дать следующие пояснения.

Бандформирования и их действия

Формирования мятежников, как правило, комплектовались из числа деклассированных элементов города и деревни, дезертировавших из афганской армии военнослужащих, а также наиболее отсталой и неграмотной части населения, беспрекословно и слепо подчиняющейся муллам, вождям и авторитетам.

Для военной подготовки мятежных банд и отрядов на территории ДРА, Ирана и особенно Пакистана была создана сеть специальных учебных центров и военизированных лагерей, в которых под руководством иностранных инструкторов и специалистов было достаточно хорошо организовано обучение личного состава формирований.

Программа обучения включала: изучение формы и методов ведения партизанских боевых действий в горно-пустынной местности, зеленых и кишлачных зонах; минно-подрывное дело; организацию и устройство засад; изготовление и практическое применение самодельных боеприпасов и взрывных устройств (мины, бутылки с зажигательной смесью, «сюрпризы» и т. п.). Особое место в программе отводилось идеологической обработке личного состава бандформирований, контактам с мирным населением и насаждению агентуры в ВС ДРА.

Срок подготовки в центрах и лагерях составлял от одного до трех месяцев, в зависимости от уровня общего развития и профиля подготовки обучаемых. Руководителями и инструкторами учебных групп являлись наиболее подготовленные в военном отношении лица (в основном из числа бывших офицеров и сержантов афганской армии), а также инструкторов ряда империалистических стран, в том числе американцев.

Учебные центры и военизированные лагеря располагали необходимыми пособиями и материалами для качественной подготовки формирований. Численность контингента в каждом центре (лагере) составляла в одном потоке от 150 до 200, а в крупных центрах – от 1500 до 2000 человек.

После завершения курса обучения мятежники разбивались на группы и отряды. Созданные бандформирования приступали к целенаправленной подготовке для заброски на территорию ДРА. Им выдавали оружие и боеприпасы, другие предметы экипировки. С ними тщательно изучали маршруты движения, порядок преодоления границы и пограничной зоны.

Переход через границу осуществлялся, как правило, на нескольких участках группами по 10–15 человек с соблюдением мер маскировки и безопасности. После проникновения на территорию ДРА группы сосредоточивались в заранее выбранных районах, а затем выдвигались к месту сбора всего отряда (формирования).

Здесь их встречали специальные эмиссары. После чего проводилась подготовка к движению в назначенный район, определялись задачи для действий (до этого район не раскрывался).

Для приема банд и оружия из Пакистана в приграничных районах ДРА, в труднодоступных районах местности создавались специальные перевалочные базы. На их территории оборудовались склады хранения запасов оружия, боеприпасов, продовольствия и другого имущества, которое использовалось для обеспечения отрядов мятежников, а также для доставки его через границу на автомашинах, вьючных животных и с помощью людей из числа местных жителей. Базы охранялись специальными вооруженными группами. Прибывающие на базу формирования полностью оснащались оружием, боеприпасами, запасом продовольствия, одеждой.

На территории ДРА в районах действий бандформирований создавались временные склады оружия, боеприпасов и продовольствия для удовлетворения текущих потребностей боевых групп и отрядов.

При этом запасы продовольствия часто пополнялись путем насильственного его изъятия у местного населения (а с 1986 года отмечались случаи платы денег) или захвата колонн с продовольствием на магистралях.

Склады оборудовались в пещерах, в горных массивах, мечетях, заброшенных крепостях (в специальных нишах). Районы расположения наиболее крупных складов охранялись отрядами мятежников и прикрывались от воздушных налетов крупнокалиберными зенитными пулеметами (ДПК), а позже – и переносными зенитно-ракетными комплексами. Организационная структура вооруженных формирований противника определялась целями и задачами, которые они будут выполнять, степенью их оснащения вооружением и характером руководства.

Низшим звеном была группа в составе от 15 до 50 человек. Группы объединялись в отряды, насчитывающие от 50 до 150–200 человек. Несколько таких отрядов составляют бандформирование, численность которого могла достигать 500–600 человек и более.

Хотя по сути своей все эти душманские подразделения являлись бандами, о чем свидетельствовали их зверские действия по отношению к населению. Отряд или бандформирование располагались, как правило, в нескольких районах.

Объединения этих группировок или достаточно крупных банд, действующих на территории одной или нескольких провинций, иногда в планах мятежников именовались «фронтом», который имел общее политическое и военное руководство.

Лидеры афганской контрреволюции считали, что с учетом специфики вооруженной борьбы, физико-географических условий района боевых действий, основными организационными единицами вооруженных бандформирований должны являться небольшие по численности группы и отряды, оснащенные легким стрелковым оружием ближнего действия (винтовки, карабины, автоматы, пулеметы, РГ), а также бутылками с зажигательной смесью, ручными гранатами, минами различных типов и назначения, плюс фугасами и «сюрпризами». Действуя методом внезапных ночных налетов и нападений, они способны были наносить ощутимый урон регулярным правительственным войскам, подразделениям МВД, уничтожать важные военные, экономические и административные объекты.

Некоторые попытки таких действий против подразделений 40-й армии заканчивались для них провалом. Поэтому против наших войск они, как правило, ограничивались массированными обстрелами реактивными снарядами издалека. А что касалось наших застав, то против них применялось все, что было в их арсенале.

Более крупные формирования (банды) могли иметь на вооружении крупнокалиберные пулеметы, минометы, автоматические винтовки и многозарядные карабины, КВ и УКВ радиостанции, легковые и иногда грузовые автомобили. В отдельных случаях банды располагали незначительным количеством бронеобъектов. Из-за отсутствия подготовленных специалистов, ГСМ, запасных частей и ремонтного фонда мятежники в большинстве случаев при захвате в бою БТР, БМП, орудий полевой артиллерии стремились уничтожить их на месте.

Опыт ведения боевых действий показал, что мятежники достаточно хорошо владеют имеющимся оружием, умело применяют его в бою, особенно ДШК и минометы. Группа в составе 50–60 человек обычно имела один-два пулемета ДШК и один-два миномета, безоткатные орудия. Уже в 1985 году из-за рубежа начали поступать более современные типы вооружения, в том числе ПТУРы, переносные зенитно-ракетные комплексы и реактивные установки, что повысило возможности мятежников в борьбе с бронетранспортерами, самолетами, вертолетами и дало возможность производить дальние обстрелы военных объектов реактивными снарядами (до 15–20 километров).

Руководителями групп, отрядов и бандформирований являлись, как правило, лица, прошедшие специальную подготовку, хорошо знающие местность, нравы и обычаи местного населения. Часто ими оказывались муллы.

В целом контрреволюционные силы, действовавшие на территории ДРА, имели определенную структуру политического и военного руководства. Их основу составляли исламские комитеты, которые создавались из числа местных влиятельных религиозных служителей, бывших феодалов и землевладельцев. Возглавляли их в большинстве случаев главари, прошедшие специальную подготовку в Пакистане или Иране.

Как правило, исламские комитеты состояли из отделов: управленческого, партийного, военного, хозяйственного и финансового.

Исламские комитеты нескольких кишлаков или волостей подчинялись центральному исламскому комитету, который создавался в уезде. Наиболее крупные из них объединялись в союзы, деятельность которых распространялась на значительную территорию.

В состав союза могли входить три – семь исламских комитетов.

Руководство контрреволюционных сил координировало работу комитетов и союзов путем направления в их адрес указаний и распоряжений, а также периодического созыва совещаний руководителей этих органов за рубежом.

Исламские комитеты вели активную подрывную работу среди населения и личного состава Вооруженных сил ДРА. Главное направление этой работы – организация и проведение широкомасштабной антиправительственной и антисоветской пропаганды с целью идеологической обработки населения и личного состава армии, вовлечения их в вооруженную борьбу против правительства ДРА и войск.

Эти органы занимались также распределением вооружения, осуществляли набор мужского населения в бандформирования, координировали их боевую деятельность, устанавливали и собирали налог с местных жителей, занимались вербовкой в контрреволюционные исламские организации.

Объектами особого внимания исламских комитетов являлись Вооруженные силы ДРА. Исламские комитеты проводили среди военнослужащих соединений и частей афганской армии исключительно активную идеологическую работу с целью их морального разложения, отказа от участия в боевых действиях и перехода на сторону контрреволюции.

Эти комитеты делали все, чтобы препятствовать набору молодого пополнения в армию. Угрозами и силой они заставляли молодежь призывного возраста уходить из кишлаков и городов в горы, а также насильно вербовали их в бандформирования.

Подрывная деятельность исламских комитетов, несомненно, оказывала серьезное влияние на внутриполитическую обстановку и экономическое положение ДРА. Особый упор они делали на использование религии в качестве основного идеологического оружия в борьбе против народной власти.

Говоря о тактике действий отрядов мятежников, следует отметить, что они, как правило, избегали прямых столкновений с силами регулярных войск.

В труднодоступных горах противник создавал специальные базовые районы с хорошей многоярусной системой огня и заграждений. В них оборудовались склады оружия, боеприпасов, продовольствия, а также убежища и укрытия для личного состава. Важное значение придавалось проведению диверсионно-террористических актов, созданию разведывательной агентурной сети в партийных и государственных органах страны.

Опыт боевых действий свидетельствовал о том, что вооруженные формирования контрреволюционных сил изменяли тактику действий в зависимости от поставленных целей и решаемых задач, стремились раствориться среди местного населения, что существенно осложняло борьбу с ними.

Наиболее упорное сопротивление мятежники оказывали при обороне своих базовых центров, расположенных в труднодоступной местности. Здесь они оборудовали систему опорных пунктов и узлов сопротивления с широким использованием естественных и искусственных укрытий в скальном грунте, создавали многоярусную систему огня и заграждений.

На всех господствующих высотах, как правило, готовились позиции пулеметов ДШК, ЗПУ, которые обеспечивали ведение огня по воздушным и наземным целям. Между опорными пунктами устраивались запасные и отсеченные позиции, ходы сообщения и пути маневра.

Особенно мощную оборону противник создавал на входах в ущелья (долины), где находились базовые центры. Все подступы к ним минировались, дороги подготавливались к разрушению, организовывались разведка и охранение. Наблюдательные посты располагались буквально на удалении 50—100 метров друг от друга и имели между собой визуальную связь.

Характерной чертой являлась организация двойного, а иногда и тройного охранения с целью оказания нарастающего сопротивления наступающим войскам. В этом случае первая группа охранения, обстреляв противника, быстро отходила на следующий рубеж, где соединялась со второй группой. Затем обе группы, отстреливаясь, отходили на третий рубеж охранения.

В глубине обороны располагались маневренные боевые группы, предназначенные для действий на угрожаемых направлениях, а также выхода во фланг и тыл боевых порядков наступающих подразделений.

Используя разрывы в боевых порядках войск, мятежники под покровом темноты просачивались в населенные пункты и с рассветом открывали огонь по тылам и флангам войск.

В отдельных случаях, потеряв господствующие высоты, противник предпринимал попытки вновь овладеть ими. С этой целью он проводил контратаки силами 80—100 человек при поддержке огня ДШК и минометов. Склады и штабы располагались, как правило, в центре базового района, в естественных или искусственных укрытиях. Они защищались огнем ДШК и обычных пулеметов. Для размещения крупных банд и отрядов использовались долины рек (как это было с рекой Фарахруд, о чем упоминалось), представлявшие собой наиболее выгодные в тактическом отношении районы. Наличие прилегающих к долине ущелий позволяло мятежникам осуществить быстрое сосредоточение. Кроме того, противником учитывалось и то, что долина, расположенная в верховьях реки, оканчивается, как правило, высокими, труднодоступными горами. Поэтому она не может быть блокирована наземными войсками. В ряде случаев исключалось применение для этой цели и воздушных десантов. В ходе ведения боевых действий в районах, насыщенных ирригационными сооружениями, мятежники широко применяли затопление местности. Это существенно затрудняло, а иногда даже делало невозможным использование боевой техники. При возникновении угрозы окружения и полного уничтожения мятежники отводили свои основные силы на запасные позиции, а при необходимости – и в горные или другие районы, оставляя для прикрытия боевые группы, которые с фанатичным упорством обороняли занимаемый рубеж. Примером, убедительно подтверждающим это, были действия отряда Ахмад Шаха. Небольшие по численности вооруженные отряды и группы могли располагаться даже непосредственно в населенных пунктах. Маскируясь под местное население, они успешно укрывались от ударов авиации и действий войск. В отдельных случаях (если к этому способствовала общая военно-политическая обстановка) населенные пункты подготавливались к обороне. Вдоль улиц и на площадях отрывались траншеи полного профиля со стрелковыми ячейками, перекрытыми участками и блиндажами. Создавались завалы из глыб камня. Оборудовались доты, имевшие две-три и более амбразур. В дувалах (глинобитных заборах) и развалинах пробивались бойницы. Подступы к населенному пункту и огневым точкам минировались противотанковыми и противопехотными минами, там же устанавливались фугасы. Особое значение мятежники придавали ведению активных боевых действий на дорогах. На маршрутах движения они устанавливали мины, часто управляемые. Устраивали разрушения отдельных участков дорожного полотна – отрывали поперечные канавы, рвы, искусственно сужали проезжую часть, устанавливали преграды, например, переворачивали на дороге большегрузные автомобили. Колонна правительственных войск, бывало, упиралась в это противодействие и останавливалась, а моджахеды ее расстреливали.

Для укрытия непосредственно в придорожной полосе, на берегах рек и каналов они использовали специально оборудованные бункеры. Как правило, в местах завалов, разрушенных дорог, вблизи заминированных участков устраивались засады, при этом они старались обеспечить скрытность действий, защиту и широкий маневр в тыл или на фланги.

Находящееся в засаде подразделение противника разбивалось обычно на несколько групп. Одна из них осуществляла наблюдение. Вторая предназначалась для захвата пленных, техники, вооружения и имущества. Третья организовывала перехват подошедших подкреплений, вступая с ними в бой.

При приближении колонны к месту засады специально выделенные стрелки-снайперы открывали огонь по водителям и старшим машин. Обстрелу могли подвергаться одновременно голова, середина и хвост колонны. Для борьбы с бронетранспортерами, находящимися в составе колонн, применялись гранатометы и крупнокалиберные пулеметы – они вели огонь по колесам. Остановившиеся бронетранспортеры уничтожались огнем гранатометов. Когда раздавался сигнал окончания нападения и начала отхода, моджахеды в этот момент могли еще применять и минометы. Иногда они использовали специальную отвлекающую группу, которая располагалась впереди основных сил засады. Открыв внезапный огонь, такая группа обычно стремилась сковать боем подразделения охраны колонны. Затем, отходя и привлекая внимание к себе, она втягивала за собой и прошедшую вперед, уже без охранения, основную колонну. Последняя попадала под огонь главных сил засады противника и несла большие потери.

При организации засады в населенных пунктах бандформирования располагались скрытно за дувалами, в домах и других строениях, стараясь не обнаруживать себя. Беспрепятственно пропустив разведку и органы охранения, засада в упор расстреливала главные силы колонны, ведя огонь из бойниц, окон и дверей домов. Огонь сосредоточивался в основном по автомобилям, перевозящим личный состав, а также по огневым средствам.

Организуя нападение на населенный пункт, объект или район (гарнизон) дислокации войск, душманы могли действовать укрупненными группами и отрядами численностью в несколько сот человек. Осуществляя нападение, мятежники стремились обычно с ходу овладеть объектом атаки. Но первоначально они захватывали близлежащие господствующие высоты, перекрывали подходы, создавали таким образом видимость окружения. В последующем они вели обстрел объекта нападения с высот, из-за укрытий – с целью деморализации обороняющихся и прекращения сопротивления.

В случае захвата населенного пункта душманы осуществляли показательные расстрелы и казни представителей местной власти, партийных активистов, интеллигенции. Грабили население и поджигали здания. Иногда устраивали показательную казнь с пытками.

Как правило, при подготовке к нападению противник проводил тщательную разведку. Разведчики действовали с близкого расстояния под видом пастухов, кочевников, сельскохозяйственных рабочих. С этой целью использовались осведомители из числа местных жителей и переодетые в женское платье бандиты.

Особую роль афганская оппозиция отводила проведению диверсионных и террористических актов. В основном их объектами являлись линии связи и электропередач, государственные и культурно-просветительные учреждения, хозяйственные предприятия, сотрудники партийных и местных органов власти, представители интеллигенции.

Диверсии проводились силами специально подготовленных групп (отрядов) различной численности и, как правило, с наступлением темноты. Группа (отряд) обычно разделялась на части, каждая из которых выполняла свою задачу. Первая совершала нападение на охрану объекта или отвлекала ее на себя. Вторая (техническая) – осуществляла диверсию непосредственно на объекте. Третья предназначалась для наблюдения за обстановкой и ведения боя с подкреплениями.

Часто с целью маскировки и дискредитации народной власти и ВС при проведении диверсий и террористических актов мятежники использовали форму военнослужащих. Важно отметить, что бандформирования постоянно перемещались из одного района в другой, чтобы создать ложное представление о наличии большого количества вооруженных групп и отрядов на территории уезда или провинции. Одновременно с этим достигалась и другая цель – уменьшалась вероятность поражения формирований от ударов авиации, вертолетов и наземных войск.

Группам и отрядам мятежников запрещалось устраивать ночевки в одном районе (месте) более одного раза, а также организовывать их там, где банда находилась в дневное время.

Ночное время использовалось для совершения маршей или перемещения в район предстоящего нападения. Маршруты движения при этом тщательно изучались.

О некоторых методах и способах ведения боевых действий и некоторых операциях. Наши потери

Методы и способы действий во многом зависели от местности, на которой приходилось вести бой: равнина это или населенный пункт, пустыня или ледник, просто горы или скалы и ущелья, слегка поросшая жидким полусухим кустарником местность или буйная «зеленка» (так называли солдаты виноградники и т. п.), где за каждой веткой сидит моджахед с автоматом или гранатометом.

В начале афганской эпопеи, особенно в 1981–1983 годах, основную тяжесть боевых действий несли на себе наши войска. Но по мере укрепления Вооруженных сил Афганистана, то есть правительственных войск, последние все больше и больше включались в совместные с советскими войсками операции. А уже с конца 1985 и особенно в 1986 году и далее советские войска в основном помогали афганцам, поддерживали их действия артиллерией и авиацией, а мотострелки или десантники находились рядом – в одном-полутора километрах за передовыми подразделениями афганских подразделений или блокировали район, памятуя, что боевые действия должны вестись между афганцами, а не между нами и афганцами-моджахедами. Со временем афганские войска начали кое-где уже самостоятельно проводить боевые действия. Правда, перехват караванов осуществлялся нашим войсковым спецназом, и отдельные операции проводились на равных.

В советских войсках в Афганистане все больше и больше укреплялся принцип – не допустить потерь среди личного состава наших частей, избегать жертв среди населения. Опираясь на официальный документ, изданный Генеральным штабом ВС СССР под руководством генерал-полковника Ф. Кривошеева, на основе достоверных архивных данных (Гриф секретности снят. М.: Воениздат, 1993. С. 405), можно сделать вывод, что самые высокие потери были в период с марта 1980 и по апрель 1985 года, то есть за 62 месяца, погибло 8945 человек (или 144 человека в месяц). С мая 1985 по декабрь 1986 года, или за 20 месяцев, было убито 2700 наших военнослужащих (или 135 человек в месяц), а за период с января 1987 (начало политики национального примирения) по февраль 1989 года, то есть за 26 месяцев, потери составили 1945 человек (или менее 75 человек в месяц). Другими словами, начиная с 1985 года и до конца войны, каждый год потери, по сравнению с предыдущим, были в полтора и даже в два раза меньше. Это в первую очередь потому, что методы действий были принципиально другими. И если кто-то думает, что опыт участника Великой Отечественной войны для Афганистана устарел, тот глубоко ошибается. Боевой опыт невозможно переоценить, где бы и в какое бы время он ни приобретался. Главное – чтобы носитель этого боевого опыта мог творчески его применять уже в новых условиях. Афганская война началась через 34 года после Великой Отечественной. А Суворов первый боевой опыт получил в 1756 году и лишь через 43 года совершил знаменитый Швейцарский переход (1799).

И вот, говоря о потерях и о нашем к этому отношении, очень странно слушать предвзято сделанные выводы по этому поводу людей, которые и близко не были в Афганистане и не имели какого-либо отношения к войне, а свои заявления делают понаслышке.

Например, 8 ноября 1998 года в полночь по телеканалу НТВ в прямом эфире беседовали Станислав Сергеевич Говорухин и известный антисоветчик телекомментатор Киселев. Последний всячески изощрялся, чтобы Говорухин хотя бы чуть-чуть похаял 70 лет Советской власти. А тот ни в какую – у него о прошлом самые теплые воспоминания и особенно о комсомоле. «Я со своими друзьями студентами-однокурсниками объехал всю нашу страну. Разве это возможно сейчас сделать?» – воскликнул известный кинорежиссер.

Но Киселев все-таки нашел слабое место у Станислава Сергеевича – Великая Отечественная война. Видимо, сказалось недостаточное знание истории. Ну не знает Говорухин, как добывалась победа, вот и сказал, что «все эти генералы вместе с Жуковым и Сталиным ничего не стоят. Это наш героический народ добился такой Великой победы. Но наш народ по причине бездарности… этих полководцев потерял 35 миллионов человек!..». Вот видите, даже этому умному, талантливому человеку вбили в мозги всю эту чушь, и он уже не может отказаться от лжи. Сам факт огромной роли полководца в сражении, военной операции и в войне в целом неоспорим. Александр Македонский провел свое войско с Балканского полуострова по всему Ближнему и Среднему Востоку (в том числе через Афганистан) и завоевал западную часть Индии. Это тысячи километров! Что, войско само могло сорганизоваться и совершить этот поход, без предводителя? Так и в битве наших предков на Чудском озере с тевтонскими псами-рыцарями: не было бы Александра Невского – не было бы и победы. Не было бы Дмитрия Донского – не было бы и победы над Золотой Ордой. Не дала бы наша земля Михаила Кутузова – неизвестно, чем бы кончилась Отечественная война 1812 года. Не было бы Сталина, а на его месте сидел бы Горбачев или Ельцин – попали бы мы в рабство уже тогда, в 40-е годы…

А что касается потерь, то они выглядят следующим образом (цитирую «Гриф секретности снят», с. 128 и 131): «…общие прямые людские потери страны за все годы Отечественной войны оцениваются почти в 27 млн человек.

Фактически число безвозвратных военных потерь – 8 668 400 человек, в том числе не вернулось из плена (погибло, умерло, эмигрировало в другие страны) – 1 783 300 человек». Вот так! А если эти цифры сопоставить с противником, то в этом же документе (с. 392) говорится, что Германия и ее союзники потеряли 8 649 500 человек, из них почти 7 млн – немецкие войска, а остальное – их союзники. Да, большое число людей мы потеряли в начальный период войны. Но это далеко не те цифры, что у С.С. Говорухина.

Тему о потерях, но теперь уже в Афганистане, полезно продолжить. Как-то выступая на съезде народных депутатов СССР, уважаемый академик А.Д. Сахаров сказал, что он осуждает ввод наших войск в Афганистан. А потом, говоря о наших потерях в этой стране, начал нести такую околесицу, что было стыдно слушать. Он заявил, что якобы имели место случаи, когда наши боевые вертолеты своим огнем (разрывными снарядами и пулеметами) полностью уничтожили наших же солдат и офицеров, которые попадали в окружение. Делалось это якобы для того, чтобы наши военнослужащие не попали в плен. Вначале я подумал, что Андрей Дмитриевич «выдал» это, не подумав. Видимо, кто-то буквально перед выступлением подсунул ему этот факт, а он, не проверив, воспользовался им. Однако это оказалось далеко не так. Когда я начал разбираться, то мне сказали, что у Сахарова это уже не первое выступление на эту тему, и дали мне видеокассету (я ее храню и сейчас). Оказывается, об этом же он говорил и на пресс-конференции в Канаде. И это была не просто откровенная ложь, но и гнусная клевета на наши Вооруженные Силы, на советских офицеров. В то же время у меня не укладывалось в голове – как мог опять же умный человек поверить в этот бред? Но если он действительно поверил, то это беда. Человек такого уровня – и вдруг совершенно не знает реальной жизни, не имеет ни малейшего представления об Афганской войне! Скорее всего, он оказался орудием в руках политических проходимцев, работающих на американцев. И, сожалея об этом, я задался целью как-нибудь при удобном случае повидаться с ним и раскрыть ему глаза. Увы, я опоздал. Смерть безвременно унесла А.Д. Сахарова. Жаль его, конечно, и как человека, и как ученого, и как политика, и как истинного демократа. Ведь если стряхнуть с него разную псевдодемократическую «шелуху», то зерно-то, оказывается, у него социалистическое. Вот почему «демократы» сегодняшнего дня «забыли» о нем. Но вернемся к методам и способам боевых действий в Афганистане. Они находились в зависимости от видов боевых действий. На этом фоне покажу и некоторые операции, которые были проведены с моим участием.

Во время пребывания в Афганистане фактически каждый наш солдат и офицер без преувеличения всегда и везде должен был быть готов к бою. Основные виды боевых действий – наступление и оборона – имели много различных особенностей, тонкостей, которые характерны были только для Афганистана. Но хотелось бы, чтобы читатель хотя бы мысленно проникся тем чувством, которое испытывал каждый из нас в Афганистане. Когда находишься в своем советском военном городке, немного расслабляешься, чувствуя потенциальную силу большого коллектива, – какая бы банда ни напала, она обязательно получит по зубам. Вот почему и у нас, в Оперативной группе, на каждого офицера и генерала были не только пистолет, но и автомат с заряженным магазином, а также по несколько ручных гранат. Но когда выходишь или выезжаешь за пределы этого городка, весь внутренне собираешься – надо быть всегда готовым к отражению внезапного нападения. Ты весь – как сжатая пружина: улицы это Кабула, или скалы ущелья Панджшер, или пустыня Марго. Итак, где бы воин ни находился, он обязан быть готовым вступить в бой. Ниже мы рассмотрим эти ситуации (застава, проводка колонн, засада, перехват караванов, захват и ликвидация баз душманов, «прочесывание» местности или населенного пункта и т. д.) и разберем подробно необходимые при этом действия. Застава – это важнейший элемент в нашей общей военной и социально-политической системе, которая сложилась с вводом советских войск в Афганистан. Как правило, застава «стояла» так, чтобы могла видеть всё и всех, простреливать весь охраняемый участок дороги, все подступы к охраняемому объекту, а также держать все подступы к ней под прицельным огнем (а складки местности «доставать» из миномета). Все вокруг минировалось, устанавливались различные инженерные заграждения. Остается лишь одна тропа-дорога (редко две), по которой застава общалась с внешним миром, но на ночь и она закрывалась заграждениями. Застава обносилась сплошной мощной каменной или глинобитной стеной. Все помещения внутри заставы пристраивались к этому ограждению и максимально укреплялись, особенно сверху (от реактивных снарядов). Помещения, как и огневые точки (позиции минометов), соединялись ходами сообщения. Все виды оружия пристреляны на местности. Так что если я давал вводную: «Вот из-за этой скалы (показывал на местности) выдвигается до двадцати человек душманов. Действуйте!» – командир сразу же заранее условленными сигналами давал команду открыть огонь на поражение. Как правило, все получалось нормально. Но при проверке бывали и конфузы – с первых выстрелов «противник» не поражался, поэтому в этих случаях проверялась практически вся система огня. Каждая застава имела как минимум месячный, но обычно трехмесячный запас боеприпасов, горючего, продовольствия, медикаментов, а также запасные комплекты аккумуляторов, запасные части к оружию и боевой технике. В конце 1986 года перед командованием армии мною была поставлена задача сделать каждую заставу неприступной крепостью. И мы делали это, и сделали многое, особенно в бытность командования армией Б.В. Громовым. Мы понимали, что вечно на афганской земле не будем, поэтому поначалу на всем лежала печать временности. И заставы выглядели убого, как курятники. Да, техника и вооружение были установлены на позициях, для личного состава отрыты окопы и кое-где построены блиндажи. Однако жить и служить в таких условиях месяцами и годами было нельзя. Кроме того, мы отдавали себе отчет в том, что, построив добротную заставу, мы, уходя, оставим ее правительственным войскам. А что потребуется охранять коммуникации и после нас – в этом сомнения не было: некоторые кишлаки только и жили за счет дороги (нападали и грабили). Правда, быт мы старались организовать даже в тех условиях. На каждой заставе было все: помещения для отдыха, досуга, столовая, кухня, санузел, банька, там же прачечная, склады, мастерская. На каждой заставе – обязательно радиоприемник, а на больших и недалеко расположенных от крупного центра – и телевизор. Но самое главное – были отлично оборудованы и защищены позиции для всех видов оружия.

Как-то президент Наджибулла попросил свозить его на какую-нибудь из застав, которая стоит на подступах к Кабулу. Поехали мы на заставу номер 31 – это в 10 километрах восточнее столицы. От основной магистрали на высотку, где располагалась застава, шла отличная гравийная дорога, по которой можно было проехать и на «мерседесе». Сама застава внешне представляла настоящую крепость. Мощная, из бетонных конструкций трехметровой высоты стена шла по всему овальному периметру. Наверху пробиты бойницы, через которые можно стрелять из стрелкового оружия. Массивные металлические ворота. Вокруг стены, с ее внешней стороны, свои позиции в окопах заняли три танка, три боевых машины пехоты и четыре 122-мм гаубицы на прямой наводке. Позиции же для минометчиков были оборудованы внутри заставы.

Уже внешний осмотр заставы произвел на Наджибуллу большое впечатление. Но то, что он увидел внутри ее, поразило все его ожидания. Во всех помещениях царила идеальная чистота, постели с белоснежным бельем, помещения уютные и светлые, в них прохладно, а за окном – жара плюс сорок градусов. Заглянули даже в баню – там, кроме парилки, имелся и небольшой бассейн с холодной ключевой голубой водой. Президент пообедал с солдатами, вышел во внутренний дворик и при виде зеленых газонов и клумб с цветами совсем «растаял». Он даже чуть погрустнел и медленно произнес: «Такого наш солдат даже в королевской гвардии не видел…»

Конечно, это была лучшая застава, а по составу – и одна из самых больших (более 70 человек). Таких было несколько. И большинство из них были действительно крепостями, поскольку им постоянно приходилось отражать нападения моджахедов. Некоторые заставы обстреливались из всех видов оружия. Душманы нападали и на охраняемые объекты, поэтому их требовалось отбить и защитить расположенные по соседству кишлаки местных жителей, с которыми поддерживались контакты. Заставы имели исключительное социально-политическое значение. Особенно те, вблизи которых располагались кишлаки. Их жители к 1986 году и особенно с объявлением политики национального примирения (январь 1987 года) чуть ли не породнились с этими небольшими гарнизончиками. Они постоянно там «паслись». Хлеб, консервы, сахар, сигареты, мыло, керосин, спички, ненужная одежда и обувь и т. д. – все это представляло интерес для жителей кишлаков. Родители, как правило, посылали на заставу своих мальчуганов, которые и безопасны, и не уйдут, пока не получат. Учитывая это, командование соответствующих полков и дивизий давали своим заставам перечисленные выше товары сверх тех норм, что были им определены. Но всем надо было доставлять почту, и это делалось два раза в неделю, а при осложнении обстановки – реже. Многим заставам надо было доставлять и воду, а некоторым – и горячую пищу. Все это было организовано, и система действовала бесперебойно. Некоторые заставы, в основном в горах, выставлялись дополнительно к существующим только на весенне-летне-осенний период, так как зимой там все заваливало снегом и местность становилась непроходимой. Так было, в частности, на первом внешнем кольце вокруг Кабула. Как только снег сходил с вершин скалистых гор, их, эти вершины, надо было быстренько занять, так как с них отлично просматривались все ущелья и долины. А там душманы могли размещать установки (или устанавливать специальные площадки) для реактивных снарядов, которыми они обстреливали Кабул. Эти же ущелья давали хорошую возможность скрытно подойти к городу. На одной из таких застав я побывал вместе с командиром 103-й воздушно-десантной дивизии полковником Бочаровым (это была его застава). Надо отметить, что Бочаров в афганских событиях проявил себя весьма положительно. И хотя ему в Афганистане не довелось пробыть два обязательных года, поскольку дивизию вывели раньше, он внес значительно больший вклад, чем его предшественники. Конечно, он приехал, так сказать, на готовенькое – дивизия была устроена, все системы отлажены, порядок ведения боевых действий отработан. Но то, что это был весьма деятельный, инициативный и самостоятельный командир – не вызывало сомнений. До сих пор сожалею, что не настоял на присвоении ему звания генерала. У кадровиков был аргумент: «Мало пробыл в должности». Но ведь война! А во-вторых, не за время, просиженное в должности, должно даваться звание, а за результаты. Как, кстати, и награды. Кадровики, и особенно отдел ЦК КПСС, регулировали: «Рано повышать, только недавно звание получил». Начинаешь доказывать, что офицер заслужил, а в ответ: «Нет, нет! Подождет». Естественно, такая нивелировка отличившихся с посредственными службистами наносила ущерб. На мой взгляд, надо было не только своевременно отмечать отличившихся, но и давать с орденом денежное вознаграждение, как это делали немцы, и не только немцы. У нас же их ставили в общую очередь – «вот пройдет пять лет, тогда и рассмотрим…».

И верно поговаривали офицеры: «В последние годы лозунг Сталина „Кадры решают всё!“ претерпел коренные качественные изменения. А именно: „Не кадры решают всё, а в кадрах решают всё!“» А теперь уже и другая формула: «Кадры сказали – всё!» Наше Главное управление кадров делало только так, как ему предписывал Административный отдел ЦК КПСС.

В тот раз, перед поездкой на заставу, мы с полковником Бочаровым связались с заставой по радио – слышимость была превосходной. Сообщили, что вылетаем к ним. Вертолет, пролетев минут 12–15, сделал один, затем второй круг над этой заставой и осторожно начал опускаться одним колесом шасси на кромку площадки, которая была приблизительно 1,5 на 4 метра. Когда колесо коснулось камня, мы выпрыгнули. Нас было трое. Вертолет тут же улетел и должен был вернуться за нами в назначенное время.

К нам подошел капитан – начальник заставы. Представился, поздоровались. Я попросил пока обстановку не докладывать – надо было осмотреться, адаптироваться. Когда вертолет улетел, а мы остались на этом пятачке, я мысленно поставил себя в положение воинов этой заставы, и меня охватило странное чувство обреченности. Видимо, таковы ощущения покинутых всеми людей. Чувство обреченности усиливала окружающая нас совершенно необычная обстановка. Представьте гряду высоких, цепляющихся за облака скалистых гор. И вот на одном из ее участков в небо взметнулся пик. Он возвышался над всеми на несколько сот метров. Острие пика было как будто «срезано» и «отшлифовано» солнцем, ветрами и непогодой. Отсюда до подножия гряды было больше километра с обеих сторон. Площадка имела форму неправильного прямоугольника и была с трех сторон обнесена полутораметровой толстой стенкой из мешков с песком – их сюда навозили вертолетами. Четвертую стенку не поставили, так как подлетающий вертолет опирался одной «ногой» о площадку. От этой «большой», около шести квадратных метров, площадки отходила малая – выступ с понижением, типа ступеньки. Здесь был установлен 120-мм миномет, рядом высилась гора мин к нему. Здесь же устроили и укрытие от непогоды. На основной площадке, в двух ее противоположных концах, установили крупнокалиберные пулеметы ДШК. От малой площадки вниз под углом 45–50 градусов шла «тропа». Правда, «тропа» – это громко сказано, фактически же это были всего лишь вырубленные в гранитной скале ступеньки, по обе стороны которых был протянут добротный канат вместо перил. В конце тропы находилась еще одна площадка – приблизительно такой же величины, как и верхняя. Здесь стоял крупнокалиберный пулемет. Здесь же был сосредоточен и весь быт небольшого, всего 12 человек, гарнизона: место для отдыха, кухня, умывальник и т. д. Эту площадку они освоили уже по своей инициативе, поскольку на «пятачке» была жуткая теснотища. Вот и сейчас, когда нас прилетело трое, да четверо уже были на основной площадке, здесь было не развернуться. Поэтому, представившись нам, трое из четырех «аборигенов» отошли к миномету, а мы устроились на снарядных ящиках, которые на большинстве застав являются главной составляющей «мебели»: они были и стульями, и столами, и лежаками для сна, и сундуками. После того как мы осмотрели местность и сориентировались, капитан обстоятельно доложил нам о боевой работе заставы. А она была «кладом» для нас и «костью в горле» для мятежников, поскольку застава полностью контролировала одно из важнейших направлений и подступов к Кабулу. Учитывая, что дальность полета реактивных снарядов, которыми банды обстреливали столицу, была около 20 километров (от 15 до 24 – в зависимости от вида), а застава стояла в 15 километрах от Кабула, то у противника оставалось всего 5–9 километров. Но и это расстояние застава полностью просматривала, простреливала или же вызывала огонь артиллерии, которая закреплена за этой заставой, а при необходимости – и боевые вертолеты. Все подходящие на этом направлении ущелья были засыпаны противопехотными минами (так называемыми «лепестками»), которые в ночное время расчистить фактически было невозможно, в дневное же время любая появившаяся в этом районе группа обстреливалась жесточайшим образом. Словом, это направление было закрыто от обстрелов столицы почти на сто процентов. И таких застав было много. Но душманы отыскивали любые пути и всячески изощрялись, чтобы не дать населению города жить спокойно. Они не только находили площадки для запуска реактивных снарядов (по 20–40— 60 и более штук в залпе), но и умудрялись «проталкивать» их в город. И хотя такие случаи были единичными, но они производили эффект. Так, например, произошло, когда на учебном центре (на восточной окраине Кабула) собралось руководство страны, Вооруженных сил ДРА (МО, МВД и МГБ), руководство советнического аппарата и всех советских представительств в Афганистане. Проводились показные занятия, как вдруг засвистели реактивные снаряды и начались взрывы на территории учебного центра. Занятия были прекращены на два часа. Все были приглашены в зал учебного корпуса, где должна была проходить научно-практическая конференция по проблемам укрепления безопасности республики. Конечно, органы МГБ и МВД должны были обеспечить и гарантировать безопасность. Хорошо, что в итоге этого, по сути, террористического акта никто не пострадал. Но то, что оппозиция имеет своих осведомителей в окружении высших органов власти (только они знали о предстоящем высоком сборе), было ясно как день. Площадка с реактивными снарядами была оборудована прямо во дворе одного из домов, в 7 километрах от учебного центра (хотя все дома и дворы на этом направлении должны были быть на контроле).

Вторым не менее эффективным для мятежников случаем был уже упомянутый факт обстрела советского представительства МВД в ДРА. Тогда среди бела дня на центральной магистрали, в оживленном районе Кабула, на глазах у сотен людей подъехал пожилой афганец на телеге, нагруженной травами и сеном, не торопясь, остановил свою повозку на обочине дороги прямо против резиденции советских советников МВД, расположенной через дорогу, выпряг ослика из упряжки, сел на него верхом и спокойно поехал по городу. А минуты через три – пять из телеги, зловеще шипя, с огненным шлейфом начали вылетать реактивные снаряды и рваться тут же, на территории и на зданиях наших советников МВД. Это, конечно, произвело впечатление, хотя жертв не было. На мой взгляд, все обошлось вот так благополучно чисто случайно.

Многие возмущались: как так, в центре города, среди бела дня?! Задавали наивные вопросы, к примеру: как допустили, чтобы снаряды РС попали в Кабул? Ведь на каждой входящей-выходящей дороге стоит по три – пять контрольно-пропускных пунктов! Как будто для кого-то было секретом, что завоз в город этих снарядов осуществлялся с помощью подкупа, шантажа, угроз и силы. Предлагались крупные суммы денег, чтобы машина не проверялась. Завоз обычно шел с наступлением темноты или перед рассветом! Делать это среди ночи было опасно, потому что в городе комендантский час и КПП или патрули часто сразу стреляли. Если на КПП от денег отказывались, то им угрожали тем, что их родственники, которых называли поименно, так как все заранее изучалось, будут перебиты. Если и это не действовало, начинали угрожать им самим. В конце концов задний борт закрытой машины-фургона откидывался, оттуда «высыпались» девять-десять душманов, которые с ходу бесшумным оружием перебивали весь пост, отрезали телефон, быстро убирали трупы с видного места и отправлялись дальше.

Но вернемся к заставам. Методы и способы действий личного состава застав сводились не только к контролю и защите огнем охраняемых объектов и не только к своей защите в случае атак мятежников, но и оказанию помощи соседям. В таких случаях в боевых действиях участвовала выделенная для этого часть сил заставы – она атаковала и наносила удар с тыла по моджахедам, наседающим на соседнюю заставу (или на остановившуюся на дороге нашу колонну), и эта помощь часто оказывалась решающей. Связь между всеми заставами была очень надежной, так же как и с подходящими колоннами. Важнейшей задачей всех наших застав, особенно в тех районах, где поблизости от них стояли населенные пункты, было проведение (точнее – содействие проведению) в жизнь политики национального примирения, которую объявило руководство ДРА с января 1987 года. Надо отметить, что и до этого наши заставы мирно жили и отлично сосуществовали с местными жителями. А поскольку народ в кишлаках был очень бедным, а каждая застава всегда могла помочь населению предметами первой необходимости, то, естественно, люди с благодарностью смотрели на наших солдат и офицеров. Фактически с 1980 года с населением устанавливались добрые отношения. А начиная с 1987 года наши военнослужащие уже участвовали в разъяснении сути политики национального примирения. Солдаты из среднеазиатских республик, особенно таджики, очень хорошо говорили на дари, поэтому, когда надо было помочь русскому офицеру, становились переводчиками, да и сами были отменными пропагандистами. Как-то я взял несколько офицеров и провел с их помощью выборочно инспектирование застав на всех трех направлениях. Главной целью ставилось проверить: действительно ли каждая застава стала неприступной крепостью, к чему мы стремились много лет; способна ли она самостоятельно вести боевые действия по защите объекта (участка дороги) и оборонять себя; проводит ли застава пропаганду политики национального примирения и каковы результаты? В целом результаты были хорошие. Конечно, одни заставы были получше обустроены, посильнее, в том числе духом, другие – послабее. На направлении Кушка – Герат – Кандагар особенно запомнилась застава номер 7. Она стояла на кургане, на северной окраине Герата. Начальником заставы был среднего роста, крепко сложенный капитан. Представляясь, назвал свои звание, фамилию, а затем, подумав, добавил: «Николай Павлович». Так мы его и величали. Он был не только настоящим командиром и в хорошем смысле – хозяином заставы, но и хозяином положения всей местности вокруг в радиусе 15–20 километров. В его распоряжении были три боевых машины пехоты с 20-мм автоматическими пушками (командир частенько направлял их с десантом для оказания помощи попавшим в беду), два бронетранспортера с крупнокалиберными пулеметами, два танка в окопе (один сектором стрельбы на север, второй – на юг), три крупнокалиберных пулемета, установленные на позициях, и четыре снайпера. Но самое главное – у него была артиллерийская батарея 122-мм гаубиц с неограниченным количеством снарядов. Поэтому Николай Павлович по первой же просьбе афганских друзей, которые имели с ним связь, и, разумеется, по командам нашего руководства нещадно «гвоздил» душманов из орудий. Но надо сказать, что и заставе доставалось от мятежников капитально. Она фактически постоянно обстреливалась реактивными снарядами и минометами. Весь курган был изрыт воронками. Следы разрыва снарядов имелись и в расположении заставы. Несмотря на добротную защиту, личный состав нес потери. Противник хотел «выжить» заставу. Но нам оставлять эту высоту было нельзя – она доминировала над местностью на десятки километров вокруг.

На магистрали Термез – перевал Саланг – Кабул особо запомнилась застава на Южном Саланге. Там и начальник заставы чем-то напоминал Николая Павловича с Герата. Когда он представился, я спросил: – А как ваше имя и отчество? Капитан Истомин удивленно посмотрел на меня, потом на других и неуверенно, почему-то запинаясь, ответил: – Николай… (я подумал: неужели Павлович?) Иванович.

Все вокруг заулыбались, и я тоже. Капитан был вообще озадачен. Тогда я рассказал ему историю с заставой номер 7 у Герата, и он успокоился. Капитан оказался разговорчивым, но очень конкретным. Он доложил, что главной задачей заставы является охрана участка магистрали от галереи, которая является продолжением тоннеля до заставы и далее вниз, до скалистого выступа. Это почти три километра. Он сожалел, что не имел зрительной связи с соседней нашей заставой, которая была за выступом. Не менее важной задачей заставы был контроль над ущельем, которое начиналось у заставы и тянулось на северо-восток, в сторону Панджшера. По этому, а также по другому ущелью, вдоль которого проходила магистраль (то есть с противоположной стороны), «духи» обычно подкрадывались и нападали и на колонны, и на заставу одновременно. Опасность для заставы представляла и идущая вверх скала, которая заканчивалась нависающей шишкой. И несмотря на то что этот район минировался постоянно вертолетами, моджахеды скатывали вниз на заставу камни, гранаты, мины, снаряды. В общем, создавались очень сложные ситуации, но поскольку ей выпала судьба быть на ключевом месте, она должна была держаться. К сожалению, ни одного «живого» кишлака поблизости не было.

Далее мы посмотрели заставы на магистрали Кабул – Джелалабад. Крупные стояли только при входе в горный массив и при выходе из него, а также на гидроэлектростанциях (по 40–60 человек). Остальные были укомплектованы взводами (20–25 воинов). Заставы в основном были оборудованы нормально. Вокруг каждой была выложенная из камня крепостная стена – высокая и мощная. Характерно, что это делалось в основном руками офицеров и солдат. Некоторый строительный материал типа цемента им завозили из Кабула, а остальное отыскивалось на месте. Мы беседовали с одним из командиров. Лейтенант представился, а на мой вопрос – как величать по имени и отчеству – ответил коротко: «Сергей». Высокий, голубоглазый, с открытым русским курносым лицом. В его фигуре, манере говорить и действовать было еще что-то мальчишеское. Но жизнь на войне максимально ускоряет созревание человека. Лейтенант, с упоением рассказав, как они переустраивали свою заставу, делая из нее «крепость», а также подробно растолковав, как у него организована система огня, с удовольствием заметил: «Теперь мои солдаты говорят – в такой заставе воевать не страшно». И это, как все мы поняли, для него самое главное – солдаты не дрогнут в бою. А когда мы решили проверить на местности эффективность огня заставы, то сам лейтенант стрельбой из крупнокалиберного пулемета показал трассирующими пулями, как у него пристреляны местностные предметы и рубежи. Застава стояла на бойком месте. Она контролировала не только значительный участок магистрали Кабул – Джелалабад, но и развилку – от этой магистрали уходила дорога к водохранилищу и гидроэлектростанции Сароби. А с противоположной стороны по ущелью шли кишлаки. Мы поинтересовались, как застава поддерживает связь с населением. Оказалось, самым теснейшим образом, как и везде. Лейтенант даже похвалился, что иногда он сам вместе с двумя-тремя солдатами ходил в ближайший кишлак. Это уже был явный перебор. Мы пожурили его и предупредили, чтобы больше этого не делал. Но не потому, что общение с местным населением запрещалось, а потому, что моджахеды могли его выследить, устроить засаду и захватить в плен. Думаю, это наставление возымело действие. Наша группа посетила также заставы, которые охраняли особо важные (можно сказать, первостепенной важности) объекты – гидроэлектростанции в Сароби и Наглу. Это ультрасовременные сооружения, от которых зависело пульсирование жизни такого города, как Кабул. И они, конечно, были в центре внимания мятежников, как объекты, подлежащие поражению и выводу из строя (но не уничтожению). Тем более что подступы и вся окружающая местность способствовали совершению этих актов. Но надо отметить, что выделенные для их охраны подразделения, начиная с начальников застав, были отменно подготовлены и весьма достойны столь ответственной задачи. Мы очень внимательно осмотрели эти уникальные станции, всесторонне разобрали существующую систему обороны и безопасности, вплоть до процедуры троекратного обыска каждого, кто заходил на станцию, и взаимного наблюдения и контроля работников внутри. Осмотрели прилегающую местность, систему обороны, в том числе систему огня. Кое-что проверили практически, в частности действия резерва. Нашли узкие места. Но самое главное – мы вовремя обнаружили, что эти две заставы, как и охрану линии электропередачи от ГЭС в Кабул, надо максимально усилить. Что, естественно, и было выполнено.

Мы сделали и другой вывод – воины, проходившие службу на заставах, и особенно на бойких участках, должны обязательно награждаться. Наше мнение полностью разделил командующий армией генерал Б.В. Громов. Еще бы! Тяжела даже жизнь и тем более боевая служба на заставе в Афганистане, а если учесть почти постоянные бои?! Теперь – о проводке колонн. Как уже говорилось, контингент советских войск в Афганистане полностью обеспечивался Советским Союзом всем необходимым для его жизни, быта и боевой деятельности. Как в шутку говорили наши солдаты, только солнце, воздух и вода были афганские, а остальное – из нашего дома. Правда, обрабатывая воду для пищи и питья, наши санитарные службы сильно хлорировали ее. Концентрация хлора в воде была в два-три раза выше нормы, что, в свою очередь, тоже отрицательно сказывалось на нашем здоровье. Но иначе поступать было нельзя. Сюда везли всё. Поэтому основные магистрали (Термез – Кабул; Кабул – Джелалабад и Кушка – Герат – Кандагар), на которых стояли наши заставы через 3–5—10 километров, были загружены максимально. Колонны шли одна за другой. Естественно, они привлекали внимание мятежников. Своими действиями душманы преследовали две цели: первая – нанести ущерб неверным, чего требовали их предводители; вторая – поживиться как следует, захватив муку, консервы, мясо, жиры, крупы, горючее, мыло, имущество. Откровенно говоря, для моджахедов, живущих вдоль основных магистралей, главной была вторая цель.

Исходя из этого, практически каждая колонна нуждалась в боевом обеспечении, то есть в ее проводке по маршруту. Отправляясь в путь, весь личный состав – и тот, кто вез груз, и тот, кто охранял эти машины, – знал, что он идет в бой. Поэтому к бою готовились все, в том числе водители каждого автомобиля (а их было, как правило, по два в машине). Последним выдавались бронежилеты, автоматы и большие запасы боеприпасов. Как правило, вместе с охраняемым подразделением они проходили тренировку тактико-строевым методом (то есть по элементам), учились отражать нападение: с головы колонны, справа, слева, с хвоста, с головы и с хвоста одновременно. Случалось, приходилось отбиваться от «духов» одновременно со всех сторон, в том числе сверху.

Каждая колонна обычно имела охранение на БТРах – в голове, в середине и в хвосте. Если колонна была большая, то в середине были и по два ядра БТРов. Если небольшая, то охранение ставилось впереди и сзади. В случае нападения бой сразу же принимал самый напряженный, динамичный и бескомпромиссный характер. Руководитель колонны управлял боем, а помощники сообщали расположенным вблизи заставам, а также в Центр боевого управления армии о том, что колонна вступила в бой и ей требуется поддержка. Назывались координаты. Все решалось в течение 15–20 минут, максимум в полчаса. Изредка, но бывало, что бой затягивался на несколько часов, а то и на сутки-двое. Так происходило, когда подходила большая банда и нападала на колонну в неблагоприятных для себя условиях. Тогда бой развивался на равных. Наши привлекали авиацию, подтягивали, если ее не было поблизости, артиллерию, общевойсковой резерв на боевых машинах пехоты (БМП) и БТРах и выбивали банду. В итоге мятежники, понеся большие потери, уходили, унося убитых и раненых, и долгое время на этом участке не показывались. Но и у нас были при этом значительные потери. А что касается колонны автомобилей и соответственно того имущества, которое она привозила, то, как правило, от всего этого оставались рожки да ножки – все сгорало. А вот в скоротечных схватках все было на грани: или – или. Или моджахеды, сразу получив по зубам, быстро ретировались и уходили в ближайшее ущелье. Или же, оглушив внезапным нападением и захватив сразу инициативу в свои руки, они, ведя из всех видов оружия огонь, временно подавляли наше сопротивление. Мятежники в этом случае успевали развернуть несколько машин с магистрали на полевую дорогу и угнать их вместе с имуществом в свое расположение, заминировав то, что невозможно было увезти. Во втором случае их все-таки отыскивали вертолетами и наносили по ним удары. Надо сказать, что и наши войска нередко устраивали засады. Обычно они прибегали к этому способу действий, если получали достоверные данные о том, что моджахеды постоянно пользуются определенным маршрутом для выхода на объекты, или же когда имелись неопровержимые сведения о том, что в такое-то время такой-то объект будет захватываться мятежниками. Тогда в качестве акции противодействия готовилась засада, а иногда и несколько. Все делалось очень тщательно, так как у душманов был «нюх», как у зверя. Стоило только где-то допустить какой-либо промах (например, произошла утечка о наших действиях, или мирные жители заметили наш выход в какой-нибудь район и т. п.), как противник от своих намерений отказывался и в этом районе не появлялся. Операция фактически срывалась. Несколько слов – о перехвате караванов и банд (или отрядов) мятежников, которые перебрасывались из Пакистана и Ирана на территорию Афганистана. Кстати, хочу пояснить читателю, почему я пишу – «банд мятежников». Дело в том, что формированиям, которые создавались в центрах подготовки в основном на территории Пакистана и частично на территории Ирана и засылались в Афганистан, ставилась задача не только вести боевые действия против правительственных войск, государственных органов ДРА и советских войск, но и вести карательные действия в отношении мирного населения, относившегося к власти лояльно. Мирным жителям доставалось больше всех – их грабили, убивали, вынуждали покидать Афганистан и уходить в Пакистан и Иран. Это был откровенный бандитизм.

Правда, отряды Ахмад Шаха этим не занимались, как и отряды некоторых других главарей, например, в районе Герата – Шиндада. Конечно, я не могу назвать их бандами. Это были отряды непримиримых. Они выступали против правительственных войск (естественно, и против наших), но не столько нападали, сколько большей частью защищали свои кишлаки, не допуская туда солдат.

Одной из важнейших наших задач был перехват караванов, доставлявших в Афганистан оружие, боеприпасы, взрывчатку, радиостанции, полевые телефонные аппараты, продовольствие для моджахедов и т. д. Фактически этим полностью занимались две бригады специального назначения. Одна из них находилась в Джелалабаде и прикрывала восточное направление по линии Асадабад – Джелалабад и исключительно Парачинарский выступ. Вторая располагалась в Лошкаргахе и прикрывала линию Фарах – Лошкаргах – Кандагар.

Кроме того, к этим задачам в значительной степени привлекались 66-я отдельная мотострелковая бригада (Джелалабад), 70-я отдельная мотострелковая бригада (Кандагар), 56-я десантно-штурмовая бригада (Гардез), 191-й и 860-й отдельные мотострелковые полки (соответственно Газни и Файзабад). В определенных случаях привлекались силы мотострелковых и воздушно-десантной дивизий. Естественно, в полной мере были задействованы авиация и артиллерия.

Перехват проводился днем и ночью. Днем шли караваны, груженные, как правило, продовольствием и другим, камуфлированным под гражданское, имуществом. Ночью караваны провозили вооружение, боеприпасы. Ночью переходили границу и банды. Все эти караваны и банды были на особом «прицеле» нашей разведки. Дневные караваны обнаруживались нашими патрулирующими вертолетами со специальным десантом и соответственно досматривались. Делалось это так.

Обнаружив караван, вертолеты делали над ним один-два круга на небольшой высоте, и если охрана каравана не стреляла, то один из трех вертолетов (если позволяла местность) садился перед головой каравана так, чтобы все оружие вертолета было направлено на караван. Десант в 10–12 человек делился на две группы, одна из них становилась справа, вторая – слева от вертолета (в цепи и в полной готовности двинуться к каравану), не закрывая для него сектор обстрела. Второй вертолет садился в 100 метрах (плюс-минус 50 метров – в зависимости от местности и величины каравана) от середины каравана, но сбоку. Вертолет тоже был развернут лицевой стороной к каравану, чтобы можно было применить его вооружение. Десант выскакивал и, развернувшись в цепь, занимал равномерно справа и слева от вертолета позицию для стрельбы лежа, внимательно наблюдая за действиями мятежников и нашего десанта с первого вертолета. Третий вертолет во время досмотра каравана барражировал в воздухе, наблюдая за всей картиной и передавая все на центральный командный пункт. Он тоже был в полной боевой готовности и мог при необходимости вступить в бой. Если же с появлением наших вертолетов охрана каравана открывала стрельбу, то вертолеты шли в атаку. Они простреливали караван вдоль и поперек до тех пор, пока не прекращалось сопротивление. Затем действовали так, как было изложено выше, и проводился досмотр. Одновременно просили командный пункт прислать охраняемый транспорт для доставки «груза», а также пленных (если они были) на ближайшую нашу базу. Раненым, естественно, оказывалась медицинская помощь. Но если караван был небольшим и во время штурмовых действий наших вертолетов его охрана разбегалась или была перебита, а сам груз не представлял особой ценности, то все собиралось в один костер и уничтожалось. Оставшихся в живых животных (ослов, верблюдов, лошадей) бросали, их обычно подбирали местные жители для своих мирных целей, а то и мятежники. Что касается перехвата караванов наземными средствами, то это была фактически целая небольшая операция. Допустим, наша агентурная разведка донесла, что такого-то числа в таком-то месте следует ожидать переход госграницы караваном в таком-то составе. Далее сообщались сведения о самом грузе (перечислялись виды оружия, боеприпасов) и, возможно, о нескольких переносных комплексах ПВО «Стингер». Такое предположение делалось в зависимости от того, удвоено или утроено охранение каравана (назывались цифры). Часто сообщался и маршрут возможного движения каравана, конечный пункт прибытия и принадлежность груза (то есть какой из оппозиционных партий доставляется это имущество). В соответствии с этим принималось решение о выделении соответствующих сил и средств для перехвата каравана. Если каравану придавалось особое значение, то готовился перехват на двух рубежах: основной – недалеко от госграницы и второй – в глубине, но не ближе нескольких десятков километров от пункта назначения каравана, чтобы базовый район не мог быстро отреагировать на бой во время перехвата.

Выделенные силы и средства делились на группу (эшелон) захвата, группу (эшелон) огневой поддержки, резервную группу и группу обеспечения. При необходимости выделялась группа имитации ложных действий. Все это проходило необходимую подготовку (тренировку) как в действиях, так и в управлении особенно. Если позволяла обстановка, то тренировка проводилась на местности, приближенной к той, где придется действовать в действительности.

Едва караван появлялся на перевалочной базе и находился в 3–5 километрах от госграницы, как наши формирования занимали исходные позиции. Иной раз они уже накануне выходили в район «подскока», располагавшийся в 20–30 километрах от района действий.

Ночью, накануне боя, а иногда и в эту же ночь, когда предстоял бой, группа захвата, оставив свою технику далеко от предстоящих боевых действий (а иногда и тихо, как черная пантера), подкрадывалась к месту нанесения удара, занимала своими силами и средствами предусмотренный (и оттренированный) ранее боевой порядок и, притаившись, ждала неприятеля. Так зверь, заняв удобную позицию и сгруппировавшись для прыжка, выжидает удобное время, чтобы напасть на свою жертву.

Вместе с командиром этой группы, как правило, находились авианаводчики и офицеры-артиллеристы с подготовленными на карте огнями и со средствами связи. Группа огневой поддержки не только сама имела достаточные огневые средства (танки, БМП, ЗПУ-4, орудия, минометы), но была связана с дежурными крупнокалиберными и дальнобойными средствами (в том числе с реактивными установками «Град», «Ураган», «Смерч» – реактивными снарядами большой мощности).

Резервная группа была готова на БМП, БТРах и танках немедленно включиться в бой по сигналу командира, командно-наблюдательный пункт которого располагался вместе с группой захвата.

Очень важно отметить, что у всех воинов имелись приборы ночного видения. Эта мощная аппаратура способна обеспечить наблюдение на дальность до полутора километров. А индивидуальные средства (бинокли, прицел и т. п.) – в пределах 300–500 метров, при этом видимость была отличная.

Операция засылки каравана тщательно готовилась. Предстоящий маршрут тщательно изучался. Его сопровождали опытные проводники, заранее определялись места особой опасности, а также места дневок, поскольку караван с оружием шел, как правило, ночью, днем же, укрывшись в зарослях или пещерах от «глаз» авиации, он отдыхал. За маршрутом постоянно наблюдали местные жители и сообщали ему об обстановке. При необходимости моджахеды на некоторых участках заранее выставляли охранения.

Как только караван пересекал госграницу, об этом нам сразу же становилось известно. Правда, некоторые могли проскользнуть незамеченными, но большинство из них нам удавалось обнаружить.

Впереди шла разведка, затем охранение, далее охрана непосредственно каравана, в середине каравана, как и в хвосте, тоже могли быть группы охранения. Все они связывались друг с другом по рации. Кстати, разведка могла выдвигаться и на ослах, и на лошадях.

По ходу движения они сворачивали на отходящие тропы и, осмотрев местность, продолжали движение. Разведчики моджахедов тоже были оснащены биноклями ночного видения. Иногда в составе разведки имелись мотоциклисты. Включив полусвет, они, словно челноки, уезжали вперед на 5–7 километров и возвращались обратно, к ядру каравана, который двигался все-таки на животных. Бывали случаи, когда караваны состояли из грузовых автомобилей или пикапов. В основном они встречались в пустыне (на юге-востоке и юге Афганистана). И как правило, старались на максимальной скорости проскочить свой маршрут.

Конечно, разведку никто не трогал, как бы она ни действовала, не трогали и головное охранение. Но когда караван своей серединой уже втягивался в зону действий нашей засады, вот тут-то немедленно открывался ураганный огонь из всех видов оружия, сосредоточиваясь в основном на охранении и на всех, кто был с оружием.

Местность максимально освещалась, хотя и не всегда осветительными ракетами. Одновременно резервная группа на БМП и БТРах подтягивалась максимально ближе к месту боя. Бой обычно длится всего лишь несколько минут. Но когда охрана, бросая караван, начинала отходить в сторону, противоположную от нашей группы захвата, то дело могло и затянуться. В этом случае вызывался огонь артиллерии или даже вертолеты или самолеты. Дело в том, что охрану надо было обязательно перебить или захватить в плен. В крайнем случае надежно рассеять, чтобы у нее не было желания собраться с силами и отбить караван (они же знали, что их ждет в Пакистане, если этого не сделают). Перехват караванов был важнейшим способом пресечь приток оружия, боеприпасов, военного имущества. Учитывая, что действия носили скоротечный характер, а главное время уходило на подготовку, офицеры нашей оперативной группы Министерства обороны частенько напрашивались принять участие в таком виде боя (как, кстати, и в других). Я их чувства отлично понимал: одно дело наблюдать за боем со стороны, а другое – лично испытать все это, как говорится, «на своей шкуре». После этого и планирование боевых действий всегда будет носить более осмысленный характер.

И вот однажды, когда я находился не на выезде, а в Кабуле, ко мне зашел мой помощник полковник Заломин и сказал, что хотел бы поучаствовать в боевых действиях по перехвату каравана. После небольших объяснений я вынужден был согласиться, тем более что он уже, оказывается, предварительно договорился с командиром 1-й бригады спецназа. Но и это еще не все. Через некоторое время Заломин опять приходит ко мне, приводит журналиста Артема Боровика, которому я уже до этого отказал в участии в боевых действиях по перехвату каравана. Но журналист не дремал – подговорил моих офицеров, и вот Заломин заявляет:

– Разрешите и ему со мной на перехват каравана?

– Вы думаете, о чем вы просите? Это же не к теще на блины. Тем более корреспондент. Ну, как он там себя будет вести? Там же надо стрелять, там могут убить! Нет, нет. Это исключено.

– Валентин Иванович, – включился Артем, – я вас еще и еще раз очень прошу, разрешите. Ведь очень многие из нашей пишущей братии бывали уже в боях. Сейчас вот представилась такая возможность…

– Но поймите, это не обычные боевые действия. Все связано с исключительными и большими физическими и психологическими нагрузками, огромный риск, там много неожиданностей, там надо мастерски владеть оружием.

– Я физически подготовлен, стрелять умею, не дрогну, – продолжал уговаривать меня А. Боровик.

Короче говоря, они меня все-таки уговорили. Точнее, я согласился под давлением воспоминаний о том, что многие корреспонденты, публицисты, писатели, находившиеся в Афганистане, постоянно просачивались на войну, то есть туда, где шли бои. Делали они это незаметно и очень рискованно.

Взять, к примеру, Александра Андреевича Проханова. Он вроде родился для того, чтобы всегда быть там, где тяжело человеку, и помогать ему духовно. Это и в боях в Афганистане, это и январь 1990 года в Азербайджане (Гянжа, Баку, Карабах), это и Прибалтика и другие «горячие» точки СССР, а затем война в Приднестровье, война в Чечне – и везде он. События августа 1991 года – меня арестовали, а он уже у меня в семье: горе-то какое, надо успокоить близких. Но на это надо иметь мужество (далеко не все генералы позвонили и тем более пришли, как и лидеры КПРФ). Где он только не бывал! В какие переплеты только не попадал! Но Бог миловал – остался жив. А сколько он написал, а сколько еще напишет об Афганистане, о Чечне, о наших воинах!

Наверное, было бы несправедливо, если бы я наложил вето на просьбу А. Боровика.

Позвонил командиру бригады полковнику Старикову. Тот подтвердил, что у них на этой неделе спланировано два перехвата: один в Кунарском ущелье (севернее Джелалабада) и второй – ближе к Парачинарскому выступу. «Вот на второй можно было бы подключить Заломина и Боровика», – заключил комбриг. Оказывается, он уже был в курсе всех вопросов. Коль все и так уже оговорено, я дал добро. И им действительно повезло. Во-первых, караван перехватили очень удачно – всего лишь два наших воина были ранены. Во-вторых, побывали в настоящем бою. В-третьих – и это главное, – остались живы. Однако бывали в нашей жизни и печальные моменты. Случай, о котором пойдет речь ниже, бесспорно, навсегда остался в памяти всех, кто о нем знал. Это был не перехват каравана и не засада, но родственные по характеру боевые действия, которые назывались «налет». Налет обычно применялся как способ боевых действий в целях оперативной (в короткие сроки) реализации разведывательных данных по уничтожению небольших банд, пунктов управления, исламских комитетов, складов и других объектов мятежников. Налет применяется также с целью захвата главарей банд, руководителей оппозиции, документов и особо важных видов оружия (пусковых установок и ракет ПВО «Стингер»). Успешное проведение налета обеспечивалось: наличием точных разведывательных данных об объекте налета; быстротой и скрытностью выдвижения; внезапностью совершения налета; решительностью и стремительностью действий личного состава; четким взаимодействием всех задействованных сил и средств; быстрым выходом в район боевых действий резервных сил для оказания помощи (если это требуется). Но самым главным было то, чтобы подразделение, проводящее налет, само не попало в капкан засады противника. А для этого надо было все господствующие в районе предстоящих действий высоты и другие местные предметы скрытно захватить нашим охранением. Наконец, должна быть гарантированная связь и управление в целом.

В зависимости от характера цели и условий выполнения задачи для проведения налета обычно привлекалось подразделение силой взвода или роты. Для боевых действий создавались группа захвата, группа огневого поражения и прикрытия и бронегруппа.

Группа захвата могла состоять из пяти – десяти человек и более.

Она действовала обычно с одного-двух направлений. В нее назначались физически развитые и решительные солдаты и сержанты, хорошо владеющие оружием и приемами рукопашного боя. Командир взвода (роты), как правило, находился с группой захвата. Группы огневого поражения (прикрытия) располагались на позиции так, чтобы огнем стрелкового оружия эффективно поражать противника, надежно обеспечивая действия группы захвата.

Бронегруппа оставалась в районе спешивания и была готова быстро выдвинуться и поддержать огнем действия подразделений.

При совершении налетов возможными были два варианта действий. Если группа захвата не обнаруживалась мятежниками, она стремительно выдвигалась как можно ближе к объекту атаки с нескольких направлений. Назначенные командиром солдаты и сержанты скрытно приближались к объекту и снимали часового, после чего группа, по возможности бесшумно, уничтожала противника ножами или огнем стрелкового оружия, захватывала пленных и документы. Произведя налет, все группы по команде командира отходили в заранее намеченный район сбора, где быстро садились на БТР и убывали в свой район (пункт дислокации).

Если не удавалось незаметно приблизиться к противнику, следовало открыть огонь по часовым и объектам налета и, используя складки местности, захватить выгодные рубежи в непосредственной близости от расположения мятежников. После этого огонь переносился в глубину и на фланги с целью недопущения отхода мятежников.

Группа захвата забрасывала объект гранатами, огнем стрелкового оружия и в рукопашном бою уничтожала оставшегося противника, захватив пленных, оружие и документы.

После боя группа захвата, а за ней и группы прикрытия отходили к своим БТРам и следовали на них в назначенный район. Во избежание подрыва на минах, установленных противником на прежней трассе, отход осуществлялся по новому маршруту.

Разумеется, случались и отступления от этих канонов, а отсюда и тяжелые последствия. Но хочу подчеркнуть, что всегда все зависело от степени обученности и натренированности личного состава, его умения выполнять действия в экстремальных условиях и, что особо важно, от твердого и непрерывного управления личным составом со стороны командира, его воли, энергии и смекалки.

Теперь о трагическом случае, который имел место в апреле 1985 года. Я возвращался из поездки в Москву – вызывали буквально на один день, чтобы я на заседании комиссии Политбюро по Афганистану доложил вместе с начальником Пограничных войск СССР генералом армии В.А. Матросовым о ходе создания пограничных войск в Вооруженных силах Афганистана и состоянии дел с прикрытием афганской госграницы с Пакистаном и Ираном. Отчитавшись и показав политическому руководству, что здесь еще много вопросов и что, даже решив эту задачу, мы не решим афганской проблемы в целом, я сделал акцент на том, что нам надо, наконец, развязать этот узел политическим путем. Мое заключение не вызвало энтузиазма ни у кого из присутствующих. И вообще заседание прошло как-то мрачно.

Я спросил у Сергея Федоровича Ахромеева: «Что происходит?» Он нехотя, коротко ответил: «Да есть тут внутренние обстоятельства…» Потом, подумав, добавил: «Вам надо ехать обратно». Я ответил: «Завтра в пять утра вылетаю в Кабул. Сегодня же как прилетел, весь день протолкался в Генштабе, МИДе и ЦК. Домой еще даже не заглянул». Сергей Федорович изменений в мое решение не внес, но и не высказал одобрения. Видно было, что он получил от министра обороны указание отправить меня обратно уже сегодня.

Вероятно, «молодой» министр (шел только третий месяц, как его назначили) хотел, чтобы Афганистан ни на час не оставался без присмотра. Хотя в его бытность не только он сам, но и большая часть оперативной группы через каждые два-три месяца выезжала в Москву на один-два месяца, а иногда и на более длительный период.

Но ничего не поделаешь – пришлось тут же отправиться обратно. Я летел и все думал, что же можно предпринять, чтобы коренным образом изменить положение с Афганистаном и с пребыванием наших войск. Набрасывал себе в тетрадь варианты. Тут зашел полковник Заломин (он тоже, как и некоторые другие офицеры, летал со мной в Москву) и доложил, что звонит генерал-лейтенант Гришин (он оставался за меня в Оперативной группе) и просит к телефону – есть важное сообщение. Соединяюсь. Гришин очень взволнованно докладывает, что неподалеку от Асадабада рота спецназа попала в засаду и вся погибла. Сейчас принимаются меры по эвакуации трупов. У меня внутри все застыло. Совершенно не представляя, как, находясь в самолете и не зная точно обстановки, можно повлиять на ход событий, я ограничился распоряжением готовить два вертолета, небольшую группу офицеров и десантников. Вертолеты и все воины должны иметь полный комплект боеприпасов. Гришин ответил, что предвидел такое решение, поэтому все уже готово. До нашего прилета оставался час. Я провел его в тяжелых думах. Еще до отлета в Афганистан в качестве руководителя представительства Министерства обороны СССР в этой стране (или иначе – начальника Оперативной группы МО СССР в ДРА) в декабре 1984 года, сразу после смерти Д.Ф. Устинова и назначения на пост министра обороны С.Л. Соколова, у нас был обстоятельный разговор с Сергеем Федоровичем Ахромеевым. Он сказал, что министр обороны очень занят (?!) и поручил ему поговорить со мной по афганским делам, чтобы я имел конкретную ориентацию о нашей линии в этой стране и соответствующих действиях. Я совершенно спокойно отнесся к сообщению, что министр «занят», хотя и понимал, что это сказано умышленно, дабы тем самым подчеркнуть личное отношение ко мне Соколова. Выглядело это смешно: Афганистан для нашей страны (тем более для Вооруженных Сил) был проблемой номер один, а у министра обороны нет времени поговорить с офицером, который туда едет старшим от Министерства обороны! В конце концов, Варенников туда ехал вместо Соколова, а Соколову почему-то Варенникову нечего сказать. Странно очень.

Сергей Федорович Ахромеев тем временем начал подробно разбирать ситуацию в Афганистане на каждом направлении. «Лазили» мы с ним по карте часа два. Естественно, он обращал внимание на особенности. Вот тогда-то он мне и сказал об Асадабаде. В то время стояла там пехотная дивизия правительственных войск, которая совершенно не была способна даже защитить себя. Выше нее по Кунарскому ущелью, в Барикоте (километрах в семидесяти от Асадабада), стоял один пехотный полк с артиллерийским дивизионом. И еще один пехотный батальон стоял на реке Кунар в Осмаре (это между Асадабадом и Барикотом). Чтобы поддержать дух этой дивизии и в какой-то степени перекрыть поток душманских караванов на этом направлении, было принято решение посадить один батальон нашей 1-й бригады спецназа в Асадабаде. И этот батальон действительно сыграл решающую роль в стабилизации обстановки. Но он, как и пехотная дивизия, существовал словно на острове. К нему по дороге Джелалабад – Асадабад можно было прорваться только с боями. Возили все туда вертолетами, но для этого тоже надо было подготовить и провести целую операцию, чтобы подавить огневые средства душманов. И лишь раз в год проводили операцию с целью проводки колонны машин с запасами для дивизии, нашего батальона, а заодно кое-что везли и населению. Хотя торговцы туда просачивались даже в этих сложных и далеко не безопасных условиях. Рассказывая об этом направлении, Сергей Федорович подчеркнул, что у него «руки не дошли» все сделать в интересах этого гарнизона (и это вполне понятно – в Афганистане сотни проблем), поэтому я должен был полностью развязать этот узел и не откладывать «на потом». И вот сейчас там такое тяжелое происшествие. А я, к сожалению, еще там даже не успел побывать… На аэродроме в Кабуле меня встретили мои товарищи, рассказали в общих чертах, что и как произошло. Мы пересели в вертолеты и полетели. Но не прямо в Асадабад, а сначала в Джелалабад, где базировалась наша отдельная вертолетная эскадрилья, пересели на другую пару и лишь потом полетели в Асадабад. Дело в том, что летчики этой эскадрильи имели большой опыт полета по Кунарскому ущелью и были отлично осведомлены, где какие средства ПВО у душманов, и знали особенности захода на посадку и самой посадки на площадке в Асадабаде.

В Джелалабаде, делая, как обычно, винтообразные круги над аэродромом, наши вертолеты набрали высоту три с половиной тысячи метров и, став на курс, двинулись на север. Внизу все было покрыто зеленью и водой. Рисовые чеки, различные плантации, кое-где луга, много камыша. Наконец, вошли в Кунарское ущелье. Летели строго над рекой, не очень широкой, но бурлящей и полноводной, с множеством порогов. Чем дальше мы продвигались на север, тем выше становились горы и скалы, особенно по правую восточную сторону. Знаменитый Гиндукуш! А река Кунар брала свое начало где-то в памирских ледниках.

Скалы и вершины гор были значительно выше нашего эшелона полета, поэтому возникало впечатление, будто полет проходит в каменном коридоре. Душманы все время постреливали. Но, видно, это для нас опасности не представляло, так как экипажи на это не реагировали. Второй вертолет летел за нами в 500 метрах.

В отличие от взлета на аэродромах, где нами создана охранная зона и там мы над охранной зоной винтом набирали высоту, здесь, в Асадабаде, посадка проводилась весьма оригинально. Приблизительно за километр до нашей площадки вертолеты стали резко «оседать», быстро снижаясь. Один из моих товарищей забеспокоился и спросил, не обращаясь ни к кому конкретно: «Что происходит?» А борттехник спокойно, коротко ответил: «Посадка».

Площадка оказалась рядом с бараками, где размещался наш батальон спецназа. Здесь уже находился командир бригады. Он прибыл еще утром и успел разобраться детально в обстановке. Вначале я предложил пролететь на место трагедии, но комбриг сказал, что все охранение в том районе уже снято, всех погибших собрали и везут на БМП в Асадабад. И добавил:

– Оказалось, что из двадцати девяти человек один все-таки чудом остался жив. Мы его привезли. Это сержант Владимир Турчин.

Можно с ним поговорить, но он в очень тяжелом психическом состоянии. – Где он сейчас? – Рядом в бараке. – Он что-нибудь рассказал?

– Да. Он многое рассказал, и, сопоставляя все на местности, я приблизительно набросал картину, которая разыгралась в Мароварском ущелье.

– Так все-таки с ним встретиться или это нецелесообразно?

– Я предлагаю прямо сейчас повидаться с ним, а уже в ходе контакта будет видно.

Меня проводили в соседний барак. Буквально через минуту ко мне подвели из темноты помещения воина, одетого в черный или темно-синий хлопчатобумажный комбинезон (видно, его уже переодели). Я поздоровался – он ответил кивком головы. Он весь дрожал. Не просто немного подрагивал, нет, у него дрожало все – лицо, руки, ноги, туловище. Я взял его за плечо, и эта дрожь передалась по руке и мне. Было такое впечатление, что у него вибрационная болезнь. Даже если что-то говорил, то клацал зубами, поэтому старался отвечать на вопросы кивком головы (соглашался или отрицал). Бедняга не знал, что делать с руками, они очень дрожали.

Я понял, что серьезного разговора с ним не получится. Посадил и, взяв его за плечи и стараясь успокоить, стал утешать его, говорить добрые слова, что все уже позади, что надо войти в форму. Но он продолжал дрожать. Глаза его выражали весь ужас пережитого. Он был психически тяжело травмирован.

Мы распрощались. Я вызвал врача и сказал, чтобы его немедленно, с первым вертолетом, отправили в наш Центральный госпиталь в Кабул. Затем, уединившись с комбригом и еще двумя офицерами, мы стали составлять хронику и описание всех действий, которые имели место. А произошло вот что. За каждой ротой батальона спецназа была закреплена определенная зона, где она, то есть рота, выполняла свои боевые задачи: перехват караванов и переходящих границу банд; отыскание и захват складов с боеприпасами, оружием и т. д. У комбата и самостоятельно у ротных были свои осведомители и доброжелатели из местных жителей, которые за вознаграждение приносили определенные сведения. Как правило, эти сведения подтверждались. А там, где не подтверждались, осведомитель обычно объяснял это изменившимися обстоятельствами, которые от него не зависят. У командира 2-й роты старшего лейтенанта Иванова тоже были осведомители. На днях один из них встретился с Ивановым в условленном месте и сообщил, что в Мароварском ущелье (оно было подконтрольно Иванову и шло от реки Кунар в районе Асадабада строго на восток к пакистанской границе), в первом из трех расположенных там кишлаков в следующую ночь состоится встреча крупных главарей. Разговор пойдет о захвате Асадабада и уничтожении в нем советского и афганского гарнизонов. Командир роты немедленно доложил об этом командиру батальона. Они обсудили план действий. Решили, что рота с этой задачей справится самостоятельно. Но средства батальона, в частности артиллерийская и минометная батареи, были готовы поддержать действия роты. Поскольку времени для подготовки было мало, командир роты ограничился инструктажем о плане и порядке действий. Определена группа захвата огневой поддержки и блокировки ущелья: четыре поста по три-четыре человека займут позиции на высотах справа и слева по ущелью (два при входе в ущелье, два – на уровне кишлака, который будет атаковаться); группа бронетехники и резерва остается на левом берегу после перехода через реку в районе брода (относительно Асадабада ниже по реке).

С наступлением темноты рота переехала на БМП через реку на левый берег, сосредоточилась в условленном месте и выслала вперед четыре поста. Когда два первых поста стали на своих высотах справа и слева у входа в ущелье – рота подтянулась к ущелью и стала ждать доклада двух других. Около трех часов ночи эти посты доложили, что позиции заняты и что все вокруг тихо, но осмотром в бинокли ночного видения обнаружено у последнего дома кишлака небольшое движение (что конкретно, разобрать было сложно). Получив донесения от всех постов, что они заняли позиции и, следовательно, ущелье сблокировано, ротный с группой захвата двинулся вперед. Надо было пройти около трех километров. Приблизительно в 4.00 они были у первых домов. Осмотр помещений и дворов показал, что они брошены. Начали прочесывать все остальные, а последний дом окружили и ворвались, думая, что главари собрались именно здесь (тем более что посты отмечали какое-то движение). Однако нигде ни одной души и никаких признаков жизни. Уже рассветало. Вдруг кто-то обратил внимание ротного на дорогу, по которой вдалеке в дымке тумана маячила группа людей, уходящая на восток в сторону границы, но на пути было еще два кишлака. Командир роты сделал вывод, что это именно те самые главари, которые должны быть схвачены. Принимается решение – преследовать. Когда подошли к следующему кишлаку, уже совсем рассвело. Начали прочесывать дворы. Рота расползлась по селению. Вдруг справа и слева с высот начали бить сразу несколько крупнокалиберных пулеметов. Все солдаты и офицеры выскочили из дворов и домов и рассыпались вокруг кишлака, ища убежище где-то у подножия гор, откуда шла интенсивная стрельба. Это была роковая ошибка. Если бы рота укрылась в этих саманных домах и за толстыми дувалами, которые не пробиваются не только крупнокалиберными пулеметами, но и гранатометом, то личный состав мог бы вести бой и сутки, и больше, пока не подошла бы помощь. В первые же минуты был убит командир роты и разбита радиостанция. Это внесло еще больший разлад в действия. Личный состав метался у подножия гор, где не было ни камней, ни кустика, которые бы укрыли от свинцового ливня. Большая часть людей была перебита, остальные ранены. И тогда душманы спустились с гор. Их было десять – двенадцать человек. Они посовещались. Затем один забрался на крышу и стал вести наблюдение, двое ушли по дороге в соседний кишлак (он был в километре), а остальные начали обходить наших солдат. Раненых, набросив им на ступню ноги петлю из ремня, волоком подтаскивали ближе к кишлаку, а всем убитым делали контрольный выстрел в голову. Приблизительно через час двое вернулись, но уже в сопровождении девяти подростков в возрасте десяти – пятнадцати лет и трех больших собак – афганских овчарок. Предводители дали им определенное наставление, и те с визгом и криками бросились добивать наших раненых ножами, кинжалами и топориками. Собаки грызли наших солдат за горло, мальчишки отрубали им руки и ноги, отрезали носы, уши, распарывали животы, выкалывали глаза. А взрослые подбадривали их и одобрительно смеялись.

Через тридцать – сорок минут все закончилось. Собаки облизывались. Два подростка постарше отрубили две головы, нанизали их на кол, подняли, как знамя, и вся команда остервенелых палачей и садистов отправилась обратно в кишлак, прихватив с собой все оружие погибших.

А в это время сержант Турчин сидел в зарослях камыша по уши в воде. Здесь застал его первый обстрел. И он, инстинктивно ища защиту, а также наблюдая, что вокруг происходит, решил укрыться в камыше, в готовности вступить в бой вместе со всеми. Но бой не состоялся. Состоялся отстрел незащищенных наших воинов, а затем жуткая казнь недобитых.

В середине дня прибыла наша бронегруппа. К исходу дня – резерв батальона и комбат. А утром начали вывозить убитых и изуродованных.

Не так давно мне посчастливилось случайно повидаться с бывшим сержантом Турчиным. Так сложились обстоятельства, что я не смог поговорить с ним обстоятельно, о чем я очень сожалею. Но надеюсь еще встретиться с ним и прояснить некоторые детали.

А меня в то время и сейчас больше всего интересует – как и где похоронены погибшие, что сделано для оказания помощи их близким и родным? Думаю, отыщу каналы, чтобы до конца высветить трагедию Мароварского ущелья.

Тогда же, когда мы восстанавливали эту трагедию, я спросил у комбрига:

– Что еще конкретно сделано, кроме того, что собрали и вывезли всех убитых и спасли сержанта?

– Будем отправлять всех погибших в Ташкент. Это подготовлено.

– Это ясно. А что еще предпринято, в частности, в отношении мятежников?

– Пока ничего.

Я прямо из Асадабада отдал распоряжение на Центр боевого управления армии о снаряжении боевых самолетов с задачей – сегодня полностью уничтожить кишлак, в котором укрылись душманы. И хотя он находился в километре от госграницы, я подтвердил свое решение и добавил, что буду находиться в Асадабаде до тех пор, пока не увижу и не услышу действия нашей авиации.

Действительно, через три часа после поставленной задачи эскадрилья бомбардировщиков нанесла мощный удар по кишлаку и разнесла осиное гнездо в прах. А месяца через четыре офицер нашего разведывательного центра предложил мне встретиться и поговорить с одним афганцем-торговцем из Асадабада.

Встреча состоялась на нашей советской площадке Кабульского аэропорта, что, безусловно, произвело впечатление на собеседника. Беседа велась втроем – в роли переводчика выступал офицер разведцентра. Разговор начался с того, что торговец сделал подробное представление о себе и своих близких. Зовут его Магомед, и он своим именем гордится. Отец его похоронен в Кабуле. А сейчас в столице проживает его дядя – родной брат отца. Как выяснилось, об этом он сказал неспроста, потому что сразу за этим сообщил, что на дочери его дяди женат министр энергетики ДРА Пактин (я его прекрасно знал) – знай, мол, с кем имеешь дело. Потом добавил, что его два брата тоже заняты, как и он, торговлей. Один – в столице Пакистана Исламабаде, второй – в Мазари-Шарифе. Надо иметь в виду, что во время войны торговцы занимались куплей-продажей не только различных товаров, но и различной информации. Фактически обычно они для разведок являлись хорошим информационным каналом. Что интересно – изворотливые и весьма смышленые торговцы умудрялись одновременно работать на несколько разведок, причем работали «добросовестно» и без зазрения совести. Так было всегда и везде, а на Ближнем и Среднем Востоке в особенности. Вот и мой новый знакомый, говоря обо всем этом, дал мне понять, что он для меня может представлять особую ценность. В свою очередь, и я в конце встречи прозрачно ему намекнул, что мы будем рады, если господин Магомед будет поддерживать дружеские связи с нашим офицером. Имелось в виду разведчиком. В ходе беседы Магомед посетовал на войну, что она уносит его большие выручки. Не о гибели безвинных людей говорил, а сокрушался о своей выручке, хотя в любые времена на войне в самом выгодном положении всегда оказывались торговцы и мародеры, правда, после политиков, которые своей жизнью вообще не рисковали. Вот и мой собеседник в этой всеобщей громадной беде, где людей убивают, как баранов, где действительно в прямом смысле течет кровь, а в жару она на броне и на камнях не застывает так быстро, как в стужу, – в этом тяжелом дыхании войны он не улавливал трагичной ноты, как не замечал и крови. Это его не интересовало. Он озабочен был лишь утраченной возможностью получить побольше денег. Ну ладно – то была война и перед нами делец, который до мозга костей проникся одной страстью – деньги! И она заслонила у него все. Но ведь сейчас у нас в России войны нет, и Чечня, пусть временно, но перестала взрываться, хотя и шевелится, как и весь Северный Кавказ. Войны в России нет, а людей убивают, и помногу. Войны нет, а людям привили нравы того торговца: одна дума – о деньгах. Правда, только часть общества полностью поглощена стремлением, как им урвать еще, переделить еще раз уже дважды в государственном масштабе переделенное народное имущество. А вторая часть думает, как выжить: товаропроизводитель – как бы не обанкротиться и чтобы его не проглотили «акулы»; рабочий, крестьянин, ученый, педагог, врач, воин и т. п. – как бы не умереть, найти источник поддержать свою семью; пенсионер и даже ветеран Великой Отечественной войны, доведенный до отчаяния, не знает, где раздобыть хотя бы минимум денег на лекарства, которые сегодня достигли бешеных цен. Да и продовольствие – тоже. До 2000 года ежедневно цены даже на самые необходимые для жизни человека продукты только прыгали вверх. В 1994 году они взлетели вместе со взлетом цены доллара по отношению к рублю почти в два раза, а после 17 августа 1998 года – в четыре, а кое-где и в пять раз. Но если доллар как-то сумели «охладить» и заставили его вернуться хоть и не в первоначальное положение, но сползти со своего «пика», то цены вслед за этим отнюдь не снизились. Они лишь слегка заморозились, а потом тихо-мирно вновь поползли вверх.

А самое главное – за эти десять лет появилось новое племя людей, подобных моему афганскому знакомцу, для которых выручка и деньги превыше всего.

Так совпало, что тогда, к моменту нашей встречи с Магомедом, мы в течение мая 1985 года провели мощную Кунарскую операцию. И мне было интересно услышать от этого торговца его впечатление об этой операции. Зная склонность афганцев к преувеличению, особенно когда они хотят сделать приятное собеседнику, я не очень-то доверял его рассказу, даже когда он «заводил» себя и впадал в состояние аффектации. Однако же старался извлечь из этого мини-спектакля рациональное зерно для себя.

Торговец сказал, что ни моджахеды, ни пакистанцы-военные, ни он и его друзья по торговле ничего подобного не только не видели, но и не могли себе даже представить, хотя сам он – человек с большой фантазией. По его словам выходило, что «исламские комитеты», которые стояли над полевыми командирами, и сами полевые командиры – главари отрядов и их штабы – все, предназначенные для руководства моджахедами, в Кунарском ущелье были перебиты и в незначительных количествах сбежали в Пакистан. Были также уничтожены все склады с оружием и боеприпасами, причем не только непосредственно в Кунарском ущелье от Джелалабада до Барикота, но и в выходящих в него других малых ущельях, как, например, в ущелье Печдара.

Потом он подробно обрисовал картину по каждому району.

Я все больше и больше проникался к нему доверием, потому что он называл такие фамилии и приводил такие факты, которые действительно имели место. Он говорил, что особо эффективным, оказывается, было наше решение не обстреливать те кишлаки, куда местные жители не пускали банды мятежников. И на самом деле перед началом операции ко мне на командный пункт приходила группа старейшин из одного небольшого ущелья, где находилось четыре кишлака, с просьбой не обстреливать их. Я дал согласие, но в свою очередь сам поставил условие: в кишлаках не должно быть ни одного моджахеда и чтобы со стороны их кишлаков не было ни одного выстрела. Кроме того, в случае если правительственным или советским войскам, совершая маневр, придется проходить по их ущелью и кишлакам, то не должно быть никаких столкновений. Они согласились и заверили, что все будет выполнено. Я попросил их, чтобы они такую же работу провели и с другими их соплеменниками и соседями. Они пообещали, правда, не очень уверенно. Что же касается кишлаков на восточном берегу Кунара (ближе к границе с Пакистаном), то, по их мнению, это было делать бесполезно.

Этот факт мирного отношения к местным жителям был воспринят афганцами весьма положительно. И торговец, рассказывая об этом, совершенно не привирал.

Закончив повествование обо всей Кунарской операции, он вдруг переключился на событие, произошедшее в Мароварском ущелье.

Вначале он сказал, что в это время сам лично был в Асадабаде, где у него имеется два дукана (магазина), и что он только привез из Пакистана дополнительно товар.

– А как, где и на чем ты переехал госграницу? – спросил я.

Торговец удивленно посмотрел на меня, потом на офицера-переводчика и невозмутимо ответил:

– То есть как где? Там же, где и все, кто едет на машине, – по основной магистрали Исламабад – Джелалабад. У меня большая крытая машина. Старенький «мерседес», но надежный. Уже служит много лет.

– Но ведь там пограничные посты с обеих сторон?! – воскликнул я. – Я же бывал там и сам все видел.

– Верно, посты есть. Если я еду из Исламабада, то вначале я проезжаю пакистанский пост, а затем афганский. Всегда так было, и так, надеюсь, и будет, слава Аллаху.

– И что же – совершенно беспрепятственно? – Я уже стал говорить с напряжением. Заметив это, он спокойно ответил:

– Я не знаю, что вы имеете в виду, но те и другие пограничники проверяют у меня документы, затем я им плачу по сложившимся тарифам, они заглядывают в кузов, сверху, снизу – не везу ли я кого-нибудь, и затем я еду дальше. Правда, когда на пограничный пост приезжают какие-нибудь начальники, то мы поодаль выжидаем, когда они уедут. По маршруту меня обычно останавливают еще в двух-трех местах и отбирают немного продуктов или керосина.

А так все нормально.

– Мы отвлеклись от главного. Давайте продолжим.

И Магомед подтвердил, что действительно на базаре в Асадабаде прошел слух, будто в одном из кишлаков должны были собраться главари отрядов моджахедов из ближайших районов и разработать под руководством исламского комитета план уничтожения воинских частей правительства и Советской армии в Асадабаде. Однако слухи надо тщательно проверять. Они довольно часто подтверждаются, а иногда их распространяют специально, в расчете спровоцировать необдуманные действия. Так произошло и с Мароварским ущельем.

– Ваших туда заманили в засаду, а осведомитель, который работал на «шурави», исчез. Думаю, его убили моджахеды, – заметил торговец. А потом рассказал о возмездии, которое постигло организаторов провокации: – Ведь у нас все делается во имя Аллаха милостивого, милосердного. А он, Аллах, к убиению неверных не призывает. Сура 109-я Корана говорит: «У вас – ваша вера, и у меня – моя вера!» А 186-й параграф второй суры Корана говорит: «И сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается с вами, но не преступайте, – поистине, Аллах не любит преступающих!» И хоть Аллах милостивый и прощающий, но здесь налицо преступление – моджахеды преступили закон: они сами спровоцировали ваших к выступлению, сами организовали им западню, сами их перестреляли, а раненых и беззащитных зверски добили. Это претит исламу. И когда прилетели самолеты и уничтожили их кишлак и тех, кто преступил, то люди восприняли это как справедливое возмездие. Тем более что старики, женщины и маленькие дети были давно выведены на территорию Пакистана, то есть они заранее готовили боевые действия.

Насколько эта информация была достоверна, судить было трудно. Не исключено, что торговец все это высказал, чтобы потрафить мне и закрепиться в моих глазах как ценный осведомитель. Но нельзя исключить, что многое соответствовало действительности, особенно по Кунарской операции.

Проведение операции в провинции Кунар, которая простирается вдоль границы с Пакистаном от Памира на юг до провинции Джелалабад, явилось крупным событием и в жизни афганского народа, и в деятельности их Вооруженных сил, и в деятельности нашей 40-й армии. Эта операция заняла особое место в истории Афганистана не только по своему размаху и масштабу, не только по количеству привлеченных сил и средств с обеих сторон, но главным образом по методам и ее итогам. В результате этой операции можно было свободно ездить по дороге Джелалабад – Асадабад – Асмар и даже в район Барикота, хотя до этого в течение нескольких лет это было совершенно исключено (моджахеды пропускали только торговцев).

Но Кунарской операции предшествовали другие события. По просьбе Б. Кармаля (а он это делал, обращаясь к маршалу С.Л. Соколову, который руководил Оперативной группой МО СССР в ДРА, или непосредственно в Москву – к руководству страны!) в течение 1984 и в первой половине 1985 года по всей стране были проведены значительные меры военного характера, в результате которых, по его логике, можно было ожидать серьезных изменений к лучшему. Однако этого не случилось, а даже наоборот – противостояние усилилось. В декабре 1984 года перед тем, как выезжать в Москву для доклада об организации работ по созданию погранвойск Афганистана, я побывал в 5-й мотострелковой дивизии, которая базировалась в основном районе Герата и Шинданда провинции Герат, но сфера ее оперативной ответственности фактически распространялась на все провинции ДРА, которые граничили с Ираном. Дивизия проводила плановую операцию по разгрому базового района мятежников в горном районе Луркох провинции Фарах. Эта база имела исключительное для моджахедов значение на иранском направлении, тем более что здесь располагался один из центров подготовки душманов. Командир дивизии генерал Г.П. Каспирович принадлежал к числу наиболее способных. Находясь фактически в отрыве от главных сил армии, он умело организовывал жизнь и боевую деятельность своих частей, правильно взаимодействовал с правительственными войсками и государственными органами и держал постоянно на прицеле все бандформирования, расположенные в его зоне. Вот и сейчас боевые действия по захвату базы мятежников в Луркохе Каспирович провел по законам военного искусства, проявив при этом немало творчества. Внезапными ночными ударами с разных направлений ему удалось захватить все основные высоты в этом горном массиве и обеспечить контроль над всей местностью, как на подступах к входу в ущелье, которое разрезало горы-скалы на две части (кстати, от основного ущелья в стороны отходили ущелья поменьше), так и над горами. Поэтому с утра под прикрытием артиллерийского огня удалось разминировать все подступы, а затем, подавив противника огнем артиллерии и ударами авиации, он ввел главные силы. Перебив всех сопротивляющихся и захватив пленных, Каспирович прекрасно выполнил поставленную задачу, причем с нашей стороны во всей операции погибло три человека: один был убит снайпером, второй подорвался на мине душманов, третий сорвался со скалы и разбился в ущелье во время ночных действий по захвату высот. Тактика действий по овладению горными массивами и находящимися внутри них базами противника весьма поучительна. В том числе и способы овладения пещерами, которые как снаружи, по периметру всего горного массива, так и внутри ущелья были заполнены мятежниками и запасами оружия, боеприпасов, продовольствия. Интересно, что в пещерах находились не только зерно, мука, рис, жиры, консервы (говядина), соль, чай, сахар, но и уже готовые хлебные лепешки, которые иногда были сложены целыми горками и хранились месяцами, а некоторые даже годами, причем не портились. В некоторых семьях, отправляя сына на войну, мать пекла лепешку, делила ее на две равные части и одну отдавала сыну в поход, а вторую заворачивала и прятала до его возвращения в отчий дом. И когда сын возвращался с войны, мать доставала вторую половину лепешки, которая как бы сохраняла ему жизнь, и сынок съедал ее.

База мятежников в Луркохе была весьма необычна. Вначале нам попадались клочки обработанной земли, где выращивалось все – от овощей до пшеницы. Затем шли учебные поля, где проводились занятия по огневой подготовке (стреляли из всех видов стрелкового оружия до гранатометов включительно), по тактике, саперному делу (установка и снятие противопехотных и противотанковых мин, фугасов, зарядов). Далее шла тюрьма. Она представляла собой отрытый на глубину четырех метров ров шириной до пяти и длиной около пятидесяти метров. В ров спускалась массивная глинобитная лестница. Внизу справа и слева выработаны ниши – камеры приблизительно два на три метра. В каждой камере были цепи, на которые сажались заключенные (как собаки) и кандалы. Лицевая сторона закрыта решеткой из толстого металлического прута. В решетке дверца. В торце рва-тюрьмы находилась большая, почти на ширину рва, ниша-«зал», где были расставлены и разложены различные орудия пыток, начиная от плеток, палок, цепей для ударов и кончая ножами, большими ножницами, топорами, металлическими штырями и мощными клещами, а также мангалом, на котором раскаляли эти клещи и, возможно, штыри. Сверху по периметру, примерно в двух метрах от рва, была построена толстая, трехметровой высоты, саманная стена, на каждом углу которой возвышалась небольшая башня для охраны. Тюрьма испускала зловоние. Видно, ею пользовались активно, но в то время мы никого в ней не застали.

Затем шли саманные казармы, где находился, скорее всего, переменный состав, то есть те, кто проходил здесь обучение. Постоянный состав располагался за ним. Помещение для командования и иностранного советника было обособлено. Отдельно стояла комната для обрядов и кухня-столовая, сооруженная у небольшого проточного озерца, которое подпитывалось мощными родниками. От этого озерца тянулись многокилометровые гибкие цветные резиновые шланги, они поднимались даже вверх, на скалы, и в некоторые пещеры. Этот дар природы обеспечивал им жизнь.

Мы с интересом осмотрели одну из пещер. Кстати, пока туда забирался, думал, что сердце выпрыгнет из груди: такие «прогулки» человеку, которому перевалило за шестьдесят, тем более который привык к утренним упражнениям и ходьбе только по горизонтали, оказались весьма сложными. Отдышавшись, мы с комдивом осмотрели все «апартаменты» моджахедов. Очевидно, это было место для складирования трофеев, ибо здесь было все.

Осмотрели мы и жилье иностранного советника, который, кстати, как и командование базы, как сквозь землю провалился: то ли их не было на день боя, либо они имели потайную тропу в скалах, которую знали только они. К нашему удивлению, здесь оказалось достаточно много книг на английском и французском языках.

Когда операция была завершена и мы вышли из ущелья, комдив приказал все подорвать и заминировать. Наверное, шестое чувство подсказывало мне, что мы делаем ошибку, осматривая пещеру и все помещения. Саперы вроде бы осмотрели все это и кое-где сняли «сюрпризы», однако это было сделано довольно бегло. Нам не следовало проявлять ухарства и ходить по пещерам. Хорошо, что все обошлось.

Для меня представляла интерес и вторая часть операции – уничтожение банды, которая гнездилась неподалеку от Луркоха – в долине реки Фарахруд. Пойма реки была широкая, но наполнение русла было незначительным, поэтому река выглядело чахло, хотя брала начало в Бамиане. Кстати, все реки Афганистана, за исключением Амударьи и Кунара, берут начало в ледниках Бамиана, высота которых 4500 метров. Это для страны главный водяной источник.

Поскольку Фарахруд временами очень сильно истощается, местные жители в километре от русла создали систему керизов (колодцев), которые отрывались глубиной три-четыре метра (а иногда и глубже) и через каждые 50—100 метров на одной линии. Внутри под землей эти колодцы соединялись и образовывали целую систему водоснабжения в несколько километров. По дну этой системы вода текла круглый год.

Мятежники использовали систему керизов в своих военных целях. Поэтому войска были вынуждены выбивать их из этих убежищ, для чего были разработаны соответствующие методы. Конечно, проводить такие действия мы не обязывались при вводе наших войск. Но вынуждены были отыскивать и уничтожать базы моджахедов, так как они являлись источником пополнения действующих и нападающих на наши гарнизоны и охраняемые объекты банд.

Как уже говорилось, к 1984 году обстановка в Афганистане не улучшалась. Однако, желая сделать уже тяжелобольному в то время министру обороны Дмитрию Федоровичу Устинову приятное, руководитель Оперативной группы МО СССР направлял в его адрес ободряющие донесения. Вот одно из них:

«Министру обороны СССР Маршалу Советского Союза товарищу Устинову Д.Ф.

Докладываю:

Военная обстановка в результате проведения целого ряда операций против контрреволюционных сил заметно улучшилась. За пять месяцев проведено 85 операций, из них 51 совместная 40-й армии и частей афганской армии и 34 самостоятельных исключительно афганскими силами.

Особенно большое значение для улучшения военной обстановки имели Панджшерская операция и боевые действия в Герате…

В ходе боевых действий в Панджшерской и Андарабадской долинах и севернее противнику нанесено серьезное поражение. Ликвидирована его основная база…

Захваченные нашими войсками 18.05.84 г. в Панджшере секретные документы позволили раскрыть и ликвидировать широкую агентурную сеть ИОА, существовавшую в Кабуле (в центральном партийно-государственном аппарате, в том числе в СГИ, Царандое и Минобороны) и других районах страны…

В мае и особенно в июне с. г. увеличилось количество выходов на переговоры бандформирований с готовностью признать правительство ДРА, прекратить вооруженную борьбу и сдать ряд бандгрупп (в Панджшере и Андарабе без учета бандформирования главаря Джумахана (700 чел.). Сдалось 8 бандгрупп общей численностью около 600 мятежников…

В настоящее время, в соответствии с утвержденным Вами решением, в долинах Панджшера и Андараба проводятся мероприятия по закреплению государственной власти. Оказано воздействие в этих целях на руководство ДРА для активизации его работы…

В последнее время противник проявляет активность на юго-востоке и юге страны, в районе Хоста, провинциях Кунар, Кандагар, на отдельных участках коммуникаций.

С учетом этого, кроме Панджшера и Андараба, в настоящее время проводятся боевые действия войск в районе Хоста (25-я пд, 666-й полк «к», 2-я пгбр), в районе Кандагар (70-я омсбр, 15-я пд и 466-й полк «к» 2-го пгбр), в районе Фараха (21-я мпбр с 4-й трб), в районе Гуриана, западнее Герата (17-я пд с 5-й трб).

В ближайшее время начнут боевые действия в районе Джелалабад – Асадабад в провинциях Нангархар и Кунар – 66-я омсбр, 11-я и 9-я пд.

Продолжается также перекрытие возможных маршрутов движения караванов и бандгрупп из Пакистана силами трех батальонов спецназа…

40-я армия продолжает оставаться решающим фактором в стабилизации обстановки в ДРА, несет на себе основную тяжесть борьбы с контрреволюцией…

Армия боеспособна. Боевые действия в Панджшерской и Андаробадской долинах показали способность войск армии и авиации решать боевые задачи в сложных горных условиях на высотах 4–5 тыс. метров, в зонах ледников без специального снаряжения (в чем, кстати, никакой необходимости не было: и без ледников хватало забот. – Авт.).

Личный состав действовал самоотверженно и мужественно. Подавляющее количество боевых действий авиацией выполнялось на малых высотах. Хорошие боевые качества подтвердили самолеты-штурмовики Су-25…

Действия войск позволяют сделать некоторые выводы по дальнейшему улучшению их боевой подготовки и техническому оснащению не только 40-й армии, но и Вооруженных Сил в целом…

С министром обороны ДРА т. Кадыром и начальником Главпура т. Садеки проведено несколько индивидуальных бесед. В них подчеркивалась необходимость более активной деятельности и регулярных выездов в войска для анализа результатов боевых действий, принятия мер по повышению их эффективности, по усилению политико-воспитательной работы с личным составом, борьбе с дезертирством и оказанию другой необходимой помощи соединениям и частям афганской армии…

Маршал Советского Союза С. Соколов.

Июнь 1984 года».

Какой вывод напрашивается из этого донесения? Видно, один: все развивается нормально, мятежников бьют в «хвост и гриву», власть везде утверждается, и в целом скоро можно говорить и о завершении «стабилизации» обстановки. Но фактически было далеко не так, а даже наоборот. Особо надо сказать об операции в Панджшере.

Глава 4

Обстановка в Афганистане усложняется

Хитрые ходы Ахмад Шаха в Панджшере. – Командармы 40-й армии. – Командир полка Л. Рохлин – драматическое восхождение. – Яркие личности наших войск. – Насаждаемые «Оргядра» – уродливая форма власти. – Кунарская операция. – Падения и взлеты в боях за Джавару. – Руцкой – афганский саксаул. – Парад победителей

Как уже сообщалось, в центральном аппарате ДРА было много осведомителей, внедренных туда оппозицией, были они и в Генеральном штабе афганской армии. Естественно, планы проведения операций правительственными войсками, и тем более операций с участием войск 40-й армии, были главным объектом их внимания. Они очень умело и своевременно передавали все сведения лидерам оппозиции и важнейшим полевым командирам, в том числе Ахмад Шаху, который базировался на Панджшерском ущелье и севернее. Этот главарь имел отличную разведку. Она ему, в частности, и доложила точные сроки проведения операции в Панджшере, данные о силах и средствах правительственных войск, которые будут привлечены к боевым действиям, и в общих чертах все то, что решено задействовать от 40-й армии. Поняв, что принять бой с такой силой, которую решили применить против его отрядов, – дело опасное, он пошел на хитрость: оставив незначительное, но очень активное и кочующее (для создания видимости больших сил) прикрытие, главные силы и все без исключения население Панджшера (а это несколько десятков кишлаков) он решил увести на север, используя перевалы в ледниках.

Замысел Ахмад Шаха стал известен нашей разведке. Начальник Главного разведывательного управления доложил об этом Н.В. Огаркову, тот вызвал меня, и мы втроем начали обсуждать, как лучше поступить: начать операцию раньше отвода отрядов Ахмад Шаха или вообще отказаться от военных действий в Панджшере. Не затрагивая самолюбие С.Л. Соколова, решили, что все это должны будут ему докладывать наши разведчики, но в настоятельной форме. Через пару дней поступило сообщение, что Сергей Леонидович объявил: «Операция будет проводиться в установленные сроки.

Никуда Ахмад Шах не уйдет – это сам Ахмад Шах распространяет такие слухи».

Мы забеспокоились: если Ахмад Шах уйдет, то удар придется по пустому месту. Петр Иванович Ивашутин получил от начальника Генштаба распоряжение, чтобы начальник разведки 40-й армии и генерал-разведчик в Оперативной группе доложили официально, что противник уходит из Панджшера. Так что если будет проводиться операция, то она может быть обречена. К сожалению, Сергей Леонидович не прислушался к тому, что ему докладывалось. Не прислушался к этому и главный координатор боевых действий генерал В.А. Меремский. В итоге проведенная двухчасовая авиационная подготовка, затем почти полуторачасовой артиллерийский огонь, вслед за этим еще один удар авиации и, наконец, атака оказались бессмысленными. Наступающие части, пронизав все ущелье, не встретили никакого сопротивления. Не было и трупов, не было и пленных, не было и населения. Тогда решили преследовать противника в направлении ледников. Но и здесь мятежников не оказалось.

А хитрый и умный Ахмад Шах Масуд вывел свои отряды и население не назад, на север, а наоборот – вперед, на юг, в районы Ниджраб, Чарикар, Хост-о-Ференг. В зеленую, хорошо обжитую зону. И выводил он их ночами по соседним ущельям и только им известным тропам.

Этот случай, конечно, не украшал ни Оперативную группу Минобороны, ни командование 40-й армии того времени. Кое-кто посмеивался над способностями наших военных руководителей. Но справедливости ради надо отметить, что Ахмад Шах долгое время водил за нос разведчиков КГБ и в итоге обвел вокруг пальца – пообещал с ними заключить договор, но в последний момент отказался. Да и то, что Ахмад Шах постоянно пасся в афганском Генштабе (как и другие шпионы), наше КГБ тоже не украшало – контрразведчики должны были пресечь все это. В этой «знаменитой» Панджшерской операции «заслуги» Министерства обороны и КГБ СССР были приблизительно равные.

Несомненно, у нас проводилось немало успешных боевых действий, и командиры, которые их организовывали, оказывались на высоте. Но общая обстановка в стране к лучшему все-таки не менялась.

Один из таких положительных примеров эффективного ведения операции описывается в докладе начальника Главного управления боевой подготовки Сухопутных войск (Ляховский А. Трагедия и доблесть Афгана. С. 286):

«…Отмечается некоторое улучшение в организации и ведении боевых действий, в применении авиации и артиллерии. Примером хорошо продуманных и спланированных боевых действий является операция, проведенная в районе Искаполь в июне с. г. В ходе нее была разгромлена крупная группировка мятежников (убито 70 моджахедов, захвачено три миномета, три ЗГУ, 4 ДШК, свыше 50 мин и большое количество боеприпасов к стрелковому оружию). Наши подразделения потерь не понесли. Большая заслуга в этом командира полка подполковника Л.Я. Рохлина».

В связи с тем, что в донесении упоминается Рохлин, хочу подробнее рассказать об этом человеке, используя высказывания других людей и опираясь на свои собственные наблюдения.

Лев Яковлевич Рохлин – кавалер четырех боевых орденов, человек необычной судьбы, один из рыцарей Афганской войны. Он, пожалуй, единственный командир полка, которого после снятия с должности в Афганистане спустя несколько месяцев назначили командовать вновь полком. Представляли к званию Героя Советского Союза, но не присвоили – получил орден Красного Знамени.

Л. Рохлин попал на Афганскую войну в конце 1982 года. Командовал 860-м мотострелковым полком, располагавшимся в излучине реки Кокча, в пяти километрах восточнее Файзабада (провинция Бадахшан). Участвовал во многих боевых операциях против отрядов вооруженной оппозиции. Отличался решительностью, смелостью и находчивостью. Однако в апреле 1983 года был снят с должности командира полка и направлен с понижением в другой полк. А случилось это так. Поступила развединформация о скоплении мятежников в крепости, расположенной недалеко от Коран-о-Муджана. Командование 40-й армии решило нанести по ним авиационный удар, а для проверки его результатов послать 2-й мотострелковый батальон 860-го мотострелкового полка и афганский батальон Царандоя. Л. Рохлин попытался убедить руководство не посылать этот батальон, так как он находился в Бахараке, в отрыве от главных сил, снабжение его осуществлялось с большими трудностями, и в тот момент не было создано необходимых запасов горючего. Ситуация осложнялась еще и тем, что почти половина батальона была задействована для выполнения другой задачи. Но приказ был продублирован в довольно жесткой форме. Тогда командир полка решил сам возглавить боевые действия батальона по проверке результатов авиационного удара.

Преодолев сопротивление мятежников и выдвинувшись по Джармской долине к Коран-о-Муджану, наши воины обнаружили, что в крепости нет ни убитых, ни раненых, ни живых. Вообще никого. Авиабомбы в цель не попали. На обратном пути наши подразделения сами попали под сильный перекрестный огонь моджахедов.

Дело в том, что занимавший господствующие высоты и прикрывавший наши подразделения батальон Царандоя вдруг неожиданно снялся с занимаемых позиций и поставил тем самым 2-й мотострелковый батальон полка в крайне тяжелое положение. Часть машин отстала. И тогда командир полка, чтобы спасти людей, решил в невыгодных для себя условиях не продолжать бой. Он приказал взорвать отставшие машины, а остальным отходить в направлении Бахарака. В результате батальон понес незначительные потери, а Л. Рохлин, по решению маршала С.Л. Соколова, был понижен в должности и оказался на должности заместителя командира 191-го отдельного мотострелкового полка в Газни. В этом полку он воевал достойно. В январе 1984 года командира 191-го отдельного мотострелкового полка В. Голунова отдали под суд за трусость. Л. Рохлина вновь назначили командиром полка. При нем полк действовал, как правило, результативно. Однако наиболее удачными были его боевые действия по захвату базы мятежников в районе уездного центра Ургун (провинция Пактия) в октябре 1984 года. Эта операция стоит того, чтобы о ней рассказать немного подробнее. От советских войск в операции принимали участие 191-й омсп, 345-й опдп и 56-й одшбр. Руководил боевыми действиями заместитель командующего 40-й армией генерал В.П. Дубынин. Главная цель операции заключалась в уничтожении баз и складов моджахедов. Информацию о них выдавал лично министр государственной безопасности ДРА Наджиб (как потом оказалось, вся информация была недостоверной – ни одной базы на ее основе обнаружить не удалось). В связи с тем, что район боевых действий был буквально нашпигован минами, подразделения выдвигались вне дорог. В качестве проводников выступали боевые вертолеты, которые одновременно осуществляли огневую поддержку и вели разведку. Операция, возможно, так бы и закончилась безрезультатно, если бы Л.Я. Рохлин не обратил внимание на то, что из района, расположенного несколько в стороне от направления действий наших войск, по вертолетам неоднократно велся огонь из крупнокалиберных пулеметов. Командир полка отдал приказ выдвигаться в этот район. Перевалив через горы, советские солдаты обнаружили крупную базу моджахедов, информация о которой ранее отсутствовала. Л. Рохлин решил не атаковать базу, а блокировать ее, выдвинуть артиллерию и уничтожить. Когда на складах начали рваться снаряды, мятежники решили разбегаться, попадая под огонь стрелкового оружия. Внезапность и стремительность действий 191-го омсп полностью деморализовали моджахедов, и они не оказали существенного сопротивления. В считаные часы база мятежников была полностью уничтожена, все ее сооружения взорваны. Задача была выполнена без потерь. Полк захватил большое количество оружия и боеприпасов. Одних только реактивных снарядов – более 150 тысяч штук. Для Л.Я. Рохлина это была последняя операция, так как потерпел катастрофу вертолет, на котором он облетал район боевых действий. Командир полка остался жив, но у него оказались переломаны ноги, позвоночник и т. д. Долгое время он лечился в кабульском и ташкентском госпиталях. Заключение врачей было однозначным: уволить из рядов Вооруженных Сил. Но Л. Рохлин не мыслил себя без армии. Ему удалось добиться изменения формулировки заключения.

Затем он отлично командует 75-й мотострелковой дивизией в Нахичевани (Азербайджан), после чего становится командиром 8-го гвардейского Сталинградского корпуса в Волгограде.

На парламентских выборах в 1995 году руководитель партии «Наш дом – Россия» Черномырдин, дабы привлечь избирателей, включает в первую тройку списка кандидатов блока заслуженного авторитетного генерала Льва Яковлевича Рохлина. Благодаря Рохлину блок «Наш дом – Россия» сумел преодолеть пятипроцентный барьер. Но став депутатом и руководителем Комитета по обороне, Лев Рохлин не только не стал плясать под дудку Черномырдина— Шохина. Наоборот, он выступал вразрез установкам НДР, но во имя интересов народа и в первую очередь Вооруженных Сил и военно-промышленного комплекса России, чем создавал немало сложностей и для некоторых государственных структур, в частности, для руководства Вооруженных Сил России. Как известно, Ельцин совершенно не был заинтересован в укреплении Вооруженных Сил страны (во всяком случае, все его действия говорили именно об этом). Скорее был заинтересован в их максимальном разрушении. Естественно, и все ведущие государственные органы проводят эту же линию. В этом особо преуспевает Министерство финансов. Грубейшим образом попирая все законы, в том числе Федеральный закон «О бюджете на 1998 год», оно выделяет денег ровно столько, чтобы армия и Военно-морской флот прекратили свое существование не сразу, а «вымирали» бы постепенно. Выступая 11 декабря 1998 года в Государственной думе, министр обороны РФ маршал И.Д. Сергеев (даже он!) заявил, что на 1 ноября 1998 года Вооруженные Силы России профинансированы всего на 39 процентов от того, что им положено на год. Причем бюджетом было предусмотрено только 60 процентов всей потребности Вооруженных Сил. К тому же наш военный бюджет в 15 раз меньше бюджета США.

Солдаты голодают, носят шинели, которые остались в запасе со времен войны. Офицеры месяцами не получают денежное содержание и вынуждены ходить к частникам прирабатывать грузчиками, сторожами. А кто не может унижаться – стреляются. Некоторые воруют. Только в Московском военном округе за 10 месяцев 1998 года было осуждено за кражу 178 офицеров. Если в Вооруженных Силах Советского Союза где-то за что-то осудили одного офицера, так это было неслыханным чрезвычайным происшествием. А здесь в одном округе осуждены почти две сотни офицеров. Это ли не признаки разложения армии?! Вот как раз против всего этого и выступил Лев Яковлевич Рохлин. Поэтому многим и стал неудобен. Но он был абсолютно прав. И когда Рохлин создал народное движение «За спасение армии, военно-промышленного комплекса и военной науки», это всколыхнуло Россию. Тогда Л. Рохлина и убили. Убили подло, предательски. Но дело его и созданное им движение живут. И мы надеемся, что Виктор Иванович Илюхин, которому народ вручил это движение, поведет его верным путем. Конечно, пока все мы находились в Афганистане, ни один из нас, в том числе и Рохлин, не мог предвидеть такого развития событий. В период с 1985 по 1989 год в Афганистане было проведено несколько особо важных операций. На мой взгляд, они стали ключевыми, так как оказали решающее значение на принципиальное изменение военно-политической обстановки в ряде провинций и в стране в целом. Если с 1980 по 1984 год я в Афганистане бывал от случая к случаю, то с начала 1985 года стал здесь уже своим человеком. И было официально объявлено, что я являюсь руководителем представительства Министерства обороны СССР – начальником Оперативной группы МО. Другими словами, принял «наследство» от Маршала Советского Союза С.Л. Соколова и генерала армии С.Ф. Ахромеева. Сергей Леонидович руководил здесь Оперативной группой до осени 1984 года, а Сергей Федорович – несколько меньше – до 1983 года. Его функции на один год были возложены на генерал-полковника В.А. Меремского. Конечно, за этот период (1980–1984) сделано было многое. Создана солидная инфраструктура для стотысячной армии. Войска обжили свои военные городки, аэродромы и другие объекты. Наша армия имела хорошие арсеналы, склады, базы (в том числе хорошую госпитальную базу, в первую очередь для полевой хирургии и борьбы с инфекционными заболеваниями, особенно с гепатитом и малярией). Имелась надежная система управления. Штабы и вообще все органы управления были обустроены. Разведка всех видов пустила глубокие корни. Но самым главным были два фактора. Первый – 40-я армия приобрела значительный боевой опыт, и на этой базе была создана система подготовки и ведения боевых действий, боевого дежурства и поддержания постоянной боевой готовности. Второй фактор – это Вооруженные силы Афганистана. К 1985 году они уже полностью определились не только по численности и структуре, но и по методам их подготовки и применения.

Кстати, в Вооруженные силы ДРА, в отличие от других стран, в частности Советского Союза, США и т. д., входили: армия (включая и ВВС), МВД со своими войсками «Цорандой» и МГБ со своими органами.

Таким образом, главные параметры жизни и боевой деятельности нашей 40-й армии и Вооруженных сил Афганистана были определены и утвердились, были налажены системы обеспечения. Естественно, все требовало совершенствования. Это объективное требование касалось и быта войск, и системы материального, и особенно медицинского обеспечения.

Но главным было совершенствование методов подготовки и ведения боевых действий, в чем себя особенно проявили генералы: И. Родионов, В. Дубынин, Б. Громов, Г. Кондратьев, А. Сергеев, Г. Пищев, В. Кот (последний был командующим ВВС 40-й армии). Многое в этой области сделали такие командиры дивизий, как Каспирович, Учкин, Исаев (позже попал в автомобильную катастрофу – как странно, в Афганистане выжил, а на Родине в мирное время – погиб), Миронов, Барынкин, Слюсарь, Андреев. А при вводе наших войск в Афганистан большой вклад внесли Рябченко, Кузьмин, Степанов.

Как уже говорилось, и Тараки, и Амин, и новое правительство Кармаля наделали немало ошибок в области земельной и водной реформ, в отношении к религии и ее служителям, в решении проблемы положения женщины в обществе, что в целом негативно сказалось на отношении народа к правительству.

Казалось бы, надо пересмотреть свою политику, поправить ошибки, извиниться перед народом. Но вместо этого стали усиливаться резкие и неуклюжие военно-политические действия, в чем повинен не только руководящий состав Афганистана, но и советские дипломаты, советское военное командование и представительство КГБ в Афганистане.

Речь идет о насильственном насаждении в уездах, волостях и провинциях органов власти, безоговорочно подчиненных Кабулу. С этой целью проводились операции по «очистке» от душманов целых районов. Затем туда завозилось «Оргядро» (организационное ядро, кстати, термин взят у наших военных), в состав которого входили все начальники администрации этого субъекта, начиная от руководителя. Как правило, все они являлись членами НДПА. Для обеспечения устойчивости безопасности этого органа в его распоряжении были подразделения «Цорандой» МВД, органы МГБ, иногда части правительственных войск. Для стабилизации обстановки на некоторое время оставались даже части 40-й армии.

Как это воспринималось населением? Отрицательно.

Во-первых, все народы Афганистана, каждое племя, род привыкли к свободе и независимости. Они сами выбирают руководителя на джире (сборе) из числа наиболее авторитетных, мудрых, прославленных в бою. Выбирают вождя (главу), которому подчиняются беспрекословно. Но они никогда не покорятся тому, кого им навязывают. Тем более если они его видят впервые (а именно так часто и бывало). Во-вторых, операция, которая проводилась по «очистке» района от душманов, не должна была затрагивать интересы местного населения. А она как раз-то и затрагивала. Не территории, где проводилась операция, нередко в роли душманов выступали местные жители. Дело в том, что все афганцы привыкли охранять свои земли – кишлак, род, племя. Для этих целей у них имеется боевое оружие. И никто без их разрешения не имеет права приходить на их землю, тем более с оружием. Таким образом, в районе, где проводилась операция по «очистке» ее от бандформирований, часто таких банд фактически не было, а мужское население, коль к ним идут с пушками и танками, становились на защиту своей земли. В-третьих. К примеру, посаженное Кабулом в «очищенном» провинциальном центре «Ядро» начинает функционировать. Но само оно, без опоры на население, ничего не могло сделать. Поэтому поневоле вынуждено было создавать различные исполнительные структуры, привлекая в них местных жителей. Питая к этому правительству патологическую ненависть, эти работники, естественно, саботировали, занимались проволочкой, а кое-где проявляли открытое неповиновение властям. Но самое главное – начинался «отстрел» представителей этого «Ядра». Отстреливались и силы охраны. Отсюда сама жизнь здесь оказывалась на штыках. Такое положение не устраивало никого – ни «Ядро», ни его охрану, ни тем более народ. А возможно ли было все это разрешить мирным путем? Несомненно. Для этого правительству следовало войти в контакт с авторитетами соответствующей провинции (уезда или волости), оговорить все вопросы о власти, составить договор, который бы отражал интересы населения этой провинции (уезда, волости), а также интересы центральной власти, избрать или подтвердить избрание главы (в провинции – губернатора), определить состав правительства, оговорить, какие и в каком количестве будут присутствовать на территории субъекта вооруженные формирования и т. д. Если бы этими проблемами занялись сразу (кстати, уже в 1987 году именно этим и занимались), то проблем больших не было бы. Сейчас вспоминая в деталях то время, я просто удивляюсь близорукости Б. Кармаля – ведь сам афганец прекрасно должен знать народ, его традиции, общественные и моральные устои, неписаные законы, взгляды на различные общественные явления и, как политик государственного масштаба, должен и обязан был проводить политику с учетом этих особенностей. А делалось все наоборот.

Ведь ошибки Тараки и Амина были видны. Казалось бы, учти все это. Но нет! Он не только продолжает эти же ошибки, но и увеличивает их насаждением «Оргядер».

Да и наши советчики и советники тоже хороши. Ведь все всё видели. Но чувствовалась какая-то скованность, все шло по однажды накатанной дорожке. Хотя нужен был взгляд трезвого, смелого реалиста, имеющего свое мнение.

Конечно, в связи с этим в мой адрес могут быть высказаны критические замечания: хорошо, мол, сейчас, сидя в московской квартире, распекать тех, кто в суровых условиях Афгана старался, как мог, сделать все возможное. Верно, согласен. И я никого не могу обвинить в злом умысле. Но то, что можно простить солдату, лейтенанту, капитану и даже полковнику, – совершенно непростительно генералу. Генерал – это уже государственный деятель (печально, что не каждый из них это понимает), и он обязан уметь анализировать, масштабно предвидеть то, что ожидает от нас народ при выполнении нами своего долга.

Или то, что докладывает рядовой чиновник, и то, что докладывает государственный деятель на уровне посла и посланника ЦК КПСС. Вот что, например, пишут советский посол Табеев и политический советник при ЦК НДПА Ломоносов в Москву руководству страны:

«…В последнее время Б. Кармаль в своей практической работе стал более решительно проводить линию на дальнейшее укрепление единства партии, устранение имеющихся недостатков в деятельности партийных и государственных органов.

Дважды на заседании Политбюро ЦК НДПА, в особенности при обсуждении вопроса о ходе выполнения комплексного плана по борьбе с контрреволюцией, Б. Кармаль обращал внимание руководства ДРА на необходимость жесткого, непримиримого отношения к тем, кто не выполняет директив партии и правительства по развертыванию организаторской и политической работы в массах, по укреплению и расширению государственной власти в уездах и волостях.

Выступление Б. Кармаля на открытом расширенном заседании Совета Министров ДРА вызвало широкий положительный отклик актива партии, патриотически настроенной части руководителей и госаппарата страны. Многие афганские товарищи в беседах с нами высказывают свое положительное отношение к такой решительной постановке важных задач революционного строительства, выражают надежду, что их реализация существенно улучшит работу партийного и государственного аппарата, будет способствовать созданию условий по укреплению единства НДПА…

Табеев, Ломоносов.

Декабрь 1983 г.».

А что наши военные? Они действовали приблизительно в унисон этому донесению. Ведь «раздрая» между нашими представительствами вроде не должно быть. Но в этом-то и беда. Разногласия, конечно, могут быть, и даже по принципиальным вопросам. Должны быть деловые дискуссии, в итоге которых побеждает не упрямство, а доказательные, убедительные аргументы. Читая же подобного типа донесения о расширении и укреплении государственной, то есть, так сказать, «народной» власти в провинциях, волостях, уездах, невольно вспоминаешь статью Сталина «Головокружение от успехов», написанную в марте 1930 года. Вот некоторые ее фрагменты (т. 12, с. 192–195): «…Теряется чувство меры, теряется способность понимания действительности, появляется стремление переоценить свои силы и недооценить силы противника, появляются авантюристические попытки „в два счета“ разрешить все вопросы…» Действительно, у некоторых наших представительств в Афганистане вместе с Кармалем тоже вырисовывалось такое же желание – «в два счета» насадить везде свою власть и жить припеваючи. Между прочим, Сталин, говоря о колхозном движении, подчеркивал: «…Эта политика опирается на добровольность колхозного движения и учет разнообразия условий в различных районах СССР. Нельзя насаждать колхозы силой. Это было бы глупо и реакционно. Колхозное движение должно опираться на активную поддержку со стороны основных масс крестьянства». Вот и власть в провинциях Афганистана, конечно, нельзя было насаждать с пушками и танками. Власть должна опираться на поддержку народа. Но этого не произошло. И если у нас в колхозном движении были перегибы, и они были связаны со стремлением ускорить процесс коллективизации, что противоречило объективным законам развития, то в Афганистане насаждение «Оргядер» было вообще антинародно, но проводилось повсеместно, и поэтому повсеместно эта власть была инородна и совершенно не имела поддержки населения. Вообще «Оргядро» было уродливой формой власти. И лишь с приходом Наджибуллы и объявлением политики национального примирения в провинциях появились ростки мирной жизни. Каюсь, я тоже в период 1980–1984 годов заблуждался. Непосредственно боевых действий в это время не организовывал и не проводил, а 10—12-дневные наезды позволяли только в общих чертах познакомиться с обстановкой в стране. Лишь в конце 1984 года, когда мы с генералом армии В. Матросовым начали организовывать пограничные войска Афганистана, жизнь афганского народа, его дух и нравы мне уже стали ближе и яснее. В январе и феврале 1985 года параллельно с общей координацией действий нашей 40-й армии и Вооруженных сил Афганистана мне надо было детально ознакомиться с дислокацией, обеспеченностью, обстановкой и характером боевых действий нашей и афганской армий. Поэтому на полеты и поездки уходило почти все время, но без этого было нельзя.

В марте 1985 года состоялось что-то вроде моего боевого крещения. Было это так. Находясь в своем кабинете в штабе армии, где у меня тоже было свое рабочее место, я разбирал свои дела. Вдруг заходит взволнованный командарм генерал-лейтенант Л.Е. Генералов и докладывает: только что переговорил с Главным военным советником Г.И. Салмановым, и тот сообщил, что в Панджшерском ущелье окружена пехотная дивизия правительственных войск, которую сейчас мятежники Ахмад Шаха уничтожают.

– Соберите всех основных начальников в центре боевого управления, – скомандовал я.

– Уже дал команду, – ответил Генералов. – Соедините меня с генералом армии Салмановым. Связь работала как часы.

– Григорий Иванович, – говорю я Салманову, – мне известно в общих чертах, что происходит в Панджшерском ущелье. Скажите, вы с министром обороны Афганистана уже приняли какое-нибудь решение? – Сейчас этим занимаемся…

– Есть ли у вас, в этой окруженной душманами дивизии, авиа-наводчики и корректировщики артиллерийского огня, чтобы можно было ударить нашей авиацией и артиллерией и помочь? – Нет, таких специалистов там не имеется. – А координаты особо опасных целей у вас есть?

– Координаты на две-три цели имеются.

– Прошу вас, прикажите срочно передать их в центр боевого управления 40-й армии – я сейчас иду туда. Одновременно минут через десять – пятнадцать определитесь, кто из руководства советнического аппарата – человека три-четыре – полетит со мной в Панджшер, имея с собой средства связи. Всё.

В центре боевого управления уже все бурлило. Данные по обстановке в Панджшере были собраны. Связь с окруженной дивизией – я переговорил с нашими советниками – устойчивая. Медлить было нельзя.

После недолгих консультаций и обсуждений я объявил решение, которое сводилось к следующему: массированными ударами авиации и артиллерии полностью подавить огневые точки выше и ниже по ущелью относительно окруженной дивизии; уничтожить цели, которые даны Главным военным советником; высадить вертолетами десант в составе усиленного батальона от 103-й воздушно-десантной дивизии, тем самым поднять моральный дух дивизии; ударом мотострелкового полка 108-й мотострелковой дивизии с юга по ущелью деблокировать афганскую дивизию и разгромить бандформирования мятежников, предпринявших действия по окружению. В соответствии с решением были отданы все распоряжения. Уже через 30 минут начались массированные удары артиллерии (в основном 108-й мотострелковой дивизии, которая стояла при входе в Панджшер) – и не только по группировкам мятежников севернее и южнее окруженной дивизии, но и по высотам восточнее и западнее дивизии, где тоже господствовали банды душманов, несомненно имеющие средства ПВО типа ДШК и «Эрликон». Эти средства уничтожались с целью обеспечить пролет наших самолетов и вертолетов. Через 45 минут начались штурмовые действия нашей авиации, которая базировалась на аэродроме Баграм (подлетное время от аэродрома до цели 7—10 минут). Эти действия продолжались 30 минут. Затем опять открыла огонь артиллерия, не «занимая» коридора пролета воздушного десанта. Транспортные вертолеты с десантом приступили к его высадке, а боевые, барражируя в районе высадки, подавляли обнаруженные цели. Через два часа после принятия решения полк 108-й мотострелковой дивизии своими передовыми подразделениями завязал бои с бандами на юге Панджшера и стал захватывать ближайшие высоты при входе в ущелье. Управление было четкое, а действия войск – исключительно оперативны. У частей 40-й армии выработалась мгновенная реакция на опасность, поскольку чем быстрее оказывалось давление на противника, тем меньший ущерб ему удавалось нанести нам, тем больше жизней было сохранено. Я вызвал для своей группы в шесть человек вертолет на площадку штаба армии и вылетел в район боевых действий. Со мной хотел лететь командарм Л. Генералов, но я его отговорил, попросив остаться в центре боевого управления армии и управлять боевыми действиями. Мы летели в паре: наша группа на транспортно-боевом вертолете, за ним шел вертолет боевой, получивший задачу поражать средства ПВО, открывающие огонь по первому вертолету. Когда мы стали подходить к площадке, где должны были высадиться, с земли сообщили: идет интенсивный обстрел душманами всего района из минометов, и кроме того, на нашей площадке догорает вертолет, который сел перед нами: душманам удалось его подбить. С земли добавили: «Пусть это вас не смущает – площадка позволяет приземлиться еще одному вертолету». С командиром экипажа договорились, что еще до касания шасси земли он откроет дверцу, и мы без трапа выпрыгнем на грунт. Я прыгнул вторым, и неудачно – приземлился не равномерно на обе ноги, а в основном на левую (раненную еще на Висле в 1944 году). Нога подкосилась, и я упал, но быстро поднялся и побежал с площадки к ближнему дувалу – оказывается, шел обстрел не только из минометов, но и все простреливалось из пулеметов. Несколько шагов-прыжков – и я преодолел небольшой ручеек и сразу оказался у дувала, вдоль которого шла траншея, отрытая в полный рост (в полный профиль – если говорить военным языком). Оказавшись в траншее, я наблюдал, как остальные, выпрыгнув вслед за мной из вертолета, бежали тоже в этом направлении. Вертолет, тут же взмыв, пошел на базу (мы условились, что он придет за нами по команде). Кстати, оказалось, что все, кто прыгал после меня, тоже почему-то падали. Ко мне сразу подошел старший от нашей группировки, начальник оперативного отдела армии полковник Зинкевич. Толковый, энергичный и умный офицер, с отличными организаторскими способностями и твердым характером. Когда еще в штабе армии принимались решения на эти действия, и возник вопрос – кому от 40-й армии возглавить действия наших войск, в том числе авиации, то Зинкевич сказал: «Разрешите мне». Заместитель командующего армией в это время находился далеко от Кабула, начальник штаба армии тоже был в отъезде. Оставалось отправляться в Панджшер только ему. Командарму бросать командный пункт было нельзя – у него и так было много забот. Понимал это и Зинкевич, но вызвался он не потому, что так сложилась обстановка, а потому, что он лучше других понимал свой долг и берег свою честь.

Зинкевич представился и предложил пройти на командно-наблюдательный пункт.

– Подождем немного. Надо, чтобы мои собрались и адаптировались, – ответил я.

– Да они, по-моему, уже собрались. Непонятно только, почему они, выпрыгнув вслед за вами, тут же все падали?

– Что уж тут непонятно? Начальник упал – и остальные за ним тоже должны падать. Вот это настоящее уважение или хорошо развитый подхалимаж. А как же иначе? Если бы кто-то не упал, что можно подумать? Я бы, конечно, подумал, что это неуважение к старшему…

У Зинкевича брови вначале удивленно поднялись, а затем он, как и все стоящие возле нас, расплылся в улыбке. Я посмотрел на всех – просто зоопарк: все как один «толстяки» – под стегаными куртками или шинелями бронежилеты, лица грязные, многие не бриты, на голове каски. Глядя на них, я сам не выдержал и от всей души расхохотался. А они, глядя на меня, – тоже, но уже по другой причине: видать, подействовали те «выводы», которые я сделал от падения.

Если бы кто-то глянул на нас со стороны, то подумал бы, что все нуждаются в осмотре психиатра: кругом все грохочет, свистят пули и осколки, а они хохочут. У нормальных так, наверное, не бывает?

Да нет! Как раз именно у нормальных именно так и бывает: в самую критическую, тяжелую минуту надо сказать то, что сразу снимет все напряжение. Зинкевич пошел по траншее вперед, мы за ним. Командно-наблюдательный пункт был оборудован на северной окраине кишлака Бараки. Обзор был удовлетворительный, полковник докладывал с показом на местности, а там, где не видно, то по карте, что позволило разобраться в обстановке быстро и детально. Мы начали готовить решающий бой. Схватка началась утром. А во второй половине дня мотострелковый полк 108-й дивизии все-таки прорвался и деблокировал части афганцев. Стрельба же из всех видов оружия с обеих сторон то утихала, то вновь разгоралась до остервенения. И так в течение всего дня. Наконец, когда обстановка начала стабилизироваться, мы набросали рабочий план дальнейших действий совместно с афганцами. По всему было видно, что афганские друзья не хотели бы опять оставаться один на один с Ахмад Шахом. Они были крайне заинтересованы в присутствии наших войск. Учитывая, что здесь этот вопрос не решить, я до наступления темноты вылетел в Кабул и с вертолетной площадки сразу отправился в Генштаб афганской армии. Там вместе с Главным военным советником генералом армии Г.И. Салмановым стал убеждать начальника Генштаба в том, что в Панджшере советским войскам делать нечего, там должны стать гарнизонами только правительственные войска. Мы договорились, что когда завершится этот эпизод и будет закончена подготовка к проведению полномасштабной операции в Панджшере (а она штабом армии уже подготовлена), то командарм вместе с заместителем министра обороны ДРА проведут эту операцию. Так и случилось. Однако операцию проводил уже генерал И.Н. Родионов. Позже, когда все улеглось, я поставил вопрос: «А зачем нам вообще Панджшер? Нужен ли он или можно было бы на каких-то условиях договориться с Ахмад Шахом о том, что он пойдет на определенные уступки по части основной дорожной магистрали (не будет обстреливать), а мы выведем советские и афганские войска и станем гарнизонами при входе в ущелье?» Вначале эта идея не была воспринята. Однако потом, разобравшись, пришли к выводу, что нам действительно нечего соваться в Панджшер, ничего мы там не оставили и никакого влияния на общую военно-политическую обстановку в стране он не имеет. Другое дело, что там родина и место базирования Ахмад Шаха и его отрядов. Но его отряд – это местные жители. Они, в конце концов, имеют право жить на своей земле. И мы пришли в Афганистан не покорять этот народ, а помочь ему успокоиться, покончить с междоусобицей, стабилизировать ситуацию в стране и жить мирно. Другое дело – нападения на колонны, следующие по магистралям Термез – Кабул, или угрозы в адрес центральной власти. Но, во-первых, для того и существуют переговоры, чтобы устранить все эти трения, и, во-вторых, чтобы Ахмад Шах не разросся в непреодолимую силу, надо перекрыть караванные пути из Пакистана в Панджшер, по которым переправляются оружие, боеприпасы и т. п., вплоть до французских врачей и журналистов, даже женщин.

На этом, пожалуй, и закончилась эпопея с Панджшером, начатая еще в 1980 году. Удалось сохранить многие жизни, а главное – начала действовать правовая основа, силовые же факторы стали уходить в тень. Откровенно говоря, для Ахмад Шаха Панджшер был нужен не только потому, что он там родился, имеет корни родства и признан вождем, но и по экономическим причинам. В верховьях этого ущелья, там, где оно подходит к провинции Бадахшан в районе Сарысанга (южнее и восточнее), разрабатывается лазурит. Это редкий ценный поделочный камень. Имеет темно- и светло-синюю, фиолетовую и зеленовато-голубую окраску. Из лазурита также изготавливается ультрамарин – краска удивительной синевы. Этот синий камень, хоть и строгий и холодный, удивительно притягивает взор человека.

Естественно, в планах Ахмад Шаха лазурит играл не последнюю роль. Он его потихоньку разрабатывал. И хотя лазуритовые копи находились в районах, где Гималаи поднимались до 4,5 и даже 6 тысяч метров и представляли собой самое примитивное производство (были данные, что там работали пленные афганцы, находившиеся в положении рабов), но доход казне Ахмад Шаха давали значительный. Для переброски лазурита в Пакистан он имел и тайные, известные только ему и ограниченному кругу лиц караванные пути, выходящие к истокам рек Инд и Гилгит (кстати, эта река берет начало там же, где и река Кунар).

Время показало, что решение в отношении района Панджшера и лично Ахмад Шаха было принято правильное. И если кто-то сейчас еще считает, что зря мы не уничтожили этого лидера, то он глубоко заблуждается, как заблуждался и в то время, когда всячески подталкивал меня к его ликвидации. Помню, как во время одного из последних (до завершения вывода наших войск) посещений Кабула председателем КГБ В.А. Крючковым у нас с ним разговор фактически свелся в основном к этой проблеме. Естественно, Наджибулла нажимал на Крючкова (да он и без нажима приехал из Москвы с этим заданием), а последний – на военных. Поскольку сам Владимир Александрович Крючков человек деликатный, да и ведомство у него другое, он взял с собой «пробойника» – назначенного вместо него на должность начальника Первого Главного управления (внешняя разведка) КГБ генерала Л. Шебаршина. На эту тему у нас с последним состоялся нелицеприятный разговор в резиденции КГБ, а затем был продолжен и во время поездки по Кабулу – Владимир Александрович решил посетить некоторые афганские предприятия, в том числе авторемонтный завод. Так вот, Крючков ходил с группой афганских и наших товарищей, осматривал, беседовал с ними, а мы с Леонидом Шебаршиным отставали и, чтобы никто не слышал, выясняли отношения. Несомненно, он говорил не от своего имени. – Ведь это же, – горячился Шебаршин, – откровенное предательство – оставлять Ахмад Шаха, а самим уходить. Это все равно что набросить петлю на шею Кабулу, а второй конец отдать главарю – когда хочешь, тогда и затягивай. – Не надо сгущать краски и преувеличивать опасность, – парировал я. – Это во-первых. Во-вторых, афганской армии, органам МГБ и МВД Афганистана надо же когда-нибудь действовать?! Вот и пришло это время. Мы обязаны их вдохновить и мобилизовать, а не подстраиваться под хныкающие просьбы некоторых руководителей. В-третьих, надо выполнять свои решения. – Вопрос стоит прямо: смогут или не смогут Вооруженные силы Афганистана гарантированно защитить главную магистраль Термез – Кабул и в первую очередь Саланг? – спрашивал Л. Шебаршин и сам же отвечал: – Я считаю, что не смогут. Ахмад Шаху достаточно в одном месте перехватить дорогу – и миллионный город, а вместе с ним и власть в Афганистане обречены. Сейчас нельзя рисковать и проводить какие-нибудь эксперименты. – Какие эксперименты? – возражал я. – Вы и все те, кто рьяно поддерживает высказанную вами линию, просто не знаете истинного положения дел. Конечно, Наджибулле и его соратникам лучше бы и дальше «загребать жар чужими руками». Но пусть он это делает, наконец, своими руками. Возникает резонный вопрос: «Что мы здесь, в Афганистане, делали почти десять лет?» – Вот именно, – перебил меня Шебаршин, – десять лет проторчали и даже не смогли уничтожить Ахмад Шаха… – Извините, но этот упрек вам надо отнести в свой адрес и КГБ в целом, – в свою очередь перебил его я. – Задача 40-й армии – это стабилизировать обстановку в стране, а с января 1987 года – вместе с государственными органами проводить политику национального примирения, а не разжигать вражду и отстреливать авторитетов афганского народа. Вы сегодня совершенно не представляете возможности и способности Вооруженных сил Афганистана. За эти десять лет мы не только предпринимали усилия по оказанию помощи народу и правительству Афганистана в значительной стабилизации обстановки (кстати, мы бы добились большего, если бы не вмешались США), но и создавали новую сильную армию, новые вооруженные силы в целом. Если говорить только об армии, то это современная военная организация государства Среднего Востока. Здесь и пехота, и артиллерия, и ракетные части, и бронетанковые войска, и части специального назначения «коммандос», и военно-воздушные силы. Все они имеют то же вооружение, что и наша армия. Мало того, весь офицерский состав армии – это выпускники военных училищ и академий, то есть они имеют в основном высшее образование и практику обучения и воспитания личного состава, подготовки и ведения боевых действий. Конечно, афганской армии далеко до Советской армии. Но ее надо сопоставлять с теми, с кем ей приходится бороться. А это ее соотечественники. Они такие же, как и наши афганцы, только более фанатичны (лучше обработаны) и материально заинтересованы – им хорошо платят. Но это компенсируется вооружением и численностью. Поэтому проливать слезы, что они, наши афганские друзья, обречены, нельзя. Нет для этого оснований! Нам надо всем вместе подтолкнуть их на решительный поступок – полностью взваливать на свои плечи судьбу Афганистана. А мы их не бросим – поможем оружием и материально, и тогда здесь будет полный порядок.

Несмотря на, казалось бы, ясные и обоснованные наши позиции (изложенным выше обоснование не ограничивалось, я приводил много примеров, когда афганцы самостоятельно, без нашего участия, успешно решали боевые задачи), руководство КГБ СССР, солидаризируясь с МИДом, считало, что надо сначала покончить с Ахмад Шахом и лишь после этого можно говорить о полном выводе наших войск. Однако мы твердо и последовательно держались своих позиций и настоятельно просили, чтобы Женевские соглашения были выполнены в намеченный срок.

Время показало, что мы были правы.

Вопрос о подготовке и проведении крупной операции в провинции Кунар (точнее, в главном Кунарском ущелье и во всех основных его отрогах) поднимался еще в начале 1985 года. Уже после разговора с Сергеем Федоровичем Ахромеевым, когда он в беседе перед моим отъездом в Афганистан обратил особое внимание на этот район, я усвоил, что здесь сделано очень мало, а направление весьма ответственное – за грядой гор находился Пакистан, откуда постоянно шастают караваны с оружием, боеприпасами и бандформирования. И если в районе непосредственно Асадабада (где впадает река Печдара в Кунар, стоит большой кишлак) и несколько южнее наш батальон спецназа, который здесь дислоцировался, что-то делал по перехвату караванов, то севернее, в районе Осмара, и далее на север к Барикоту – еще и «конь не валялся». Мятежники чувствовали себя вольготно, и государственная граница для них существовала лишь символически. Ранее боевую операцию по ликвидации банд и складов с оружием здесь проводили в 1984 году, но только южнее Асадабада.

Учитывая, что для проведения крупномасштабной операции достаточных данных не было, мы решили максимально активизировать разведку. Одновременно офицерский состав частей изучал местность. Чтобы не было утечки о предстоящей операции, было объявлено, что занятия проводятся для того, чтобы офицеры знали условия проведения боевых действий вдоль всей восточной, южной и юго-восточной границы Афганистана. В марте план проведения операции в Кунаре послали на утверждение в Москву, и к апрелю у нас все было готово. Однако меня вызвали в Москву с докладом о состоянии дел. Вернувшись, я включился в разбирательство трагедии в Мароварском ущелье. Сроки проведения операции были перенесены. К этому времени сменился командующий 40-й армией. Генерал-лейтенант Е. Генералов улетал в Москву принимать в Солнечногорске Центральные курсы Министерства обороны «Выстрел», а ему на смену на пост командарма прилетел генерал И. Родионов с Дальнего Востока, где тоже командовал армией, и весьма успешно. Коль речь зашла о командующих 40-й армией, необходимо о каждом из них сказать. Думаю, что я не ошибусь по принципиальным вопросам. На мой взгляд, самое тяжелое бремя пало на плечи первых трех командармов. Первым командармом был генерал-лейтенант Ю.В. Тухаринов. На момент назначения его командующим армией он занимал должность первого заместителя командующего Туркестанского военного округа. Генерал Ю.В. Тухаринов получил задачу развернуть армию (отмобилизовать ее части), ввести ее в Афганистан и встать гарнизонами в соответствии с предписанием нашего Генерального штаба. Читатель, надеюсь, может себе представить, какой огромный объем работы надо было выполнить, чтобы разрешить эти проблемы. Он их разрешил успешно. И хотя Тухаринов был в должности командарма непродолжительное время, он оставил о себе хорошую память. Вторым командармом стал генерал-лейтенант Б.И. Ткач. Это был уже опытный генерал, в деле руководства армией не новичок, но такой армией и в таких условиях вообще никто еще не командовал. Ткач – тоже. И хотя боевые действия частей армии начались еще при его предшественнике, но основной вал пришелся на Ткача и заменившего его В.Ф. Ермакова. Генерал Ткач фактически был «первопроходцем» всех крупномасштабных операций, а также обустройства наших войск в Афганистане. Дело было очень сложное, но он справился со своими задачами. Настоящий шторм моря я видел на северном и западном берегу полуострова Рыбачий в годы моей там службы. Представьте, как подходящие к берегу огромные валы накрывают один другой. А на их гребнях кое-где громадные бревна, очевидно сброшенные с верхних палуб лесовозов, мотаются и переворачиваются, как спички. Все в зоне одного километра от берега кружится, как в водовороте. И вдруг в такое бушующее море бросается человек…

Вот в таком бушующем «водовороте» принимал 40-ю армию генерал-лейтенант Виктор Федорович Ермаков. В крайне короткие сроки надо было все изучить, понять, предвидеть возможное развитие событий, чтобы безошибочно принимать решения и твердо управлять ситуацией. Ряды армии несколько увеличились – отпор мятежникам надо было давать достойный, и генерал Ермаков это сделал успешно. Приобретя прекрасный боевой опыт, он после этого умело командовал Центральной группой советских войск в Чехословакии, затем – Ленинградским военным округом, а на завершающем этапе службы был авторитетным заместителем министра обороны по кадрам.

Генерал-лейтенанту Леониду Евстафьевичу Генералову, который принял армию от Ермакова, конечно, надо было удержать захваченную инициативу частями 40-й армии. И с этой задачей он справился. Особо успешно вел боевые действия в провинциях. Лично являясь храбрым и энергичным человеком, он мотался по всему Афганистану, побывал во многих переплетах, рискуя своей жизнью. И несомненно, это положительно сказалось на ходе боевых действий. Ему на смену прибыл генерал-лейтенант Игорь Николаевич Родионов. Удивительно, но факт: в период 1972–1974 годов оба они командовали полками в Прикарпатском военном округе, были в моем подчинении. Игорь Николаевич Родионов прекрасно командовал мотострелковым полком подчиненной округу 24-й «железной» мотострелковой дивизии (отличился с этим полком на учениях министра обороны А.А. Гречко), а Леонид Евстафьевич Генералов отлично командовал мотострелковым полком 128-й мотострелковой дивизии, который стоял в Ужгороде. Они встретились в Афганистане как братья и как братья распрощались. Главной заслугой Родионова было внесение во все процессы жизни и деятельности армии строгой, четкой системы, которая позволила максимально эффективно использовать возможности армии. Естественно, этот подход, в первую очередь, положительно сказался на подготовке и проведении боевых действий всеми видами родов войск, а также на подготовке органов управления армии. Педантичное выполнение лично им своих обязанностей и предъявление таких же требований к штабу и службам армии, к подчиненным войскам, несомненно, быстро и весьма положительно отразилось на всей жизни армии. Но главное – меньше стало потерь. А эта цель лежала у нас в основе всей деятельности.

При подготовке операции в Кунаре именно Родионов ввел порядок детального разыгрывания вариантов действий в предстоящих боях на макете местности (ящике с песком). Это занятие проходило хоть и долго, но живо, и самое главное – все уходили, понимая, что именно требуется от него лично и подчиненных ему подразделений, какой будет порядок действий (взаимодействие) при выполнении боевой задачи. Мы все сожалели, что на втором году командования этой армией Родионову пришлось из-за почечнокаменной болезни покинуть этот пост. Но след в Афганистане он оставил значительный, и проведенные им операции были на высоте. Затем он стал не просто командующим округом, а командующим войсками выдающегося Закавказского военного округа, где, как и в Прибалтике, в то время псевдодемократы, а точнее, контрреволюция и бандитизм подняли голову, прикрываясь горбачевским лозунгом «Больше демократии». К сожалению, в 1989 году не было той силы в стране, которая могла бы защитить Закавказский военный округ от лжи и посягательств на него со стороны грузинской контрреволюции и псевдодемократии. Я и себя корю за то, что проявил наивность и поддался идее парламентского разбирательства тбилисского события (комиссию Верховного Совета возглавлял А. Собчак). И.Н. Родионов делал это сам и успешно. После Закавказья Родионов отлично руководил высшим органом подготовки элиты Российской армии, вооруженных сил наших друзей, а также высоких чиновников государственного аппарата – Военной академией Генерального штаба ВС. Каждый раз, выступая перед новым набором слушателей, он говорил: «Учитесь хорошо, старательно. Используйте все возможности академии для пополнения своих знаний. Ведь вы же пойдете на высокие посты, будете вершить судьбу наших Вооруженных Сил, а это – судьба Отечества. Чтобы не получилось так, как с некоторыми: в академии два года проиграет в волейбол, а затем ему погоны с большой звездой и соответствующую должность. А у него ума нет, знаний никаких не получил, и вот мы все теперь страдаем». Все довольно прозрачно и достаточно рискованно – такие наставления слушателям, несомненно, докладывались этим «некоторым». На завершающем этапе своей службы Родионов был назначен министром обороны России. Считаю, что назначение было достойное. Но никакой поддержки ни со стороны президента, ни со стороны его окружения (что еще важнее, чем поддержка президента, – так показала жизнь), ни со стороны правительства России, ни со стороны Федерального собрания РФ он не получал. Поэтому все его попытки удержать падение и разрушение Вооруженных Сил закончились тем, что самодур Ельцин его снял. Сейчас И.Н. Родионов депутат Государственной думы РФ. Первый заместитель командующего 40-й армией генерал Виктор Петрович Дубынин принял армию от Родионова. Фактически не принял, а стал на пост командарма. Он сам лично обладал весьма высокими качествами, но к тому же многое он унаследовал и от Родионова. Потому и дела в армии шли нормально. Вступил в должность, будто уже давно командуя армией, – он все знал. Дубынин – это эталон честности и добросовестности. Обладая незаурядными организаторскими способностями и проницательным умом, а также проявляя лично мужество и храбрость, он организовывал и успешно проводил весьма сложные и ответственные операции. Это была яркая фигура. И неспроста на завершающем этапе своей службы он прекрасно выполнял обязанности начальника Генерального штаба Вооруженных Сил России. Все мы, военные, скорбели, что тяжелая болезнь унесла его из жизни в расцвете сил.

В 1987 году на 40-ю армию был назначен седьмой командарм. Им был генерал-лейтенант Борис Всеволодович Громов. Он прибыл с должности командующего 28-й армией (Гродно, Белорусский военный округ). Борис Всеволодович не только не был новичком в афганских делах, а знал Афганистан и его проблемы в совершенстве. Это был его третий заход в эту страну. Вначале он служил здесь начальником штаба 108-й мотострелковой дивизии, стоявшей севернее Кабула. Затем был командиром 5-й мотострелковой дивизии, которая в основном располагалась в районе Герата и Шинданда, контролировала всю обстановку на ирано-афганской границе. После окончания Военной академии Генерального штаба и службы в Прикарпатском военном округе в должности первого заместителя командующего 38-й армией (Ивано-Франковск), он опять прибывает в Афганистан – уже в роли генерала для особых поручений – руководителя группы представителей начальника Генерального штаба. Главная задача этого генерала и его группы состояла в том, чтобы, находясь в положении полной независимости, проверять выполнение приказов и директив министра обороны и начальника Генштаба ВС СССР, давать объективные оценки всем явлениям (особенно боевым действиям) и начальникам, которые проводили те или иные мероприятия. Естественно, надо было действовать не формально, а с пользой для дела, поэтому часто приходилось ему оказывать всяческую помощь командирам в подготовке и проведении боевых операций. Естественно, если кто-то из руководства армии, какой-либо дивизии или полка что-то приукрашивал, то он перепроверял и говорил соответствующему начальнику в лицо: «Это выглядит не так. Фактически там следующая обстановка…» И далее он излагал то, что есть на самом деле, поскольку проверял перед этим лично (или по его поручению кто-то из группы). Естественно, и генералу Б. Громову, и возглавляемому им коллективу (полковники Ю. Котов, Г. Громов, В. Петриченко) пришлось вести челночный образ жизни: обстоятельства требовали многое держать на особом контроле, а поэтому в буквальном смысле мотаться по стране, детально ее изучать и знать всё и всех. Ведь речь шла о жизни наших людей. Приняв 40-ю армию, Борис Всеволодович Громов не тратил времени ни на моральную и физическую адаптацию, ни на изучение корней в мятежном движении или особенностей партийного и государственного руководства Афганистана, ни тем более на изучение войск 40-й армии. Все это было ему известно до тонкостей, а отдельные изменения существа дела не меняли. Поэтому он сразу начал командовать так, будто командармом в Афганистане он был давно. Б.В. Громов – это человек удивительной, трагичной судьбы. Многое в жизни ему пришлось пережить. Поэтому сердце его, израненное переживаниями, очень чутко реагирует на людские страдания. Вот почему он вместе со мной был тверд в проведении в жизнь девиза: «Максимально сократить потери личного состава 40-й армии». Он умело и профессионально готовил и проводил все операции и так же умело решил историческую задачу по выводу армии из Афганистана. Являясь умным и одаренным военачальником, он на завершающем этапе заслуженно был назначен на Киевский военный округ. Затем стал заместителем министра обороны (побывав между этими должностями в положении первого заместителя министра внутренних дел СССР) – и это вполне естественно и заслуженно. Заняв принципиальную позицию в отношении Чечни, разоблачая с началом ведения боевых действий авантюризм, а также расхищение военного имущества на ее территории, Б. Громов пошел на разрыв с министром обороны. Его всегда отличали принципиальность и последовательность. Вполне понятно, что современная жизнь его выдвинула на выборную должность (народ ему верит) губернатора Московской области – самой большой и насыщенной области страны, но и самой опущенной и разлаженной его предшественником. Однако Б.В. Громову все по плечу. Мы уверены, что Московская область будет на высоте, как в свое время была и 40-я армия. Теперь вернемся к операции, которая была проведена в мае 1985 года в Кунаре. Поскольку небольшими ударами мы не достигали цели, то есть ликвидировать главные бандформирования не удавалось (мы не успевали отыскивать и уничтожать склады с оружием и в целом не могли в перспективе обеспечить в этом районе стабильность), то было решено в Кунарскую долину вместе с ее отрогами привлечь значительные силы, и капитально и одновременно все «провентилировать», лишив бандитов возможности маневрировать. И на операцию отвести столько времени, сколько требовалось для разрешения всех проблем и сообразуясь со складывающейся в ходе боев обстановкой. А так как подготовку к операции удержать в секрете не удалось, мы решили готовиться к ней открыто. Тем более агентурная разведка доносила, что оппозиция приняла решение максимально усилить Кунарское ущелье силами и средствами и преподать нам хороший урок. Разведданные все больше и больше подтверждали информацию о том, что в этот район подходят новые банды. Видно, думали, что операция пройдет в тех же рамках, что и в 1984 году. Что ж, мы вызов приняли.

Для более точного воспроизведения некоторых фрагментов операции приведу текст телеграммы, которую я послал министру обороны в Москву в качестве донесения по итогам боевых действий:

«Несмотря на возрастающие усилия, мятежникам не удалось добиться дестабилизации в Афганистане. В ряде случаев, по причине военного положения, они утрачивают на определенное время свое влияние и контроль в некоторых районах страны и вынуждены ограничиваться подрывной деятельностью, нападением на колонны и посты, обстрелом населенных пунктов, военных городков и минированием отдельных участков, коммуникаций. Большие потери контрреволюции (только в 1985 году 17 тысяч человек) ее не обескураживают. Активная, значительная и всесторонняя помощь США, Пакистана и некоторых других стран позволяет контрреволюции постоянно наращивать свои военные усилия. В 1981 году отряды и группы мятежников составляли 30 тысяч, в 1983 году – около 40 тысяч, в 1985 году – 70 тысяч человек в активно действующих бандформированиях. Постоянно совершенствуются формы боевых действий противника. Это наглядно просматривается на событиях в провинции Кунар. В 1984 году при проведении нами совместных боевых действий привлекалось значительное количество войск с учетом соответствующей группировки противника – 66-я Отдельная мотострелковая бригада и 45-й инженерно-саперный полк 40-й армии, а также часть сил 9-й пехотной дивизии армии ДРА… Боевые действия длились одну неделю. Задачи были полностью выполнены. При этом противник не оказывал большого сопротивления, старался маневрировать, уйти от прямого столкновения с нашими войсками.

Иной характер приняли боевые действия в этом районе в мае— июне с. г. Количество задействованных наших войск значительно увеличилось: 103-я воздушно-десантная дивизия, 66-я Отдельная мотострелковая бригада, 56-я Отдельная десантно-штурмовая бригада, часть сил 108-й и 201-й мотострелковых дивизий, 45-го инженерно-саперного полка и большая часть ВВС 40-й армии; 1-й армейский корпус в составе 8-й, 9-й, 11-й пехотных дивизий, а также 37-я бригада „Коммандос“, 10-й инженерно-саперный полк и 10-я пехотная бригада армии ДРА. Таким образом, это составляло четыре наших расчетных дивизии, в том числе одна воздушно-десантная.

Привлечение такого количества войск вызвано тем, что противник, располагая бандами общей численностью более 6000 человек, значительно увеличил свою группировку в этом районе. Кроме того, зная о нашей подготовке к боевым действиям, он не только не предпринял меры к отводу своих банд, а, наоборот, дополнительно выдвинул накануне наших действий с территории Пакистана 2500 человек, а в ходе боевых действий еще около 3000 человек. Мятежниками были проведены большие инженерные работы по оборудованию рубежей и районов обороны. Проведено значительное минирование, установлено более 100 фугасов…

Бои в Кунаре и особенно в ущелье Печдара, в районах н. п. Мена, севернее Осмара, юго-восточнее Нарая приобретали ожесточенный и затяжной характер. Отмечались случаи перехода мятежников в контратаки. Только благодаря мощным и точным ударам авиации и огня артиллерии удалось сломить сопротивление. Противник против нашей авиации применял большое количество зенитных средств, а севернее Осмара – даже первые в то время ракетные комплексы „земля – воздух“ „Стингер“.

В течение мая – июня с. г. мятежники только в провинциях Кунар и Гильменд потеряли убитыми более 4900 человек (из них в Кунаре – 4200 чел.). Кроме того, уничтожено и захвачено более 100 орудий и минометов, около 200 крупнокалиберных пулеметов ДШК и ЗГУ, более 160 различных складов, 2,5 млн различных боеприпасов и учебный центр. Характерно, что пакистанская печать не комментирует это крупное поражение афганской контрреволюции…

В то же время пассивно выглядят действия партийных и государственных органов ДРА по использованию результатов успешных боевых действий 40-й А и ВС ДРА в Кунаре и Гильменде. Только после неоднократных и настоятельных требований уже в ходе самой операции были предприняты ограниченные шаги по расширению зон влияния центральной власти в тех кишлаках, в которых находятся гарнизоны афганских войск. Новых „Оргядер“ в освобожденных районах нигде не выставляется, имея в виду, что после операции здесь будут организованы выборы. Безвозмездная материальная помощь, поступающая по государственной линии, для провинции Кунар пока доставлена в незначительном количестве. Намерены увеличить.

Поэтому результаты проведенных боевых действий для стабилизации обстановки в стране могут иметь только временный характер. С истечением определенного срока мятежники в этих районах способны восстановить утраченные позиции, если Кабул не предпримет решительных мер.

Варенников. 6.06.85 г.».

Понимая, какое огромное значение имеет весь этот район для переброски караванов с оружием и боеприпасами, а также бандформирований из Пакистана на территорию Афганистана, мы ясно отдавали себе отчет, что противник окажет жесткое сопротивление. Так оно и получилось. Но самым примечательным было то, что душманы переходили в контратаки с целью отбить объект обратно. Раньше такого не отмечалось. Обычно когда они хотели вернуть утраченное, то готовили нападение тихо, хитро и внезапно. А здесь – открыто, во весь рост идут в контратаку с возгласами: «Аллах акбар! Аллах акбар!»

О решительном характере действий оппозиции говорили не только признаки того, что группировка здесь значительно увеличилась (обычно, когда противник узнавал, что в таком-то районе в такое-то время будет проводиться операция, мятежники старались из этого района заранее выскользнуть, чтобы свои силы сохранить, а наш удар пришелся бы по пустому месту), но и применение здесь сверхсовременных видов оружия.

В частности, по нашим самолетам, а они проводили в этом районе бомбо-штурмовые удары по целям, которые могли стать препятствием высадки воздушных десантов, – были применены одни ракеты переносного комплекса ПВО США «Стингер». Это многие наблюдали и затаив дыхание следили, как первая ракета, оставляя за собой инверсионный след, стремительно сближалась с целью. Не долетев буквально 300–500 метров, она «погасла», самолет же, ничего не подозревая, следовал своим курсом. Видно, он шел выше возможностей «Стингера» (3000 м). Но в условиях Афганистана «Стингер» достает и на 3500, и даже до 4000 метров. Если стрельба ведется с горных высот, где воздух разряжен и аэродинамическое сопротивление для ракеты значительно меньше, – она летит значительно выше.

Отметив факт применения «Стингера», мы немедленно дали команду авиации: самолетам выполнять задачи с высот 4000 и более метров (относительно местности), а вертолетам – на предельно малой высоте (если летящая цель на фоне местных предметов, то «Стингер» действует неустойчиво).

Через несколько минут приблизительно из того же района (г. Осмар), но с разных точек почти одновременно по нашему штурмовику было пущено сразу две ракеты. Но команду уже все получили и действовали, как приказано.

Результат был тот же. Это нас приободрило. Я отдал распоряжение, чтобы об этом подробно было доведено до всего личного состава 40-й армии и Вооруженных сил ДРА (особенно авиации).

Однако у нас было много и других проблем. Май месяц оказался очень жарким. В условиях стопроцентной влажности в районе Джелалабада (в низовьях реки Кунар, откуда начиналась наша операция) температура уже в тени была плюс пятьдесят градусов. Нашим ребятам, не привыкшим к высоким температурам, грозили тепловые удары. А откуда взяться тени в голых скальных горах, когда солнце в зените, а ты на вершине? Поэтому такие случаи были не единичны. И это было целой проблемой. Человека не просто надо было спасать, а оказывать немедленную медицинскую помощь. В таких случаях пострадавшего спускали вниз, делали это как минимум два, а чаще три солдата. Почти бездыханное тело они передавали из рук в руки, поочередно занимая новую, «ступенькой» ниже, площадку и подхватывая ношу так, чтобы не упустить ее в пропасть, да и самому не свалиться. Внизу у реки его раздевали, укладывали на плащ-палатку и отливали водой. Как правило, жертвой солнца становились физически слабо развитые, неупитанные солдаты. Посмотришь на него, обнаженного, – одни косточки. Просто беда! Дело еще в том, что в жару многие плохо ели: «Не лезет и все!» А тут еще нашу воду медики «жестко» хлорировали. В общем, все было не просто. Я постоянно «давил» на медиков, чтобы солдатам и офицерам систематически давали аскорбинку, поскольку аскорбиновая кислота является не только витамином С, но и вызывает аппетит. Из всего этого мы делали дополнительные выводы об усилении подготовки наших воинов на полигонах Термеза перед тем, как попадать к нам. Рекомендовалось также на юге и на востоке страны в летнее время, в период с 12 до 16 часов от особо активных боевых действий воздерживаться. Немало хлопот вызывали желудочно-кишечные заболевания.

Причем эти болезни косили всех, невзирая на звания и служебное положение. Поэтому у каждого, кроме медицинского пакета, было полно антисептических таблеток. Каждый в этой области через год пребывания в Афганистане становился профессионалом. Операцию мы проводили особо: огнем артиллерии и штурмовыми действиями авиации наносили удары по всем районам расположения противника одновременно (чтобы душманы не маневрировали), а затем нашими подразделениями (в основном десантами) последовательно, «накрывая» один район за другим, уничтожали все банды. Долина реки Кунар (а также реки Печдара) была разбита на участки глубиной и шириной приблизительно в 20–30 километров.

Схема действий приблизительно была одинаковой. Вначале действовали артиллерия и авиация, затем вертолетами выбрасывались группы захвата командных высот и площадок высадки главных сил десантов (это в основном части 103-й воздушно-десантной дивизии, 56-й десантно-штурмовой бригады и 66-й отдельной мотострелковой бригады). Одновременно начинали наступательные действия вдоль дороги и русла реки Кунар наши подразделения и пехотные дивизии афганских друзей.

Когда мы разгромили банды в первом районе, при входе в ущелье Кунар, и приступили к действиям в районе Асадабада, к нам на командный пункт пришла группа стариков из шести человек из соседнего ущелья-отрога с просьбой не обстреливать их кишлаки. Они обязуются не пускать в свое ущелье ни одного моджахеда. Я был поражен смелости этих аксакалов – кругом идет стрельба, а они, невзирая ни на что, открыто шли по дороге. Один из них немного говорил по-русски. Я спросил, есть ли на территории их кишлаков склады с оружием и боеприпасами. На что они ответили, что имеются три пещеры, где, возможно, все это есть. Они готовы эти пещеры показать. Мною был выделен мотострелковый батальон на БМП с артиллерийской батареей. Плюс авианаводчик (точнее, группа боевого управления – ГБУ – управление авиацией), которому была поставлена задача просмотреть в течение дня все ущелье и доложить. Задача была выполнена. Душманов не было, пещеры были взорваны вместе с боеприпасами. Интересно, что, когда мы закончили Кунар-скую операцию и уже начали выходить из ущелья, эти старики снова пришли и благодарили за то, что у них не упал ни один снаряд, ни одна бомба. Они сказали, что сдержат свое слово и никого в свое ущелье не пустят. «Аллах все видит и все слышит, что говорим», – заключили аксакалы. Это выглядело очень трогательно. Я их поблагодарил тоже и пообещал прислать отряд с гуманитарной и медицинской помощью. Затем попросил их сообщить в другие ущелья и кишлаки о том, что им тоже будет оказана материальная и медицинская помощь. «Было бы хорошо, если бы они последовали вашему примеру», – сказал я на прощание. Старики пообещали выполнить просьбу. Этот случай фактически явился для меня главным толчком в поиске правильного подхода к мирному разрешению всех проблем и стабилизации обстановки. Кстати, когда закончилась операция и все войска разъехались в пункты своей дислокации, я, направляясь в Кабул, прибыл на аэродром в Джелалабад и здесь случайно оказался среди руководителей этой провинции. Они встречали самолет из столицы, откуда прибывала большая группа партийных и государственных чиновников для установления власти в Кунаре.

Прилетели секретарь ЦК, член политбюро ЦК НДПА Зерай и с ним большая команда, в том числе основной состав так называемого «Оргядра». Остальное они были намерены добрать здесь, в Джелалабаде. Мы с ним уединились, и он подробно рассказал, как намерен действовать. И опять во главу угла был поставлен не оправдавший себя метод. Я вынужден был в деталях пересказать ему наши беседы с аксакалами. Спасибо, что он прислушался, и в ущелье, о котором я сказал (и показал на карте), «Оргядро» не внедрялось, но там все-таки под руководством центра была проведена джирга (типа собрания) всех кишлаков и они сами выбрали свою власть – фактически подтвердили ту, которая у них уже была. Этим примером я и мои единомышленники постоянно пользовались. Особенно когда была объявлена политика национального примирения (чего пришлось ждать еще полтора года). Говоря о чисто боевых действиях, хотелось бы выделить несколько моментов. Ожесточенный характер приняли бои в долине реки Печдара. Это очень живописное место. Многие горы имеют здесь почему-то сглаженные вершины, а кое-где – переходящие в плато. Приблизительно километрах в пяти от впадения Печдары в Кунар, справа по ходу движения (на правом берегу реки), высилась огромная скала, с которой, как с неба, сваливался водопад. Рядом стоял красивый двухэтажный домик, который резко отличался от других своим европейским видом. Вокруг зеленела довольно приличная растительность и даже несколько небольших деревьев. Но не эти красоты вынуждали душманов биться за каждый камень, а склады с оружием и боеприпасами. Оказывается, они находились непосредственно на плато или сразу за ним, с тыльной стороны, где тоже проходили ущелья. В одном из боев за такое плато, несмотря на мощную обработку его артиллерией и авиацией, противник нас не подпускал, буквально зарывшись на кромке обрыва, откуда выкурить его было чрезвычайно трудно. Решили ночью обойти его, подняться на гору с тыла и с рассветом нанести удар. Маневр удался. Были захвачены крупные склады. На следующий день такая же обстановка складывается и на очередном плато. Принимается аналогичное решение: мотострелковому батальону, который находился в резерве, под покровом ночи обойти плато слева, вдоль реки, и с наступлением рассвета ударом с тыла (а главные силы в это же время ударят с фронта) выбить душманов и овладеть плато. Кстати, на этот раз подтянули несколько танков и боевых машин пехоты. Мы и рассчитывали выкурить их огнем прямой наводки орудий. Однако как только наши атакующие подразделения начинали шевелиться, душманы снова открывали огонь. Конечно, никто у нас не имел права поднимать людей в атаку, пока не будет подавлен противник. Командир батальона при мне получил задачу, уяснил ее, здесь же поставил задачу командирам рот. Затем на упрощенном макете местности провел занятия со своими офицерами. И только после того, как все убедились, что и комбат, и офицеры усвоили порядок действий по выполнению предстоящей задачи, они были отпущены в свои подразделения для завершения подготовки их к бою. Казалось, предусмотрели все, и все-таки была допущена ошибка, которая для батальона оказалась роковой. Дело в том, что в ходе ночного выдвижения идущее впереди охранение перепутало место, где надо было свернуть, а командир батальона, не перепроверив, потянулся с батальоном за охранением. В результате свернули вправо, в небольшое ущелье, считая, что оно выведет в тыл группировки противника. Но оказалось, надо было пройти еще около полутора километров. Ущелье же, в которое свернули, оказалось к тому же хорошо охраняемым. Батальон фактически попал в западню. Находясь под перекрестным огнем, подразделения батальона стали выходить из боя, неся большие потери.

Конечно, случай был детально со всеми разобран. Раненым оказали помощь, убитых – вынесли. Плато и вся оборона бандформирований в течение ночи и следующего дня была «перепахана» нашей авиацией и артиллерией, и через сутки она была взята. Но вот такой печальный факт имел место. Что же касается противника, то он продолжал жесточайше сопротивляться.

Бои за Печдара еще продолжались, а наши уже продвигались вверх (на север) по Кунарскому ущелью. В районы, примыкающие к ущелью, воздушным десантом были высажены 56-я десантно-штурмовая и 66-я отдельная мотострелковая бригады. Пока они очищали от банд захваченные районы, по основной дороге, которая идет вдоль реки Кунар вначале по западному берегу, а в районе Осмара (где построен отличный бетонный мост) она «перебегает» на восточный берег), продвигался отряд обеспечения движения – ООД – в составе нашего армейского инженерно-саперного полка. За ним шла пехотная дивизия афганцев. У военного читателя может возникнуть вопрос: зачем такой большой ООД? Но дело-то в том, что решать приходилось сразу несколько задач: подрыв и разборка (расчистка) завалов; снятие мин и фугасов; параллельно прокладка основной дороги проезжего пути прямо у уреза воды; строительство канатных пешеходных переходов через Кунар; восстановление главной дороги в тех местах, где подорвана полка, выбитая в скале.

Поясню, что такое «полка». Когда дорога идет по уклону горы, то ее строительство не представляет большого труда – часть уклона «обрезается» вертикально, и получается та самая «полка», по которой проходит полотно дороги. Но когда гора никакого уклона не имеет, а представляет сплошную вертикальную гранитную стену, то приходится «вгрызаться» в эту вертикаль, вырубая «полку» под дорогу в несколько сот метров. Душманы же, отступая, подрывали эти «полки», и нам такие участки приходилось восстанавливать. Методы работы применялись разные, но во всех случаях это был адский труд, с двойным риском для жизни: можно было запросто сорваться в пропасть, или засевший в скалах душманский снайпер мог «снять» любого, хотя мы места таких работ и окружали заставами.

Вспоминая Кунарскую операцию, необходимо отметить, что это единственная своего рода операция, в ходе которой было выброшено воздушными десантами почти 12 тысяч человек, а вообще перевезено вертолетами более 17 тысяч воинов.

В итоге этой операции фактически была открыта дорога Джелалабад – Асадабад, и безопасность проезда существовала до 1989 года, хотя рядом, в 7—12 километрах, параллельно с дорогой шла государственная граница с Пакистаном. Конечно, поездки проводились с охраной, но без боевых действий.

Проведя Кунарскую операцию и направив в центр донесение по этому поводу (изложено выше), я через некоторое время посылаю министру обороны еще одно донесение (дано сокращенно):

«Министру обороны СССР Маршалу Советского Союза товарищу Соколову С.Л.

…40-я армия ТуркВО продолжает нести основную тяжесть вооруженной борьбы с оппозицией в Афганистане. Афганские войска участие принимают недостаточное.

Все это может вызвать необходимость дополнительного увеличения нашего контингента войск, хотя последний раз такое увеличение было проведено в декабре 1984 – январе 1985 года. Такое предложение может последовать от руководства ДРА.

Всеми признано, что только военным путем решить вопросы Апрельской революции невозможно. На деле же по причине отсутствия других эффективных мер масштабы боевых действий расширяются, что кроет в себе много отрицательных последствий.

Обстановка требует переоценки сил, возможностей и определения дальнейших путей и способов политических и государственных преобразований в стране.

Представляется целесообразным, чтобы представительная партийно-государственная комиссия СССР рассмотрела военно-политическое положение в Афганистане и вокруг него и с учетом дееспособности нынешнего афганского режима выработала конкретные предложения, которые могли бы изменить развитие обстановки в стране в целом…

У оперативной группы МО СССР по этой проблеме есть конкретные предложения.

Варенников. г. Кабул, июнь 1985 г.».

Как видите, мы постоянно напоминали руководству страны о том, что афганскую проблему надо решать политическим путем и советские войска из Афганистана надо выводить. Кстати, здесь приводится одно такое донесение, но фактически донесения с такими выводами нами посылались в Москву ежемесячно. Мы были заинтересованы в максимальной открытости всего того, что происходит в Афганистане: каковы роль наших войск в этой стране, боевая деятельность подразделений 40-й армии, ее жизнь, быт, взаимоотношения с населением и т. п. В связи с этим мы совместно с КГБ (генерал В. Кирпиченко) составили соответствующий перечень сведений, которые разрешалось публиковать (оглашать). Этот перечень был утвержден Министерством обороны, Министерством иностранных дел и Комитетом госбезопасности на уровне заместителей министров – С. Ахромеева, Г. Корниенко и В. Крючкова. Вот текст этого документа:

«ПЕРЕЧЕНЬ СВЕДЕНИЙ,

разрешаемых к открытому опубликованию относительно действий

ограниченного контингента советских войск на территории ДРА

(в соответствии с постановлением ЦК КПСС № П206/2

от 7.6.85 г.)

1. Продолжать публиковать разрешенные ранее сведения о действиях ограниченного контингента советских войск на территории ДРА и показывать:

– наличие частей и подразделений, входящих в общевойсковые соединения, автомобильного полка подвоза, подразделений истребительной и транспортной авиации без указания принадлежности к конкретным соединениям, округам, показа их участия в боевых действиях;

– организацию и ход боевой подготовки, размещение во временных городках воинских частей, их повседневную деятельность, проведение совместно с подразделениями ВС ДРА тактических учений в масштабе не выше батальона;

– посещение советских частей руководителями партии и правительства ДРА, другими афганскими делегациями и проведение мероприятий партийно-политического характера и культурно-массовой работы;

– награждение советских военнослужащих без показа их конкретной боевой деятельности, послужившей основанием для награждения;

– привлечение летательных аппаратов и автотранспорта для перевозок грузов местному населению и выделение боевых подразделений для сопровождения колонн и охраны отдельных строящихся объектов;

– наличие и работу советских военных специалистов по оказанию помощи афганским военнослужащим в освоении поставляемой боевой техники;

– применение одиночными советскими военнослужащими, отделениями (экипажами, расчетами) и взводами штатного вооружения в целях самообороны при нападении на них мятежников в ходе занятий и учений, в период передвижения и патрулирования, при выполнении других повседневных задач, охране и обороне своих и совместно с воинами ДРА афганских объектов, разминировании, доставке грузов, сопровождении транспортных колонн, проведении повседневных полетов боевых вертолетов и самолетов; – отдельные факты ранений или гибели советских военнослужащих при исполнении воинского долга, отражении нападения мятежников, выполнении заданий, связанных с оказанием интернациональной помощи афганскому народу; – строительство, эксплуатацию, вооруженную охрану и оборону трубопровода, построенного советскими подразделениями, и их повседневную деятельность; – работу советского военного госпиталя по оказанию врачебной медицинской помощи местному населению, раненым афганским и поступившим на излечение советским военнослужащим; – присвоение советским военнослужащим звания Героя Советского Союза с показом их мужества и героизма, проявленных при оказании интернациональной помощи ДРА, без приведения сведений об участии подразделений и частей, где они и служили, в боевых действиях; – возвращение после излечения военнослужащих, бывших в составе советских войск на территории ДРА, в ряды тружеников народного хозяйства и проявление заботы о них со стороны местных советских и партийных органов, учреждений социального обеспечения, руководителей предприятий. 2. Дополнительно разрешить публикацию в центральной печати, печати военных округов, республиканских, краевых и областных изданий: – действия советских воинских подразделений по отражению нападения на них и охраняемые ими объекты, по оказанию помощи афганским войскам в разгроме бандформирований и защите населения ДРА; – об отдельных случаях героических действий советских военнослужащих при выполнении ими боевых заданий, с показом их мужества и стойкости; – о повседневной деятельности подразделений, до батальона (дивизиона) включительно, всех родов войск: Сухопутных войск, ВВС и служб тыла, а также инженерных войск и войск связи; – факты проявления заботы о советских военнослужащих, проходивших службу в войсках на территории ДРА и ставших инвалидами, членах семей погибших в Афганистане; – сведения и описание боевых подвигов, героизма и мужества советских воинов, проявленных при проведении боевых действий на территории непосредственно ДРА, и факты их награждения. 3. По-прежнему запрещается в открытых изданиях информация, раскрывающая участие советских войск в боевых действиях на территории непосредственно ДРА – от роты и выше, об опыте их боевых действий, конкретных задачах войск и прямые репортажи (кино, телесъемки) с поля боя.

4. Публикация любой указанной в пунктах 1 и 2 информации разрешается по согласованию с Главной военной цензурой и органами военной цензуры военных округов, групп войск и флотов.

5. Продолжить широкую публикацию контрпропагандистских материалов советских и иностранных авторов, разоблачающих фальсификацию западных средств информации.

В. Варенников. В. Кирпиченко.

19 июня 1985 г.».

Возможно, представители наших СМИ оценят этот акт с позиций сегодняшнего дня невысоко, но в то время это был значительный шаг, позволяющий приоткрыть таинственность вокруг афганской проблемы.

В 1985 году был проведен ряд успешных операций, в том числе совместно с афганскими войсками, особенно вокруг Кабула, в районе Герата и Газни. А на начало 1986 года Главный военный советник в Афганистане вместе с Генеральным штабом армии ДРА планировали проведение самостоятельной операции по овладению Джаварой – крупной базой мятежников в округе Хост. Эти планы вызвали у нас большой интерес, тем более что база расположена на границе с Пакистаном.

Как оказалось, группировка для проведения операции создавалась в основном в районе Кабула, Джелалабада и Гардеза. Всего привлекалось шесть неполных афганских дивизий, часть сил оставалась нести службу в пункте постоянной дислокации. Предусматривалось привлечение большого количества артиллерии и авиации. Эти войска должны были в конце февраля 1986 года сосредоточиться против Парачинарского выступа в районе Алихейль – Секандархейль – Миразикалай, что в 7—10 километрах от государственной границы с Пакистаном. Затем, двигаясь с севера на юг на этом же удалении от границы, выйти в течение недели в район Хоста (в прошлом назывался Матун), там привести группировку в порядок и начать наступательные действия в 20 километрах юго-восточнее Хоста, в горном массиве, с целью овладения базой душманов Джавара.

План проведения этой операции был утвержден министром обороны С.Л. Соколовым еще в конце января 1986 года, за месяц до ее начала. Формальное утверждение было сделано министром обороны ДРА генералом Рафи по согласованию с главой государства Кармалем еще раньше. В разговоре со мной Главный военный советник генерал армии Г.И. Салманов сказал, что они уделяют этой операции очень большое внимание, так как от разгрома и захвата Джавары будет зависеть общая обстановка в округе Хост, что в значительной степени повлияет и на Гардез. Но меня крайне удивляло время, избранное для такой операции. Даже силами 40-й армии мы старались в зимнее время действовать в основном поблизости от пунктов постоянной дислокации. Проводить же такую операцию с частями афганской армии, хоть они и окрепли, но в таком отрыве зимой и фактически два месяца, на мой взгляд, было рискованно. Для того, чтобы иметь полное представление о районе, я на вертолете слетал в район Алихейля, облазил и посмотрел все прилегающие маршруты. Затем на самолете Ан-26 слетал в Хост, покружил над горным районом, где будут проходить основные боевые действия, и провел консультации с местными жителями и афганским командованием в Хосте о погоде в феврале – марте в районе Алихейля, Хоста, Джавары. Все говорило не в пользу проведения этой операции. Учитывая такую ситуацию, я в общих чертах высказал свои сомнения и тревогу Григорию Ивановичу Салманову, однако он был настроен оптимистически. Тогда я позвонил Сергею Федоровичу Ахромееву: – Изучив всю обстановку по предстоящей операции в районе Хоста, считаю, что ее надо перенести на полтора-два месяца позже и провести в конце апреля или в мае. – Вы с Салмановым на эту тему говорили? – Не только говорил, но и приводил доводы. – Какие именно? – Во-первых, здесь в феврале и марте идут дожди со снегом, часто бывают туманы; во-вторых, холодная, мокрая погода максимально снижает моральный дух солдат афганской армии; в-третьих, дороги здесь не просто грунтовые, а очень скверные, в непогоду ими вообще пользоваться нельзя; в-четвертых, коль маршрут проходит поблизости от государственной границы, душманы будут постоянно и непрерывно обстреливать колонны правительственных войск; в-пятых, авиация не сможет поддержать свои войска в связи с непогодой; в-шестых, эвакуация раненых и больных, а также подвоз необходимых запасов будут крайне ограничены. Все это я рассказал Салманову, но Григорий Иванович настроен операцию проводить. Он сказал, что «машина» уже запущена. Хотя я лично считаю, что даже если что-то уже и двигается, надо срочно остановить и переоценить обстановку. – Хорошо. Я поговорю с Сергеем Леонидовичем (министром обороны. – Авт.), – сказал Ахромеев. – Заодно спросите его и о моем выезде в Москву на съезд. Ахромеев помолчал, а затем говорит: – В отношении поездки на съезд вам лучше самому обратиться к нему, тем более что до съезда еще далеко (XXVII съезд КПСС проводился с 25 февраля по 6 марта 1986 года. – Авт.). А что касается операции, то я все выясню.

Сергей Федорович был прав: конечно, мне лично надо было выяснить у Соколова, ехать мне на съезд или не ехать. Но у меня не было желания ему звонить. А вот в отношении операции Ахромеев хоть и выслушал меня внимательно, но не сказал, согласен ли он с моими доводами или нет, будет меня в разговоре с министром поддерживать или не будет.

Однако уже на второй день он мне сообщил:

– Сергей Леонидович при мне переговорил с Салмановым, и тот его заверил, что успех обеспечен, и операцию поэтому надо проводить.

Вот так. Переговорил с Салмановым, а со мной говорить не захотел. Выглядело это очень странно.

– Григорию Ивановичу Салманову с позиций сохранения престижа не хочется менять сроки. Я же летал в эти районы. Садился с трудом в нескольких местах – там уже сейчас фактически бездорожье. Совершенно не представляю, как будут двигаться здесь войска и на что они будут способны после этого марша? Вообще будут ли они способны вести боевые действия?! Мне также совершенно непонятно, чем обусловлены сроки проведения операции? Что это, горит, чтобы обязательно проводить ее в марте? Что изменится в военно-политической обстановке в целом по стране и в округе Хост, если операция состоится в мае?

Сергей Федорович со мной соглашался: да, действительно, можно было бы осуществить ее попозже, но решение уже принято… Будто это стартовала ракета, и уже вернуть ее на стартовую площадку нельзя. Ведь пока идет всего лишь «говорильня». Можно тысячу доводов найти, чтобы обосновать этот перенос, но проводить зато операцию без риска и сомнения. Я знал, что переубеждать Салманова – бессмысленно. Поэтому как-то после очередной утренней работы в Центре боевого управления 40-й армии по реализации обнаруженных разведкой данных я пригласил к себе в Оперативную группу (наш двухэтажный домик стоял метрах в 250–300, не доезжая до КПП штаба армии) начальника штаба советнического аппарата, который тоже был в ЦБУ, генерал-лейтенанта Л. Печевого. В прошлом он был командиром одной из дивизий, которая входила в Прикарпатский военный округ, поэтому я знал его отлично. Мы поговорили с ним начистоту. Он прямо сказал, что Григорий Иванович ничего переделывать не будет, тем более что днями должна приехать ему замена. Действительно, приехал генерал-полковник Владимир Андреевич Востров – прекрасный офицер, я его службу наблюдал начиная с лейтенанта. Вместе мы долгое время служили в Заполярье.

Шло время, и вот в самый канун съезда я получил официальное решение министра, что мне, делегату XXVII съезда КПСС, необходимо вылететь в Москву и принять участие в его работе. Одновременно быть в готовности доложить о состоянии дел в Афганистане. XXVII съезд проводился под лозунгом «Перестройка, гласность и демократия». Прошло ровно десять месяцев, как Генеральным секретарем стал М. Горбачев. Съезд утвердил новую редакцию Программы КПСС, а также «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1986–1990 годы и на период до 2000 года». Началась так называемая перестройка. Народ жил надеждами. В стране во всем чувствовалась невостребованность, неиспользованные возможности, громадный незадействованный потенциал. Во времена Косыгина это не было так выражено. До нас доходили его мысли о перспективе развития страны. Это действительно были взгляды на перестройку, достойную нашего народа и нашей великой державы. И если бы не ревностная позиция Брежнева (к чему довольно успешно его подталкивал Устинов), то вопросы повышения темпов развития нашего народного хозяйства, конечно, еще во второй половине 1970-х годов могли быть более высокими. Косыгин ушел из жизни в декабре 1980 года. Вместо него утвердили Тихонова, который был у Алексея Николаевича первым заместителем. Тихонов, конечно, не Косыгин. Никаких новаций ждать от него было нельзя. Все его взоры устремлены были на генсека – как скажет, так и будем делать. А поскольку тот был больной и сказать уже ничего не мог, то дело закисало. С приходом Андропова ожили и наши надежды. Но безвременная (и все-таки загадочная) его смерть оборвала и эти чаяния. Совершенно больной Черненко окончательно «зацементировал» предсовмина Тихонова. Конечно, за свои пять лет председательствования он экономику не двинул. Она вяло поворачивала свои шестеренки еще по инерции, выдавая «нагора» всего лишь 3–4 процента ВВП в год. Естественно, тогда мы это считали застоем, хотя в капиталистическом мире в таких процентах трагедии не видели. В 1985 году к руководству страной пришел Горбачев. Хоть и за его плечами никакой производственной практики не было (только комсомольско-партийная работа), но он разделял прогрессивные взгляды Андропова (так нам казалось), а последний унаследовал это от Косыгина. Особо положительно расценен был факт назначения председателем правительства Н.И. Рыжкова. Это и отличный производственный практик (один только Уралмаш чего стоит), государственный масштабный деятель (Минтяжмаш, Госплан, заведующий отделом ЦК). Ну, у кого могли быть сомнения в том, что мы раскрутим маховик экономики на полную мощь? Ни у кого! Я не хочу цитировать Горбачева и других выступавших на съезде, но вывод был один: «Наконец-то!» Имелось в виду, что период с конца 1970-х и до середины 1980-х, отмеченный траурными событиями, закончился: страна проводила в последний путь А.Н. Косыгина, Л.И. Брежнева, Ю.В. Андропова, К.У. Черненко, других видных государственных деятелей. И каждый раз создавалось впечатление, что они уходят и что-то «уносят» с собой, не оставляя всего необходимого, чтобы стартовали новые силы и тем самым обеспечивалось бы поступательное движение вперед.

И вдруг на орбиту восходят Горбачев и Рыжков. Программу нового экономического и социального развития принимает XXVII съезд. Конечно, этого ждали все – народ, страна в целом, наши друзья, весь мир.

Правда, справедливости ради надо сказать, что у нас и в этот, так сказать, «застойный» 5—6-летний период были и такие события, которыми можно гордиться и по сей день. Назову хотя бы некоторые из них (хотя это была инерция еще от А. Косыгина).

Во внутренней политике: была проведена перепись населения (высокий прирост); на стройки Западной Сибири был торжественно отправлен 50-тысячный отряд комсомольцев; завершено строительство большого Ставропольского канала; введена на полную мощность Нурекская ГЭС в Таджикистане; завершено строительство Армянской АЭС; на Белоярской АЭС введен новый энергоблок с реактором на быстрых нейтронах; завершено строительство мощного угольного разреза «Богатырь» Экибастузского комплекса, а также Северного горнообогатительного комбината имени Комсомола Украины и первой очереди цеха холодной прокатки стали на Новолипецком металлургическом заводе; введены в действие: Навоийская ГРЭС (Узбекистан), Зейская ГЭС (Дальний Восток), вторая очередь КамАЗа; сдан в эксплуатацию первый энергоблок Ровенской АЭС; стартовала орбитальная научная станция нового поколения «Салют-7»; запущен космический корабль «Союз Т-5» и т. д.

В области внешней политики: подписан Договор между СССР и США об ограничении стратегических наступательных вооружений (ОСВ-2, подписали Брежнев и Картер); отмечалась тридцатая годовщина ГДР; введена в действие межгосударственная линия энергопередач СССР – Венгрия; введен в строй магистральный газопровод «Союз» – в строительстве принимали участие СССР, Болгария, Венгрия, ГДР, Польша, Румыния, Чехословакия; в Москве проходили XXII Олимпийские игры; с территории ГДР выведена часть группировки советских войск; советским ракетоносителем выведен индийский спутник «Бхаскара-2» на околоземную орбиту; СССР и США подписали соглашение о модернизации специальной линии связи «горячая линия»; в Москве проведены Игры доброй воли, в которых приняли участие ряд стран.

Ничего себе «застой», не правда ли? Если бы сейчас повторился такой «застой», вся пресса била бы в литавры по поводу неслыханного успеха ельцинских «реформ».

Все это и многое другое говорило о мощи Советского Союза, его высоком престиже. Для меня лично, как и для других соотечественников моего поколения, важным событием было восстановление В.М. Молотова в рядах КПСС. Это произошло 5 июня 1984 года. Спасибо К.У. Черненко – хоть это успел сделать. Вячеслав Михайлович был исключен из партии и снят со всех постов Хрущевым – интриганом и авантюристом. Полезно знать читателю, что расправа над Молотовым и другими произошла именно в период так называемой «хрущевской оттепели», о которой так много теплых слов было сказано в свое время Горбачевым и его тенью Яковлевым. Конечно, в это время у нас были и тяжелые явления: ввод советских войск в Афганистан; политическая эпопея в связи с появлением в Польше «Солидарности» (Англия против СССР ввела экономические санкции); сбитие южнокорейского лайнера «Боинг-747»; принятие Постановления ЦК КПСС от 7 мая 1985 года (сразу, как Горбачев стал у власти) «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма» – эта кампания нанесла колоссальный экономический и социально-политический ущерб; роковое назначение Шеварднадзе министром иностранных дел СССР; такое же роковое назначение (не избрание) Ельцина первым секретарем МГК КПСС… Но основной рок, главная трагедия в жизни нашего общества, конечно, были связаны с появлением Горбачева у власти, а вместе с ним и предателя Яковлева, которому впоследствии российское телевидение так много уделило и уделяет внимания, что возмутился даже Юрий Михайлович Лужков. Но многие перечисленные и неперечисленные личности проявились и стали для нас явными значительно позже. А на XXVII съезде КПСС мы все были исполнены больших надежд. В перерывах между заседаниями съезда я, конечно, находился в Генеральном штабе (в основном в вечернее время). Отдельно доложил о ситуации в Афганистане начальнику Генштаба Маршалу Советского Союза С.Ф. Ахромееву, министру обороны Маршалу Советского Союза С.Л. Соколову. Повстречался со всеми, от кого зависит состояние наших дел в Афганистане, и со всеми обо всем договорился, кроме министра обороны. Хотя Сергей Федорович и предупреждал меня, что не надо поднимать вопрос о предстоящей Хостской операции, я все-таки попытался логически убедить Сергея Леонидовича в необходимости перенести операцию месяца на два. Но министр обороны даже не стал меня слушать – решение принято, надо выполнять. Было странно – даже Д.Ф. Устинов прислушивался к тому, что я говорил, хотя и не переносил меня (как и Огаркова). Вернувшись в Афганистан, я сосредоточил основные усилия оперативной группы и свои лично на том, чтобы всячески помочь правительственным войскам провести операцию в округе Хост по овладению базой противника Джавара. К этому же, когда позволяла погода, максимально привлекалась и боевая авиация 40-й армии.

Но оппозиция, ее отряды, находившиеся вдоль государственной границы в районе Парачинарского выступа и южнее, до Хоста включительно, буквально измывались над правительственными войсками. Поэтому последние не столько продвигались, сколько «топтались» на месте, намереваясь нанести поражение нападающим бандам, а фактически сами несли большие потери.

Первоначально всей группировкой командовал командир 3-го армейского корпуса афганской армии генерал Делавар. Однако осложнившаяся обстановка потребовала укрепления руководства. Для проведения этой операции министр обороны ДРА, по согласованию с Кармалем (который к этому времени уже совсем утратил свой авторитет), назначил руководителем операции первого заместителя министра обороны генерал-лейтенанта Азими. В помощь ему была выделена оперативная группа Генерального штаба.

Но и это не изменило обстановку. Она становилась все хуже и хуже. Я с группой офицеров вылетел в Хост, чтобы на месте разобраться в обстановке. Затем провел беседу с генералом Азими. В итоге понял, что ни Азими, ни его аппарат совершенно не знают обстановки и не способны дальше управлять войсками.

Понеся потери от 60 до 70 процентов боевых подразделений (убитые, раненые, дезертиры), войска, выйдя через полтора месяца выдвижения в район Хоста на последнем дыхании, фактически уже не были способны даже пошевелить пальцем. Они пришли и просто легли. А попытка командования на второй день поднять их в наступление закончилась тем, что душманы отбросили правительственные части на 5–7 километров и стали уже угрожать Хосту. Пришлось принимать экстренные меры (в основном авиацией), чтобы пресечь эту тяжелую тенденцию.

Делая для себя вывод о том, что Азими надо немедленно заменить боевым генералом, я намекнул ему в беседе, что после всех этих передряг ему лучше отдохнуть. «Тем более, – сказал я, – мне известно, что у вас не все в порядке со здоровьем». Азими сразу ухватился за эту «соломинку» и начал мне рассказывать, сколько у него болезней и что, конечно, ему надо подлечиться.

Отдав на месте все необходимые распоряжения о закреплении занимаемых рубежей и проверив непосредственно в войсках их способность выполнить эту задачу, я отправился в Кабул.

Кстати, в отношении проверки способностей и возможностей приведу один пример. На окраине Хоста имеется гора Матун с крепостью. Наверху, в этой крепости, стоят на прямой наводке 130-мм орудия. Это мощные дальнобойные средства. Стрельбой этой батареи в течение часа фактически были рассеяны все банды, которые группировались восточнее и юго-восточнее Хоста. Наблюдая эту картину, особенно как душманы старались укрыться от обстрела, я понял, что силы есть, их надо только хорошо организовать и мобилизовать. В Кабуле я сразу договорился с Главным военным советником (уже новым), министром обороны и с Генеральным штабом армии ДРА о том, что надо срочно заменить руководство. Вместо генерала Азими, который «болеет», предложил назначить генерала Гафура – первого заместителя начальника Генштаба ДРА. Это не вельможа, а боевой полевой генерал, с хорошими организаторскими способностями и твердым характером. Одновременно решили немедленно направлять транспортной авиацией: пополнение (несколько тысяч человек) в имеющиеся в Хосте части и дополнительные войска из афганской армии, а также подразделения КГБ и МВД. С командованием 40-й армии договорились, что в эту операцию надо немедленно включить советские войска – наша артиллерия и авиация, имея своих корректировщиков и авианаводчиков непосредственно на наблюдательных пунктах, афганских командиров будут поддерживать огнем, а наши мотострелковые подразделения и десантники станут во второй линии за афганскими частями, имея с ними визуальную связь. Решено было направить пять батальонов: три – из 56-й десантно-штурмовой бригады и два – из 345-го отдельного парашютно-десантного полка. Руководителем всей советской группировки (в том числе артиллерией и авиацией) был назначен начальник штаба 40-й армии генерал Ю.П. Греков. Общее руководство всеми силами можно было бы возложить на Главного военного советника (тем более что инициатива исходила именно отсюда) или взять все на себя. Учитывая, что генерал-полковник В.А. Востров только вступил в должность советника, ставить его в сложное положение (фактически под удар, так как не известно, чем все это закончится) было бы неправильно. Поэтому, как и в Кунарской операции, я решил руководить действиями лично. Для того, чтобы у афганцев не возникло никаких недоразумений и вопросов, я ввел в курс дела в полном объеме нашего посла Ф.А. Табеева. Фикрят Ахмеджанович прекрасно ориентировался в обстановке и пообещал довести до всех руководителей, в том числе и до Б. Кармаля, добавив: «Хотя ему можно ничего не говорить, так как его песенка уже спета и его скоро сменит Наджиб». Такая перспектива в афганских делах меня, конечно, обрадовала, но я попросил все-таки обстановку Кармалю сообщить (конечно, это мог бы сделать и я, но именно из соображений его смены, о чем мне тоже было известно, я счел нецелесообразным с ним встречаться). Одновременно я послал на имя министра обороны донесение следующего содержания (донесение характерное, поэтому прошу читателя обратить внимание, хотя дано в сокращенном варианте):

«Министру обороны СССР Маршалу Советского Союза товарищу Соколову С.Л. Докладываю:

Боевые действия афганской армии в районе Хоста могут оцениваться по своим предварительным результатам как неудовлетворительные, хотя мятежники и понесли большие потери в личном составе и вооружении.

Причины:

1. Плохая выучка привлеченных к операции войск и авиации, низкий морально-боевой дух личного состава. В связи с этим боеспособность дивизий и их возможности крайне ограничены. Кроме того, командиры 7-й, 8-й, 14-й пд и особенно 3-го АК не подготовлены в полной мере к управлению войсками в таких сложных условиях.

2. Недостаточно вскрыт и неправильно оценен противник до начала боевых действий. Он оказался сильнее, чем предполагалось. Близость территории Пакистана позволила ему беспрепятственно наносить огневые удары по частям правительственных войск и постоянно маневрировать и беспрепятственно восполнять потери в живой силе и оружии. Кроме того, мятежники пользовались сильной огневой поддержкой с территории Пакистана, особенно при движении войск вдоль границы. Непосредственно в боях за базовые районы Джавара, Мирахаза (южнее Хоста) принимают участие пакистанские малиши, обладающие хорошей выучкой и устойчивостью.

3. Неудачный выбор времени проведения боевых действий. Наиболее благоприятным периодом для этого района являются январь – начало февраля или апрель – май. Конец февраля и март характеризуются обильными дождями со снегом (особенно в этом году), что вынудило войска двигаться в распутицу по единственной дороге под обстрелом противника.

4. Сложные погодные условия, затяжные (30 суток) и „неудобные“ для войск бои (в колонне) при выдвижении вдоль госграницы измотали личный состав, он утратил и без того низкий моральный дух. Краткая подготовка к боевым действиям в районе Хоста с 31 марта по 4 апреля не позволила восстановить силы.

5. В ходе боевых действий руководители допускали необъективные оценки обстановки, неправдивые доклады о положении и характере действий войск, что не позволяло должным образом влиять на обстановку.

6. Ошибки в применении десантов. Планирование десантирования было осуществлено правильно. Однако практическое применение организовано неудовлетворительно. Из-за просчетов ведущего экипажа десанты были высажены на площадки, находящиеся в 4—20 км от запланированных, что позволило мятежникам разбить десанты в течение одного дня. Неудовлетворительная штурманская подготовка экипажей, плохое ориентирование на местности при десантировании (только по курсу и времени) – основная причина уничтожения десанта противником. Принятые меры: 1. Дополнительно спланированы и осуществляются массированные удары авиации и огонь артиллерии по опорным пунктам и разведанным огневым точкам противника, в том числе с применением боеприпасов «Штурм» (на подступах к базам опорные пункты оборудованы бетонными укрытиями, бронеколпаками, имеются окопанные танки). 2. В район боевых действий переброшены и перебрасываются дополнительные силы – 50-й пп 18-й пд, 8-й пп 11-й пд, пп 21-й мпбр, б-н СПН правительственных войск. Для поддержки афганских войск переброшены: наша десантно-штурмовая бригада (три батальона) и отдельный парашютно-десантный полк (два батальона). 3. Усилена разведка всех видов, в том числе против племени джадран (наиболее агрессивное). 4. Укреплено руководство афганскими войсками. С этой целью вместо генерал-лейтенанта Азими (болен) руководителем боевыми действиями назначен генерал-лейтенант Гафур… Руководство частями 40-й армии осуществляет начальник штаба 40-й армии генерал Ю.П. Греков. Координация действий всех войск проводится Оперативной группой МО СССР в ДРА непосредственно в районе боевых действий. Предварительные выводы (уроки): 1. Необходимы радикальные меры по укомплектованию войск афганской армии (особенно 1-го и 3-го АК) – в том числе войск в районе Хоста – сейчас в воюющих дивизиях по 200–300 чел. в цепи… (сказались огромные потери на марше). 2. Воздерживаться от крупномасштабных боевых действий самостоятельно афганскими войсками большой продолжительности и в отдаленных районах от пунктов дислокации. Продолжительность боевых действий не должна превышать 10–12 дней. 3. Боевые действия против базовых районов, находящихся вблизи границы или в районах, исключающих их изоляцию от притока резервов противника, войскам не проводить. Такие районы подвергать массированным ударам авиации с применением дистанционного минирования, авиационных бомб объемного взрыва и т. п. Дальнейшие действия: …Учитывая, что результаты ведущихся боевых действий будут носить значительный военно-политический смысл, целесообразно постоянно максимально наращивать удары авиацией по обнаруженным целям противника с одновременным проведением более эффективных мероприятий по дальнейшей подготовке афганских войск к решительным наступательным действиям и применить максимальное количество афганских боевых частей для достижения успеха.

Варенников.

Апрель 1986 г.».

Таким образом, из этого донесения видно, что все то, о чем я предупреждал (а я говорил, что может произойти такая беда), – все произошло. В то же время мною определены меры для окончательного решения стоящей задачи, а также уроки, которые мы извлекли для себя.

Но каково было мое удивление, когда я на свое донесение буквально на второй день получаю от министра обороны шифровку-ответ, в котором он отмечает, что допущены ошибки (именно те, от которых я хотел всех оградить) и что ни новый Главный военный советник Востров (который никакого отношения к этим ошибкам не имеет), ни Оперативная группа МО СССР (имеется в виду Варенников) не приняли должных мер, чтобы своевременно эти ошибки были исправлены. И далее ставились задачи, которые мы уже выполняли и которые составляли лишь часть от того, что уже организовано. Вот так-то! Все то, что я написал в донесении, Сергей Леонидович вернул мне бумерангом. Мол, чтоб не подавал голоса.

У военных прижилась байка, которая очень хорошо показывает, что такое «требовательный» командир. А суть ее в следующем.

В одном из подразделений произошло происшествие. Старший начальник вызывает командира этого подразделения и сразу же задает вопрос:

– Почему это происшествие произошло у тебя в подразделении?

– Докладываю. Вчера…

– Молчать! Я спрашиваю тебя, почему произошло это тяжелое происшествие? – Товарищ полковник, вчера… – Молчать! Я еще раз спрашиваю…

И так бесконечно.

Конечно, все, что было приказано, мы полностью уже и без этой телеграммы выполнили, за исключением срока представления на утверждение плана на ведение дальнейших боевых действий. Мы его представили не 17, а 12 апреля. А уже 17 апреля 1986 года начали активные боевые действия. Хотя мне лично было совершенно непонятно: к чему представлять в Москву этот план? Даже в годы ВОВ такого не было.

Отдав все необходимые распоряжения, я со своей группой управления, а также генерал Греков со своими офицерами отправились в Хост. Первое, с чего начали, – это определились с командными пунктами. Я принял решение наш основной командный пункт расположить непосредственно в районе боевых действий. За базу под КП были взяты развалины кишлака Тани (15 километров юго-восточнее Хоста). Запасной командный пункт мы сделали в Хосте, здесь же был главный узел связи, через который мы сносились со всем миром и могли использовать для дублирования команд в подчиненные части, если вдруг наша прямая связь из Тани с ними будет разрушена. В Хосте было все устроено, зарыто, защищено, обеспечивались и управление, и быт. А в Тани все делалось с «чистого листа» и на «целине». Там не было ничего, кроме трех полуразрушенных саманных домов. Один взяли мы с генералом Грековым и, отрыв по соседству ряд окопов, соединив их и дом траншеями, получили то, что надо. Внутри дома, состоявшего из одной уцелевшей большой комнаты с толстыми саманными стенами, мы расположили узел связи и оперативно-разведывательную группу. А наверху, на плоской толстой крыше, мы расположили наблюдательный пункт, где, кроме нас, разведчиков с приборами наблюдения и связистов, были артиллеристы и авиаторы, в том числе авианаводчики (до сих пор не могу понять, почему не обвалилась крыша – ведь все из самана). В двух других домах, в 50–60 метрах от нас, расположился командный пункт генерала Гафура. У нас было визуальное общение, и если не было обстрела, то можно было переговариваться – он понимал по-русски, к тому же у нас были переводчики. Гафур приблизительно так же, как и мы, оборудовал, точнее, приспособил свои дома под военные нужды! В тылу у нас был глубокий высохший арык, где размещался весь быт, медпункт и небольшие склады с имуществом, а также подразделения охраны, БТР и БМП. Дома наши вместе с наблюдательными пунктами были накрыты маскировочными сетями песочного цвета, что соответствовало местности – нигде поблизости никакой растительности не было. Кстати, отправляясь по полевой дороге-тропе из Хоста в Тани на бронетранспортере, мы пересекли небольшую речушку Вурзихвара, у которой было твердое, из гальки, дно и почти пустынные берега. Наше небольшое плато находилось на высоте 1200–1300 метров над уровнем моря. На севере его граница проходила от Хоста около 10 километров к Айубхейль на восток, а на запад – тоже в пределах 10 километров к Ходжа-Рахиму. На юг плато простиралось километров на двадцать, приблизительно в центре его и находился кишлак Тани. Далее, там, где кончалось плато, начинались горы высотой 2500–3500 метров. У подножия гор, в расщелинах и небольших ущельях, росли небольшие деревья и кустарники. Подножия всех гор, их склоны и вершины занимали душманы.

Поэтому во время подготовки наших действий, приблизительно с 7 апреля и до начала наступления, всю боевую авиацию нашей 40-й и афганской армий мы вынуждены были сосредоточить на эти цели. С 7 по 12 апреля выбивали «духов» из предгорья и с гор, расположенных восточнее плато: здесь засели бандформирования и здесь находились подступы к укрепленному району Джавара.

Оттеснив противника в горы и выдвинув на определенные рубежи афганские войска, мы смогли полностью занять плато, предгорье и склоны гор, обращенные к нам. В «затылок» афганским частям были поставлены на визуальную видимость наши подразделения, причем между нами установили проводную и радиосвязь. Естественно, была и единая для всех таблица сигналов.

Учитывая, что войскам на пути к Джаваре придется прорывать фактически три оборонительных рубежа, хорошо оборудованных в инженерном отношении, я принял решение – прямо здесь, неподалеку от Тани, в предгорье и на склонах гор, провести показные батальонные тактические учения с боевой стрельбой. Для этого мы создали мишенное поле, то есть построили оборону противника и провели с одним из батальонов 56-й десантно-штурмовой бригады тактико-строевые занятия по прорыву этой обороны. А 12 апреля вызвали всех командиров рот, батальонов и полков афганской армии, оставив за них штатных офицеров. Приглашены были и офицеры наших частей.

Это был большой, даже двойной риск. Во-первых, оставшись без своих непосредственных командиров, подразделения значительно снижали свою устойчивость. Во-вторых, проводя занятия в предгорье и на склонах гор, мы уже находились в зоне интенсивных обстрелов реактивными снарядами. Если до Тани противник немного не доставал, то предгорье он ежедневно и многократно обстреливал на всех основных направлениях. Однако, изучив в течение нескольких дней эту стрельбу, мы установили, что у противника есть система, а в этой системе имеются «окна», когда обстрел не ведется. Вот в такое «окно» мы и поставили свое занятие.

Конечно, разгадав нашу задумку, противник вполне мог нанести огромный ущерб, накрыв весь командный состав – наш и наших афганских друзей. Но такую возможность он не использовал. Видно, не имел данных и не просматривал тот участок, где проходило это учение. Военные знают, что такие тактические учения с боевой стрельбой артиллерии, танков, всех видов стрелкового оружия и бомбоштурмовых действий боевых самолетов и вертолетов. А для всех остальных я поясню – все происходит, как в бою: применяется все вооружение и боевая техника, но стрельба ведется по мишеням. При этом отрабатывается взаимодействие всех наступающих подразделений между собой и согласование их действий с огнем артиллерии и авиации. Это архиважно и архисложно претворить все в реальных действиях. И это опасно даже без присутствия реального противника.

Для того чтобы все офицеры хорошо усвоили, как выполняется тот или иной тактический прием, мы в ходе учений делали паузы и поясняли. А если были просьбы показать еще раз, то мы отводили подразделения на определенный рубеж и повторяли этот прием. В целом учения прошли нормально и, конечно, сыграли свою роль в будущем. Однако в ходе их я был напряжен до крайности, опасаясь обстрела, хоть мы и «провентилировали» капитально в этот день все возможные площадки противника, откуда делались пуски реактивных снарядов (нанесли авиационные и артиллерийские удары). Особое внимание я уделил не только методам штурмовых действий (что ожидало нас при штурме Джавары), но и использованию артиллерийских корректировщиков огня и авианаводчиков. В оставшееся до 17 апреля время я рекомендовал всем, кто может, кому позволяет обстановка, провести повторно такие учения с боевой стрельбой, но накоротке. Одновременно сказал, что еще лучше будет, если до назначенного времени (до 17.04) частными боями (согласовывая это с соседями и советскими командирами, которые стоят во второй линии) удастся улучшить свои позиции и выйти к первому кольцу обороны Джавары. Фактически так было и сделано. К исходу 15 апреля войска уже изготовились для штурма. 16 апреля было отведено для уточнения задач и взаимодействия, пополнения вооружения боеприпасов, продовольствия, медикаментов и прочего. Весь день 16 апреля авиация наносила бомбо-штурмовые удары по первой позиции и по отдельным целям в глубине. Дальнобойная артиллерия и реактивные установки «Град» и «Ураган» обрушили свои удары непосредственно по ущелью, где находилась база Джавара, а также по целям на территории Пакистана. По поводу ударов по особо важным целям на территории Пакистана надо остановиться подробно. Дело в том, что после двух провалившихся войн, организованных Англией против Афганистана (1878–1880) и имевших цель присоединить эту страну к Индии, западные земли которой были британской колонией, Англия в 1893 году вновь начала угрожать Афганистану войной. Не желая кровопролития, эмир Афганистана Абдур-Рахман решил пойти на компромисс и согласиться с предложением секретаря по иностранным делам колониального правительства в Индии Дюранда о присоединении к Западной Индии некоторых восточных районов Афганистана. Была создана смешанная комиссия во главе с Дюрандом, которая провела соответствующую линию, назвав ее государственной границей. К сожалению, в 1919 году в г. Равалпинде (Индия) был подписан договор, который признавал «линию Дюранда». В 1921 году в Кабуле был ратифицирован договор, по которому Англия признала независимость Афганистана, но напряжение по этой проблеме не было снято. «Линия» резала по живому племена (в основном пуштунские), они искусственно разрывались. Даже некоторые роды и семьи частично проживают в Пакистане, который в итоге Второй мировой войны был создан за счет земель Индии и Афганистана.

Поэтому коренное население и в первую очередь пуштуны не признавали и не признают сейчас «линию Дюранда». Она формально на картах государств присутствует, а на месте люди как ходили, так и ходят по обе стороны и не намерены даже и слушать о существовании такой границы. При этом такое мнение бытует на уровне самых высоких авторитетов, имеющих прекрасное европейское образование. Мне приходилось встречаться с ними и у президента Наджибуллы, и в советском посольстве.

Вот почему мною иногда принимались решения о нанесении огневых ударов по объектам, представляющим особую опасность и расположенным вблизи госграницы на территории Пакистана (земля-то фактически афганская). Конечно, приведенное выше, так сказать, обоснование не было основным. Главное было в другом. В приграничной зоне, приблизительно в полосе до 5–7 километров от границы, противник, как правило, сосредоточивал свои отряды или караваны перед переходом на территорию Афганистана. Здесь же размещались приграничные склады (оружие, боеприпасы, продовольствие, имущество). Наконец, в этой же полосе, как правило, находились огневые позиции реактивных установок или площадки под реактивные снаряды с дальностью действий до 20 километров, то есть они прекрасно простреливали приблизительно 15 километров афганской территории. Спрашивается, в условиях, когда я располагаю достоверными данными о наличии такой цели, надо действовать или сидеть сложа руки? Конечно, надо действовать, и немедленно! Ведь если душманы, да и малиши (добровольные пограничные поздразделения, находящиеся на службе в пакистанской армии) постоянно со «своей» территории обстреливают части правительственных войск Афганистана, то почему мы должны соблюдать какие-то правила?! Тем более что эта приграничная зона фактически является исконно территорией Афганистана.

Разумеется, я никому не разрешал принимать решение на обстрел объектов на территории Пакистана, дабы не ставить этого командира или начальника в сложное положение, если вдруг вопрос приобретет обостренный официальный характер. Поэтому удары артиллерии (в том числе реактивной) и боевой авиации наносились только по моему решению и с моего ведома. При этом нашей авиации категорически запрещалось приближаться к границе ближе пяти километров, поэтому бомбовые удары они часто наносили из положения кабрирования – не залетая на территорию Пакистана.

Это положение, кстати, грубо было нарушено в этом районе в 1988 году летчиком А.В. Руцким. Его самолет был подбит, сам он катапультировался и приземлился на территории мятежников (в Пакистане). Используя каналы связи наших военных разведчиков и разведчиков КГБ с душманами, а также каналы Наджибуллы (то есть все было поставлено на ноги), мы сделали все, чтобы его «выкупить» – а у душманов купить можно было все. Решив эту задачу и приведя Руцкого в порядок после тяжелых испытаний, – направили его, как исключение, учиться в Военную академию Генерального штаба. Он получил полковника. Ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Некоторые шутили: «„Героя“ за то, что по своей нерадивости попал в плен». Правда, не выполнили в те годы еще одного его пожелания – не присвоили по окончании академии звания генерала. Это ему не понравилось, хотя он прекрасно знал, что таких прецедентов не было. Однако ему пообещали генеральскую должность, а звание это он может получить уже в войсках. Нет, Александр Владимирович кровно на всех обиделся и ушел из Вооруженных Сил, став сподвижником Ельцина. Они вдвоем захватили на выборах высшие посты России – президента и вице-президента. И вдруг события августа 1991 года. Руцкой летит в Форос «спасать» Горбачева, хотя, как известно, «спасать» этого «узника» было не от кого. На обратном пути убеждает Горбачева, чтобы Крючков и Язов были арестованы (видно, в порядке благодарности – ведь по их приказу Руцкой был освобожден из плена и был представлен к Герою), а за «спасение» получает от Горбачева долгожданного генерала. Правда, в последующем пути-дороги Ельцина и молодого генерала разошлись, хотя последний всячески старался отношения с Ельциным сохранить. Потом вдруг Руцкой переодевается в патриотические одежды, начинает блокироваться с Хасбулатовым. На сессии Верховного Совета заявил, что у него есть одиннадцать чемоданов с компроматом на Ельцина и его окружение. Затем наступил сентябрь 1993 года. Ельцин подписывает Указ № 1400 о роспуске съезда народных депутатов. В ответ съезд отрешает его от должности и избирает исполняющим обязанности президента борца с коррупцией Руцкого. Но кроме громких речей перед депутатами и телекамерами, генерал и и. о. президента не сделал ничего, чтобы выполнить конституционные решения последнего в истории съезда народных депутатов России. А когда Ельцин расстрелял Верховный Совет и безоружных людей из танков, бедный Александр Владимирович весь извелся, доказывая всем (когда его арестовали), что он ни разу из автомата не выстрелил, и показывал при этом, что его оружие еще в заводской смазке. Но все равно его посадили в Лефортовскую тюрьму. Спасла амнистия. После этого он снова ударился в политику – создает фиктивное политическое движение с эффектным названием «Держава». И просит, чтобы его приняли в Народно-патриотический союз России, который возглавляли Г.А. Зюганов и Н.И. Рыжков.

Аппетит приходит во время еды: захотелось ему стать губернатором Курской области и, естественно, автоматически войти в Совет Федерации. А у КПРФ уже кандидатом на эту должность со стопроцентной гарантией был готов Александр Николаевич Михайлов, в чем я лично убедился, работая по этой теме в Курской области. Но Руцкой не дремлет. Он в буквальном смысле зацеловал и Геннадия Андреевича, и Николая Ивановича, выпрашивая эту должность и давая торжественную клятву, что будет не покладая рук работать на благо народа и на Народно-патриотический союз России. В Курск на имя Михайлова летит распоряжение: «Надо уступить место Руцкому». Михайлов собирает обком КПРФ. Все единогласно отстаивают кандидатуру Михайлова. Тогда в Курск приезжает Николай Иванович Рыжков с решением НПСР и принуждает Михайлова выступить в средствах массовой информации в пользу Руцкого. Культурный и порядочный А.Н. Михайлов, конечно, не мог противиться. Поскольку это касалось его лично, было просто неприлично устраивать тяжбу. И он снял свою кандидатуру в пользу Руцкого, призывая всех своих избирателей голосовать за него.

Ну, а что из этого вышло, мы знаем. Руцкой сразу же после восхождения на губернаторский трон скрутил две фиги – одну Зюганову, а вторую – Рыжкову. В тот же день этими же руками написал и направил послание Ельцину в признании своей неугасшей к нему любви, одновременно покаялся, что когда-то заблуждался и был не прав, а сейчас будет верен до гроба и всячески будет его поддерживать. И в этом он, наконец, откровенно продемонстрировал свою последовательность – все делает, как обещал. Так, по мелочам только прокуратура занимается отдельными моментами его титанической деятельности, что не помешало ему найти время и отбить у лейтенанта жену, которая моложе его лет на тридцать, и жить в свое удовольствие.

А как же Г.А. Зюганов и Н.И Рыжков? Да никак! Обмолвились как-то: «Ошибка получилась…» И все! Но чтобы не ошибаться, надо советоваться. Тем более что есть люди, которые знают таких патологических предателей как облупленных.

Вот такой мы вырастили в Афганистане саксаул.

Да, действительно, я отдавал приказы на проведение ударов по особо опасным объектам на территории Пакистана в приграничной зоне. В то же время в этой ситуации возникает резонное опасение – ведь может возникнуть конфликт между СССР и Пакистаном, а следовательно, и с Соединенными Штатами. Не лучше ли было для личной безопасности согласовать это с Москвой? Для меня это означало, что я должен был бы каждый раз спрашивать разрешения на такую акцию у министра обороны. Уверен, что никакой министр или другой государственный деятель на такой шаг никогда разрешения не даст. Это во-первых. А во-вторых, он еще и подумает: «Зачем тебя туда посылали? Чтобы по каждому поводу испрашивать разрешения? Да здесь и солдату понятно, что надо бить, и бить, не мешкая!» Понимая все это, я уверенно практиковал такие действия, не втягивая в это дело Москву, но издалека намекал об этом Наджибулле и нашим послам, а в мою бытность их было четыре: Ф. Табеев, П. Можаев, Н. Егорычев и Ю. Воронцов. Все они меня поддерживали. Но я их информировал не для того, чтобы заручиться поддержкой в их лице, а тем более найти опору, – нет, я готов был взять всю полноту ответственности на себя. Но делал это для того, чтобы они, в случае если этот вопрос вдруг всплывет, могли бы сразу его парировать: душманы и даже пакистанцы постоянно из пограничной зоны обстреливают и советские войска, и войска афганской армии. Итак, 17 апреля войска, заняв фактически на всем фронте исходное положение непосредственно перед первым рубежом обороны противника, после артиллерийской и авиационной подготовки атаки перешли в наступление. Надо сразу отметить, что наши учения и в целом подготовка к действиям оказались эффективными – в течение дня мы захватили оборонительные сооружения фактически на всем фронте. Этому уже способствовала и погода. Но дальше афганцы двигаться не стали. Они хорошо устроились в окопах и блиндажах, захватили небольшие трофеи и решили, очевидно, на этом все закончить. Нам пришлось потратить целые сутки, чтобы убедить, в том числе офицеров, что надо идти до конца. Наконец генерал Гафур мне откровенно сказал: «Мы в прошлом году и до этого не выходили даже на этот рубеж. Отгоняли душманов от Хоста и докладывали, что Джавара взята. А на самом деле никто там и не был. Ограничивались ее обстрелом дальнобойными средствами, в том числе авиацией. И это помнят многие участники этих событий, в том числе офицеры. Вот почему сейчас бытует такое настроение. Но сейчас надо что-то предпринять. Я полностью поддерживаю ваше решение – Джавару надо взять». Но что именно предпринять, чтобы поднять людей в атаку, никто не знал. Хотя все офицеры и солдаты афганских подразделений были согласны, что душманов надо выбить из Джавары. Переоценив обстановку и повстречавшись со многими офицерами, а также послав генерала Грекова непосредственно на передний край наших афганских войск – с целью изучения истинной обстановки, я пришел к выводу: афганские солдаты и офицеры просто боятся идти дальше в наступление – и противник силен, и местность очень тяжелая. Чтобы выйти и атаковать второй рубеж, надо было около километра спускаться по крутому скалистому уклону, а затем столько же подниматься вверх. Конечно, если противника не подавить, он сто раз убьет каждого наступающего.

Принимаю решение – всем нашим батальонам войти в траншею, которую занимают афганские войска, и огнем с места из всех видов пулеметов (в том числе крупнокалиберных), 82-мм минометов и ПТУРСов (по особо важным целям мы их тоже применяли – эффект отличный) полностью подавить противника и не позволить ему даже поднять головы. Причем стрелять до тех пор, пока афганские подразделения не сблизятся с противником и не перейдут в атаку. В это же время артиллерия с закрытых позиций будет также вести огонь – вначале по переднему краю, а затем по сигналу перенесет удар по глубине. Авиация будет проводить бомбо-штурмовые удары по третьему рубежу и непосредственно на базе Джавара.

Все это было детально рассказано в каждом афганском подразделении, и это возымело действие. Но какой это был адский труд.

Кстати, я очень переживал, когда кого-то посылал на вертолете в горы ближе к переднему краю. В частности, несколько раз летал Ю. Греков. Этот мужественный, бесстрашный человек и в последующих операциях проявлял себя отважно. Но каждый раз, когда вертолет с ним улетал и кружил уже далеко над вершинами скалистых гор, я весь был в напряжении и заклинал, чтобы его не сбили. А это запросто могло произойти.

С приходом наших подразделений в подразделения афганцев последние сразу воспрянули духом. А когда был доведен наш план дальнейших действий, то уже появились и улыбки, и шутки. Солдаты начали меняться значками, головными уборами и прочими вещами.

Наступление возобновилось, и второй рубеж был взят без особых потерь. Таким же методом мы действовали и при наступлении на третий основной рубеж. Здесь, однако, было посложнее. Противник защищался фанатически и, несмотря на наш ураганный огонь, жестко сопротивлялся.

Непосредственно в наших действиях тоже было немало курьезных случаев, о чем свидетельствует беседа А. Ляховского с Ю. Грековым (Ляховский А. Трагедия и доблесть Афгана. С. 306):

«Генерал-майор Ю. Греков, вспоминая Джавару, рассказывал мне, как они попали под минометный обстрел мятежников. И, как говорится, еле унесли ноги: „Когда мы садились на вертолете на площадку подскока, то заметили, что на ней то тут, то там отмечаются разрывы снарядов. Я увидел начальника штаба 56-й одшбр майора В. Евневича, который сидел под одиноким деревом и махал нам рукой, чтобы мы бежали к нему. На краю поляны в яме сидел солдат и тоже подавал знаки, пытаясь привлечь к себе наше внимание. Когда вертолет приземлился, люди из него стали разбегаться кто куда. Я сначала хотел бежать к Евневичу, но увидел, что генерал армии В. Варенников побежал к солдату, и кинулся за ним.

Спрыгнув в яму, мы долго не могли отдышаться – сказывалось высокогорье. Когда обстрел закончился, Варенников, поблагодарив солдата, сказал, что он выбрал самое лучшее место для укрытия.

Пару дней спустя при штурме Джавары я вдруг заметил, что одно орудие стреляет в сторону и разрывы снарядов ложатся в месте расположения афганской дивизии, куда уехал генерал армии Варенников. Я тут же принял меры, чтобы остановить стрельбу.

И вовремя. Как потом выяснилось, ошибся наводчик орудия, установив прицел на одно деление левее. Проверяющие тоже не заметили ошибки. Из наших никто не пострадал, а у афганцев погибло одиннадцать человек. Варенников, выйдя из-под обстрела и разобравшись, в чем дело, только и сказал: „Прискорбный случай“.

Этим и закончилось».

После того как мы овладели третьим рубежом, у нас вдруг все окончательно застопорилось. А уже наступило 21 апреля. Никто не может мне объяснить, почему афганские подразделения, захватив третий рубеж, не хотят сделать последний рывок и овладеть непосредственно базой. Ведь уже рукой подать, цель вот она, рядом!

Возможно, сказались потери при штурме третьего рубежа, не исключено, что влияло отсутствие наших солдат, которых мы оставили на втором рубеже, откуда они и поддерживали наших друзей-афганцев.

Мне все-таки хотелось, чтобы афганские части сами взяли Джавару и тем самым подняли свой боевой и моральный дух, утвердились в мысли, что они способны самостоятельно выполнять самые сложные задачи. Поэтому втягивать наши подразделения на третий рубеж не хотелось. Тем более это уже совсем близко от Пакистана – артиллерия противника могла вести прицельный огонь.

Но что же делать, чтобы в последний раз поднять афганскому солдату дух и стимулировать активные действия? Говорю генералу Гафуру:

– Ну, растолкуйте, наконец, солдатам и офицерам, что главная задача – прорыв обороны – уже решена! Надо теперь спуститься с гор в ущелье и дружной атакой захватить базу. И у нас будет победа.

– Мы именно так и рассказывали. Все соглашаются, но, наверное, чего-то боятся…

– Ну, чего же бояться, когда там все перебито? Только сегодня сделано около ста самолето-вылетов. – Боятся.

– Гафур, а если сказать солдатам, что там, в Джаваре, несметные богатства, и все, что они захватят, возьмут себе?.. – У меня уже больше не было аргументов, и я пошел на такой шаг. Но я смотрю – генерал Гафур весь расцвел:

– Генерал Варенников, вы отлично знаете афганского солдата. Отлично! Я думаю, что это уж их поднимет, обязательно!

Машина закрутилась. Гафур переговорил со всеми командирами. Все отлично восприняли эту идею. Учитывая, что день уже шел к концу, атаку назначили на завтра. С наступлением утра предварительно нанесли массированный огневой налет артиллерии и удары авиации. Удары планировались также по объектам вблизи Джавары на территории Пакистана.

Невозможно передать предчувствие уверенности в успехе, какое появляется у человека на войне. У меня это бывало в годы Великой Отечественной войны накануне какого-то боя или операции, когда фронт готовился к наступлению, завтра утром должна быть атака и я, как, видно, и все, чувствовал, что все пройдет успешно. Такое ощущение пробуждалось и в Сирии, точнее, в Ливане, когда мы разъезжали и бегали по долине Бекаа. Это же я испытывал и на переднем крае на юге Анголы, когда был конфликт с ЮАР. Это чувство проснулось у меня и сейчас, в Афганистане: я уверовал, что завтра, с утра, все решится положительно.

В связи с этим и желая, чтобы этот успех был как следует использован в пропагандистском плане, я позвонил в Кабул и приказал передать мою просьбу послу Ф. Табееву о том, что желательно перебросить в Хост к следующему утру все возможные средства массовой информации, в том числе телевидение, чтобы широко показать взятие «неприступной» базы моджахедов Джавара. Вскоре мне сообщили, что все будет исполнено.

Утром, получив доклады о готовности, мы предварительно нанесли мощный огневой удар, а затем все двинулось вперед. Наблюдая эту картину в бинокль, я не мог понять, что там происходит. Поэтому начал вызывать к аппарату наших офицеров, находившихся с афганскими частями на переднем крае. Они докладывают, что действительно все двинулось вперед, однако никакой боевой цепи нет и никто – ни противник, ни солдаты правительственных войск – не стреляют. Противник частично перебит, а частично оставил позиции и ушел. Редко кое-где «огрызались» заслоны. Что же касается афганских солдат, то они собрались группами по три – пять человек и, забросив автоматы за плечо, с мешками и различными чувалами, быстро, быстрее, чем обычно идут в атаку, бросились вперед. Их «ждали» трофеи. Я сказал об этом генералу Гафуру и предупредил, что можно попасть в западню, но он меня успокоил: «Все будет хорошо».

Через два часа командир 25-й пехотной дивизии афганской армии доложил, что они ворвались в Джавару. Я передал в ответ, что вылетаю к нему на вертолете, который у меня был уже на «подогреве» на аэродроме в Хосте, – до нашего командного пункта пять минут лёта. Собрав небольшую группу, мы полетели. Условились, что садиться на площадку будем без захода и кружения, что мы всегда делали в случае высокой опасности. Обычно сразу, не выключая двигателей, выскакиваем, чтобы не дать противнику собраться и обстрелять. Но в этот раз так не получилось. Подлетая к намеченной площадке, мы опять увидели, что она вся в дыму и пыли, шел обстрел реактивными снарядами и минометами. Мы вынуждены были немного «отойти», сделать пару кругов в стороне, и когда, на наш взгляд, несколько утихло, пошли на посадку – другой, запасной площадки у нас не было. Как только вертолет коснулся земли, мы, как горох, высыпались на землю – и врассыпную – и солдаты, и генералы. Оказывается, обстрел продолжался. Вертолет, высадив наш десант, взмыл вверх и пошел на аэродром. Добежав до обрыва площадки, я кубарем скатился вниз. И надо же – сразу попал на командира 25-й пехотной дивизии и его советского военного советника полковника С. Коренного. Приведя себя в порядок и отдышавшись, я попросил доложить обстановку, а про себя подумал: хорошо, что я не побежал в другом направлении. Через пять – десять минут поодиночке начали собираться те, кто был в нашей группе. Оказалось, что все невредимы, не считая синяков и шишек. Позже в шутку и всерьез я все-таки сказал, вспоминая этот эпизод: «Хороши боевые друзья – бросили начальника и разбежались по кустам и щелям». Конечно, я понимал, что никто этого не хотел, но ситуация внезапно сложилась именно так, что надо было спасаться. Командир 25-й пехотной дивизии сообщил, что особого сопротивления они не встретили. И добавил: «Но тех, кто нам попадался, мы уничтожали, в плен никого не брали». Я промолчал, а затем мы пошли осматривать сооружения. Вот она, знаменитая Джавара! Это была мощная, современного типа база. В отвесе горной стены были прорублены множественные выработки типа тоннелей, глубиной до 50 и даже 100 метров. Здесь находился и командный пункт с пультами телефонной и радиосвязи. Кстати, сам командный пункт был оборудован ультрасовременной мебелью. Я мысленно представил, как здесь восседал предводитель племени джадран, который отвечал за сохранение этой базы. Только тяжелое ранение в бедро и контузия (между прочим, у него обгорела еще и борода) в боях за Джавару отвели от него тяжелую кару, которую должен был понести он за утрату этой базы. На базе находилось множество различных складов, мастерских. В одном из тоннелей обнаружили линию подготовки патронов. Здесь же были госпиталь, столовая, душевая. Перед входом в большинство тоннелей, которые, в свою очередь, закрывались, в нескольких метрах была построена мощная каменная стена высотой более двух метров. Таким образом, если снаряд или бомба разрывались в ущелье, то стена могла прикрыть от осколков входы в эти укрытия. Но было совершенно непонятно, почему караульное помещение и библиотека стояли в этом ущелье отдельными домами.

Все было разбросано, перебито. Афганские солдаты лазили по этим тоннелям, не обращая внимания ни на своих начальников, ни тем более на нас. Командир дивизии доложил, что боеприпасов, вооружения и вообще имущества на базе оказалось незначительное количество. Оказывается, всю последнюю ночь противник вывозил из базы все возможное на ближайший учебный центр Мирам-шах. Я поинтересовался, откуда такие данные, а командир дивизии ответил:

– Это показания пленного. – Приведите его, я с ним побеседую.

– Это, к сожалению, невозможно, так как его расстреляли.

– Кто и за что его расстрелял?

– Солдаты. После допроса. Думаю, за то, что моджахеды вывезли имущество…

Вполне вероятно, что именно за это афганские солдаты могли его прикончить, так как рассчитывали капитально поживиться, а тут вдруг у них все увели из-под носа.

Несмотря на то что душманы многое успели вывезти, на базе было обнаружено значительное количество боеприпасов, в том числе реактивные снаряды и даже переносные зенитно-ракетные комплексы (ПЗРК) «Блоупайп». Непосредственно на базе были оставлены противником БТРы, но сожженные (видно, сожжены умышленно при отходе), а наверху, непосредственно перед ущельем, было захвачено несколько исправных танков противника, ведя из которых огонь прямой наводкой, противник наносил большой ущерб афганским войскам. Снарядом одного из этих танков в прямом смысле разорвало советского военного советника 21-й пехотной дивизии подполковника Куленина – замечательного человека и прекрасного офицера…

Осмотрев базу и отдав генерал-майору В.В. Келпшу (заместитель начальника Оперативной группы МО СССР по инженерным вопросам) все необходимые распоряжения о проведении взрывных работ с целью ликвидации тоннелей и других сооружений на базе, я вызвал вертолет и улетел на свой командный пункт. Здесь уже суетились представители средств массовой информации, группа генерала Гафура. Я всех их собрал и отправил вертолетом в Джавару уже по проторенной «дорожке». Теперь я был спокоен – Джавара действительно была взята! Да и есть что там посмотреть телевизионщикам.

Пока решались вопросы с Гафуром, я связался с Кабулом и через генерала В.А. Богданова (начальника штаба нашей Оперативной группы) договорился с советским послом в Афганистане Ф.А. Табеевым и секретарем ЦК НДПА Наджибуллой (который должен был на днях принять дела у Кармаля) о проведении парада победителей штурма базы Джавара. Все со мной согласились. Парад назначили на 24 апреля на центральном аэродроме Кабула. Там же наметили провести и митинг жителей столицы и представителей от некоторых провинций.

Приблизительно часа через два генерал Гафур возвращается из Джавары. Сияющий, в окружении корреспондентов, идет ко мне и докладывает, что мои указания выполнены: засняты все сооружения, а также отдельные элементы, представляющие особую ценность, боеприпасы (в первую очередь РС и ПЗРК «Блоупайп») и даже бронетанковая техника. В заключение Гафур выступил перед телекамерами, как я ему и рекомендовал. Между прочим, генерал, являясь в целом остроумным человеком, любил оригинальничать.

И на этот раз он не изменил своим принципам – свое выступление он начал со слов: – Рейган, ты слышишь? Это я – Гафур! Я говорю из Джавары.

Ты со своими дружками Зия-уль-Хаком и Гульбеддином Хекмати-яром объявил ее неприступной, а мы в прах повергли всю ее оборону и перебили всех ее защитников. Так будет со всеми, кто будет мешать спокойно жить нашему народу!

И в этом же духе он говорил еще двадцать минут. Я просмотрел и прослушал кассету с записью его выступления и пришел к выводу, что оно произведет отличное впечатление. Естественно, если до и после этого сделать необходимый комментарий.

К началу митинга и парада, к 10 часам утра 24 апреля 1986 года, на аэродроме Кабула собралось около 20 тысяч жителей города.

С цветами, нарядные, они расположились слева и справа от специально построенной большой трибуны, где поместились: всё руководство Афганистана (кроме Кармаля), советский посол со своим окружением, руководители советских представительств в Афганистане (МО, КГБ, МВД) и Главный советский военный советник. На противоположной стороне были построены афганские войска, участвующие в параде: около 50 процентов привезенных из Хоста в Кабул самолетами, весь кабульский гарнизон и части, расположенные неподалеку от Кабула. Всего около 15 тысяч воинов. Митинг, посвященный победе афганских войск над мятежниками в Джаваре, открыл секретарь ЦК НДПА Наджибулла. Он произнес действительно пламенную речь. Наджибулла говорил, что афганскому народу давно пора жить в добре и мире, однако американцы, пакистанцы и другие не хотят этого. Они нашли среди афганцев наемников, и те за деньги убивают мирных жителей. Фактически было именно так. Но как бы враги афганского народа ему ни вредили, он добьется победы и мира, залогом тому являются поддержка советского народа и победа в Джаваре, которую противник считал неприступной.

Затем выступали участники боев, в том числе генерал Гафур, представители общественности и различных министерств. Особое впечатление произвело выступление солдатской матери, у которой уже три сына погибло в этой войне и два еще воюют. Люди плакали, слушая ее.

Несмотря на то что никаких официальных сообщений об избрании Наджибуллы генеральным секретарем еще не было, он выступал от имени партии и как глава государства. Во всяком случае, по тону и идеям можно было сделать такой вывод. Кстати, уже тогда он сказал, что проводимая ныне политика завела народ в тупик. «Мы обязаны ее изменить, и мы это сделаем».

По окончании митинга множество женщин и детей с цветами и скромными подарками бросились через широкую асфальтированную полосу к воинам. Они общались минут десять, если не больше, и это была трогательная картина. А в это время оркестр наигрывал какую-то национальную мелодию. Затем все стали на свои места, и начался парад. Воины с фронта прошли первыми с боевыми знаменами и цветами. За ними – кабульский гарнизон. Последним, чеканя шаг, прошло Высшее военное общевойсковое училище Афганистана.

Конечно, операция по овладению Джаварой не только имела большое военно-политическое значение, но и осталась в памяти как знаменательное событие. О нем можно вспомнить значительно больше, чем я это сделал. Но, на мой взгляд, эти воспоминания будут интересны не только участникам тех событий. В частности, замечу, что Ю. Греков сегодня является генерал-полковником, командовал Уральским военным округом, а сейчас в отставке.

24 апреля 1986 года мы фактически подвели итог операции в Хосте по овладению базой Джавара, а 26 апреля у нас в стране произошла чернобыльская катастрофа, которая коснулась и меня.

Глава 5

Из Афганистана в Чернобыль и обратно. Боевые операции продолжаются

Трагедия Чернобыля меня не обошла. – Из ада в пекло. – Организация работ по ликвидации последствий аварии. – Главные усилия – АЭС. – Создание полевого НИИ. – Инженерные работы по всей пойме Припяти. – Очистка населенных пунктов. – Щербина и Легасов – сильные фигуры

Сообщение о чернобыльской трагедии застало меня в Шинданте – в штабе 5-й мотострелковой дивизии. Мы готовили операцию в зеленой зоне западнее Герата с выходом на границу с Ираном. Информация об аварии носила весьма общий характер, но в то же время в ней не было ничего успокаивающего, и нельзя было сделать однозначный вывод: опасно это для народа или не опасно. Конечно, я не удержался и, чтобы прояснить ситуацию, начал по закрытой связи названивать в Генштаб, в Управление начальника химических войск Министерства обороны. Ведь это наше Отечество! Наконец я вышел на заместителя начальника химических войск Министерства обороны генерала А.Д. Кунцевича. – Что произошло, Анатолий Демьянович? – По-моему, самое плохое, но еще не все ясно. – А все-таки из того, что уже ясно, что прозошло? – Взрыв в реакторе четвертого блока Чернобыльской станции. Естественно, в атмосферу был выброс. Сейчас на блоке пожар. Формируют правительственную комиссию. У меня вопросов не было. Но и радостей – тоже. Ясно, что это громадная для страны беда. Вдобавок присутствие наших войск в Афганистане обыграно администрацией США так, будто мы выступаем в роли оккупантов. И что самое странное – подавляющее большинство стран мира придерживались именно такой формулы, совершенно не зная истинного положения дел. Это была уже беда для нашей страны. И вдруг к ней добавляется вторая – катастрофа на Чернобыльской АЭС.

Забегая вперед, должен сказать, что мы с Виктором Петровичем Поляничко – политическим советником Наджибуллы – не один раз обсуждали все напасти, которые обрушились за последние годы на наше Отечество. Сюда относятся, кроме двух указанных, еще и катастрофа в водах близ Новороссийска, где в результате столкновения двух теплоходов погибли сотни людей. Плюс катастрофа нашего теплохода в водах Индонезии с огромными жертвами. Еще несколько катастроф на железных дорогах со взрывами и тоже колоссальными жертвами.

Как-то Виктор Петрович приезжает ко мне и говорит:

– Есть интересное сообщение. В Москве поговаривают, что глава нашей Православной церкви был у Горбачева и сказал ему: «Все беды, которые обрушились на наш народ, – это небесное знамение, связанное с вами, Михаил Сергеевич. Вам надо уйти со своего поста, чтобы оградить народ от дальнейших бед». Действительно, до него такого не было.

Естественно, я поинтересовался, какая была реакция Горбачева.

– Отрицательная, какая еще могла быть реакция у ограниченного человека, – сказал Поляничко.

– Но ведь даже у ограниченного человека должно быть чувство ответственности за свой народ!

– Конечно, должно быть! Но поскольку Горбачев под каблуком у Раисы Максимовны, то самостоятельных решений он принимать не может, тем более таких громких.

Этот разговор у нас состоялся в 1988 году. А приблизительно через полгода Виктор Петрович сказал мне: «Пимен умер. Видно, бедный, очень переживал, потому и умер». Вполне вероятно, что смерть пришла на почве тяжелейших переживаний. Но как далеко смотрел патриарх Пимен! Он предвидел, что правление Горбачева может привести к трагическим последствиям, и, чтобы предотвратить эту беду, нашел в себе мужество сказать могущественному генсеку правду в глаза. К сожалению, никто из богослужителей не сказал Ельцину, что в нем дух сатаны, и он измучил людей, что ему надо уйти со своего поста.

Но вернемся к Чернобылю.

Организовав все необходимые мероприятия, прямо или косвенно обеспечивающие операцию в районе Герата, я поручил ее проведение заместителю командующего армией генералу Г.Г. Кондратьеву, а сам отправился в Кабул. Но ни посол СССР в Афганистане Ф. Табеев, ни руководитель представительства КГБ СССР в Афганистане Н. Калягин ничего нового не сообщили. Я же никому больше не звонил, чтобы не раздражать.

Наши государственные праздники в Афганистане отмечались, как повелось на фронте, скромно. Только в посольстве, согласно международному этикету, устраивали прием. А в этот раз первомайские праздники вообще были как похороны.

3 мая вечером, на второй день после того, как Н.И. Рыжков с группой руководителей побывал в Чернобыле, звонит мне – первый раз за все дни этих событий – С.Ф. Ахромеев:

– Вы, конечно, уже знаете, что произошло у нас в Чернобыле.

Вначале думали, что это происшествие локального характера, оказалось, что оно вышло за рамки даже общегосударственного. Создана Оперативная группа Политбюро ЦК КПСС по ликвидации последствий во главе с Н.И. Рыжковым. Туда вошел и наш министр обороны С.Л. Соколов. Для принятия мер на месте действует правительственная комиссия под руководством первого заместителя председателя Совмина Б.Е. Щербины. От Министерства обороны туда вошел генерал-полковник В.К. Пикалов – начальник химических войск. Сейчас кое-что подтянули и кое-что подтягиваем в этот район для того, чтобы решать задачу по ликвидации последствий аварии.

– Но, наверное, самое главное – это как закрыть четвертый блок – источник всех бед? – спросил я.

– Это верно. Забрасывают его с воздуха различным балластом, чтобы погасить пожар, а пока других конкретных предложений нет.

Принято решение эвакуировать всех в радиусе 30 километров от АЭС.

Вот так – решений по четвертому блоку нет, а это главное. Что касается эвакуации из всех населенных пунктов в радиусе 30 километров от станции, то это уже трагедия. Можете себе представить:

прожили в доме всю жизнь, и вдруг его надо покидать. Куда? Кто там ждет? А какая судьба ждет отчий дом? Короче, одни вопросы без ответов. А ведь таких населенных пунктов оказалось 188. Решение принял председатель Совета Министров СССР Н.И. Рыжков 2 мая 1986 года, и сразу все закрутилось.

У меня было какое-то предчувствие, что Чернобыль мимо меня не пройдет. Хотя оснований – никаких: нахожусь в Афганистане, война в разгаре, занимаю пост руководителя, заменять меня здесь сейчас нет смысла ни по каким соображениям. И все-таки где-то там, глубоко, шевелилось предчувствие, что меня тоже могут приобщить к чернобыльскому делу.

И действительно, через десять дней мне вторично позвонил по этому вопросу Ахромеев и сказал: «Я больше так работать не могу – каждый день „сижу“ только на Чернобыле. Но у Генерального штаба много и других забот. Поэтому, Валентин Иванович, вы сейчас два-три дня по телефону врастайте в обстановку, а потом придется на пару месяцев ехать в Чернобыль и все взять на себя, в том числе организовать все основные работы по ликвидации последствий аварии и снять с меня эту обузу».

Особой радости я не выразил, хотя почему-то чувствовал, что мое место в это время должно быть именно там. Поэтому ответил буднично: «Готов». И хотя я был доволен (не знаю почему) тем, что меня включили в разрешение самой важной в то время для нашей страны проблемы, но все же поневоле возникал вопрос: неужели в Вооруженных Силах невозможно было найти генерала необходимого калибра, который бы действительно смог взвалить на себя все, что связано с Чернобылем? Разумеется, начальник Генерального штаба постоянно должен быть в курсе дела, иметь всегда под рукой справки и выводы, но организаторскую работу могли сделать другие. Почему из ада надо посылать в пекло? Ведь было много таких, кому и не снилось пекло. Это можно было только предполагать. И я, разумеется, предполагал… почему послали именно меня. Однако вопрос был решен. Я немедленно включился в организаторскую работу. Находясь еще в Кабуле, начал создавать в Москве свою Оперативную группу для работы в районе аварии. Но чем дальше, тем больше я стал убеждаться в том, что нам надо иметь хоть какую-то научно-исследовательскую базу, опираясь на которую можно было бы делать обоснованные шаги в вопросах ликвидации последствий аварии. В связи с этим я предложил Ахромееву создать на базе Вооруженных Сил, не привлекая никого извне, так сказать, полевой «научно-исследовательский институт» и дать ему наименование – Научный центр МО, а во главе поставить генерал-лейтенанта Алексея Константиновича Федорова. Последнее время он был первым заместителем начальника Главного штаба Сухопутных войск, а до этого длительное время проходил службу в Киевском военном округе – в роли начальника штаба округа. Естественно, в Киеве и на Украине он знал многих, хорошо знали и его. Тем более что он к тому же был депутатом Верховного Совета Украинской ССР и даже членом Президиума Верховного Совета. А это не последний фактор, когда приходится создавать какой-то орган и проводить организационную работу. Начальник Генштаба не только поддержал меня, но и предоставил свободу действий, сказав, что штат, состав и персоналии я волен подбирать по моему решению. Естественно, в состав института были включены лучшие научные силы Министерства обороны, в том числе и гражданской обороны страны. В частности, начальником штаба этого НИИ стал генерал-лейтенант Борис Павлович Дутов – начальник Института гражданской обороны, доктор технических наук, профессор. А первым заместителем Научного центра был назначен полковник (сейчас генерал) Роберт Федорович Разуванов – начальник Института химических войск Министерства обороны, кандидат (сейчас доктор) технических наук.

Как ни печально, но А.К. Федоров и Б.П. Дутов преждевременно ушли из жизни. И причиной тому явился Чернобыль.

В середине мая я уже был в районе аварии, и в самый раз:

Б.Е. Щербина уже сдал дела председателя комиссии И.С. Силаеву, а сейчас прибыл вновь, чтобы оказать необходимую помощь.

Иван Силаев никогда – и будучи министром, и после – не был мне по душе. Я считаю, что Д.Ф. Устинов, конечно, в кадрах разбирался. Но как он мог на авиационную промышленность пропустить министром Силаева – ума не приложу! Правда, потом его потихоньку отвели с самостоятельного участка на зампреда, а позже и вовсе вытолкали в правительство РСФСР, ошибочно считая, что там делать нечего. Однако все это было позже. А в Чернобыле он был председателем Правительственной комиссии, с которым невозможно было ничего решать. Зато после него дела резко пошли на поправку. Вначале пришел Лев Алексеевич Воронин, который больше смахивал на делового Б.Е. Щербину, и, конечно, двинул многие вопросы вперед. А с приходом Юрия Дмитриевича Маслю-кова вопросы вообще решались оперативно, по-деловому и в полном взаимопонимании. Эти же традиции были сохранены и значительно развиты Владимиром Кузьмичом Гусевым. Не было у нас никаких проблем и в период, когда председателем комиссии был Г.Г. Ведерников. Как видите, мне пришлось поработать фактически почти со всеми союзными председателями Правительственной комиссии – это вторая половина мая, июнь и июль (они менялись через две недели, а я оставался).

Заложив все основы нашей будущей работы, а главное – решив создать свою основную базу в Овруче, я отправился в Москву. Доложил начальнику Генштаба, что имею общее представление о состоянии дел (ни министр обороны, ни начальник Генштаба к этому времени в Чернобыле еще не бывали; кстати, Ахромеев там так и не появился, а Соколов приезжал на один день в июне или июле).

Доложил также, как я представляю себе стоящую задачу и методы ее выполнения – а они для меня были на поверхности, никто их мне не ставил, да и ставить их не надо было.

Итак, на мой взгляд, необходимо (как шаги первостепенной важности):

Во-первых, ежедневное ведение воздушной и наземной радиационной разведки непосредственно в районе станции и прилегающего к ней промышленно-складского района. Такая разведка должна проводиться как минимум дважды в сутки. Все изменения должны докладываться «наверх» и в комиссию на месте.

Во-вторых, постоянное проведение радиационного и дозиметрического контроля среди личного состава и на объектах, ведение соответствующего учета.

В-третьих, организация дезактивации сооружений и территории АЭС (эти мероприятия кардинально отличались от таких же в 30-километровой зоне).

В-четвертых, то же самое, но в 30-километровой зоне. В-пятых, одновременно с выполнением перечисленных задач провести обустройство всех прибывших в район чернобыльской катастрофы войск для ликвидации последствий аварии (а это десятки тысяч людей).

Решая вопросы дезактивации сооружений и территории АЭС, мы обязаны были совместно с Министерством энергетики (А.И. Майорец) и с ученым миром (А.П. Александров, Е.П. Велихов, В.А. Легасов и др.) искать пути тампонирования реактора и сбора разбросанных по плоским крышам зданий АЭС излучающих ТВЭЛов и других опасных элементов. И мы делали это, а затем уже контактировали с Минсредмашем и даже с министром угольной промышленности Михаилом Ивановичем Щадовым.

Кстати, большой труд был вложен в бетонирование ряда элементов, прилегающих непосредственно к разрушенному реактору снизу. Штольню (проходку) делали угольщики, а минсредмашевцы и минэнерговцы бетонировали, так сказать, строили подстилку (под разрушенный реактор) размером 30 на 30 метров и толщиной 2,5 метра. Это был тяжелейший труд. Мир узнал в свое время, что этих самоотверженных людей возила на работу на бронетранспортерах группа военных под руководством подполковника Бельченко. Кроме того, военные обязаны были создать дезактивационные пункты при выезде из АЭС и вторично – из десятикилометровой зоны.

Далее необходимо было содействовать гражданским органам: в организации и проведении эвакуации; в поддержании порядка и недопущении мародерства в районах, где население эвакуировано; в укреплении правопорядка во всей чрезвычайной зоне.

Наконец, особую важность представляла проблема защиты водных ресурсов от радиоактивного заражения. В связи с этим предусматривалось строительство новых дамб и укрепление существующих, проведение обвалования реки Припяти и основных ее притоков.

Разъясняя все эти меры (кстати, Сергей Федорович Ахромеев внимательно слушал и не задавал никаких вопросов – видно, многое он услышал впервые), я логично подвел к одному весьма принципиальному выводу: катастрофа произошла в условиях двух положительных факторов. Первый фактор: 26 апреля – это пик вешних вод, поэтому облако взрыва, вылетев из кратера 4-го блока, поднявшись на километровую высоту, упало на пойму реки Припяти, переполненной быстро идущей в Днепр вешней водой. Миллиарды зараженных частиц угодили в воду. Вначале падали, естественно, тяжелые, затем – полегче, наконец, оседал дым – туман с микрочастицами. И все это поглотил могучий Днепр. Поэтому опасность, заключенная в облаке, фактически миновала. Анализ же воды в Днепре ниже впадения в него Припяти показал, что никаких отклонений не было до самого устья. Воду можно было пить. Второй фактор – облако от взрыва легло также в основном на песчаную почву. А песок, как известно, обладает хорошими абсорбирующими свойствами и склонностью соединяться с нуклидами (радиационно опасными частицами). Поэтому там, где на почве был дерн, с ветром могла еще гулять радиационная пыль. Но где дерн был снят или вообще его не было, а имелись песчаные пролысины, – там можно было считать, что нуклиды схвачены. Осталось только перевернуть верхний слой почвы, как безопасность значительно повысится. Учитывая два этих фактора, можно заранее отвергать любые программы-фолианты, рассчитанные в первую очередь на выполнение частных задач, а не на разрешение принципиальных общегосударственных проблем в связи с бедой, которая обрушилась на страну. А такие уже появились.

Начальник Генштаба отнесся к моему докладу одобрительно и утвердил программу действий на июнь и июль. В эти месяцы по графику Генштаба еще продолжали прибывать в район катастрофы воинские части. Их надо было встретить, временно разместить, определить задачи и режим работы, одновременно организовать обустройство (точнее, строительство военного городка). А поскольку перспектива ведения здесь работ определялась не месяцами, а годами, то и обустройство войск проводилось соответствующее.

Утром 24 мая я вылетел из Москвы обратно в Чернобыль уже с основным составом Оперативной группы и руководством Научного центра. На душе было спокойно, так как все вопросы предварительно на месте я уже на прошлой неделе обговорил. И сейчас летел, как домой. Предстояло только развести соответствующих начальников по объектам, определить им задачи и приступить к действиям. В состав Оперативной группы входили: генерал-лейтенант Г.С. Стародубов, генерал-лейтенант А.Д. Кунцевич, генерал-майор Г.В. Прокопчик, генерал-майор С.Н. Лиховидов, полковник В.С. Тушнов.

В числе Научного центра, кроме его руководителей – генералов А.К. Федорова, Б.П. Дутова и полковника Р.Ф. Разуванова, летели лица технического состава, взятые в основном из Института гражданской обороны и частично – Института химических войск. С их помощью уже с первых дней можно было наладить делопроизводство, издание документов, дежурство, передачу и принятие распоряжений, информации и т. д.

Мы приземлились, как и заказывалось, на военном аэродроме Овруч. Проехав в город и показав вместе с командованием дивизии место расположения Научного центра его руководителям, я вернулся на аэродром, пересел на поджидавший нас вертолет и отправился в Чернобыль. Полет занимал всего десять минут.

На всем лежала печать осиротелости. Все села – как вымерли, ни души. Не долетая до Чернобыля, я сказал, чтобы вертолет дал круг вокруг города Припять. Чудесный ультрасовременный, многоэтажный город с бассейнами, теннисными кортами и прочими спортивными площадками был мертв.

Перед посадкой я приказал несколько раз на небольшой высоте облететь разрушенный четвертый блок станции, чтобы можно было хорошо осмотреть картину катастрофы с правого борта.

Облетая саму АЭС, заметили только нескольких человек, и то у административного корпуса. Четвертый же блок был разворочен так, будто кто-то вырвал его нутро и при этом «наломал дров» рядом. Однако я почему-то ожидал большего, считал, что коль произошел взрыв реактора, то там уж если не Хиросима, то нечто тоже грандиозное в печальном смысле слова. Однако увиденное такого впечатления не оставляло. Позже, когда мы мотались на АЭС дважды в сутки, то обратили внимание на то, что внешне, если созерцать станцию с дороги, разрушения явно не были заметны. Однако это ядерное чрево еще дышало, и в атмосферу выбрасывались все новые и новые порции нуклидов, хотя и в небольших дозах.

На вертолетной площадке в Чернобыле уже было оживленно – люди, машины, мотоциклы и даже велосипеды. У многих на шее белеет упрощенный фильтр воздуха – при необходимости (если поднималась пыль или в особо опасной зоне) маска из бинта и ваты быстро натягивалась на рот и нос, гарантировала от попадания частиц изотопов урана, плутония, стронция и т. д. в легкие. Конечно, они многих спасали, но, к сожалению, помогли не всем. Так же, как и свинцовые листы на полу вертолета: хоть они и были толщиной в палец, а дозиметр во время нашего полета над АЭС показывал 10–15 рентген/час (!).

С вертолетной площадки отправились в здание, где уже располагались военные – генерал армии Иван Александрович Герасимов со своей группой, группа генерал-полковника Владимира Карповича Пикалова, военные летчики, инженеры, связисты, строители и т. д.

Сам В.К. Пикалов заболел и уже уехал. О том, что плохо себя чувствует И.А. Герасимов, я узнал от него лично. Видно, тоже подхватил большую дозу облучения. Часто военачальники считают, что они, мол, неуязвимы. А иногда им просто как-то неудобно соблюдать элементарные требования, которые обязаны выполнять все – от солдата до маршала. Пренебрежение элементарными нормами безопасности может обернуться трагедией. Я и себя не хвалю за то, что допускал нарушения. И бывало это частенько, в том числе не только здесь, на Чернобыльской АЭС.

Заслушав все представительства Министерства обороны о состоянии дел, о решаемых задачах и особенно о проблемах, я хорошо «вооружился» к совещанию у председателя Правительственной комиссии, где и выступил с конкретными предложениями (они вырисовывались еще при первом моем заезде) об улучшении взаимодействия группы Министерства обороны, держателя основных сил и средств на тот час, с другими министерствами и ведомствами. Многие работы выполнялись или совместно, или только силами Министерства обороны по заказу другого министерства. В этот раз на совещании у И.С. Силаева присутствовал «кворум», и мне довелось познакомиться со всеми. Я сообщил им, что любой вопрос, любую проблему нужно передать к нам в Оперативную группу. Через каждые два часа я звоню туда, мне докладывают эту просьбу с уже наведенными по ней справками, я принимаю решение, и в этот же день вопрос начинает исполняться, о чем сообщается заявителю. На совещание к председателю Правительственной комиссии я брал генерала Кунцевича и полковника Разуванова. Сразу после совещания мы отправились на АЭС. Во всех административных ролях в то время на станции выступало одно лицо – главный инженер АЭС Штремберг. Он кратко, в популярной форме рассказал, как они дожили до такой жизни. Оказалось, что дежурная смена инженеров решила провести эксперимент (кстати, с этой идеей носились давно). Суть его сводилась к тому, что они хотели определить наивысшие параметры напряжения работы реактора, при котором можно максимально снимать количество электроэнергии. Главный инженер с удовольствием сопровождал нас по всем блокам. В огромном, очень длинном светлом зале на равном удалении стояли реакторы, а перед ними и рядом – турбины. Все строго, аккуратно и понятно. Четвертый блок уже был бутафорно отгорожен. Поэтому мы туда зашли особо. Главный инженер поставил нас на площадке, откуда было видно все, и сказал: «Не задерживайтесь. Идет излучение в несколько сот рентген в час!» Сам встал в каменный простенок. А через 20–30 секунд сказал: «Надо идти». И мы тронулись в обратный путь. Дорогой я думал об увиденном и о создании защиты для тех, кто будет здесь работать по локализации кратера, о создании роботов для сбора особо опасных элементов территории АЭС. Угадывая мои мысли, главный инженер по мере нашего движения к его кабинету стал высказывать свои соображения: «Если мы не уберем куски ТВЭЛов и других элементов на земле вокруг станции, мы ничего не сможем сделать». В этом же духе он говорил еще минут пятнадцать, уже находясь в кабинете. Я сказал, что усвоил все и оставляю пока здесь для детального изучения обстановки полковника Разуванова. Затем сюда переведем Оперативную группу Министерства обороны со средствами связи, чтобы можно было говорить с Москвой. В ее подчинении будут силы и средства для проведения работ. Надо организовать здесь пункты помывки личного состава, пищеблоки, санузлы, медпункты и места для дневного и ночного отдыха.

Мы с Кунцевичем уехали в Чернобыль, а Разуванову оставили уазик. Но мысль о том, какая громадная беда свалилась на плечи нашего народа, не покидала меня ни на минуту. Однако вздохами не поможешь, надо работать, и работать капитально, чтобы хоть как-то смягчить эту беду. Уже начали «закипать» соседние страны, даже Скандинавские.

К 18.00 я успел вернуться в Чернобыль в Оперативную группу, где уже все собрались для получения конкретных задач. Структура сил и средств Министерства обороны, находящихся в районе катастрофы, представляла следующее.

Руководство всеми силами и средствами военных осуществляла Оперативная группа Министерства обороны, у которой для этой цели был штаб и Научный центр. В штаб, кроме операторов, которые работали по направлениям (по военным округам и объектам), входили еще и службы центрального подчинения: химическая, ВВС, отдельно дорожно-строительная, техническая, связи, тыла, медицинская служба, управление строительством и расквартирования войск.

Научный центр работал в тесном взаимодействии со штабом Оперативной группы и часто не только не ограничивался разработкой способов и методов проведения дезактивации какого-нибудь объекта или населенного пункта, но и занимался непосредственной организацией и проведением этих работ.

Объектом номер один во всей нашей деятельности, конечно, была АЭС. Затем шли три сектора, на которые разбили всю зону в радиусе 30 километров вокруг АЭС. Оттуда эвакуировали население, и требовалось проводить дезактивацию домов (внешне) и территории населенного пункта. За каждым сектором был закреплен военный округ: за восточной и южной частью зоны – Киевский военный округ; за западной – Прикарпатский военный округ; за северной частью зоны – Белорусский военный округ. Еще одним важным направлением было строительство нашими инженерными войсками гидросооружений, обеспечивающих защиту воды в бассейне реки Припять. Итак, всего пять важнейших оперативных направлений, которые прямо относились к разделу «Ликвидация последствий». Ниже мы разберем подробнее, как конкретно выглядело наше участие. Но, кроме этого, было полно и других забот. Расскажу об одной из них – обустройство всех прибывших войск, учитывая, что им придется зимовать.

Фактически на каждую бригаду и полк приходилось строить отдельный военный городок, который включал в себя казармы (это были или бараки из сборно-щитовых элементов, посаженных на бетонный фундамент, или двойные утепленные большие палатки), в которых личный состав, как правило, располагался в одном ярусе. К каждой казарме была сделана кирпичная пристройка, где размещался отличный санузел (умывальник, туалет, душевые установки). Столовые-клубы собирались из крупных металлических арочных элементов и состояли из обеденного зала на весь полк в одну смену. К этому залу с двух сторон примыкали две пристройки – с тыла кухня со всеми цехами и офицерской столовой, с фронта – кинобудка, так как столовая использовалась и под клуб (в некоторых частях клуб строили отдельно). Спортивный зал был такого же типа, как и столовая, рядом с ним располагались спортивные гимнастические и игровые площадки. Непременным атрибутом были комбинат бытового обслуживания и санитарной обработки, где солдат ежедневно после работы должен был привести себя и свое обмундирование в порядок, очистив от загрязненной пыли, а также помещение для медпункта и библиотеки. Наконец, в отдельно выделенной со своим въездом парковой зоне располагались боевые, специальные и транспортные машины – открыто, поротно и побатальонно, с табличкой над каждой машиной (ее номер и фамилия водителя). В парковой зоне строились: стационарные контрольно-технический пункт и пункт радиационного контроля, заправочная станция, а при ней склад горюче-смазочных материалов, пункт технического обслуживания, где проводились ремонты до среднего включительно, и, наконец, пункт холодной и горячей мойки машин (правда, горячая мойка была не в каждом полку). Если машина прибывала со значительно превышающими нормы уровнями радиации, то ее отмывали до тех пор, пока она не переставала излучать. Что касается складов, то мы их размещали тремя группами: продовольственные – в тылу за столовой; вещевые – рядом с комбинатом бытового обслуживания; материально-технические – на территории парков. Естественно, все военные городки были ограждены, имели добротные приветливые контрольно-пропускные пункты. При въезде в военный городок был обязателен строевой плац со всеми атрибутами – полосой с твердым покрытием для прохождения торжественным маршем, чтобы именно торжественно, каждый день отправляться на поле «боя», как 7 ноября 1941 года с Красной площади уходили в бои под Москвой. Здесь же были трибуна, наглядная агитация и, конечно, вымпел с Государственным флагом СССР. Неподалеку от въезда в часть располагался штаб. Здесь же находился и переговорный телефонный пункт для личного состава. Не только офицер, но и солдат в любое время мог поговорить со своими близкими. Забегая вперед, должен сказать, что конец июня и начало июля особо отмечались «наплывом» родственников. Они ехали со всей страны. И каким-то образом находили часть, где служит их сын. Приходилось кое-где рядом с военными городками разбивать небольшой лагерь с минимальными коммунальными услугами: палатка на двоих, койки, постели, тумбочки, туалеты, водоснабжение для бытовых целей. В общем, мороки с ними было много, но в итоге, когда они группами под руководством офицера штаба в порядке экскурсии осматривали условия жизни и быта своих сыновей, то успокаивались и потихоньку разъезжались.

Военные городки, конечно, испытывали трудности с электро- и водоснабжением. Но со временем проблемы были решены. Личный состав, как правило, пребывал у нас в условиях, которые сами по себе уже обязывали каждого отдавать все силы и знания на оказание помощи своему народу.

Решение вопроса обустройства войск хоть и было делом очень сложным, но оно составляло лишь одну, не самую большую часть наших забот и труда. Основное, конечно, было на перечисленных выше пяти направлениях.

Атомная электростанция. Несомненно, главную скрипку здесь старалась играть элита наших ученых во главе с А.П. Александровым – президентом Академии наук Советского Союза и его академики. Однако, не дождавшись от них четких и ясных решений, что же делать с реактором и тем ураном, который там остался, Минсредмаш, набрав еще при министре Ефиме Павловиче Славском мощные обороты, сейчас поддерживало инерцию работы. Совместно с Минэнерго выработали пути действий и выступили в роли мастеров, а мы, военные, в роли подмастерьев. Но это относилось только к четвертому реактору. Что же касается всего остального на АЭС, то там действовали в основном только военные или военные совместно с кем-то еще.

В подвале (а он был жилой) административного здания АЭС мы расположили Оперативную группу от нашего Чернобыльского штаба со всеми средствами связи. Здесь было все для жизни, быта и боевой деятельности.

Первые шаги по «уборке» территории АЭС налаживались очень тяжело. Но когда все-таки у наших военных инженеров, инженерных войск и специалистов химических войск появился наконец танковый тягач с мощнейшей лобовой броней, экраном телеобзора местности и сильной длинной и гибкой «рукой», которой можно было подбирать особо опасные элементы и складывать их в контейнер, а затем перевозить контейнер в могильник здесь же, в тылу АЭС, – это уже была победа. И очистку мы вели от менее сложных операций к более сложным: вначале подчистили с восточной стороны, где радиация выше 5—10 рентген/час не была (но читатель должен знать, что и это смертельно); затем переключились на северную дорогу, где уровни доходили до 120–150 рентген/час; и, наконец, самые опасные – южная и западная часть: здесь зашкаливало за 1000–1500 рентген/час. Особенно сложно давалась очистка по железной дороге, что находилась перед главным производственным залом ближе к «рыжему лесу» – так мы окрестили относительно молодую сосновую рощу, которая шла почти от левого крыла главного корпуса (от 4-го аварийного блока) на юго-запад. Эта сочная, темно-зеленая роща на глазах стала чахлой и рыжей, фактически умерла, но продолжала стоять. Не дожидаясь, когда уберут излучающие элементы со всех сторон АЭС, мы приступили к дезактивации местности там, где уже не было большой опасности. Я лично обошел эти восточные и северные дворы и отдал распоряжение о срезе грунта на 30–40 сантиметров и затем захоронении его в могильнике. Все асфальтированные дороги мылись растворами, и всё, что смывалось, отправлялось в ямы-могильники, которые затем предполагалось забетонировать. По мере снятия грунта и очистки территории от излучающих элементов… сюда завозились и укладывались по всей территории монолитные бетонные плиты. Первые наши замеры показали: результаты отличные, но еще безопасность людей в должной мере не обеспечена. Давали знать о себе элементы, выброшенные взрывом из реактора и заброшенные на крыши практически всех зданий АЭС и даже на технические балкончики вытяжных труб, смонтированных на двух уровнях, да еще и с ограждающими их перилами. Там оказались даже куски ТВЭЛов. Естественно, они «светили» не на метры, а на километры. Поэтому, приезжая на АЭС, старались останавливаться и затем ходить так, чтобы тебя «не видела» труба (на войне знаешь, где засел снайпер противника, поэтому передвижения должны быть с учетом его охоты за тобой). Вместе со специалистами Минсредмаша наши военные «золотые головы» и бесценные руки наконец дошли до создания робота с управлением его действиями из защищенного пункта управления на значительном расстоянии. Вначале, правда, пока еще не на таком, как хотелось бы. Но и это шаг! В итоге мы, конечно, смогли убрать непосредственно с территории АЭС все, что угрожало, затем начали обмывать все здания снаружи. Одновременно проводили дезактивацию и внутри помещений. В итоге у нас получались изумительные результаты. В районе 1-го и 2-го реакторов радиационный фон стал меньше, чем был до аварии. Большую проблему для нас представляла складская промышленная зона, где были сосредоточены на значительной территории строительные материалы, металлоконструкции, различное железо, рельсы и т. д. На эту территорию после взрыва попало тоже изрядно зараженных материалов. Организовывать какие-то активные действия на этой территории было невозможно, но ее надо было нейтрализовать. Приняли решение залить ее с вертолетов сплошь клейким составом, после чего никакой ветер с нее ничего не сдует, а что прилетит, то прилипнет. Кроме того, провели детальную разведку по этой территории и засекли точки, которые особо «светят». Затем их забросали мешками с песком, а складскую территорию отделили от производственной стеной из бетонных блоков.

Когда все здания АЭС помыли снаружи вторично (внутри мы мыли раз 10–12), а снятый верхний слой грунта на всей территории АЭС убрали в могильники и уложили бетонные плиты, провели генеральную промывку всех дорог и этих плит. После чего уложили второй слой бетонных плит. А колодцы, куда стекала после помывки вода, были забетонированы. Вот теперь здесь можно было ходить босиком и в майке.

Какой это был труд! Полковник Разуванов стал синий от напряжения и бессонных ночей. Он фактически жил на АЭС безвыездно. Да и не только он. Большая часть Научного центра МО трудилась именно здесь. А бригада химзащиты Киевского военного округа была главной и решающей силой по проведению всех работ на АЭС. Уборка особо опасных элементов – это предел риска и самопожертвования. Такими были действия офицеров и солдат инженерной бронетанковой и химической служб. Наши мощные вертолеты Ми-26, набирая тонны балласта, сбрасывали его в эпицентр 4-го блока. А затем они же «поливали» складскую зону. Заодно я распорядился «подлакировать» развалины блока, чтобы пыль от него не распространялась повсеместно. Это же сделали и с «рыжим лесом». Интересно, что много лет хвоя с ветвей не падала, хоть и засохла – возможно, от этого ее удерживал наш «лак»?

Весь остаток мая основные усилия мы сосредоточили на АЭС. Но когда я почувствовал, что работы здесь приобрели системный характер, то начал заниматься всеми тремя секторами, начиная с Белорусского.

Как-то летел с группой офицеров в Белорусский сектор. Вместе с нами отправился в путь академик В.А. Легасов, к которому я питал особое уважение за его глубокие мысли и манеру держаться просто и доступно, а также за способность в любое время обсудить интересующий вас вопрос. Возможно, меня еще подкупала в нем не просто искренность, но и глубокая душевность, когда он давал оценки действиям наших воинов. Они действительно заслуживали всяческого уважения.

Правда, я таким же образом относился и к академику Анатолию Петровичу Александрову. Он часто бывал на заседаниях коллегии Министерства обороны, приезжал по делам к министру обороны или к начальнику Генштаба (последний меня всегда приглашал на такую встречу). Анатолий Петрович нередко вспоминал о войне, о своих открытиях в области вооружений (особенно для Военно-морского флота). У него всегда были разумные взгляды и на современные виды оружия.

До событий 1991 года у меня были ровные отношения и с академиком Евгением Павловичем Велиховым. Одно время нам суждено было даже вместе возглавлять весьма важную государственную комиссию (в основном ученых и промышленников), которая несколько дней за Москвой заседала в бункере, принимая важное решение. А решение не только стоило многих миллиардов, но и определяло общую стратегическую линию нашего военно-промышленного комплекса (речь шла о том, какие должны быть у нас предприняты ответные меры на декларирование американцами своей программы СОИ). Тогда Велихов занимал правильную позицию, а затем у Евгения Павловича начались изломы во взглядах, в своих принципах. То ли на него подействовали отрицательно события последнего десятилетия, то ли американцы как-то заарканили его и подтянули к себе, то ли были другие причины… В общем, он стал больше смотреть по ту сторону. Нормальные у меня были отношения и с академиком В.Д. Письменным, который всегда действовал совместно с А.П. Александровым. Но академика Г.Н. Флерова я так понять и не мог. А вот с В.А. Легасовым мы сошлись сразу и очень часто вместе бывали в поездках. И на этот раз в Белорусский сектор мы отправились вместе с ним. Есть такая категория людей, в которых я видел безусловных сторонников моих принципов и идей. У меня не бывало с ними каких-либо объяснений или дискуссий. Я этих людей просто чувствовал. Чувствовал и понимал, что в рамках сложившейся политической ситуации внутри страны с ними можно говорить откровенно. То есть, рассуждая в целом откровенно, не переходить тот рубеж, который бы ставил собеседника в неловкое положение, вроде вопроса в лоб: «Вы за красных али за белых?» А он, может, сам за себя. – Валерий Алексеевич, – начал я издалека, – я сейчас служу за рубежом – в Афганистане, вы знаете. И нам, находясь в чужой стране, глядя на свое Отечество со стороны, просто удивляться приходится: что дома происходит? Порой в газетах можно встретить такие статьи, да и по телевидению услышать такие речи по поводу жизни советского народа, что самые отпетые наши враги могут им позавидовать. Откуда все это вдруг потекло-полилось? Вам, наверное, виднее все эти процессы… – Так у нас же теперь гласность и демократия, – улыбаясь одними глазами, заметил академик, давая тем самым понять, что собеседник может продолжать высказываться. – Верно! И я поддерживаю этот курс. Но если говорить о гласности, то она должна быть для всех, а не для избранных. Мне довелось быть на XXVII съезде от начала до конца. И весь дух съезда, на мой взгляд, именно этим и был наполнен – говорить всю правду, а не полуправду. Следовательно, если обсуждается какое-то общественное явление, то в равной степени должно быть предоставлено слово тем, кто положительно оценивает и кто отрицательно характеризует это явление. А мы в положении гоголевской унтер-офицерши. Вот сейчас, буквально через полтора месяца после съезда, стряслась беда, которую, на мой взгляд, мы еще толком не оценили. Какая должна быть принципиальная позиция всего общества? Сплотиться! Как на войне. А у нас идет сплошная демагогия, какие-то разборки. И думаю, что тон такому деловому разговору должны были задать ученые. К ним прислушиваются, более того, события в Чернобыле ближе к компетенции ученых.

– Полностью согласен. В условиях катастрофы, конечно, мы должны мобилизоваться и максимально вложить свою энергию в локализацию всех процессов. Очевидно, в средствах информации в рубрике «Чернобыльская АЭС» надо давать народу более широкую информацию, что конкретно делается на станции и в округе. Среди людей не должно быть безразличных, тем более что наша экономика требует побольше крепких и добрых рук. Что касается роли и места наших ученых, – Легасов решил меня деликатно поправить, и правильно сделал, – то они уже определились, и от каких-либо выступлений и заявлений в печати, думаю, их надо уберечь. Мы ведь можем поднять такую никому не нужную дискуссию, что она только отнимет силы и время. Думаю также, что надо больше слова сегодня давать практикам-промышленникам. Надо популяризировать героический труд наших воинов при ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.

– 14 мая Горбачев в своем обращении по телевидению дал оценку событий в Чернобыле. Кстати, он назвал число погибших – 9 человек. А фактически погибло 20 и более 200 госпитализировано. Но самое главное – из его обращения следует, что, оказывается, мы не видим серьезных последствий этой аварии, так как их не может быть. Честно говоря, я был крайне удивлен. Возможно, это был политический шаг, связанный с решением Европейского экономического сообщества временно прекратить экспорт товаров и продовольствия из СССР и даже из некоторых стран Восточной Европы. Я думаю, Горбачеву надо было найти какие-то другие аргументы. А так получается, что все в мире обеспокоены аварией в Чернобыле, кроме нас.

В.А. Легасов, естественно, молчал. Не критиковать же ему генсека! В моих рассуждениях, собственно, критики тоже не было. А было лишь не совсем лестное высказывание в адрес Горбачева. Хотя на критику генсека я к тому времени уже имел право: в декабре 1984 года на заседании Комиссии Политбюро ЦК КПСС по Афганистану, еще будучи вторым секретарем ЦК, Горбачев заявил, что надо немедленно принимать меры и выводить войска из Афганистана, решая проблему политическим путем. Но закончился 1984-й, прошел 1985-й, прожили уже половину 1986 года, а «воз и ныне там». – Чувствую, что вам, Валерий Алексеевич, не нравится тема о гласности и демократии. Готов обсудить наши чернобыльские дела. Хотя я относительно демократии придерживаюсь очень четких убеждений: чем выше социалистический строй – тем выше требования к государству в части соблюдения им законов, в свою очередь, должны быть выше требования к гражданам по выполнению ими своих обязанностей по отношению к государству и обществу. Другими словами, чем выше мы поднимаемся в социалистическом развитии, тем более совершенными должны быть и люди, и государство. Демократия – это не игра в вольность и анархию. На мой взгляд, выплеснутая в народ еще Хрущевым эта болезнь («игра в вольность») все время бродила в обществе, постепенно проходя многолетний инкубационный период. Я против, так сказать, казарменного коммунизма, как модно стало сейчас говорить в печати, но я еще больше не приемлю вакханалию в обществе. То, что произошло на Чернобыльской АЭС, – это проявление лишь толики брожения в умах людей. Вроде с благими намерениями, но специалисты станции перешагнули через каноны, которые регламентируют жизнь АЭС. А в настоящем демократическом обществе этого не должно быть. Такое может иметь место в анархическом обществе. Дисциплина должна быть обязательной для всех, она предполагает подчинение всех установленному порядку. Это отнюдь не угнетение личности, как некоторые «демократически» настроенные публицисты утверждают в своих опусах в угоду Западу. Поговорим теперь о наших земных делах. Какая, на ваш взгляд, перспектива с Чернобыльской АЭС? Постоянная помывка всех зданий снаружи и особенно внутри коренным образом изменила ситуацию для продолжения дальнейших работ. А меры, принятые нашими угольщиками, Минсредмашем и Минэнерго под четвертым реактором, позволяют делать вывод, что настало время приступить к строительству для этого блока мощного саркофага. Но мне кажется, по этому поводу будет еще не один сбор. Дело в том, что нет единства взглядов между академиками Александровым и Велиховым. Почему? – Анатолий Петрович утверждает, что бетонировать и строить саркофаг уже можно, а Евгений Павлович говорит, что этого делать нельзя, будто в бетон могут попасть частицы, излучающие радиацию, и мы создадим, мол, такое сооружение, которое само будет представлять опасность. – А вы за какой вариант? Легасов, не задумываясь, ответил: – Несомненно, саркофаг строить надо, и чем раньше, тем лучше.

А чтобы не было каких-либо тревог и сомнений типа тех, что у Велихова, надо определить четкие нормы и условия выполнения работ и создать жесточайший контроль за их выполнением. Тогда все будет нормально. Мы же в свое время задались целью – любой ценой погасить пожар в реакторе и приглушить брожение-реакцию, которая имела место с горючим (ураном). Мы поставили такую цель и добились ее выполнения. Благо наши вертолетчики в буквальном смысле ювелиры: огромное количество мешков с песком высыпали точно в кратер.

Песок – это лучший физико-химический фильтр. Он связывает аэрозоли и радиоактивные газы. Кроме того, расплавляясь, он обволакивает уран, снижает температуру, проникает в нижние этажи и создает необходимую «подушку». А чтобы одновременно поглощались свободные нейтроны, мы забрасывали вместе с песком борную кислоту и доломитовые глины. Особый разговор о свинце. Я настоял на его применении, потому что это средство, которое решительно снижает температуру в активной зоне. Я понимал, что часть этого свинца могла парами выделяться в «дыхании» четвертого реактора. Но мы должны были выбрать меньшее зло: либо мы применим все средства и гарантированно добьемся погашения активной зоны, либо будем ждать, когда произойдет новый взрыв, – ведь никто не мог даже предположительно сказать, сколько осталось урана в реакторе. А что такое еще один взрыв, а может, и не один?! Да еще и неизвестно, какой мощности. Взрыв может разнести остальную часть АЭС, принести колоссальные жертвы, и весь адский труд, который мы сюда вложили, улетит, как дым. Взрыв повергнет в шок всех – и правительство, и ученых, и промышленников, и военных, а мир скажет, что СССР совершенно не способен управлять процессами ядерной реакции. А ведь это не так. И первую АЭС создали именно мы, Советский Союз, создали и продемонстрировали миру способность управлять ядерными процессами. Кое-где можно встретить вдоль дорог посадки фруктовых деревьев, но их плоды для пищи непригодны, так как в их составе большое количество свинца, который микроэлементами выделяется у автомобилей вместе с выхлопными газами. Но со временем придорожная зелень все это приобретает в таких концентрациях, что эти яблоки или сливы становятся ядом. Так же, как и молоко у коровы, которую выгоняют пастись по кюветам магистральных дорог (в траве тоже много свинца). В результате заброски сотен тонн свинца в четвертый реактор выход свинца с парами и дымом, конечно, в тысячи раз больше, чем у дорог, и мы это знаем, но просто иного пути у нас не было. А вот цели своей мы достигли – зону погасили, – рассуждал Легасов.

– Верно, верно, Валерий Алексеевич, это ахиллесова пята для всех последующих действий. Мы полностью поддерживали и разделяем сейчас это решение. Но, возможно, уже на сегодняшней стадии можно было бы ограничиться (и то, если обстановка требует вмешаться) только песком. Мы уже у себя в Научном центре этот вопрос обсуждали, и наши ученые склонны именно к такой позиции, – заметил я. – Да и я с ними общался, в том числе с Федоровым, Разувановым, и у нас единое мнение. Контактируя с такими учеными, как Валерий Алексеевич Легасов, не только обогащаешься знаниями, но и одухотворяешься. Вообще приятно общаться с культурным, эрудированным и порядочным человеком. А как интересно, поистине вдохновенно проводил Легасов беседы с офицерами или солдатами! Во-первых, разговор шел только на равных! При этом он, Легасов, задавал тон и вел беседу тонко, понимая, с кем имеет дело, но не заигрывая с ним и не подыгрывая ему. Наоборот, разбирая методы, например, дезактивации зданий, различных помещений, территории, он убедительно и настоятельно рекомендовал выполнять необходимые условия, перечислив их, так же как и соблюдение мер предосторожности, ведения контроля и учета за облучением. Это педагог высшего класса. Взгляды Валерия Алексеевича и близко не попахивали космополитизмом, хотя он полностью был за соблюдение общепринятых мировых канонов. А вот у некоторых других ученых уже проглядывали симптомы космополитизма. Тем более что почва для него старательно удобрялась Горбачевым и Яковлевым. Кстати, когда я употребляю фамилию «Яковлев», то, разумеется, делаю такую «любезность» только А.Н. Яковлеву, все остальные яковлевы – это тоже фигуры в «нашей демократии», но они сегодня значительно, на несколько порядков, ниже, хотя, возможно, и масоны и находятся в особой папке в ЦРУ, являются близкими в кругу бжезинских, перед ними снимают шляпу горбачевы, ельцины, гайдары, шахраи, шумейки, бурбулисы, шеварднадзе и прочие поповы гавриилы харитоновичи. Естественно, среди яковлевых есть и настоящие люди, патриоты, выдающиеся личности. Например, Александр Сергеевич Яковлев – генерал-полковник, дважды Герой Социалистического Труда, авиаконструктор; или Иван Кириллович Яковлев – генерал армии, прошел всю Великую Отечественную войну, после войны командовал полком, дивизией, был начальником управления в Главкомате Сухопутных войск и заместителем командующего Московского военного округа и, наконец, командовал внутренними войсками МВД – на всех постах проявил себя блестяще, служил на благо Отечеству. Можно было бы еще перечислять (маршал артиллерии Николай Дмитриевич Яковлев и др.), но хотелось бы отметить, что есть люди, личности, которые на любом изломе остаются самими собой и не изменяют своим принципам. И есть нелюди, для которых все остальные – это стадо. У них нет не только любви к Родине, но и чувства обычного гражданского долга. Они могут предать, продать и разграбить «эту страну», которая их, выродков, породила на свою голову. Наглядным примером может служить ныне несчастная Россия, где так много развелось сейчас перевертышей всех мастей и предателей.

Коль уж я отклонился от основной темы, выскажу еще несколько отвлеченных мыслей.

Любой гражданин, мало-мальски представляющий азы политэкономии и объективно оценивающий предвоенный (хотя бы 10 лет) период, а также непосредственно Великую Отечественную войну и две послевоенные пятилетки, может безошибочно сделать вывод, что Советский Союз – это уникальное государство, в котором все нации, независимо от их веры, уровня развития и культуры, нашли общие идеалы, были монолитно сплочены, а их общественно-политический строй объективно обеспечил им такие темпы и уровень развития экономики, что элита Запада хваталась за голову. Плюс к этому общество обрело такую форму демократического государства, как Советы, которым нет альтернативы и сегодня.

Жизнеспособность такого государства, его способности и возможности развиваться сказочными темпами, конечно, были явно не по вкусу самой богатой капиталистической державе. Приобретя огромные капиталы, элита капиталистического мира решилась пойти на все, лишь бы удержать свой избранный миропорядок. А для этого надо было разрушить Советский Союз изнутри.

Чтобы осуществить эту сокровенную мечту, естественно, надо было, в первую очередь, покончить с той силой, которая привела народ к власти. Это – КПСС. Как? В условиях Хрущева – Горбачева добиться этого было уже и не так сложно. Надо распахнуть в ней, в партии, все окна и двери – пусть валом валят все, и в первую очередь те, которыми можно будет потом манипулировать и затем использовать их в своих целях. Если при Сталине, когда отбор в партию проходил весьма тщательно, проводились все-таки и «чистки», и это, как показала жизнь, был для того времени верный метод сохранения чистоты рядов партии, то после Сталина в партию действительно повалили косяком. Если Великую Октябрьскую революцию в 1917 году мы начинали с Ленинской партией во главе в составе всего лишь 350 тысяч человек (это значительно меньше, чем сегодня КПРФ), то в последующие годы партия росла стремительно, принимая в свои ряды всех и каждого.

В 1941 году, то есть за 40 лет своего существования, в КПСС было всего лишь около трех миллионов членов партии и 800 тысяч кандидатов в ее члены. В годы войны вступило несколько миллионов, но несколько миллионов коммунистов и погибло. Однако в целом к 1 января 1946 года в рядах КПСС насчитывалось лишь 5,5 миллиона членов партии. Из них одна треть находилась в Советской армии и флоте. А вот за последующие 40 лет в нее вступило в три раза больше ее послевоенной численности. К концу 1980-х годов партия уже была аморфной, бесформенно-расплывчатой, хотя все структуры ее от ЦК до первичной парторганизации вроде бы действовали. И не только потому она стала аморфной, что в ее рядах было около 19 миллионов членов партии (это почти каждый четвертый-пятый из относительно трудоспособного населения), а в первую очередь из-за низкого уровня духовности и идейной убежденности основной массы. Не хочу еще раз раскладывать по полочкам пример с Собчаком, который побыл в партии полтора года лишь для того, чтобы его гарантированно избрали народным депутатом СССР. Ну, вышел из партии так вышел – туда ему и дорога. Но это ведь прецедент! И не один. Действительно, партия стала проходным двором, а членство в ней можно было использовать как ширму для прохождения в депутаты, повышения, возвышения и т. д. А возьмите «отцов духовных». К примеру, того же Яковлева, к которому КГБ, по заявлению председателя комитета, имел реальные претензии за связь с ЦРУ США. Однако он в своих руках сосредоточил все средства массовой информации. Ну на какой патриотизм можно было рассчитывать в СМИ, выпестованных Яковлевым?! Конечно, он подобрал такие кадры, чтобы с их помощью разложить наше общество и в первую очередь КПСС. Добившись, наконец, с помощью Яковлева и всех им ведомых (Горбачева, Шеварднадзе, Медведева и т. п., а в последующем – Ельцина и его команды) того, что КПСС вышибли из Конституции, где в статье 6-й она значилась как руководящая и направляющая сила нашего общества (что было действительно так исторически), то есть выдернув стержень, на котором держалось государство, «демократы» начали раскачивать уже и Советский Союз, полностью действуя в границах предписаний ЦРУ на разрушение нашей великой державы. Добились своей цели – развалили СССР. Но ведь «труд» надо же оплачивать. То, что все главари лично получили свое, в этом никто не сомневается, – с ними поступили «честно» и сейчас «честно» их финансируют. В результате движения по пути «перестройки» и «реформ» в стране не только все разрушено, как хотел того Запад, но Россия еще и влезла в колоссальные долги. Но почему должен страдать народ России? Надо проявить Западу «честность» до конца. Даже бегло сравнивая затраты США и Запада в целом на развал СССР с тем, что предполагалось затратить, видно, что обошлись мизерной платой. Поэтому в сложившихся условиях, конечно, надо простить все долги России. Ведь такой шаг в отношении Польши сделан, хотя у нее «заслуг» значительно меньше. Это первая мысль. Вторая мысль – о создании условий для развития интеллекта наших людей. Народы России в целом одаренные, и это должно быть достоянием человечества. Для того, чтобы наши таланты могли раскрыться, конечно, нужны условия. Эти условия были, но сейчас утрачены. Их надо возродить. Не раскрыв талант, которым в потенциале обладает молодой человек, планета тем самым теряет больше, чем если бы, допустим, не был добыт и обработан большой алмаз, который мог украсить корону государства. Родившийся в глубинке и не раскрытый дар значительно большая утрата. Это утрата человечества.

Мне понятен замысел многих воротил, проводящих линию Запада в России на развал, к примеру, металлургии, эксплуатируя все на износ. Но совершенно непонятно, почему Запад хотел бы видеть Россию павшей ниц во всех отношениях. В том числе в области образования и науки. Ведь Запад (рассуждая прагматически) может собирать здесь «сливки». Превращать же Россию в дремучую страну бессмысленно, не выгодно и порочно для Запада. Что же делать? Надо адресно помогать народному образованию и развитию науки в России. Как говорят: «Игра стоит свеч!» Поэтому Западу надо призадуматься. Здесь явно присутствуют его интересы.

Но вернемся к Чернобылю.

Итак, три военных округа разделяли всю зону заражения на три сектора, отдельно шли: Чернобыльская АЭС и строительство гидро-очистительных сооружений в пойме реки Припять. Радиационная разведка ВВС ежедневно докладывала свои донесения. Каждый округ в составе своих войск в районе Чернобыля имел воинские части (в основном химзащиты и инженерные). Кроме того, в оперативное подчинение им давалось по несколько специальных полков, которые прибывали сюда из других военных округов (практически из всех, кроме групп войск).

Наладив капитально работы на АЭС, я вместе с Научным центром провел в каждом секторе показные учебно-методические занятия с демонстрацией методов проведения дезактивации населенных пунктов (домов, других сооружений, огородов, садов, прилегающих земель) и соединяющих их дорог. Несомненно, это принесло большую пользу. Наш Научный центр выпустил в помощь войскам необходимые методички. В то время мне постоянно приходилось летать в Белорусский и Прикарпатский военные округа, а в Киевский – выезжали на машинах. Посадку производили в населенном пункте, где стоял командный пункт Оперативной группы округа. Кстати, уже в конце мая везде были построены для вертолетов посадочные площадки из бетонных плит, а вся прилегающая к ним местность, как и вокруг АЭС, облита клейкой жидкостью, поэтому облака пыли при посадке и взлете не поднимались…

Обычно мы всегда кратко заслушивали обстановку, отчет о том, как идет ход эвакуации населения (а если оно уже эвакуировано, то соблюдение режима), каково состояние с дезактивацией. Затем выезжали в населенные пункты, где велись работы. Должен отметить, что значительное количество жителей все-таки не уехало.

В основном в возрасте 60–70 лет и старше. Никто их насильно не вывозил, однако рассказывали, какие беды со здоровьем могут случиться. Тем, кто никак не хотел расставаться с родным домом, давались рекомендации, как вести себя в этих условиях, как поступить с домашней птицей и животными.

Как правило, на наши предупреждения были одни и те же ответы:

– Пусть будет, что будет. Но я из своего села никуда не уеду, прожила здесь со дня рождения и буду жить, пока живется. А ваши советы я учту.

– Если у вас возникнут вопросы или просьбы, то надо будет обращаться…

И далее разъяснялось, где, в каких поблизости деревнях были медпункты, почта, телефоны (в том числе междугородние), продовольственные ларьки (специализированные) и, наконец, районная администрация. Люди весьма внимательно относились ко всем разговорам. Между населением и войсками были отличные контакты.

Солдаты по-хозяйски ремонтировали, что могли, особенно изгороди. И даже кое-где во дворах ставили (врывали в землю) деревянные столы и скамейки – благо имелся строганный пиломатериал.

Несмотря на внешнее спокойствие, которое проявлялось оставшимися жителями (приблизительно одна семья – старик и старушка – на десять дворов), они все-таки частенько приглашали к себе, чтобы проверили приборами радиационный фон.

– Сынки, – обращалась хозяйка к солдатам, – пойдите в мой огород, пошукайте там Родиона. – Радиация это, бабушка, а не Родион.

– Та хай ему грец, – продолжает бабуся, – он это или она, мне надо знать, что у меня в огороде.

Группа отправлялась к просительнице. Выкашивали бурьян, высокую траву, вырубали ненужные кусты, собирали весь мусор и зарывали в яме, которую делали заранее в конце огорода. Проводили осмотр приборами жилого дома, сарая, двора и затем приступали к главной работе – очистке.

Дома у всех в основном были добротные, и их наружная помывка особых проблем не представляла. Выкапывали только вокруг сточные канавки, которые затем зарывали. А вот с сараями часто была морока, потому что у многих крыши были из камыша или соломы, а в них-то как раз и задерживались зараженные пылинки.

Такое покрытие надо было снимать и закапывать. Но хозяин или хозяйка категорически не соглашались лишиться привычной крыши на сарае, приходилось находить решения. Чаще всего строили деревянные крыши.

Хорошо, когда село стояло на магистральной дороге с асфальтовым покрытием – его обмывали раствором, а прилегающие к нему земли авторазливочная станция обливала соответствующим клейким раствором. Сложнее, когда село находилось в глубинке и через него проходила грунтовая дорога. Здесь приходилось возиться капитально.

Всего у каждого военного округа, привлеченного к работе, было в пределах 90—100 сел, и все они требовали своего решения. В каждом (или почти в каждом) находилось несколько семей. Конечно, забота об этих людях – сфера обязанностей местных органов власти. Но пока они сами находились в шоковом или подвешенном состоянии, военные, как могли, помогали населению. Но делать это в тех условиях было очень сложно.

Были у нас, конечно, и неприятные истории. О некоторых из них придется рассказать.

Например, о желании руководства Украины построить за счет союзных средств канал. Поскольку большие площади на севере и северо-востоке от АЭС были заражены, а бассейн реки Припять располагался именно здесь, предлагалось построить канал в несколько сот километров, который бы перехватывал воды всего этого района и не допускал сброса загрязненных вод в Днепр. Сторонники строительства канала аргументировали эту идею тем, что ниже по течению Припяти и без того все загрязнено, канал же значительную часть зараженных вод брал бы на себя. К тому же его можно было бы использовать и в народно-хозяйственных целях, то есть сделать судоходным и соединить с Днепром. Однако для очистки его вод нужна была сложная промышленная система. Все это требовало много времени, больших сил и выходило стране в копеечку! Но самое главное – он, этот канал, был совершенно не нужен. Я дважды ездил к Щербицкому и рассказывал об этом. Один раз в присутствии предсовмина Украины Ляшко поведал, как и в какое время произошла катастрофа, о том, что поднявшееся над АЭС зараженное-загрязненное после взрыва облако упало на вешние воды Припяти, которые в это время были самыми большими, и потому все страшное уже ушло в Днепр. Как можно подробно рассказал о плане строительства различных гидросооружений на самой Припяти и ее притоках с установкой различного рода фильтрующих плотин и просто фильтров. Планировалось также поднять дамбы, ограничивающие русло Припяти до уровня, который был бы выше самых больших паводков.

Вопрос о строительстве канала не раз обсуждался у нас в Чернобыле на Правительственной комиссии, и все единогласно считали, что это ненужная затея. Наконец украинские товарищи вопрос этот сняли.

Второй случай был связан с одним крупным днепропетровским предприятием (не называю точного адреса, дабы не поставить коллектив завода в неловкое положение).

Дело в том, что наш Научный центр развернул кипучую деятельность по отысканию наиболее эффективных материалов – абсорбентов, которые бы активно поглощали (присоединяли к себе) образованные радиацией нуклиды – зараженные частицы различных элементов. Такая лаборатория была организована генералом А. Федоровым прямо на берегу водохранилища АЭС. Какие только материалы не испытывались! Вплоть до армянского туфа.

Об этих поисках стало известно и упомянутому заводу, и он вышел с инициативой использовать в качестве абсорбента золу, которая у них остается в результате отработки руды. Заводчане прекрасно знали А. Федорова: в свое время он в Днепропетровске командовал армией, а затем в Киеве был начальником штаба округа, поэтому они рассчитывали на его содействие, в то же время устроили своей золе отличную рекламу – лучшего средства для нейтрализации загрязненной территории, чем зола этого завода, нет! К тому же продают по дешевке, но вывозить ее нам придется своими средствами: можно железной дорогой, а со станции – самосвалами. Мне доложил А. Федоров: – Нажимают изо всех сил: «Ведь для дела предлагаем!»

– А вы сопоставляли их золу с нашим основным материалом – песком? – Конечно, разницы почти никакой.

– Надо отказаться, и пусть они успокоятся. Видно, у них этой золы в избытке. – Вы правы. Я уже выезжал к ним – все дворы забиты.

Конечно, подозревать днепропетровских товарищей в том, что в тяжелое для страны время они хотели бы нажиться на горе, мы не имеем никаких оснований, но сбагрить под шумок свою золу – такое поползновение было. Однако не прошло.

За два с половиной месяца пребывания в Чернобыле трижды я выезжал в Москву на заседание Оперативной группы Политбюро ЦК. Обычно приезжал накануне, вместе со своими товарищами готовили к выступлению начальника Генштаба С.Ф. Ахромеева – выясняли с ним все вопросы, если требовалось – поправляли наши карты, схемы. А на следующий день я вместе с Сергеем Федоровичем, а также другими товарищами присутствовал на этом слушании.

Докладчиков было много. Один раз заседание вел Н.И. Рыжков и два раза – Е.К. Лигачев. Мне показалось, что Николай Иванович больше склонял заседание к нашим практическим делам и особенно к тому, как намерен он решать задачи, что нас ждет, какие меры следует принять. А Егор Кузьмич упор делал на познавательную сторону, перебивал выступающих (у него вообще это в манере), тут же давал слово другому. Внешне заседание проходило живо, но все приобретало форму незаконченности. Правда, военных Лигачев не перебивал.

После этих поездок я не чувствовал себя обогащенным. Помню, в бытность командующим войсками Прикарпатского военного округа я приезжал, как и все командующие, на совещание к министру обороны, получал весьма конкретные и четкие задачи. Тогда же определялся порядок их выполнения и во имя чего все это делается. Уезжая к себе в округ, знал, что конкретно мне надо делать и даже каким методом (хотя последнее не сковывало собственных инициатив). Все было ясно. А здесь возвращаешься «к себе» в Чернобыль – и не только нет никакой ясности, но чувствуешь себя обворованным – ухлопал целых два дня, хотя там вполне могли бы обойтись и без меня. Дали лишь один раз выступить по оценке обстановки. На мой взгляд, главенствовала не столько деловая озабоченность в связи с обстановкой на АЭС, сколько состязательность между ведомствами. Не знаю, может, в верхнем эшелоне и ставилась такая цель, но это ничего не давало. Необходимо было взаимодействие, а не соревнование, кто эффективнее доложит.

Единственно, чем я оставался все-таки доволен, так это тем, что руководство страны обогащалось достоверной информацией, это позволяло ему правильно ориентироваться в перспективе и принимать нужные решения.

Фактически все действовали на основании тех решений, которые принимались Правительственной комиссией на месте, в Чернобыле. Мы же там все больше отлаживали систему взаимоотношений и взаимодействия, иногда даже подкрепляя ее различными документами. Вот некоторые примеры.

На АЭС одновременно работало несколько научных коллективов – от каждого ведомства. Все «изобретали велосипед»! Военные неоднократно ставили вопрос об объединении их усилий – быстрее достигнем цели. Нас поддерживал директор АЭС. Однажды председатель Правительственной комиссии (на этот раз – Владимир Кузьмич Гусев) на очередном заседании зачитывает заявление директора:

«Председателю Правительственной комиссии тов. В.К. Гусеву

В настоящее время методическое руководство работами по дезактивации и связанными с этим задачами поручено Минсредмашу, Минэнерго и МО. От Министерства обороны в особой зоне руководство осуществляет группа Научного центра МО полковника Р.Ф. Разуванова.

Анализ проделанных и предстоящих работ показывает целесообразность объединения всех научных групп в единый научно-технический комитет (НТК) по ликвидации последствий аварии во главе с научной группой полковника Р.Ф. Разуванова.

Основу группы, владеющей всем ходом работ, составляют следующие офицеры:

1. Полковник В.С. Юлин; 2. Подполковник Ю.Б. Андреев;

3. Старший лейтенант А.В. Шанин.

Необходимо усиление группы дополнительно 15-ю офицерами.

Научно-технический комитет необходимо оперативно подчинить руководству АЭС. Председателем НТК целесообразно назначить заместителя главного инженера АЭС по ликвидации последствий аварии.

Место нахождения комитета определить на АЭС с принятием мер по радиационной безопасности с целью максимального продления времени их пребывания на станции.

Директор АЭС Э.Н. Поздышев».

(См.: Дьяченко А.А. Москва – Чернобыль. Кн. 1. С. 146.)

Добиваясь предельно ясной конкретности в работе и ответственности за ее организацию и проведение, мы, военные, настояли и на заседании Правительственной комиссии и утвердили «Положение по улучшению организации работы на АЭС». Кроме других положений, в четвертом пункте этого документа записано: «Для войсковых подразделений определить работы с конечной целью и соответствующих постоянных технических руководителей от АЭС. При этом указанные руководители должны ежедневно принимать подразделения на работу (постоянно с ними находятся) и сдавать по окончании смены, оценивая работу подразделения, а при необходимости и отдельных лиц». Это означало, что непосредственно на самой АЭС не только будут совместно вырабатываться методы и способы дезактивации агрегатов, зданий и территории станции единым Комитетом (НТК), но и сама организация и проведение всех работ будут под жесточайшим контролем. Что же касается секторов загрязненной зоны, а также строительства гидротехнических сооружений в бассейне реки Припяти, то эти работы полностью зависели от Министерства обороны и мы проводили их самостоятельно, в соответствии с поставленными Правительственной комиссией задачами. Там же выполнялось и задание по ведению повседневной радиационной разведки. Когда все работы приняли системный характер, а прибывшие в район катастрофы войска наших Вооруженных Сил были уже в основном капитально устроены по форме лагерного расположения (но оно почти не отличалось от хороших стационарных военных городков), я стал подумывать о перемещении Научного центра поближе и к Чернобылю, и к штабу Киевского военного округа. Было перебрано несколько вариантов. После рекогносцировок остановился на доме отдыха «Ирпень». Приняв решение и согласовав его с руководством Украины и Киевского военного округа, а также доложив в Генштаб и получив одобрение, я отдал все необходимые распоряжения.

Жаль, конечно, что я лично не помог Научному центру передислоцироваться и устроиться на новом месте, как в первый раз в Овруче, но на то возникли причины – мне надо было возвращаться в Афганистан. Там с приходом жаркого лета наступила и пора жарких схваток.

Но чтобы покончить рассказ о чернобыльской эпопее, я должен сообщить читателю, что, улетев в конце июля из Чернобыля в Кабул для решения задач в Афганистане, я в конце сентября вернулся обратно и пробыл там весь октябрь. Дело в том, что с наступлением зимы возникли новые проблемы: надо было завершить обустройство войск на зиму, создать необходимые запасы для жизни и деятельности войск, разработать методику ведения зимних работ по дезактивации, уточнить все планы на зиму. Наконец, внести необходимые изменения в планы взаимодействия.

Моя осенняя поездка началась с неприятностей. В 1986 году осень стояла холодная, дождливая, что для радиационной обстановки хорошо, а для людей – плохо. По прилете из Кабула в Чернобыль мне доложили, что прибывший месяц назад (это уже без меня) из Прибалтики полк химзащиты «бунтует». Точнее, у личного состава очень плохое настроение, крайне негативные высказывания, полк плохо устроен, обеспечен, в связи с чем требуются экстренные меры. Я приказал на следующий день, независимо от погоды, отменить все работы и к 10.00 построить весь полк к моему прилету. Буду с ними говорить.

Утром следующего дня – обложной дождь. Видимость плохая. Но мы полетели. В установленное время полк был построен.

Я вышел из вертолета и направился к полку. К сожалению, только в это время понял, что сделал ошибку, которую уже нельзя было поправить: не взял даже легкой плащ-накидки, а одет был в легкое, афганского (и чернобыльского) типа обмундирование, под которым, кроме майки и трусов, ничего не было, плюс полусапоги и фуражка.

Дождь моросил капитально, то усиливаясь, то сдерживая свой напор. Командир полка доложил, я поздоровался громко и четко, но услышал вялый, несогласованный ответ. Командир полка, как бы извиняясь, начал говорить мне, что вынужден всех одеть, так как холодно, всего плюс два-три градуса. Действительно, личный состав был одет в шинели. Сверху на шинели солдаты надели резиновые плащи из комплекта химзащиты, на головы подняли капюшоны, а на ногах – резиновые сапоги. В таком одеянии их никакой дождь, никакой холод не проймет. Я же на этом фоне выглядел довольно странно – приблизительно как купальщик на берегу моря в зимнюю холодную, штормовую погоду.

Но отступать было некуда. Я сказал о том, что вчера только прилетел из Афганистана и мне доложили ряд писем из полка, в которых солдаты жалуются на бытовые условия и высказывают ряд пожеланий. В связи с этим я заметил, что сначала хочу высказаться по общим и известным мне частным проблемам, а затем, после общего разговора, готов принять персонально каждого, у кого есть вопросы, вот в той большой палатке (я показал, какую именно палатку имею в виду). «Поскольку здесь работал несколько месяцев, с обстановкой знаком, все проблемы мне известны, мы их, конечно, разрешим, – заметил я. – Но я хотел бы обратить внимание личного состава полка на следующее». И далее я подробно рассказал об обстановке в стране, о том, что народ включился в перестройку с надеждой на лучшее. К сожалению, мы еще не развязали афганский узел, но не теряем надежды. А вот чернобыльская трагедия добавила нам забот, она требует от нас сплочения и мобилизации всех усилий, чтобы бороться с бедой сообща. Тут из строя послышался выкрик, но я его решительно пресек. Затем еще один демагог начал рассуждать: «Все, что здесь делается, это не наше дело, наше дело в Прибалтике». Я его вывел из строя, поставил рядом и разложил по полочкам перед строем: «А если бы эта беда случилась не на украинской АЭС, а на литовской, не дай бог? Что, народы Советского Союза, в том числе Украины, были бы в стороне? Нет, конечно, как и сейчас здесь, в Чернобыле, так и в любом случае мы будем действовать только вместе». И в таком духе мы почти два часа беседовали под дождем. Раскрутив себя внутренне до предела, я не чувствовал «собачьего» холода. На мне не осталось сухой ни одной ниточки, вода с меня буквально лилась. Фуражка стала пудовой, а из сапог с каждым моим шагом (я, высказываясь, расхаживал вдоль строя) «выстреливали» струи воды. Я ходил, говорил и одновременно думал о своих подчиненных, которые прилетели со мной и стояли в отдалении группой, напялив на себя плащи химзащиты: неужели нельзя сообразить, что надо хоть для приличия предложить мне плащ. Однако, видимо, из опасения «испортить обедню», никто ко мне не подходил; когда я говорю перед строем – лучше меня не трогать. И это правильно. Закончив свою тираду, я еще раз напомнил, где буду вести прием по личным вопросам, и пообещал принять необходимые меры. Однако указал, что и личный состав полка тоже должен постараться, в том числе и о своем благоустройстве. После этого дал команду развести полк по подразделениям, а сам отправился в большую палатку. Там было тепло – работали сразу две печки. Несмотря на присутствие солдат и офицеров, я снял фуражку и повесил недалеко от печки, чтобы стекла вода. Расстегнул молнии и снял сапоги, демонстративно вылил из них воду, выжал и, пододвинув табуретку, поставил их так, чтобы они сохли. Снял и выжал носки и тоже устроил их рядом с сапогами. Дал команду (сами не догадаются), чтобы принесли два солдатских полотенца. Снял вначале куртку, а затем майку, выжал и их. Куртку и одно полотенце отдал солдату, чтобы он, протирая, ее просушивал. Сам же как следует до пояса растерся. Затем этим же полотенцем протер брюки. Сразу полегчало.

Стал одеваться. Кто-то подал мне сухую тельняшку. Я посмотрел – сержант, улыбается, немного покраснел. А может, мне показалось. В палатке уже было не тепло, а жарко: народу набилось полно. Я поблагодарил его и пожал руку. Надел тельняшку, затем мокрые носки и полусапоги. Надел теперь уже полусухую куртку. Принесли большую кружку крепкого, сладкого, горячего чая. Я сел на табуретку у стола и, обжигаясь, стал попивать этот изумительный напиток. Вокруг в ожидании беседы толпились солдаты и сержанты. Закончив все процедуры, я усадил к столу своих офицеров и приказал записывать все наши беседы, обратив особое внимание на фамилию, имя и отчество заявителя, его адрес, суть вопроса и принятые мною решения. Объявил это громко, чтобы все знали, как все будет организовано. Добавил, чтобы заявители стали в определенной мной последовательности. При этом полковое руководство отсутствовало, чтобы не стеснять своим присутствием тех, кто хотел бы сделать заявление в их адрес.

И так, не присаживаясь, я провел еще четыре часа. Личный состав попеременно ходил на обед и возвращался, а мы продолжали прием по личным вопросам. Считаю, что это возымело действие. Хотя полк был в целом с «гнильцой» – почти все были призваны из запаса, ощущалось уже и дуновение лжедемократии (этот процесс в Прибалтике начался раньше, чем в остальных районах страны). Командование полка – особенно командир полка, заместитель по политчасти и начальник тыла – было крайне неорганизованное, а ведь решение многих вопросов зависело непосредственно от них.

Под конец состоялись встречи по личным вопросам и с некоторыми офицерами. Разговор получился хороший. В заключение я встретился с командованием полка и командирами батальонов. Откровенно сказал, что многое зависит от них самих, поэтому они обязаны в течение десяти дней обустроить полк и только после этого приступить к работам (полк оперативно подчинялся Прикарпатскому военному округу). Понимая, что в лице командира имею дело с крайне неорганизованным человеком, я приказал временно передать дела начальнику штаба полка, который произвел впечатление делового и способного офицера. «А завтра, – заметил я, – окончательно объявлю вашу судьбу». Начальника тыла и заместителя командира по политчасти, у которых было много упущений, строго предупредил, что через неделю проверю, как они поправляют дела. А остальным офицерам сказал, чтобы они не отгораживались от солдат, тем более таких, как у них, – семейных, которым в основном тридцать и за тридцать лет. С ними надо работать особо.

Уже вечерело, когда я полетел обратно. Дождь продолжался.

На следующий день с утра я встретился с Б.Е. Щербиной. Он был в роли председателя Правительственной комиссии, но уже на постоянной основе. То есть замены уже к этому времени были прекращены. Шло активное строительство саркофага на четвертом блоке. Учитывая необычную ситуацию в полку, в котором я побывал, рассказал ему все подробности. Внешне он сильно изменился: осунулся, лицо серое, вокруг глаз черные круги, да и глаза стали не такие живые… А ведь недавно был даже румянец. Видно, устал. Человек он исключительно обязательный и крайне активный. Если вцепился – все! Задача будет выполнена. Обладал незаурядными организаторскими способностями. Когда проблема была ему полностью неизвестна – тщательно изучал ее, одновременно решая частные задачи. Его высокая требовательность сочеталась с большим вниманием к подчиненным и всесторонним обеспечением их всем необходимым для выполнения заданий. Это был руководитель высшего класса. Не зря именно на него пал выбор, как на первого председателя Правительственной комиссии. Именно он смог раскрутить на голом месте «маховик» этой комиссии, да еще в условиях, когда все руководство АЭС несколько дней пребывало в шоке и не способно было даже разговаривать.

По ходу моего рассказа он как бы между прочим отпускал оригинальные непарламентские фразы, давая оценку этому и высказывая свое личное отношение. Закончив, я спросил у него:

– Борис Евдокимович, ведь у нас было достаточно частей, которые могли бы справиться с задачами. Зачем вытянули еще этот полк?

– Это я должен у вас спросить – на кой хрен он нужен, этот полк? Ведь с ним будет одна морока. А нам надо, чтобы он дело делал, а не отвлекал нас от работы. Вы спросите у Генштаба: зачем его прислали? Тем более, насколько мне известно, вопрос так вообще не стоял. Хотите, я спрошу: зачем нам эти «партизаны»?

– Да нет уж. Я сам переговорю с Генштабом. Но коль полк оказался здесь, то ему надо поработать.

– А теперь, Валентин Иванович, у меня к вам вопрос из другой области. Вы что, в Афганистане уже решили все проблемы, что летаете туда-сюда, как челнок?

– Дело в том, что я здесь все закручивал, как вам известно, и сейчас, накануне первой чернобыльской зимы, надо, наверное, именно мне проверить готовность.

– Ладно. У меня есть дельное предложение – поехать посмотреть город Припять. Там проведены большие очистительные мероприятия. Наши товарищи предупреждены.

Я согласился, и мы поехали. Борис Евдокимович ударился в воспоминания о том, что и как было, начиная с первого дня. Оказывается, и Правительственная комиссия первоначально размещалась не в Чернобыле, а в городе Припяти. – Бестолково всё было – город дышал радиацией, а мы в нем сидели. Почему? Не было решения правительства об эвакуации. Заходит ко мне генерал ПВО Кузиков (неподалеку находился их большой объект) и говорит: «Я прибыл с задачей эвакуировать весь личный состав объекта – приказ Главкома ПВО»… А я ему отвечаю: «Решения правительства на эвакуацию нет. А если вы это будете делать самостоятельно и сеять панику, я передам дело в военный трибунал». Тогда мне генерал предложил переехать из Припяти к ним на объект – там значительно чище в радиационном отношении. Что мы и сделали. Потом уж подготовили Чернобыль и переехали туда.

Полдня мы потратили на Припять. И не зря. Объехали буквально всё. Конечно, в сравнении с тем, что было, к примеру, в мае, общая обстановка изменилась значительно к лучшему: наведен общий порядок. Дважды провели очистку зданий, различных построек, дорог, и сейчас уровень радиации значительно ниже (в том числе в той части, которая ближе всего к АЭС), хотя и не позволяет еще пользоваться этим современным городом.

Б.Е. Щербина принял правильное решение о создании смешанной комиссии, которой поручалось всесторонне изучить ситуацию в городе и доложить комиссии возможные варианты решений.

Еще не раз и не два мы о многом беседовали с Борисом Евдокимовичем, разговор шел вокруг многих событий, но главным образом о Чернобыльской АЭС. Одной из основных проблем была скудная информированность нашего населения. Как плохо осведомлены наши люди обо всем, что касается радиации. Нет никакого сомнения в том, что наша цивилизация будет развиваться, а это потребует еще больших затрат энергии. Поэтому развитие ядерной энергетики – это требование времени (во Франции 70 процентов электроэнергии получают за счет АЭС, в чем я лично убедился в 1990 году. Причем многие атомные электростанции там расположены в городах). Но для правильной их эксплуатации граждане страны должны соблюдать порядок и располагать элементарными знаниями. Даже интеллигенция делает круглые глаза, когда начинается конкретный разговор. А ведь это тоже часть современной культуры. Кто же отвечает за подготовку и переподготовку людей? Государство. К сожалению, государство просветительством граждан через средства массовой информации у нас занимается крайне недостаточно, считая, очевидно, что хватит школьных и вузовских программ. А ведь это почти ничего, если, к примеру, говорить о том, как надо пользоваться ядерной энергией в мирных целях, какие предпринимаются меры безопасности и что, как минимум, должен знать каждый гражданин. Ясное дело, безопасность любого производства должна быть обеспечена, но ясно и другое: каждый человек должен быть просвещен, как надо действовать во время чрезвычайной ситуации.

Ничто не должно захватить его «голым», совершенно не вооруженным хотя бы элементарными знаниями, чтобы не оказаться в положении профана. Как вы, читатель, помните, в случае с Чернобыльской АЭС даже все сотрудники станции, начиная от директора, несколько дней были в трансе. Что можно говорить тогда об их семьях, а тем более о жителях прилегающих населенных пунктов?!

Да и Борис Евдокимович Щербина, критикуя существующую ситуацию с информированием и просвещением народа, сам оказался жертвой такого положения. Мощная фигура – ничего не скажешь. Но подставленный под удары смертельных лучей незащищенный организм был, конечно, обречен. Вот и потеряли мы преждевременно замечательного человека и прекрасного государственника. А сколько еще умерло и умирает по этой причине, в том числе и среди военных? Особо трагично сложилась судьба у начальника Научного центра генерал-лейтенанта Алексея Константиновича Федорова. После Чернобыля его назначили в 1988 году начальником штаба Группы войск в Германии. Однако по болезни он вскоре уволился. Долго врачи толком не могли определить, что у него. Оказалось, альфа-лучи от частицы, которая попала вместе с воздухом в легкое и осела там, несколько лет разрушая организм. Алексей Константинович перенес ряд сложнейших полостных операций.

В итоге потерял полностью одно легкое и почку. Я встретился с ним в госпитале, куда временно был помещен для проведения диспансеризации. Это было в 1996 году, а уже весной 1998 года мы его похоронили.

Бороться с такой силой, как радиация, надо умело. И готовиться к борьбе надо до прихода беды. Мы же стали этим заниматься, когда «гром грянул». Именно в связи с Чернобылем мы поставили перед Киевским, Калужским, Мелитопольским и Челябинским НИИ, соответствующими предприятиями сразу две принципиальные задачи:

создать радиоуправляемое устройство (типа трактора с «рукой»), которое могло бы проводить очистку местности или объекта от излучающих элементов, и подготовить специалистов, которые могли бы управлять таким изделием из соответствующего пункта управления.

И такая машина была создана под кодовым названием «Клин». Однако со временем пришлось перейти от радиоуправляемых устройств к управлению по кабелю – слишком сильное излучение давало мощные помехи. А по кабелю – нормально.

Но ведь все это пришлось делать день и ночь, в авральном порядке, впопыхах, когда катастрофа не просто уже имела место, а стремительно развивалась. Все это можно и нужно было предвидеть и готовиться к возможным ЧП заранее.

Закончив свою работу во время второй поездки в Чернобыль, я возвращался в Афганистан с тяжелым чувством неопределенности: чем все кончится в Чернобыле, если даже среди наших ученых-ядерщиков нет единства во взглядах.

Мне было ясно, что недисциплинированность сотрудников-экспериментаторов во время эксплуатации АЭС обернулась на четвертом блоке ужасными последствиями. Положительный скачок реактивности привел к разгону реактора с периодом менее одной секунды. При такой скорости нарастания мощности попытка «обуздать» ситуацию опусканием ТВЭЛов приводит только к их разрушению ядерным топливом, поскольку в реакторе резко возрастает давление и происходит взрыв. В результате верхняя плита взлетает, как крышка кастрюли. Но резкий разгон реактора на ускоряющихся нейтронах и его разрушение первым взрывом – это еще не все. Вслед за этим, секунд через двадцать, последовал второй взрыв, значительно мощнее первого. Он произошел внутри реактора из-за быстрого скопления большого объема водорода, который начал образовываться в результате реакции имевшегося в реакторе циркония с паром (при температуре 900 градусов и выше идет интенсивное выделение чистого водорода). Второй взрыв и сделал основной выброс в атмосферу.

Уже значительно позже, возвращаясь к событиям катастрофы на Чернобыльской АЭС, я проводил для себя аналогию с теми общественно-политическими явлениями, которые имели место в 1980-х и 1990-х годах в СССР и Российской Федерации.

Да, сходство по последствиям было.

Глава 6

Война в Афганистане продолжается

Наджибулла оправдал надежды. – Подготовка и вывод шести боевых полков из Афганистана. – Взгляды на наших воинов, выполняющих свой долг за рубежом. – Политика национального примирения. – Подготовка Женевских соглашений. – Операция в Кандагаре. – Лойя Джирга утверждает политику Наджибуллы и избирает его президентом. – Операция «Магистраль». – Вывод наших войск из Афганистана: первый этап – нормально, второй этап – с большими трудностями. – Судьба южных соседей связана с судьбой России

Фактически весь полет из Москвы в Кабул размышлял о положении в нашей стране. И хотя опять я возвращался на Афганскую войну, а следовательно, и мысли как будто должны были касаться именно этого, все-таки думы были о родном доме – о Советском Союзе. Сложная ситуация внутри страны и вокруг не давала покоя. Просто беда. С Афганистаном еще никак не развяжем узлы – и вдруг на нас обрушился Чернобыль! В конце февраля – начале марта прошел XXVII съезд КПСС, утвердивший новую редакцию Программы партии и «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1986–1990 годы и на период до 2000 года». Не успели еще затихнуть послесъездовские голоса, как вдруг – взрыв и пепел Чернобыльской катастрофы окутал страну, словно тяжелое небесное знамение. Конечно, налицо серьезные нарушения в эксплуатации АЭС, отсутствие дисциплины. Однако, может, поэтому и знамение? Забегая вперед, хочу отметить, что в том же 1986 году, в декабре, на нас опять свалилось несчастье, и я опять вспоминал Чернобыль. Дело в том, что по рекомендации Горбачева на пост первого секретаря ЦК Компартии Казахстана фактически был назначен Г.В. Кол-бин, который до этого пробыл три года первым секретарем Ульяновского областного комитета КПСС. Но самое главное – кого он сменил. Это был Динмухамед Ахмедович Кунаев. На мой взгляд, для Советского Союза в целом, а для Казахстана тем более, это была легендарная личность. Окончив в 24 года Московский институт цветных металлов, он прошел на Балхашском медеплавильном комбинате путь от машиниста, мастера и сменного инженера до директора комбината. Затем Риддерский рудник, Лениногорское рудоуправление. Он становится доктором технических наук, академиком Академии наук Казахской ССР. В годы войны вырос до заместителя Председателя Совета Министров Казахской ССР и на этой должности проявил себя как незаурядный организатор. В 1952 году избирается президентом Академии наук Казахской ССР. В 1955 году назначается Председателем Совмина республики, а через пять лет избирается первым секретарем ЦК Компартии Казахстана и работает на этом посту 25 лет. 20 лет он был в составе Политбюро ЦК КПСС, 15 лет из них – членом Политбюро. Трижды Герой Социалистического Труда.

Из руководства у нас в стране старше его был только А.А. Громыко. И приблизительно такого же возраста – М.С. Соломенцев.

Кунаев был здоров, подтянут, у него был ясный, живой ум. И когда его начали сталкивать со всех постов (естественно, по инициативе Горбачева), то это выглядело крайне неуклюже и как-то оскорбительно. Особенно мерзко выглядело выступление на Пленуме ЦК КПСС Н.А. Назарбаева. Уж как он только не обливал Кунаева в угоду Горбачеву! А ведь именно Кунаев вырастил его, бывшего рабочего Карагандинского металлургического комбината, до Председателя Совета Министров Казахской ССР в 1984 году. Я слушал Назарбаева и удивлялся его коварству. Одновременно поражался горбачевскому цинизму, который выворачивался в этом «спектакле». Зачем все это? Ведь можно и нужно было поступить благородно. Кунаев заслуживал этого. Я близко с ним не был знаком, но видел в его лице личность, политического деятеля, который был у нас действительным авторитетом.

Первым секретарем ЦК Компартии Казахстана в Алма-Ату «привезли» Геннадия Васильевича Колбина. Он был ставленником Горбачева, отсюда и все последствия – убирались люди, которые внесли огромный вклад в развитие экономики и культуры Казахстана.

Сегодня с прискорбием можно сказать, что происходила полная смена руководящих кадров, начиная от колхозов и совхозов и кончая партийными комитетами. Этим создавалась благоприятная почва в республике для работы спецслужб Запада.

Даже нам, сторонним наблюдателям, было странным назначение Колбина, тем более что совершенно не учитывался национальный фактор. Правда, тогда кое-кто пытался оправдать Горбачева в этой провокации, объясняя все, мол, уже имевшим место прецедентом – Л.И. Брежнев пребывал в этой должности. Верно. Но там все обстояло совершенно иначе. В связи с решением ЦК КПСС и Совмина СССР об освоении целинных и залежных земель Брежнева направляют в Казахстан, где он в 1954 году избирается вначале вторым, а через полтора года, когда республика уже узнала его, – первым секретарем ЦК КП Казахстана. Колбина же буквально навязали Казахстану. Демонстрации националистически настроенной молодежи не могли возникнуть сами собой. Были, конечно, силы, которые провели необходимую «организаторскую работу». Это был первый серьезный конфликт с момента начала перестройки. Теперь в Казахстане считают, что это были первые демократические выступления в стране. Однако нет сомнения, что эти проявления «демократических свобод» были инспирированы, в том числе и извне, и мастерски организованы. Лично у меня события в Алма-Ате вызвали тревогу. На мой взгляд, демонстрации и митинги протеста могут иметь место только в классовом обществе, при обострении противоречий между классами, между трудящимися и властями («хозяевами», эксплуататорами). В общем, горбачевская перестройка принесла много бед. События в Казахстане увязывались с общими бедами у нас в стране, в том числе с Чернобылем, пребыванием наших войск в Афганистане. В те годы я много размышлял об их причинах и взаимосвязи. Было ясно, что в Алма-Ате, в связи с назначением Колбина, в знак протеста выступила большая группа молодежи. Это, несомненно, являлось результатом работы определенных сил, в том числе и спецслужб Запада. Мы с полным основанием можем утверждать, что события в Тбилиси, Вильнюсе, Фергане, Риге и т. д. инспирировались по одному сценарию. И что бы ни говорилось об этих событиях сегодня, какие бы усилия ни предпринимали поклонники Горбачева и Ельцина, что, мол, надо просто зарегистрировать те события и не показывать их авторов, любой здравомыслящий человек сегодня понимает, что именно тогда закладывались основы развала Советского Союза, а теперь и нашей России. …В Кабуле меня встретили, как обычно, товарищи из нашей Оперативной группы и генерал-лейтенант М.М. Соцков, который был моей правой рукой при подготовке к возвращению в СССР 12 тысяч воинов (или шести боевых частей). Они были выведены нами из Афганистана осенью 1986 года, то есть еще задолго до Женевских соглашений. Надо было подталкивать наше руководство снизу. Об этом выводе войск вскользь я уже говорил, сейчас же хочу остановиться на этом подробнее. За несколько дней до моего первого вылета из Кабула в Чернобыль в мае 1986 года я уже официально поздравил Наджибуллу с избранием его на пост Генерального секретаря ЦК НДПА (вместо Б. Кармаля). Конечно, было много сторонников, но были и противники его назначения. Альтернативной фигурой называли полковника Сарвари (в свое время руководил МГБ), который для военного положения Афганистана и по другим качествам якобы больше подходил на роль лидера. Но в 1981 году Кармаль отправил его послом в Монгольскую Народную Республику, тем самым избавился от возможного конкурента. Учитывая длительное отсутствие Сарвари в стране, большинство предпочло на посту лидера Наджибуллу, точнее, согласилось с советским предложением, несмотря на его якобы «слабые» стороны (кроме тех, о которых я уже говорил): из аристократической семьи, женат на внучке короля, не имеет военного образования (врач), не так близок к Советскому Союзу, как многие из руководителей, которые или учились в нашей стране, или часто бывали там по делам службы. Считалось, что он будет далек от нужд народа.

Но жизнь показала, что все претензии, предъявлявшиеся Наджибулле, отпали сами собой. Он оказался настоящим патриотом и прекрасным государственным деятелем. Наджибулла по природе был масштабным и талантливым человеком, поэтому впитывал в себя все необходимое с первого захода. Вот почему он приглянулся и всем нам. В то же время я понимал, что с приходом Наджибуллы нужен был поступок, который бы поднял авторитет и Советского Союза, и Афганистана. Надо было обозначить новую политику. Этим шагом мог стать вывод войск, хотя бы в незначительном составе, – допустим, 10–12 процентов от имеющейся численности. Переговорив предварительно об этом с Виктором Петровичем Поляничко, я вместе с последним прозондировал настроение Наджибуллы – как он посмотрит на то, что мы выведем несколько боевых полков из Афганистана в Советский Союз. При этом было сказано, что с его, Наджибуллы, приходом к руководству страной внутренняя и внешняя политика должна быть изменена коренным образом, в частности, в области стабилизации ситуации. Особенно горячо и аргументированно его убеждал, конечно, Поляничко. Наджибулла колебался недолго. Мало того, что согласился с нашим предложением, он заглянул еще дальше и, полностью разгадав наш замысел, сказал: «Вывод советских войск будет полностью соответствовать интересам и Афганистана, и Советского Союза. Афганистан продемонстрирует свою готовность мирным путем разрешить все проблемы с оппозицией. А СССР еще раз докажет миру, что никаких захватнических целей он не преследует, как это ему приписывают, и что он готов вывести войска так же, как и вводил». Это было прекрасно. Наджибулла дословно высказал наши мысли.

В тот же день я переговорил по телефону с начальником Генштаба С.Ф. Ахромеевым и подробно рассказал о нашей беседе. Он сразу ухватился за эту идею и сказал, что перезвонит через час. Действительно, через непродолжительное время позвонил (видно, с кем-то посоветовался) и начал сразу с вопросов:

– А вы уверены, что Наджибулла действительно воспринимает такой акт положительно? А не получится ли так, что накануне вывода он позвонит нашему руководству и скажет, что не хотел бы, чтобы наши части уходили? Не может ли он сказать, что поторопился со своим согласием?

И в таком духе было задано еще несколько вопросов. Я успокоил Сергея Федоровича, сказав, что Наджибулла, в отличие от других, не станет отказываться от своих слов и свое решение не изменит. Посоветовал также переговорить на эту тему с В.П. Поляничко, что Ахромеев и сделал. Затем последовали другие вопросы, касающиеся непосредственно вывода наших войск:

– Какие части вы предполагаете выводить? На каких направлениях? Как это отразится на общей обстановке?

– Думаю, что это будет пять-шесть боевых полков. Именно боевых – другие не прозвучат. Но в числе боевых могут быть и такие, которые фактически на боевую обстановку особо не влияют…

– Например, зенитно-артиллерийские полки ПВО, – перебил меня Сергей Федорович.

– Верно, зенитно-артиллерийские полки. Или танковый полк.

– Согласен. Но если в числе этих полков не будет мотострелковых, то мы только дадим пищу оппонентам. – Надо подумать. Позвольте мне завтра подробно доложить предложение и одновременно согласовать его здесь, на месте.

Вообще-то мы давно эти полки определили и капитально их готовили к выводу, будучи уверенными, что с нашими предложениями согласятся. Но мне надо было окончательно затвердить это решение с командованием армии и дивизий, после чего выходить на Генштаб. Поэтому в этом разговоре я воздержался называть Ахромееву номера полков.

На следующий день после обсуждения этого вопроса у себя в Оперативной группе, а также с командующим 40-й армией и Главным военным советником мы пришли к выводу, что выводить советские части надо там, где достаточно сильны афганские войска или наших войск в избытке: из 5-й мотострелковой дивизии через Герат на Кушку можно вывести мотострелковый, танковый и зенитно-артиллерийский полки; из 201-й мотострелковой дивизии, через Кундуз на Термез, – мотострелковый и зенитно-артиллерийский полки; из 108-й мотострелковой дивизии, из Кабула на Термез, можно отправить один зенитно-артиллерийский полк. Если учесть, что с этими боевыми частями мы рассчитывали отправить множество различных других подразделений, то в целом набиралось до 12 тысяч человек.

Такой состав был доложен Генеральному штабу ВС СССР.

Это, конечно, выглядело уже солидно. Получив от начальника Генштаба добро, я отдал все необходимые дополнительные на этот счет распоряжения по завершению подготовки войск, предназначенных для вывода, назначил соответствующую команду, а сам по указанию Ахромеева вылетел в Советский Союз – вторично в Чернобыль. В это же время Горбачев, находясь во Владивостоке, сделал следующее заявление: «До конца 1986 года шесть советских полков… будут возвращены из Афганистана на Родину вместе с табельным имуществом и вооружением. Эти подразделения вернутся в район своей постоянной дислокации на территории СССР, причем с таким условием, что все заинтересованные стороны смогут в этом убедиться».

Несомненно, это произвело впечатление. Но меня начала беспокоить концовка фразы нашего генсека: «…все заинтересованные стороны могут в этом убедиться». Из этого следовало, что на выводе войск могут и даже должны будут присутствовать наблюдатели различных стран. А если это так, то надо обеспечить их полную безопасность, а на войне это сделать не так-то просто. Но надо было вывод войск вообще сделать гарантированно безопасным, что в первую очередь было в наших интересах.

Вернувшись после первой поездки в Чернобыль обратно в Афганистан, я с Оперативной группой МО развернул кипучую деятельность по подготовке конкретных войск к выводу. В числе других мероприятий предусматривалось провести операции по разгрому непримиримых банд, расположенных вдоль маршрутов, по которым пойдут войска. А с бандами, настроенными не особенно агрессивно, проводились соответствующие переговоры по принципу: нас не трогай – мы не тронем, а затронешь – спуску не дадим.

Однако «партнеры» были весьма коварны. Руководство оппозиции, так называемый «Альянс семи» (семь главарей основных оппозиционных партий), и в первую очередь ярый фундаменталист Гульбеддин Хекматияр, прослышав о предстоящем выводе наших войск (с учетом заявления Горбачева), объявил, что они устроят русским «кровавую баню», подразумевая под «русскими» все наши войска. При этом они потребовали от банд, чтобы они ни одного нашего солдата и офицера не выпустили живыми.

Ведя агентурную разведку с целью установления истинных планов мятежников и используя при этом данные не только наших военных разведывательных органов, но и таких же органов КГБ СССР, я пришел к выводу, что нападения банд не исключены. Поэтому предпринял следующие меры.

Начало вывода войск условно мы назначили на конец августа 1986 года. Затем определили конкретную дату и время начала движения головной колонны на каждом маршруте. Все это сразу же становится известно всей стране. В средствах массовой информации Афганистана изо дня в день разъясняются народу цели и задачи советского контингента в период его пребывания в Афганистане – это стабилизация обстановки. А также причины вывода наших войск – стремление советского руководства и военного командования разрешить афганскую проблему политическим путем и показать это мировой общественности.

Одновременно с этим в наиболее опасных районах, где предполагалось возможное нападение банд мятежников (в 15–20 километрах от этих участков), сосредоточивались артиллерийские (в основном реактивная артиллерия) части, готовые по команде занять поблизости огневые позиции и открыть огонь на поражение по объявившимся душманам. Кроме того, самолеты-разведчики на значительной высоте, чтобы не спугнуть мятежников, делали съемку, а также вели визуальную разведку полосы местности в 10–15 километрах справа и слева от дороги.

В день вывода представители местной афганской власти и общественности прибыли в соответствующие наши полки для участия в церемонии прощания. Однако в связи с тем, что буквально в нескольких километрах от магистрали, где должны проходить наши части, были обнаружены (как и следовало ожидать) большие скопления банд мятежников, готовых выдвинуться и массированным огнем взять в свинцовые клещи наши колонны, войскам была дана команда: «Отбой!» А артиллерийские части и особенно авиация получили команду нанести массированные удары по скоплениям душманов. После чего дано разъяснение произошедшему.

Первые два часа удары наносились фактически непрерывно. Огневые налеты артиллерии чередовались с бомбо-штурмовыми действиями авиации. Затем авиация повторяла свои удары через каждые два-три часа (отдельно самолетами и отдельно – вертолетами).

Остальное время заполнялось методическим огнем артиллерии с отдельными огневыми налетами. На протяжении всего дня велась разведка и уточнялись цели.

Через сутки в афганских средствах массовой информации по нашему требованию появились подробные сообщения о том, что, несмотря на просьбы и предупреждения советского командования не мешать советским войскам возвращаться на свою Родину, не провоцировать боевые действия, во многих местах банды изготовились к нападению на колонны частей 40-й армии, предназначенные для вывода. В таких условиях вместо нормального движения войска вынуждены были вести боевые действия. И все это – только по вине главарей «Альянса семи», в ущерб афганскому и советскому народу.

В целях избежания больших потерь наших войск советское командование вынуждено было применить силу против тех, кто мешает мирному процессу в Афганистане. В итоге все подтянутые к магистралям банды были разгромлены.

Гульбеддин Хекматияр хотел «баню»?! Он ее получил! И мы постарались это разъяснить народу не только во всех средствах массовой информации, но и традиционными каналами – на базарах, через караваны, просто через ходоков в кишлаки. Мятежники «сорвали» вывод войск, и командование вынуждено назначить второй срок вывода – середину сентября 1986 года. При этом оппозиция строго предупреждалась о том, что если кто-то еще раз посмеет перейти к нападению, то последуют наши удары во много крат мощнее предыдущих. Это был военно-политический маневр с целью максимально ослабить наличные силы банд вдоль магистралей, чтобы никакой соблазн не мог бы их толкнуть на развязывание боевых действий. И свой замысел мы воплотили в жизнь.

Ко «второму» нашему выводу войск (фактически тоже фиктивному) оппозиция опять попыталась подтянуть свои силы к магистралям. Местных банд, судя по докладам агентурной разведки, было очень мало. В основном действовали пришлые, переброшенные из других районов страны и из Пакистана – из центров подготовки моджахедов.

И опять, как и в августе, в назначенное время вместо выхода войск на маршруты наша артиллерия и авиация обрушили мощные удары по всем скоплениям банд, готовых напасть на наши колонны. Это был полный провал всех планов оппозиции. Ее формирования понесли тяжелые потери. Но самое главное – это стало широко известно и в Афганистане, и за его пределами (в первую очередь в Пакистане и Иране). Как и в первый раз, в средствах массовой информации и по всем другим традиционным каналам было объявлено, что советское военное руководство не стало рисковать в условиях, когда оппозиция не сделала для себя выводов из августовских событий и опять вывела на различные участки маршрута несколько своих банд для нападения на колонны советских войск.

В связи с этим намечен новый срок для вывода – теперь уже на начало октября. Оставшиеся до этого две недели были посвящены «чистке» районов, прилегающих к маршрутам вывода войск. Были также подготовлены места для размещения наблюдателей от различных стран за этим процессом. В короткое время здесь выросли не только сооружения типа просторных трибун с шатром, защищающим от палящих лучей солнца, откуда на многие километры вверх и вниз по маршруту видны колонны на марше, но и просторные, с кондиционерами палатки для отдыха и получения телеинформации, переговорные пункты, пункты питания, медицинского и санитарно-бытового обслуживания. Наконец, неподалеку были оборудованы вертолетные площадки с автобусами-пикапами, которые перебрасывали прибывающих гостей от вертолетной площадки к месту наблюдения. Естественно, что все это в радиусе 20–30 километров гарантированно охранялось. Так же как и аэродромы, куда прибывали гости. Кстати, представители некоторых стран изъявляли желание направить своих посланцев вместе с колонной до государственной границы, при этом высказывалась просьба обеспечить безопасность как самой поездки, так и возвращения обратно. Мы принимали такие просьбы и исполняли их. Итак, третий срок вывода наших войск был назначен на начало октября. А во второй половине сентября мне пришлось вторично вылетать в Чернобыль и работать там по октябрь включительно, готовя войска к действиям, жизни и быту в условиях зимы, в обустроенных лагерях – полевых военных городках. Таким образом, мне не довелось непосредственно участвовать в самом акте вывода. За меня оставался генерал-лейтенант М.М. Соцков, с которым я поддерживал надежную связь и который меня информировал по обстановке, при необходимости я принимал дополнительные решения. Генерал-лейтенант М.М. Соцков бывал в Афганистане много раз и в разном качестве: вначале – как заместитель начальника Главного управления боевой подготовки Сухопутных войск; затем – как представитель Главной инспекции Вооруженных Сил. С ним была группа 12–15 офицеров. На период пребывания в Афганистане эта команда органически вливалась в состав Оперативной группы МО СССР в Афганистане и действовала по нашему общему плану, сосредоточивая основные усилия на боевой подготовке войск 40-й армии и афганских Вооруженных сил. А в 1988 году Михаил Михайлович Соцков прибыл в Афганистан уже в качестве Главного советского военного советника. Наконец все для вывода войск было готово. Перед моим отлетом в Чернобыль мы условились, что на третий раз, при всех условиях, войска задерживать не будем. И их вывели. Практически без потерь. Правда, все проходящие колонны сопровождались до госграницы боевыми вертолетами и самолетами, а на особо опасные участки выдвинули наши войска (которые оставались) и максимальное количество артиллерии. Предварительно оппозиция получила грозное предупреждение: если кто-то посмеет обстрелять наши колонны, мы ответим ударами максимальной мощности, которые в соответствующем районе сметут все без исключения. Уверен, что это предупреждение плюс преподанные моджахедам уроки в августе и сентябре и, наконец, всестороннее обеспечение вывода войск – сопровождение авиацией, блокирование особо опасных участков нашими войсками и т. п. – сыграли решающую роль. Это был настоящий триумф. Всему миру было блестяще продемонстрировано наше желание и готовность уйти из Афганистана хоть сегодня, но предварительно нужен конструктивный диалог, чтобы развязать затянувшийся узел политическим путем.

Досадно, конечно, что в свое время наши политики и дипломаты не обставили как следует сам факт ввода войск в Афганистан. А ведь можно и нужно было сделать это. Открыто заявить о своих намерениях, завоевать общественное мнение, а затем действовать. Что в этих действиях может быть секретного? Ведь не нападаем, а оказываем помощь. Возьмите Буша – как мастерски с точки зрения пропаганды в свое время он обставил «Бурю в пустыне»! А ведь он фактически защищал свои личные экономические интересы в Кувейте, свой бизнес.

У нас же пребывание наших войск в других странах рассматривают (особенно сейчас) односторонне, только как негатив. А почему? Не потому ли, что отдают дань моде? Или подстраиваются под общую линию наших бывших правителей-предателей, действующих в угоду Западу. Ведь Западу, и особенно США, выгодно внушить мировому сообществу, что любые наши акции за пределами Советского Союза, в том числе на территории сопредельных дружеских нам стран, были порочны, что они якобы несли горе и слезы другим народам. А вот США, которые уже не один год бомбят мирное население Ирака и Югославии, несут народам этих стран радость и счастье.

Считаю, что оценка наших акций за рубежом имеет принципиальный характер. Ведь даже некоторые прогрессивные и уважаемые мной историки иногда до того заблуждаются или завираются, что мне становится их жалко. Один из таких «авторов» пишет: «Вообще с судьбами и жизнями людей за всю историю Советского Союза никогда не считались. Их клали „на алтарь Отечества“ когда было надо и не надо. Ведь на протяжении длительного времени политика внешней безопасности Советского Союза строилась в значительной степени на основе идеологических догм. Именно они выступали критерием правильности при оценке принимаемых тогда решений. Им же были подчинены государственные и национальные интересы страны. Особое внимание уделялось поддержке своих идеологических союзников».

И далее автор приводит «примеры»: Германия 1953 года (кстати, у Советского Союза никаких потерь – ни физических, ни морально-политических – не было), Карибский кризис 1962-го (тоже), Венгрия 1956 года, Чехословакия 1968 года. Действительно, в те годы были обострения. Верно и то, что в Венгрии и Чехословакии при подавлении контрреволюционных выступлений были и потери.

А кого же нам поддерживать в первую очередь, как не наших друзей и союзников? И разве не идеологические постулаты должны быть в основе всех наших решений по всем проблемам государственных и национальных интересов?! Можно подумать, что США действуют по-иному. Ничего подобного! Собственная идеология и интересы у них всегда ставятся во главу угла. США со своими солдатами лезут везде. Да и сейчас присутствуют во многих странах мира, начиная от стран Западной Европы до Японии и атолла Диего-Гарсия в Индийском океане. А вспомните многолетнюю кровавую войну США во Вьетнаме! Но особо я хотел бы остановиться вот на таком принципиальном моменте. Как ныне иные разглагольствуют о том, что будто бы в период Советской власти у руководства страны начисто отсутствовала ответственность при вводе наших войск и проведении соответствующих акций. Конечно, это злобный навет. Цель его – потрафить антисоветчикам во главе с Ельциным. Сравним отношение руководства страны к нашему народу в советский и другие периоды истории. Можно с полной ответственностью сказать, что более пошлого, низкого и безнравственного отношения к нашему народу, как проявил себя Ельцин, у нас в России никогда не было. Дело дошло до того, что сегодня не какое-то количество жизней положено «на алтарь Отечества», а судьба и жизнь всего народа. Причем это сделано ради интересов и благополучия горстки грабителей и своих личных интересов. Слава богу, что Ельцин отошел от престола. Но ведь заданную инерцию не остановить. Несостоятельны и упреки в том, что советское руководство вводило войска в другие страны якобы из-за своей безответственности или «кровожадности». Когда требовали интересы государства, то и русская армия до семнадцатого года участвовала в различных кампаниях за рубежом, и они отличались от ввода советских войск в Венгрию (1956 года) и Чехословакию (1968 года) еще большей активностью. Но ими мы гордимся. И это правильно. Во время Семилетней войны 1756–1763 годов, после разгрома прусским королем Фридрихом II французских и австрийских армий, войска Российской империи (а Россия состояла в коалиции с Францией и Австрией) получили приказ наступать. В итоге армия С.Ф. Апраксина разгромила пруссаков в районе Грос-Егерсдорфа и в 1758 году заняла Восточную Пруссию; армия П.С. Салтыкова в 1759 году в сражении при Кунерсдорфе нанесла поражение прусской армии и вторглась в Померанию. Мало того, корпус этой армии под командованием генерала Захара Григорьевича Чернышева в 1760 году овладел Берлином, о чем, к сожалению, наши историки часто умалчивают (в последующем З.Г. Чернышев стал генерал-фельдмаршалом – в нашем современном понимании – генералом армии). Эта победа предопределила последующие события: в 1761–1762 годах Пруссия полностью потеряла Померанию, Силезию, Саксонию и фактически была на грани полной катастрофы. А дальше на престол в России приходит Петр III. Вместо того чтобы добить врага, он, ко всеобщему изумлению и негодованию, внезапно прекратил боевые действия и заключил с Фридрихом II мирный договор. Вполне вероятно, что на Петра III могла повлиять его родословная: сын гольштейн-готторпского герцога Карла Фридриха и дочери императора Петра Великого Анны Петровны. Императрица Елизавета Петровна, тетка Петра III, в свое время объявила его наследником престола.

По своему внутреннему содержанию и уму Петр III явно недотягивал до уровня государственного деятеля. Увы, важнее всего для него были придворные развлечения. А его невежество и хамство многих отторгало от себя. Обратите внимание на эти черты, уважаемый читатель, и зеркально перенесите их на конец XX века. Закономерно, что пренебрежение всем русским, антинациональная внешняя политика, игнорирование устоявшихся русских обычаев и стремление насадить в армии и в стране прусские порядки вызвали рождение оппозиции в лице гвардии, которую возглавила жена царя – будущая императрица Екатерина II. Хотя она по происхождению тоже была немкой (принцесса Софья Фредерика Анхаль-Цербская), но чувство ответственности за Российское государство у нее было, как у истинного россиянина. Петр III был свергнут с престола, сослан в Ропшу и там по приказу Екатерины II – убит. Встав на престол, она расторгла союз с Пруссией, но по понятным причинам боевых действий против нее не возобновила.

Нелюбовь Петра III к России, пренебрежение ее национально-государственными интересами можно объяснить тем, что все-таки его отец был немец. Поэтому, мол, и тяга к прусским порядкам частично объяснима. А вот у нынешних горбачевых, ельциных, гайдаров, черномырдиных, яковлевых и прочих чубайсов американской крови в венах вроде нет, а их дух и позиция – проамериканские. Отсюда их продажность, отдача ими нашего народа на заклание в интересах США. Вот когда судьбы и жизни наших людей ничего не стоят!

Можно вспомнить другие примеры пребывания наших войск за пределами России, когда они отстаивали интересы державы. Итальянский и Швейцарский походы А.В. Суворова в 1799 году – сражения при реке Треббия, при Нови, у Сен-Готарда и Чертова моста. Поход русской армии в Западную Европу в 1813–1815 годах. Именно тогда парижане впервые увидели у себя русских солдат и офицеров. Именно тогда появились у них кафе и закусочные с названием «бистро». Русские воины просили обслужить их быстро, и так это слово и вошло в обиход у французов и осталось по сей день. Мне довелось видеть эти «бистро» в Париже в 1990 году, что совсем не удивительно. Удивительно другое – у нас в России и особенно в Москве в последнее время получили распространение забегаловки под названием «Русское бистро». Всем понятно, что это уродство, но эти «бистро» остаются на своих местах – рядом, но ниже «Макдоналдса».

Вот так! Наши далекие, но яркие походы, прославлявшие Россию и российское воинство, его оружие, не подпадали и не подпадают под формулу: «С судьбами и жизнями людей у нас никогда не считались». И это верно. Я не могу отнести к таковым и наши действия в отношении народов Западной Белоруссии и Западной Украины, а в последующем и народов Прибалтики. Кто бы что ни говорил, это были освободительные походы. Еще в 1831 году Александр Сергеевич Пушкин в своем стихотворении «Клеветникам России» словно стальным мечом вырубил каждое слово в адрес тех, кто пытался бросить «тень на плетень» – мы сами разберемся в наших делах:

О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали

Сии кровавые скрижали;

Вам непонятна, вам чужда

Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага;

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага —

И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?..

Вы грозны на словах – попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постели,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново? Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды, От потрясенного Кремля До стен недвижного Китая, Стальной щетиною сверкая, Не встанет русская земля?.. Так высылайте ж к нам, витии, Своих озлобленных сынов: Есть место им в полях России, Среди нечуждых им гробов.

Наш народ вечно будет благодарен своим предкам, которые, не щадя себя, созидали наше Отечество, отстаивали его интересы. К примеру, в итоге Второй мировой войны были уточнены границы Советского Союза. По решению Потсдамской конференции 1945 года часть бывшей Восточной Пруссии передана СССР вместе с городом Кёнигсбергом. По советско-чехословацкому договору от 29 июня 1945 года Закарпатская Украина была воссоединена с УССР вместе с городом Ужгородом. По мирному договору от 10 февраля 1947 года с Финляндией область Печенга (Петсамо) возвращена СССР. По решению Каирской конференции от 1 декабря 1943 года Советскому Союзу возвращены Южный Сахалин и Курильские острова. Все это отвечало национальным интересам нашего народа и его государства. Принципиально интересам нашего народа отвечают и добрые дружеские отношения с каждым из наших соседей, а также стабильная обстановка внутри государств-соседей. И когда возникал вопрос о вводе наших войск на территорию, к примеру, Венгрии, Чехословакии или Афганистана, то речь шла не об оккупации или захвате их территорий и национальных богатств, как это представляла общественности желтая пресса Запада. Цель была одна – помочь народу этой страны и его правительству стабилизировать обстановку. Ведь во всех этих случаях фактически шла речь не о демократии, хотя демагогии вокруг этого было предостаточно. На самом деле велась борьба за власть. В Венгрии и Чехословакии непосредственно эту борьбу организовывало Центральное разведывательное управление США, а в Афганистане первоначальные действия в этом отношении были со стороны администрации Пакистана, которая всегда мечтала об организации вассальной зависимости Афганистана от Пакистана, а уже затем открыто подключились США.

В каждом из названных случаев наши воины с честью выполнили свой долг и были окружены заботой и вниманием своего народа и правительства. Правда, надо откровенно сказать, что в отношении воинов, воевавших в Афганистане, первоначально не только не проявлялась должная забота, но местные органы власти всячески уклонялись от выполнения своих обязанностей. Чиновники стыдливо отводили свои глаза от собеседника-афганца, потерявшего ногу или руку в этой стране. Некоторые же, не краснея, отвечали на просьбы инвалидов: «А мы вас туда не посылали!» И даже хоронили погибших втихую, а на скромном памятнике писали: «…погиб при исполнении служебных обязанностей». Хотя погиб на войне в Афганистане, выполняя свой воинский долг перед Отечеством. Об этом и надо было писать. И тогда на этом настаивали все военные. Подобные чинуши находились и на самом верху – фигуры типа М. Суслова. Он хоть и не отражал мнение всего Политбюро ЦК, но, являясь по природе догматиком и зашоренным, но влиятельным политиком, выкидывал такие «коники», которые, конечно, сыграли свою отрицательную роль в отношении воинов-интернационалистов. Например, в рабочей записи заседания Политбюро ЦК КПСС от 30 июля 1981 года обозначен следующий разговор: «…Суслов. Хотелось бы посоветоваться. Товарищ Тихонов представил записку в ЦК КПСС относительно увековечивания памяти воинов, погибших в Афганистане. Причем предлагается выделять каждой семье по тысяче рублей для установления надгробий на могилах. Дело, конечно, не в деньгах, а в том, что если сейчас будем увековечивать память, будем об этом писать на надгробиях могил, а на некоторых кладбищах таких могил будет несколько, то с политической точки зрения это не совсем правильно… Спрашивается, почему мы должны скрывать от народа, что их солдат погиб в чужой стране, выполняя свой воинский долг? Следовало бы подумать и об ответах родителям, дети которых погибли в Афганистане. Здесь не должно быть вольностей. Ответы должны быть лаконичными и более стандартными…» Разумеется, эта беда Суслова лично не касалась – его сынок в Афганистан ни под каким видом попасть не мог (тем более участвовать в боях), поэтому можно и давать рекомендации о коротких стандартных ответах родителям и о том, чтобы на надгробиях не писать об Афганистане. А соответствующие угодники, не желая портить отношений с «серым кардиналом», принимали эти рекомендации как директивы. В этих просчетах, безусловно, просматривалась безответственность к судьбе и жизни наших воинов. Но, к счастью, это был весьма краткий период. Разумеется, все это потом поправили. А в целом забота о людях, в том числе о воинах в период Советской власти, действительно проявлялась значительно выше в сравнении с тем, что было до Советской власти, и тем более после ее ликвидации, то есть при Ельцине. После вывода наших шести полков из Афганистана главные усилия мы сосредоточили на развитии обозначившегося политического процесса, поскольку вывод значительной группировки боевых войск из состава 40-й армии был самым лучшим способом доказать мировой общественности наши принципиальные намерения в отношении Афганистана.

В связи с этим все советские представительства в Афганистане (начиная от посольства) каждый по своей линии настоятельно предлагали всячески развить политический успех. При этом главное внимание обращалось на разрешение принципиальной задачи, то есть на выводе всех советских войск из Афганистана. На наш взгляд, центральные московские органы начали шевелиться, хотя конкретных результатов мы не имели ни в 1986-м, ни в первой половине 1987 года.

Что же касается действий руководства самого Афганистана, то его политика должна была с приходом Наджибуллы коренным образом измениться, как мы все и договаривались. Виктор Петрович Поляничко был в центре этого бурления. Как-то он приезжает ко мне и говорит, что наконец не только определились с принципами новой политики, ее основным содержанием, но и со сроками и методами действий. Ориентируя меня, он сказал, что новая политика охватит внутренний и внешний фактор и будет называться «политикой национального примирения». Ее суть состоит в следующем: первое – с назначенного срока (предполагалось, с первых чисел января 1987 года) враждующие стороны немедленно прекращают ведение боевых действий, обстрелов и других враждебных выпадов по отношению друг к другу; второе – от враждующих сторон должны быть выделены представительства с достаточными полномочиями, которые в определенное, по договоренности, время собираются в Кабуле (или в любом другом городе Афганистана) за «круглым» столом на равных; третье – эти представительства избирают временное правительство; четвертое – временное правительство готовит, а затем проводит открытые всеобщие выборы президента страны.

При этом существующее правительство Афганистана давало гарантию обеспечения безопасности работы временного правительства и проведения выборов, подчеркивая при этом, что не будет возражать, если некоторые представители от оппозиции возьмут с собой необходимую личную охрану, о чем также можно будет договориться.

Принципиальная суть «политики национального примирения», несомненно, была приемлема для всех. Учитывая, что Наджибулла, уже будучи президентом Афганистана (это я забегаю вперед), на определенном этапе заявил, что он готов сложить с себя полномочия президента, если это положительно скажется на примирении, то можно себе представить, как реально близки были к цели те, кто действительно думал о стабилизации обстановки.

До нового 1987 года было проведено много различных подготовительных мероприятий. Причем идеей проведения в жизнь «политики национального примирения» были охвачены буквально все слои населения, в том числе воины армии, МВД и МГБ. К разъяснению существа этой политики подключились наши советские специалисты и весь личный состав 40-й армии. Все верили и надеялись, что наступил переломный этап, затянувшаяся война закончится, народ наконец облегченно вздохнет и начнется мирная жизнь. 3 января 1987 года принимается декларация «О национальном примирении в Афганистане», в которой говорится, что с 15 января 1987 года «политика национального примирения» вступает в силу и что все без исключения обязаны ее выполнять. Документ гласит: прекращаются все виды боевых действий, запрещается ведение огня из всех видов оружия; все войска возвращаются в пункты постоянной дислокации и приступают к учебе по программам мирного времени; в случае обнаружения вооруженного отряда мятежников, если достоверно подтверждается, что этот отряд никакой агрессивности не проявляет и опасности не представляет – огневые удары артиллерии и бомбо-штурмовые действия авиации по ним не применять; основные усилия армии МВД и МГБ будут сосредоточены на охране важнейших объектов, прикрытии государственной границы и обеспечении проводки колонн с грузами по основным магистралям. Создается механизм претворения в жизнь «политики национального примирения» – чрезвычайные комиссии на всех уровнях: кишлак – волость – уезд – провинция – столица. В Кабуле находилась Всеафганская чрезвычайная комиссия, которая являлась высшим органом примирения. Кроме того, созывались джирги (собрания) мира с широкими полномочиями. Они имели право перераспределять землю и воду, делить получаемую из Советского Союза гуманитарную помощь, распространять бесплатно товары и продукты питания, поступающие из Кабула (фактически это были товары и продовольствие в основном тоже из СССР), запрашивать различных специалистов, медицинскую помощь и лекарства. Но чаще всего джирга занималась умиротворением враждующих кланов и племен. Кстати, им же предоставлялось право проводить амнистию (в том случае, если осужденные давали гарантии о прекращении антинародной деятельности), призывать в армию, назначать народных судей. Священнослужители – муллы – брались на государственное содержание, им выделяли небольшие хорошие дома. Там, где результаты «политики национального примирения» были реальными, то соответствующий уезд или даже провинция объявлялись «зоной мира», и они получали от правительства большие материальные льготы. Во многих провинциях (в уездах и волостях) руководителями назначались (избирались) местные беспартийные авторитеты. Это укрепляло власть. Сюда съезжались афганцы различных убеждений. Особо ярким примером «зоны мира» был Герат.

Как же отреагировала на все это оппозиция?

Прежде чем ответить на этот вопрос, зададим еще один: могла ли оппозиция рассматриваться сама по себе? Была ли она независимой? Нет, она была инструментом правящих кругов США, которые преследовали в этом регионе свои цели.

Могла ли надеяться оппозиция на то, что при самом лучшем, в ее пользу, раскладе сил во время голосования, а также при полном соблюдении положения о выборах она получит уверенное большинство? Нет и нет, ибо за многие годы войны народ уже разобрался, откуда исходит зло и откуда исходит добро. Могли ли США хотя бы гипотетически представить, что они с проведением в жизнь «политики национального примирения» смогут достигнуть своей цели, что Афганистан будет настроен проамерикански? Конечно нет. Наоборот, на территории Афганистана народ был настроен против США.

Понятно, почему на Западе в целом, и особенно в Пакистане, а также в Афганистане через заброшенных сюда провокаторов, сеявших слухи на базарах, в дуканах и других общественных местах распространялись всевозможные ложные измышления, будто «политика национального примирения» – это всего лишь уловка Советского Союза и его марионеток в руководстве Афганистана, чтобы увести народ Афганистана в сторону от главной цели. А цель они ставили: сначала ликвидировать в Кабуле и во всех провинциях «антинародный» режим и только потом можно говорить, мол, о выборах.

Таким образом, лидеры оппозиции, преследуя свои цели и выполняя «рекомендации» своих хозяев, приняли однозначное решение – ни при каких условиях на компромиссы с Наджибуллой не идти. Они активизировали свою деятельность, в том числе обстрелы и нападения на колонны и населенные пункты, которые контролировались правительством, проводили террористическо-диверсионные акции, максимально усилив пропагандистскую деятельность и распространение слухов, порочащих правительство Афганистана и лично Наджибуллу.

А самое главное – оппозиция представила мирные инициативы Наджибуллы как проявление слабости Народно-демократической партии Афганистана (НДПА) и правительства ДРА. Она стремилась показать общественности не просто слабость НДПА, но и безвыходность ее положения, ее полную обреченность, из-за чего они, мол, и решили использовать последнюю возможность для своего спасения – примириться.

Надо отметить, что значительное число людей поверило в эту ложь. Печально, что легковеры оказались не только среди обывателей, но и в достаточно высоких кругах. Объяснялось это тем, что обычно афганцы на компромиссы не шли. Им нужна была победа или выгодная – в материальном отношении – сделка (что они тоже считали победой). Тем не менее объявленная Наджибуллой «политика национального примирения» первоначально вызвала переполох в рядах оппозиции и у ее западных покровителей. Поскольку выгодные ее моменты, особенно возможность установления мира, были как на ладони, в стане «Альянса семи» усилились разногласия и противоречия. Опять стало проявляться соперничество между лидерами, каждый из них хотел убедить, что его партия и подчиненные ему боевые силы имеют значительно больший вес, чем до того считалось. Обострились, естественно, и отношения между полевыми командирами оппозиции, а в некоторых районах дело доходило даже до столкновений. Что касается афганской эмиграции, то она восприняла «политику национального примирения» неоднозначно. Большинство, однако, склонялось к тому, чтобы поддержать ее. Такой точки зрения придерживался и бывший король Афганистана Захир Шах, который в то время проживал в Италии. Отдельно хотелось бы отметить позицию полевых командиров, начиная с Ахмад Шаха Масуда. Являясь человеком умным, способным делать прогнозы, правильно и умело реагировать на любые изменения, он отдал своим подчиненным приказ прекратить боевые действия и обстрелы правительственных и советских войск. И сделал это не потому, что поддерживал политику Наджибуллы, а для того, чтобы осмотреться: как будет вести себя режим на самом деле (одно дело – объявил о политике национального примирения, а другое – реальные действия), как будут себя вести другие полевые командиры, и самое главное – как будет реагировать на все это население. Фактически несколько месяцев Ахмад Шах активно себя не проявлял. А вот ряд полевых командиров, и в первую очередь на северо-западе, западе и юге страны, сами пошли на переговоры с местными органами власти. Особенно хотелось бы отметить целую группу таких командиров в районе Герата: Дауд, Фазыл Ахмад, Амир Саид Ахмад. После переговоров они официально подписали с губернатором Герата договоры о сотрудничестве. Независимую позицию занял командир отряда по имени Пехлеван, располагавшийся восточнее Герата. Он специально приехал в Кабул, оставил свой отряд в пригороде, затем разыскал нашу резиденцию и явился ко мне. В целом он поддерживал «политику национального примирения», но заявил, что никаких договоров ни с кем заключать не будет. Однако пообещал, что его отряды нападать на правительственные органы и советские войска тоже не будут. Он назвал зону своего влияния, перечислив все кишлаки, и попросил, чтобы артиллерия и авиация их не обстреливала. В завершение своего визита он сказал: «Мне известно, что Наджибулла занимается борьбой. Передайте ему, что если он хочет получить удовольствие, то пусть пригласит меня – мы с ним поборемся. Я когда-то был чемпионом Афганистана». Это было неожиданно и очень интересно. Конечно, при удобном случае я рассказал Наджибулле о нашей встрече с этим командиром и о его предложении побороться. Наджибулла широко улыбнулся и сказал, что знает Пехлевана и что было бы интересно с ним повидаться, но сейчас не до этого – сейчас другая борьба.

Были, на мой взгляд, и курьезы. Например, с такой личностью, как Исматулла Муслим. Когда-то он окончил нашу Военную инженерную академию и в звании подполковника служил еще в армии Дауда. Но начал заниматься махинациями, о чем стало известно, и его должна была уже схватить прокуратура, но он бежал в Пакистан и попросил там политического убежища. Затем создал отряд и уже в бытность Тараки, Амина и Кармаля засылал на территорию Афганистана группы диверсантов (сам он инженер, и подрывное дело знал отлично). За проявленную активность получил от пакистанских властей звание полковника. С объявлением в Афганистане «политики национального примирения» смекнул, что здесь можно кое-что приобрести. И вот он обращается с письмом лично к Наджибулле, клянется, что верой и правдой будет служить народу Афганистана, и если его примут, то он придет вместе со своим отрядом. Конечно, переход целого отряда из оппозиции во главе с полковником в состав правительственных войск Афганистана был очень соблазнительным. Наджибулла соглашается. Более того, присваивает Муслиму воинское звание генерала. Это был фурор! Генерал Муслим не сходит со страниц газет и журналов. Кстати, его портрет поместил и наш журнал «Огонек».

А Муслим действовал дальше так, как и подобает проходимцу и авантюристу. Перебравшись со своим отрядом на территорию Афганистана, он развернул кипучую деятельность с целью подчинения себе племен на территории вдоль магистральной дороги от городка Спинбульдак у границы с Пакистаном (откуда был родом сам Муслим) до центра провинции Кандагар. Разумеется, это не только не стабилизировало обстановку, а, наоборот, еще больше ее раскачало. Народ стал возмущаться, и если племя, из которого он происходил и где в настоящее время пребывает его род, признало Муслима своим предводителем, то другие и слышать об этом не хотели. Племя Муслима располагалось южнее магистрали, а основные его противники – севернее ее. Исторически сложилось так, что сама дорога проходила по нейтральной зоне. А Муслим хотел «сесть» на нее и тем самым контролировать всю торговлю с Пакистаном, которая шла на этом направлении. А торговля здесь была, несмотря на войну, интенсивной, и доход от контроля мог быть приличный. Узнав о раскольнической агрессивной деятельности новоиспеченного генерала, я вынужден был дать информацию Наджибулле для принятия мер. Как потом мне сообщили, последний беседовал с Муслимом несколько раз, но в деликатной форме, призывая к благоразумию и действиям, способствующим стабилизации и «политике национального примирения». Однако тот хоть и клялся, что именно этому он и будет служить, но на самом деле продолжал свою линию. Видя такую картину, я через наших разведчиков вызвал его к себе в Кандагар (у нас к 1987 году фактически во всех основных провинциальных городах или местах расположения штабов дивизий и бригад были небольшие дома – резиденции Оперативной группы Министерства обороны СССР. Как правило, располагались они обособленно). Генерал прибыл в назначенное время и, оставив свою охрану на трех джипах в километре от резиденции, ко мне явился один и доложил по-военному. Мы начали с ним, по обычаю, чаевничать и одновременно обсуждать деловые вопросы. Наш диалог не переходил в спор, а тем более в пререкания. Мы мирно беседовали, высказывали друг другу свои оценки сложившейся ситуации и вытекающие из этого задачи. Они у нас совпадали, разговор шел с взаимным пониманием. Я его начал, правда, издалека, затронув даже войны афганского народа против англичан. Постепенно дошли и до пребывания советских войск в Афганистане, их целей и задач. Подробно поговорили о силах, разжигающих гражданскую войну в ДРА, кто и что является первоисточником боевых столкновений, какие цели и задачи у оппозиции. Естественно, очень подробно разобрали продвижение «политики национального примирения», кто и какой вклад делает в это важное дело. Наконец, я детально проанализировал его, Муслима, действия, направленные на порабощение других племен, заметив при этом, что никогда ни один афганец не будет рабом, а племя в целом – тем более! «И это, – добавил я, – вы должны знать лучше меня». Он согласился со всеми моими доводами и предложениями. Вроде понял и свои ошибки и уже дал слово, что поправит обстановку и установит перемирие со всеми соседями. Довольные друг другом, мы поднялись и начали прощаться. Я был рад, что не пропало зря 5 (пять!) часов непрерывной беседы. Как вдруг уже у двери он говорит мне: – И все-таки прежде, чем налаживать нормальные отношения с моим главным соседом, я должен сначала отстрелять у них всех мулл… – То есть как – отстрелять?! – опешил я. – А вот так: пах, пах, пах! Я сам это сделаю. Возьму снайперскую винтовку и отстреляю. Их всего двадцать человек. Всего лишь двадцать! Как только их не станет – все племя повернется ко мне лицом, вот увидите. И тогда все пойдет как по маслу. «Политика национального примирения» будет действовать. Но пока будет препятствие в лице мулл – мы ничего не сделаем.

Я смотрел на моего собеседника и не верил своим ушам (он неплохо говорил по-русски, все-таки учился в нашей военной академии). Какое коварство и какая наглость! И при этом – исключительно любезный тон и вежливая улыбка.

Я сказал ему, что я против таких его действий. Мы распрощались. В этот же день я позвонил по закрытой военной связи в Кабул. Переговорив с начальником штаба нашей Оперативной группы генерал-лейтенантом В.А. Богдановым, передал ему содержание моей встречи с Муслимом и попросил обо всем сообщить Наджибулле, В.П. Поляничко и послу П.П. Можаеву.

Вскоре Муслим совершенно распоясался и, захватив в Кандагаре несколько хороших двухэтажных домов для своей шайки, стал открыто вести бандитский образ жизни – грабил жителей, торговцев, пьянствовал и распутствовал. Я вынужден был попросить командира армейского корпуса вызвать к себе в штаб ближайшего заместителя Муслима, которому объявил: «Если все вы вместе с Муслимом через два дня не покинете Кандагар и не отправитесь в Кабул, я лично всех перестреляю как бешеных собак! Повторяю: даю ровно два дня! Всё!»

В этот день они еще балагурили, а утром следующего дня, когда мы выкатили одну «Шилку» (боевая машина со счетверенной установкой автоматических пушек) и несколько БМП (тоже с автоматическими пушками) и дали залповые очереди поверх крыш домов, где обитала шайка Муслима, все утихло. А еще через сутки их вообще здесь не стало – они отправились в Кабул.

Так что не со всеми, кто переходил на сторону правительственных войск, все обстояло гладко.

Оппозиция, очнувшись от шока, который все-таки поразил ее в первые дни объявления «политики национального примирения», вновь начала с еще большим остервенением нападать на различные объекты (советские и афганские правительственные) и колонны. Но эта волна в результате наших ответных мер вскоре погасла – по ряду банд мы сосредоточили такие авиационные и артиллерийские удары, какие им не снились даже в самом страшном сне. Таким образом, примирение примирением, но защита жизней людей должна стоять на первом плане. И если кто-то на эту жизнь посягает – надо давать сокрушительный отпор. Что мы и делали.

В то же время принципиальная линия – первыми не нападать – проводилась строго. И если какая-то банда прекращала свои налеты, агрессивности не проявляла и даже посылала своих визитеров, то к ней относились весьма лояльно. В итоге эта позиция во многих случаях привела к переходу ряда банд на сторону правительства или к заключению договорных условий, обеспечивающих мир и невмешательство.

На наш взгляд, хотя «политика национального примирения» так и не достигла конечной цели, но ее объявление и усилия Наджибуллы всячески провести ее в жизнь принесли афганскому народу немало пользы. Стремление повесить на эту политику ярлыки типа – «уловка НДПА», «пустая затея Наджибуллы», «мыльный пузырь» и т. п. – объяснимы: оппозиция и личные враги Наджибуллы внутри НДПА всячески старались опорочить эту политику.

Но она не была пустоцветом. Наоборот, пускала корни. И как оппозиция ни старалась обострить обстановку, все-таки в центральных районах Афганистана, на западе и во многих районах севера страны ситуация все больше склонялась к лучшему.

Как уже отмечалось выше, альтернативы «политике национального примирения» не было и нет. Только отсутствие у США желания утвердить мир на земле Афганистана не позволило претворить эту благородную идею в жизнь. Но «лед был взломан и лед пошел» – люди жаждали мира. Оппозиция отреагировала козырем: «советская оккупация» не объединяет, а разъединяет братьев-мусульман. Однако вывод наших шести боевых полков плюс «политика национального примирения» полностью опрокинули этот довод. Все увидели: советские войска могут уйти из Афганистана немедленно – так же, как они в свое время сюда вошли.

Поэтому уже в середине 1987 года в тихих кабинетах ЦРУ США началось «шевеление»: а вдруг советские войска действительно уйдут из Афганистана?! Это совершенно не отвечало интересам и курсу США. Но обстановка все-таки склонялась к тому, что 40-я армия может уйти. А когда в ноябре 1987 года на основе «политики национального примирения» была проведена Лойя Джирга (Высшее народное собрание), на которой Наджибуллу избрали президентом республики, и даже на семь лет, то это «шевеление» перешло в настоящее бурление, которое охватило в целом администрацию США и Пакистана. Дальновидный и мудрый Наджибулла, памятуя о том, что главная его цель – объединить самые широкие слои населения, вышел с инициативой дать стране название «Республика Афганистан», убрав слово «Демократическая». Тем самым Наджибулла рассчитывал привлечь к согласию те пласты народа, которые выступали против демократизации, особенно в уродливых ее проявлениях в виде изгнания мулл и т. д. Лойя Джирга его поддержала.

Этот шаг сыграл положительную роль – к Наджибулле потянулись афганские авторитеты не только внутри страны, но и из-за рубежа.

А самое главное – стали возвращаться беженцы. За один 1988 год, только по официальным данным, их вернулось более 120 тысяч, а ведь многие возвращались скрытно – это еще столько.

Как-то в очередной раз в Кабул прилетел министр иностранных дел Шеварднадзе (в другие города Афганистана, в отличие от председателя КГБ В.А. Крючкова, он не ездил) и сообщил нам, что в Женеве намечается встреча с американцами с целью выработки соглашения на предмет вывода наших войск из Афганистана. У нас возник резонный вопрос: «В связи с чем эта проблема должна обсуждаться с Соединенными Штатами? Это же ведь наш вопрос!» Министр отвечал долго и витиевато, но ничего убедительного сказать не мог. Тогда мне пришлось поставить перед ним категорическое условие, хотя вроде и нетактично было говорить в таком тоне, а тем более ставить какие-то условия министру другого ведомства, да еще в области, которая нас, военных, касается побочно. Однако я все-таки высказался:

– Если руководством принято решение подключить к проблеме вывода наших войск и американцев с пакистанцами, то, на наш взгляд, в соглашении необходимо оговорить определенные позиции. Хотя мы, все советские представительства в Афганистане, считаем, что вывод 40-й армии можно было бы провести без участия каких-то посредников, так же как и ввод проводился без них.

– Какие позиции, вы считаете, надо оговорить? – спросил Шеварднадзе, опуская вторую часть моего высказывания.

– В принципе и США, и Пакистан, коль они включены в процесс обсуждения вывода наших войск, должны нести свою ношу и разделять ответственность за стабилизацию обстановки в Афганистане. – Вы конкретнее! – бросил Шеварднадзе.

– Вывод советских войск из Афганистана не может рассматриваться в отрыве от возможного развития событий в этом регионе. Все, кто заинтересован в стабилизации обстановки, обязаны предпринять шаги, позволяющие полностью погасить боевые действия на всей территории Афганистана и вернуть народу этой страны мир. Что касается конкретных шагов, то они, на мой взгляд, должны включать в себя следующее.

Во-первых, одновременно с выводом определенной советской воинской части из Афганистана на территории Пакистана ликвидируется один из объектов оппозиции типа арсенала, склада боеприпасов или другого военного имущества, центра подготовки моджахедов, командного пункта и т. п. Сделать это просто, так как у нас есть перечень этих объектов и их координаты. Кстати, на территории Афганистана насчитывается 183 наших военных городка, а подобных им объектов оппозиции на территории Пакистана – 181 единица.

Во-вторых, действия, изложенные в пункте первом, могут быть не синхронными, а с корректировкой по времени, но не более месяца. То есть после вывода нашей воинской части оппозиция вправе ликвидировать свой объект в течение месяца, что должно быть отражено в соглашении или другом официальном документе. В-третьих, за действиями той и другой стороны должен осуществляться контроль со стороны соответствующего органа ООН, у которого должна быть схема всех объектов и хотя бы на месяц вперед план вывода войск или ликвидации объектов. В-четвертых, вывод советских войск из Афганистана должен быть разбит на два этапа, а между этапами должна быть пауза не менее полугода. После первого этапа необходимо будет подвести всесторонние итоги, в течение же паузы приучить к режиму самостоятельной жизни там, откуда выведены наши войска. В-пятых, средства массовой информации должны широко освещать порядок выполнения плана по обе стороны. Шеварднадзе внимательно выслушал мое заявление, а также выступления других наших товарищей, поддержавших меня, и сказал, что в этом есть резон и что они постараются это учесть. В то же время дал понять, что из всех перечисленных вопросов самое главное – это, конечно, вывод наших войск. Чувствуя в его словах определенный подтекст, я продолжил свою мысль: – На мой взгляд, все проблемы здесь взаимно увязаны и ни одну из них выделять нельзя. Особенно важно решение об одновременном выводе наших войск из Афганистана и ликвидации инфраструктуры оппозиции на территории Пакистана. Если мы ликвидируем эту инфраструктуру, то оппозиция будет лишена возможности продолжать войну против своего народа, поскольку будет лишена базы, которая обеспечивает им эту войну. Кроме того, фундаменталисты лишатся возможности перебросить «джихад» («священную войну») с Афганистана на территорию советской Средней Азии, о чем постоянно говорит один из лидеров оппозиции Г. Хекматияр. – И все-таки… – перебил меня Шеварднадзе. – Эдуард Амвросиевич, мне кажется, это должно быть поставлено во главу угла, – решительно продолжил я. – Иначе теряется весь смысл присутствия США в проблеме вывода наших войск из Афганистана. Мы можем их вывести без американцев, было бы решение руководства нашей страны. А Вооруженные силы Афганистана уже способны самостоятельно отстоять свою независимость. – Не уверен, не уверен. Да и Наджибулла не высказывает такой уверенности в своих Вооруженных силах. – Но мы уверены! А если у самих афганцев чувствуются нотки неуверенности, так это потому, что они за много лет уже привыкли к военной поддержке и расстаться с ней им даже психологически сложно. Но при всех условиях – станут США участвовать в процессе вывода наших войск или нет – американцы никогда не будут на стороне Советского Союза или правительства Наджибуллы в Афганистане. Мало того, они будут всячески вредить, и мы обязаны это учитывать.

В итоге нашего непростого разговора мы все-таки поняли, что министром Шеварднадзе наше предложение, кажется, принято.

На второй день после его отлета ко мне по поручению Наджибуллы прибыл Лаек – он не просто член Политбюро ЦК НДПА и министр, а весьма авторитетная в Афганистане и за его пределами личность (ученый, историк). Занимаясь племенами, Лаек имел широкие контакты со всеми, в том числе с советскими представителями, был очень близок к Наджибулле. Последний делился с ним по всем вопросам. Однако частые поездки Наджибуллы в наше посольство или в резиденцию определенными кругами Афганистана могли быть расценены отрицательно, что было ни к чему. Если я был в Кабуле, то со мной Наджибулла ежедневно встречался на заседании Ставки ВГК. И как минимум два-три раза в месяц я встречался с ним капитально и обсуждал все вопросы, касающиеся и Афганистана, и войск 40-й армии. Но чтобы обсудить особо важные вопросы, необходимо было уединиться, что тоже крайне нежелательно, ибо могло вызвать недовольство: почему это Верховный обсуждает с Варенниковым вопросы без силовых министров? В таких случаях Наджибулла прибегал к помощи политического советника Виктора Петровича Поляничко и министра члена Политбюро Лаека.

Вот и в этот раз Лаек с вечера заслал ко мне своего помощника, чтобы договориться о времени и месте встречи, а утром следующего дня явился самолично. Разговор был добрый, откровенный. Правда, немножко нудный и излишне продолжительный, но таким уж был Лаек – он не мог обойтись без философии. При обсуждении любого вопроса любил подробно рассказывать об истории афганского народа, о его племенах. Естественно, пуштуны у него занимали всегда и во всем центральное место. Дабы не пересказывать эту встречу, я прилагаю донесение, которое после встречи с Лаеком я направил в Москву.

«Министру обороны СССР генералу армии товарищу Язову Д.Т.

Докладываю:

…После визита т. Шеварднадзе Э.А. т. Наджибулла попросил меня встретиться с т. Лаеком для беседы. Следует отметить, что между Наджибуллой и министром по делам племен и народов Лаеком существуют очень близкие отношения. Они часто встречаются наедине для обсуждения различных вопросов, прежде чем вынести их на Политбюро или Совет обороны. За последние полтора года Наджибулла неоднократно направлял ко мне Лаека для откровенных бесед, содержание которых, несомненно, передавалось Наджибулле.

10 января с. г. встреча с Лаеком состоялась. Он прибыл под видом обсуждения обстановки в районе Гардез – Хост. На самом же деле его интересовало мнение советских представителей об итогах визита т. Шеварднадзе Э.А. в Кабул и о наших взглядах и предложениях по действиям на ближайшую перспективу. В начале беседы я поделился с Лаеком о состоявшейся встрече с Шеварднадзе, а также нашими оценками обстановки в целом. Лаек при этом подтвердил наш вывод о том, что афганское руководство окончательно поняло, что советские войска вскоре начнут выводиться из Афганистана, и это предопределяет необходимость решительных шагов по закреплению позиций режима НДПА, дальнейшей стабилизации обстановки в стране. Далее изложил Лаеку важнейшие проблемы, которые должны быть разрешены в кратчайшие сроки. Он согласился. Крайне необходимо было: 1. Форсировать проведение выборов в местные органы власти (кишлак, уезд, провинция). В ходе выборов народ сам должен решать, кого выбирать. Смело идти на привлечение в органы власти любых авторитетов, в том числе и главарей местных банд (фактически местного ополчения). 2. Упрочить позиции государственной власти. Главной фигурой в провинции должен стать губернатор, который должен работать без оглядки на Кабул. Пересмотреть руководящее звено провинциального уровня и убрать лиц, не пользующихся авторитетом у населения… 3. Укрепить партию. На предстоящем Пленуме ЦК НДПА определить роль и место НДПА в новых условиях (многопартийность, коалиция, предстоящий вывод советских войск) и тактику ее дальнейших действий сейчас и на перспективу… 4. Форсировать укрепление блока левых сил и активное подключение его к политическим процессам в стране (а не имитировать это). 5. Сосредоточить усилия на 8–9 ключевых позициях (Кабул, Герат, Кандагар, Пактия, округ Хост, Нангархар, Джаузджан, Балх, Кундуз), прочно удерживая запад и центр, частично юг и восток Афганистана. Но при всех условиях удерживать магистраль Кабул – Термез. 6. Приступить к созданию коалиционного правительства сейчас, пока в стране находятся советские войска. Для этого необходимо искать неординарные пути. Устанавливать контакты и использовать все возможности для работы с наиболее влиятельными главарями, такими как Ахмад Шах, Джелалуддин. Сказал Лаеку, чтобы руководство Афганистана активно поддерживало нашу позицию о ликвидации инфраструктуры оппозиции на территории Пакистана с одновременным выводом наших войск, на что он реагировал однозначно положительно. По вопросу об укреплении партии Лаек заверил, что это не трудно достичь. Достаточно пресечь фракционизм в высшем эшелоне, и все будет в порядке. По его словам, разногласия в среднем и низшем звеньях партийного аппарата не носят острого характера и легко устранимы. Необходимо добиться единства Политбюро, выведя из его состава 3–4 членов, активно занимающихся фракционной деятельностью. Кто эти члены – Лаек не назвал.

…Лаек отметил, что „политика национального примирения“ является единственно правильным путем решения афганского вопроса. При ее проведении афганские руководители не должны спугнуть оппозицию – „двери для переговоров должны быть открытыми“.

В свою очередь я сказал Лаеку, что оппозиция в эти двери сама не поползет. Ее нужно настойчиво приглашать к переговорам, при этом к переговорам на равных, а чтобы оппозиция могла сохранить свое политическое лицо, – заинтересовать ее. Только в этом случае можно на что-то рассчитывать. Длительное время в отношении непримиримых главарей применялся только один метод – активные боевые действия. Сейчас настало время еще раз пересмотреть отношение к авторитетным главарям и по каждому персонально принять решение. Главное – решительно тянуть их на контакты, на переговоры, к участию в коалиционных органах власти, предлагать им конкретные престижные посты в провинциях и в центре. Одновременно решать проблему сужения влияния крупных главарей путем откола мелких отрядов и групп.

Не все афганские руководители правильно понимают этот вопрос. До сих пор не отменен приговор специального ревсуда ДРА, который в 1986 году вынес заочно смертный приговор семи крупным и авторитетным главарям, в том числе А. Шаху и Джелалуддину. По афганскому телевидению раздаются угрозы в адрес этих главарей. Все это явно не способствует установлению с ними контактов.

Лаек согласился с этими доводами. Однако выразил сомнение в том, что А. Шах и ему подобные смогут сесть за стол переговоров (хотя афганские товарищи еще и не пытались предложить это), так как надеются на то, что отсутствие единства в НДПА приведет к уничтожению партии и это облегчит им захват власти…

В заключение мною были обозначены вопросы, связанные с продолжением укрепления армии, как гаранта защиты интересов народа Афганистана.

Варенников.

Январь 1988 г.».

Проблема порядка и способов вывода наших войск, а также одновременного контроля за действиями оппозиции на территории Пакистана начала занимать фактически главное место во всех наших ежедневных делах. Остальное как-то было отодвинуто в сторону. А жизнь продолжалась. Страна оставалась в состоянии гражданской войны, поэтому шли боевые действия. Экономика же и политическая жизнь тем не менее пульсировали. Проходили различные спланированные визиты. Но случались и неплановые. Например, в Афганистане вдруг появился крупный американский бизнесмен А. Хаммер. И, что меня особо удивило, он приехал в советское посольство и пробыл там фактически весь день. Наш посол Николай Григорьевич Егорычев позвонил мне и пригласил приехать «для компании». Прибыв в посольство, я уже застал там Хаммера – он приехал раньше. Мы познакомились. Кроме помощника, с ним был еще сотрудник американского телевидения, который сопровождал его и делал телесъемки. Как позже оказалось, они были друзьями и их дома расположены по соседству. Хаммер был не по годам живым и разговорчивым. Фактически он вел всю беседу, которая длилась несколько часов, – вначале в гостевом зале за журнальным столиком (где ему поставили по его просьбе бутылку водки и рюмку – он периодически делал глоток водки и закусывал только хлебом), а затем беседа перекочевала в обеденную комнату. Затрагивались многие темы, но больше всего он говорил о России, о Советском Союзе. Возможно, потому, что с нашей страной он был связан чуть ли не с первых дней ее существования. Как мне показалось, он искренне гордился личным знакомством со многими нашими партийными и государственными деятелями. Кстати, он подарил мне свою большую книгу с дарственной надписью. В ней оказалось немало интересных фотографий. Например, подаренная ему Владимиром Ильичом Лениным. На лицевой ее стороне значилось: «Товарищу Арманду Хаммеру от В. Ульянова (Ленина)». Есть снимки с Хрущевым, Косыгиным, Громыко, Микояном, с Брежневым – два снимка, с Фурцевой, с советским послом в США Добрыниным, с Черненко, дважды – с Горбачевым. И еще ряд фотографий с советскими гражданами – медиками, учеными и т. д. Естественно, на фотографиях были Рейган, Картер, Тэтчер, Индира Ганди, Миттеран и другие. И везде рядом с ними, как правило, улыбающийся Хаммер. Но фотографии, связанные с Россией и СССР, занимают почти половину книги. Среди них есть и снимки, сделанные во время похорон Брежнева и Черненко. Разумеется, в Россию его тянет тоска отнюдь не по Родине, а по не свершившимся полностью программам выкачивания добра (хотя он и прихватил достаточно много, особенно произведений искусства), а также стремление и сейчас, даже в свои девяносто лет, пробить новые программы, например, в области химии (в США химические производства развивать не разрешают по соображениям экологической безопасности). Однако мне было совершенно неясно, зачем понадобилось такому деятелю в октябре 1988 года мчаться в пылающий Афганистан?!

Просто так эти люди не летают. Ясно, что движущей пружиной была корысть. Прилетел на своем лайнере, провел зондаж, оценил обстановку и улетел, сделав для себя выводы, прежде чем вкладывать деньги.

Встреча с Армандом Хаммером – один из многих небольших эпизодов в моей афганской эпопее. Конечно, главным содержанием моей афганской жизни было проведение военно-политических мероприятий.

В период моего пребывания в Афганистане был проведен целый ряд интересных и сложных операций с участием командующих 40-й армии генералов Генералова, Родионова, Дубынина, Громова и ряд операций с моим участием. Немало операций было проведено командармами Тухариновым, Ткачом и Ермаковым. Но это еще до меня.

Конечно, операция операции – рознь. Одни не оставили никаких воспоминаний. Другие же никогда не поблекнут. Для меня особо памятны операции в Кунарском ущелье, при штурме базы Джавара, на Парачинарском выступе, в районе Кундуза, западнее Герата (до базы Кокари-Шашари на иранской границе), в горном массиве Луркох, в районе Лашкаргаха, в провинции Кандагар и непосредственно за Кандагаром. Об операциях в Кунаре и штурме Джавары я уже рассказывал. Не менее интересны и все остальные, но я их описывать не буду, остановлюсь лишь на некоторых фрагментах операции в Кандагаре.

Длилась эта операция полгода (с апреля по октябрь 1987 года), и почти все это время я пробыл там. Надо было переломить обстановку, и мы этого добились. Причем операция включала в себя комплекс различных действий, и не только боевых. Что касается боевых, то они велись одновременно: в некоторых районах самого города, особенно у тюрьмы, в районе Черной площади, склада ГСМ и элеватора; южнее и особенно западнее города, вдоль дороги на Герат (наиболее острые схватки проходили в зеленой зоне южнее города); в районе кишлака Кишкинахуд, что около 50 километров западнее Кандагара, и у границы с Пакистаном – в районе населенного пункта Спинбульдак. Периодически вспыхивали боевые действия и в районе аэродрома, хотя он и хорошо охранялся, а вокруг него находились сплошные минные поля.

Мятежники были непримиримые. Особенно злая банда была у муллы Насима. Какие только подходы мы не делали, однако склонить его к мирному диалогу не удавалось. Поэтому были вынуждены принять решение: непосредственно в городе, на его окраинах, а также в зеленой зоне южнее и западнее Кандагара все банды – разгромить. Задача была очень сложной. Город живет, население большое, торговое общение с другими городами страны, а также с Ираном и Пакистаном нарушать нельзя. А банды выбить надо!

Что касается других районов, то там развязывались «узлы» значительно проще и, на мой взгляд, именно так, как это следует делать в условиях введения «политики национального примирения». Через военных разведчиков (ГРУ МО) или разведчиков КГБ мы устанавливали контакты с главарями банд и часто договаривались решить все вопросы без боя. Направляли туда материальную помощь – муку, рис, жиры, консервы, сахар, предметы первой необходимости, керосин, мыло и т. п. Во многие районы одновременно выезжали и медицинские группы, на месте осматривали практически всех жителей кишлака, которые приходили сами, и обеспечивали их лекарствами первой необходимости – антибиотиками, от кишечных заболеваний, валидолом, анальгином, йодом, зеленкой и, конечно, в большом количестве аспирином. Эти медицинско-гуманитарные отряды имели колоссальный успех. В ряде районов мы строили мосты, дороги и даже колодцы: пробивали артезианские скважины, ставили автономные дизельные двигатели, которые и качали воду, и одновременно раскручивали генераторы, дающие электроэнергию. Для темного, отсталого кишлака это было настоящей революцией. Неспроста наших мастеров, хоть они и православные, на Джирге нескольких кишлаков, например в Кишкинахуде, объявляли святыми. Советские воины вместе с афганскими специалистами провели грандиозную работу по восстановлению линии электропередачи от Кандагара до гидроэлектростанции, построенной вместе с плотиной и водохранилищем в верховьях реки Гильменд неподалеку от большого волостного кишлака Мусакала. Главным организатором и руководителем этой стройки был полковник Анатолий Семенович Козин. Этот удивительный человек постоянно бурлил, заражал своей энергией всех окружающих, вносил инициативные разумные предложения. К тому же он безупречный исполнитель, доступный, общительный, корректный, но самое главное – одаренный организатор, неповторимый воин исключительного мужества и настоящий патриот своего Отечества. Он решал многие вопросы и часто – самостоятельно. Но эпопея с высоковольтной линией электропередачи была по-своему уникальной. Если бы банды не подрывали ночами огромные железобетонные стойки, несущие толстые медные провода, привезенные из Алма-Аты, то работа была бы завершена и две мощные текстильные фабрики шерстяных и хлопчатобумажных тканей с ультрасовременным оборудованием были бы запущены. А это стало бы огромным вкладом в развитие экономики Афганистана. Но оппозиция не смогла смириться с тем, что с помощью советских воинов произойдет оживление экономики, а следовательно, и улучшение жизни народа. Поэтому главари «Альянса семи» делали все, чтобы сорвать эти работы. До сих пор удивляюсь, как вообще остались живы наши самоотверженные воины вместе с полковником Козиным. Конечно, я их на верную смерть не посылал, но то, что их многомесячная работа в пустыне была сопряжена с колоссальным риском, – это факт.

Между прочим, именно благодаря инициативе и незаурядным организаторским способностям наших людей на окраине Кандагара был собран и смонтирован полевой асфальтовый завод, присланный из Советского Союза. Этот завод производил продукцию в достаточном количестве, и мы быстрыми темпами вели асфальтирование улиц Кандагара. Это было необходимо не только с точки зрения эстетики современного крупного города, но и с военных позиций. Дело в том, что в грунтовых дорогах моджахеды ночами свободно устанавливали противотанковые мины и даже фугасы, искусно маскируя свою «работу». Поэтому хоть с наступлением рассвета наши саперы под прикрытием боевых подразделений ежедневно осматривали все основные улицы города и очищали их от взрывоопасных предметов, но иногда и пропускали одиночки, а они оказывались роковыми для первой же машины. Покрытие же улиц асфальтом исключало незаметное минирование. Правда, мятежники тут же стали использовать другие виды диверсий, но, безусловно, наши действия их максимально ограничивали.

Мне часто задавали один и тот же вопрос: почему в Кандагаре так затянулись боевые действия? Причина была одна: не допустить излишних жертв – и наших воинов, и солдат афганской армии, и, конечно, населения. Поэтому шаг за шагом мы постепенно затягивали кольцо над мятежными зонами.

К нам в Кандагар приезжали практически представители всех основных служб Министерства обороны СССР. Однажды с группой различных специалистов прибыл командующий ракетными войсками и артиллерией Сухопутных войск Владимир Михайлович Михалкин. Мы предложили ему побывать в районе боевых действий, с чем он охотно согласился, а потом и убедился, что условия в Кандагаре были крайне тяжелыми. При нем тоже случались различные «картинки», например, стрельба кочующего, с приглушенным выстрелом, миномета. Южнее Кандагара, рядом с зеленой зоной, у афганцев находилась система колодцев (керизов), соединенных между собой хорошими, приспособленными для хождения почти в рост человека ходами сообщения. Вот из этих колодцев и постреливали два-три миномета, постоянно меняя позиции и создавая тем самым видимость массовости. Но самое интересное то, что невозможно было точно засечь место, откуда производился выстрел. Причиной тому было максимальное приглушение звука выстрела (раздавалось типа чиха). Оказывается, стреляли на значительной глубине, к тому же в казенник миномета наливалось немного воды (до жала, на который накалывается капсюль вышибного патрона опущенной в ствол мины) – она частично поглощала звук и абсорбировала в значительной части дым, образованный при выстреле.

Расставленная нами батарея звуковой разведки, к сожалению, из-за значительного количества других шумов не могла запеленговать стреляющий миномет такого типа. И все же как непримиримые ни сопротивлялись, но к осени 1987 года непосредственно в Кандагаре и в подавляющем большинстве уездов провинции обстановка коренным образом изменилась к лучшему. Даже первый губернатор провинции Сахраи в откровенной беседе сказал, что не верил, будто обстановку можно изменить. В городе стало спокойно. Все магазины-дуканы заработали. На базаре (а это основной барометр социально-политической и военной обстановки) с утра до вечера полно народу. Очевидно, не веря этому, в Кандагар (как мне позже рассказал губернатор) прибыл американец, видимо разведчик. Он договорился с Сахраи встретиться. Рассказывая американцу, как было и как стало, губернатор видел, что собеседник не верит ему, и прямо спросил об этом: – Мне кажется, вы не верите во все то, что я рассказываю… – Откровенно говоря, есть сомнения, – признался американский гость. – Так вот, чтобы рассеять эти сомнения, предлагаю вам вместе со мной пройтись по городу, поговорить с любыми встречными людьми, посетить несколько дуканов и обменяться впечатлениями с их хозяевами. Тогда у вас сложится объективная картина. – Да нет, – ответил американец и положил ноги на журнальный столик, за которым они сидели. Видя, что губернатор с удивлением смотрит на его ноги, американец промолвил: – Извините, но я чертовски устал… – Да нет, ничего! Можете положить на стол все четыре ноги. На что американец ответил «благодарной» улыбкой. Проведение в жизнь «политики национального примирения» поставило оппозицию в сложное положение. И хотя эта политика не нашла в ее рядах поддержки, а, наоборот, после шока и мощного давления своих хозяев (в первую очередь США и Пакистана) она перешла к более жестким шагам, – все-таки ростки мирной жизни пробивались, появлялись «зоны мира», которые в связи с прекращением боев находились на льготном обеспечении правительства. Конечно, «политика национального примирения» имела бы еще большие результаты даже в условиях непрекращающихся действий непримиримой оппозиции, если бы все партийные и государственные деятели выкладывались бы так, как это делал Наджибулла, министр племен и народностей Лаек, министр внутренних дел Гулябзой, министр энергетики Пактин. И все же оппозиции стало ясно, что может прийти конец и ей, а значит, надо немедленно выступить с альтернативой. В связи с этим опять был поднят на щит вопрос, который будировался еще с 1980 года, но потом заглох, – о создании афганского альтернативного правительства, в которое войдут только оппозиция и ее сторонники.

Если в начале 1980-х годов речь шла о создании правительства в изгнании, то теперь было решено сделать это на территории Афганистана, не в изгнании, а у себя дома. Это могло прозвучать, к тому же оппозиция рассчитывала, что оно будет признано ООН и войдет в АСЕ в качестве равноправного члена, а также это правительство будет представлено во всех основных международных органах. Разумеется, все это требовало дополнительных материальных и финансовых затрат. Но игра стоит свеч и финансовых затрат. И США, как и другие союзники по афганской проблеме, начали подталкивать «Альянс семи» к активным действиям, поощряя одновременно их в финансовом плане.

Возник вопрос о месте размещения такого правительства. Конечно, желательно было расположить новую столицу в таком месте, куда можно было бы в любой момент «дотянуться» союзникам с целью оказания помощи. Такими городами могли быть Джелалабад, Хост и Кандагар. С давних времен в Джелалабаде находилась резиденция короля. Поэтому этот город считался второй столицей страны.

Однако рассчитывать на Джелалабад было опасно, так как здесь стояла значительная группировка правительственных войск, да и близко располагался Кабул, откуда могли быстро подойти необходимые резервы. Поэтому если даже советские войска и уйдут, закрепиться здесь оппозиции будет очень сложно, что, кстати, в последующем и подтвердилось. Когда 40-я армия полностью оставила Афганистан, оппозиция, сосредоточив у границы крупные силы, с помощью и при непосредственной поддержке пакистанских войск провела генеральное наступление с целью захвата Джелалабада. Однако ее многомесячные бои с правительственными войсками закончились полным провалом планов оппозиции, а вместе с ней и планов США и Пакистана.

Сосредоточить основные усилия на Кандагаре было тоже рискованно. Во-первых, он расположен все-таки на значительном удалении от центра страны; во-вторых, там менее зависимые от Пакистана племена и, в-третьих (что самое главное), в течение лета 1987 года после проведенной здесь многомесячной операции обстановка основательно изменилась в пользу кабульского правительства.

Таким образом, оставался только Хост. Он, правда, значительно меньше по размерам и по количеству населения, но расположен во всех отношениях очень выгодно: вблизи границы; блокирован со всех сторон на десятки и сотни километров враждебными Кабулу племенами; имеет вполне приличный аэродром, а гарнизон небольшой, и местные правители еле-еле держатся, так как находятся на голодном пайке. Продовольствие, боеприпасы, горючее и другие запасы здесь всегда на исходе, а их доставка производится только по воздуху и в ночное время. Окончательно решив сделать ставку на Хост, оппозиция начала форсированную подготовку к действиям. Сооружения базы Джавара были разрушены, однако расположение ее в отношении местности было очень удачное. К тому же из разрушенного кое-что использовать было можно. Поэтому оппозиция решила восстановить базу. Кстати, этим шагом они решали и военно-политическую задачу – в своей пропаганде могли сводить к нулю победы, одержанные правительственными войсками весной 1986 года. Получив от нашей разведки достоверные данные о замыслах оппозиции, мы поняли, что возникшая в связи с ними проблема сливается с другой нашей проблемой – капитальным завозом в Хост всех видов запасов. Предварительный расчет показывал, что доставить необходимо около 25 тысяч тонн грузов. Поскольку аэродром тяжелые самолеты не принимал, небольшими транспортными самолетами эти грузы пришлось бы возить более двух лет, тем более что в Хост можно было летать только ночью. Напрашивался один вывод – проводить колонну. При этом могло быть два варианта. Первый: Кабул— Парачинарский выступ – Хост; второй: Кабул – Гардез – Хост. По первому варианту мы уже ходили войсками в феврале – марте – апреле 1986 года и имеем тяжелый опыт. А если теперь проводка начнется в ноябре, когда здесь уже пойдет дождь со снегом, то такой поход сам по себе уже будет не из легких. А ведь еще на каждом шагу банды мятежников… Второй вариант более приемлем: предварительно все имущество и колонны сосредоточить в Гардезе, а затем сделать бросок на Хост – это всего около 70 километров. Правда, тут могли возникнуть серьезные препятствия. Главное из них – непримиримая позиция племен, проживающих от Гардеза до Хоста. В первую очередь это наиболее многочисленное и агрессивное племя джадран во главе с Джелалуддином – основным полевым командиром всего этого района. Фактически все племена подчинялись ему. Первоначально мы надеялись уговорить Джелалуддина и через него – племя джадран (если оно согласится, то остальные последуют его примеру) пойти на компромисс – они открывают дорогу, а мы беспрепятственно завозим все необходимое в Хост и в знак благодарности снабжаем племена вдоль дороги, прежде всего, естественно, племя джадран, всем необходимым для жизни и быта. Затем, в зависимости от договоренности, дорога будет открыта и станет охраняться племенем джадран совместно с правительственными войсками или только последними, либо племя джадран закроет дорогу снова – до следующей договоренности.

Как и в других случаях, мы уже в сентябре стали искать через разведчиков контакты с Джелалуддином. Одновременно приступили к подготовке операции с привлечением значительного количества сил армии Афганистана и советских войск. Непосредственное руководство операцией было возложено на командующего 40-й армией генерал-лейтенанта Б.В. Громова и министра обороны ДРА генерал-полковника Шах Наваза Таная. Операция получила название «Магистраль».

Учитывая исключительное значение операции в политическом отношении, мы все детально разобрали с Наджибуллой. Было решено, что мы предпримем все необходимые меры к тому, чтобы договориться с племенами и в первую очередь с племенем джадран и лично с их предводителем Джелалуддином о мирном разрешении проблемы – кровь никому не нужна, и никто не намерен посягнуть на свободу племен. Но если вдруг этот вариант не получится, то мы начнем проводить боевую операцию по деблокированию дороги на Хост и самого города Хост. При этом учитывался один важный фактор – в ноябре в Кабуле планировалось провести Лойя Джиргу, которая обсудит «политику национального примирения», утвердит программу дальнейшего государственного строительства, изберет президента республики. Фактически сроки операции и Лойи Джирги совпадали.

Но возникали «ножницы»: с одной стороны, проводится «политика национального примирения» и необходимость ее будет подтверждена на Лойе Джирге, а с другой – ведутся широкомасштабные боевые действия вдоль магистрали Гардез – Хост. Чтобы избежать политических теней, решено было идти по следующей схеме. До начала открытия Джирги и начала боевых действий попытаться договориться с Джелалуддином о мирном исходе проводки колонн. В случае же непримиримой его позиции – начать проведение операции «Магистраль». И проводить ее в два этапа: первый (до Джирги) – по захвату перевала Сатыкандав, что в 15 километрах юго-восточнее Гардеза, затем сделаем паузу в две-три недели, в ходе которой Лойя Джирга призовет племена этого района пойти по мирному пути и пропустить колонну машин в Хост, тем более что одновременно предполагается гуманитарная помощь этим племенам. Если эти призывы не достигнут цели, будем проводить операцию до победного конца. Но и на второй этап операции тоже должна дать санкцию Лойя Джирга. Это в политическом отношении было очень важно.

Конечно, такая схема несколько затягивала операцию, но другого выхода не было. Политические мотивы требовали этого. Важно, чтобы Лойя Джирга могла себя продемонстрировать как миролюбивый стабилизационный орган. Кроме того, на мой взгляд, даже неискушенному должно стать ясным, что в случае нашего захвата перевала Сатыкандав исход операции будет уже предрешен (перевал доминировал над всей местностью до Хоста включительно). В конце сентября мне доложили, что в первой декаде октября можно будет встретиться с посланцем Джелалуддина. В установленное время я прилетел в Гардез. Разведчики доложили, что с наступлением темноты они приведут посланца в дом, стоящий рядом с нашей 56-й десантно-штурмовой бригадой. Мы отправились в назначенный пункт. Я строго предупредил разведчиков, чтобы не вздумали обыскивать моего будущего собеседника: этим действием можно сорвать все. Разумеется, организовать такую встречу было не просто, и, прождав несколько часов, я уже начал было терять надежду. Однако он пришел. Встреча состоялась ночью. Разговор был деловой, в ровном тоне. Собеседник оказался близким родственником Джелалуддина, а это много значило. Мы обсудили буквально все возможные вопросы. Наконец, договорились, что встречаемся с ним через два дня: он должен принести ответ. Однако перед расставанием собеседник как бы между прочим заявил, что от Джелалуддина зависит не все – важна позиция авторитетов племен и решение вождей оппозиции. В ответ я сказал ему, что мы считаем первым авторитетом в этом районе именно Джелалуддина (надо было потрафить Джелалуддину) и поэтому многое зависит именно от него. Одновременно попросил передать, что мы готовы обеспечить племена всем необходимым. Два дня вместе со своими офицерами из Оперативной группы я потратил на детальную рекогносцировку района, а в условленное время вновь ждал «визита» своего нового знакомого. Он прибыл, как и обещал, но был весьма мрачен и неразговорчив. Я понял, что он принес отрицательный ответ. Мой собеседник долго молчал, а затем стал выдавливать из себя короткие фразы. Я деликатно остановил его и спросил в лоб: «Да или нет?» Он подумал и с трудом сказал: «Нет». Я попросил передать Джелалуддину, что очень сожалею, но мы вынуждены провести колонны с применением силы. И мы сделаем это, независимо от привлеченных оппозицией отрядов, то есть все сомнем. В Хосте дети, женщины и старики без продовольствия. Мы обязаны им помочь. Но если Джелалуддин одумается, то мы готовы продолжить разговор о мирном пути. На этом расстались. А приблизительно через месяц, когда началась операция «Магистраль», мне сообщили, что моего собеседника из племени джадран прилюдно судили и убили за общение с неверными. Очевидно, его встречи с нами стали достоянием многих, что могло вызвать возмущение, и в результате последовала казнь бедняги, хотя на роль «посланника» его определили главари. В назначенное время 23 ноября 1987 года начался первый этап операции. Когда перевал Сатыкандав был захвачен, я прилетел в район боевых действий, и из Гардеза отправились на передний край. По пути я заехал на объединенный командный пункт и посетил генералов Б. Громова и Ш. Тани. Они дали мне подробную справку, что уже сделано и что еще предстоит сделать. Детально изложили все по карте и объявили план их дальнейших действий.

Перевал расположен на высоте приблизительно 2800 метров. Здесь как бы «сталкивались» массивы гор: с востока – Логаригар, с запада – Гумбархулегар. Преодолев высшую отметку, наши БТР пошли легко, так как дорога стала спускаться вниз. Слева возвышались отвесные скалы, справа – обрыв. И вдруг справа у дороги увидели хорошую смотровую площадку. Мы остановились, да и ехать дальше было нельзя, поскольку местность обстреливалась. С площадки открывалась чудесная панорама: горы причудливых форм, местами – хвойный, хоть и не густой, но лес. На вершине лежал снег. Дорога, извиваясь, бежала вниз, и видно ее было километров на десять – двенадцать. Кое-где к ней прижимались небольшие кишлаки, однако без признаков жизни. Я спросил у наших товарищей: а что с населением? Мне ответили, что Джелалуддин приказал всем уйти в горы. Пожалуй, в этих условиях это правильно – не будет напрасных жертв. Мне было ясно, что стоит подать команду – и войска покатятся вниз, к Хосту. Но пока все стояло. С конца ноября в Кабуле начала заседать Лойя Джирга. Надо отметить, что этот шаг (с паузой в операции) имел для Наджибуллы большое значение. Он лично выглядел на Джирге как истинный и мудрый миротворец. Лойя Джирга в первые же дни своей работы делегировала министра по делам племен и народностей Лаека в Гардез с целью провести переговоры с племенами и избежать кровопролития. Чем он и занимался. Однако – безуспешно. Операцию пришлось продолжить, теперь уже с учетом решений Лойя Джирги, которая отдала распоряжение афганской армии деблокировать Хост и провести туда колонны с продовольствием и другим имуществом для спасения населения от голода. Естественно, операция проводилась совместно с советскими войсками.

Подробно эта операция изложена у Б. Громова в книге «Ограниченный контингент». Однако я хочу отметить, что эта операция по своим масштабам, размаху, участвующим силам и особенно по военно-политическим результатам относится к числу наиболее крупных и знаменательных операций. Накануне нового, 1988 года в Хост пришла первая колонна с продовольствием, а 19 января из Хоста в Гардез вернулась колонна, которая отвезла туда последнюю тысячу тонн груза. На следующий день мы начали снимать войска с блока дороги, мятежники вслед за нами тут же выставляли свои посты и закрывали дорогу вновь.

Теперь мы уже верили, что вопрос о выводе наших войск из Афганистана приобрел материальное выражение, – до нас доходили слухи, что идут консультации между государствами, что по этому поводу готовится соглашение с различными приложениями, что к этой проблеме будут подключаться и органы ООН. В начале 1988 года у нас в рабочем порядке фактически были согласованы все вопросы по выводу. В принципе вся группировка 40-й армии делилась ориентировочно на две равные части, каждая из них составляла около 50 тысяч личного состава. В начале апреля 1988 года министр обороны СССР генерал армии Д.Ф. Язов прислал директиву, в которой определялись все вопросы, связанные с организацией и обеспечением вывода войск. В том числе указывалось, что все войска выводятся за 9 месяцев. Первый этап вывода – с 15 мая по 15 августа 1988 года, второй – с 15 ноября 1988 года по 15 февраля 1989 года. То есть на каждый из этапов давалось по три месяца и на перерыв между ними еще три месяца. Практика же показала, что мы способны были решить эту задачу и в более сжатые сроки. Но надо было время, чтобы власть и народ в целом могли адаптироваться в условиях, когда советские войска ушли. В середине апреля 1988 года меня вызвали на заседание комиссии Политбюро ЦК КПСС, где я докладывал готовность войск 40-й армии к выводу и способность армии Афганистана защитить независимость страны. Заседание вел председатель комиссии Шеварднадзе. Он же и особенно Яковлев проявляли исключительную активность в обсуждении проблем. Но в итоге все улеглось. Однако по двум вопросам решение было принято в сложных условиях. Шла речь о способности афганской армии защитить власть и народ от агрессивных действий банд оппозиции. Вполне естественно, что под давлением Наджибуллы и его соратников в нашем Политбюро сложилось впечатление, что мы, советские воины, нанесли недостаточное поражение мятежникам, а поэтому возможности правительственных войск защищаться сомнительны. Отсюда вывод: в оставшееся время пребывания частей 40-й армии в Афганистане постараться нанести поражение наиболее опасным группировкам противника (и в первую очередь Ахмад Шаху Масуду). Мне совершенно ни к чему было разжигать эту дискуссию, к примеру, таким заявлением: «Правительственные войска способны защищать власть, а если кто-то думает иначе, то заблуждается». Вполне понятно, что это взорвало бы ситуацию, хотя соответствовало действительности и было подтверждено жизнью (почти три года они держались без наших войск). Поэтому я говорил уклончиво: «Будут приняты меры». Второй вопрос – об участии корреспондентов средств массовой информации СССР и всех представленных в Афганистане государств. Причем вопрос не стоял: участвовать им или не участвовать, ибо всем было ясно, что такое событие должно широко освещаться.

Но проблема состояла в обеспечении их безопасности. Если в пунктах дислокации, которые покидались нашими частями, а также в районах ночевок или у государственной границы безопасность обеспечивалась с высокой гарантией, то во время движения колонн – а все журналисты хотели следовать с колоннами – сделать это было сложно. Журналисты, не имея оружия и средств защиты, при первом же нападении любой банды станут первыми жертвами. Тем более что мы уже имели в этом плане не один горький опыт.

Когда дебаты подходили к концу, обратились с вопросом ко мне: а как вы считаете? Я ответил:

– Дело добровольное. Все будут предупреждены о возможной опасности. В случае нападения банды каждый должен выполнить команды командира подразделения, с которым следуют корреспонденты. За свою жизнь каждый отвечает лично. Кто опасается – может поприсутствовать при проводах и на госгранице, куда мы постараемся перебросить желающих.

Я высказался за такой вариант, чувствуя, что вывод войск будет все-таки безопасным. Кроме того, имел в виду, что почти всем корреспондентам мы все-таки сможем выдать бронежилеты.

Со мной согласились.

Решение о выводе войск не принималось просто так, «арифметически». Учитывалась военно-политическая обстановка в стране в целом и в каждой провинции отдельно. Особенно важно было представить, где конкретно противник предпримет после ухода советских войск свои первые удары с целью захвата соответствующих городов. Эти удары надо было во что бы то ни стало парировать силами правительственных войск. А кое-где, если эти города не имеют большого значения для страны, можно было бы и закрыть глаза на то, что там происходит (другого решения не могло быть).

Направления, представляющие особую значимость, например – Джелалабад – Кандагар, заблаговременно (до вывода советских войск) максимально усиливались. Туда перебрасывались дополнительно армейские части правительственных войск, боевая авиация, направлялось пополнение для доукомплектования частей гарнизонов, увеличивались не менее чем на три месяца материальные запасы, подавались боевая техника и вооружение (особенно БТР, БМП, артиллерия). Шла большая организаторская работа, и мы выкладывались максимально, не зная покоя ни днем ни ночью, – строилась оборона, проводились тренировки.

На первом этапе наши войска были выведены: на востоке страны – из Асадабада, Джелалабада, Гардеза и Газни; на юге – из Кандагара и Лашкаргаха; на севере и северо-востоке – из Файзабада и Кундуза. Конечно, не обходилось без излишнего напряжения и даже скандальных ситуаций.

Например, на третий день после ухода всех наших частей из Джелалабада местные военные и административные органы доложили Наджибулле, что их группировка войск совершенно не имеет боеприпасов, а переданная им от советских частей бронетанковая техника и артиллерия неисправны. Разумеется, я немедленно вылетел в Джелалабад вместе с теми, кто передавал все это имущество, и с документами о приеме техники, вооружения и запасов, которые были подписаны теми, кто теперь докладывает, что якобы ничего этого нет, а то, что есть, – неисправно. Цель таких нечестных докладов была ясна: если вдруг мятежники перейдут в наступление и добьются успеха, то это можно будет объяснить тем, что у правительственных войск якобы не было боеприпасов. Конечно, я в самых жестких формах навел должный порядок и потребовал от местного руководства письменного заверения президента Наджибуллы, что вкралась досадная ошибка и что у них имеется все, в соответствии с утвержденными планами и договоренностями.

Обострилась обстановка и в Кандагаре. Новый командир корпуса генерал-лейтенант Улюми (он же губернатор) потребовал, чтобы ему доставили авиацией десять БМП и большое количество боеприпасов к артиллерии. Пришлось заново выбрасывать на аэродром Кандагара нашу комендатуру, чтобы она обеспечивала прием наших самолетов, а также необходимое количество боевых подразделений, которые бы охраняли в этот период аэродром, самолеты и комендатуру.

Еще тяжелее развернулись события в Кундузе. В результате предательства небольшая банда пришла из Ханобада и буквально на второй день после ухода нашей 201-й мотострелковой дивизии захватила город, хотя гарнизон правительственных войск в Кундузе был в три раза больше. Банда не просто захватила город, а постреляла весь актив, разрушила и подожгла многие здания, в том числе мечеть, грабила и насиловала. Буквально за сутки город преобразился.

Пришлось с группой офицеров и ротой мотострелков вылететь в Кундуз. В течение ночи мы организовали управление всеми правительственными частями, подготовили их к боевым действиям, а с утра нанесли по банде удар. И хотя он был несколько вялый, однако в течение дня город удалось очистить и даже несколько десятков мятежников взять в плен.

Таким образом, в период вывода наших войск в жизни афганского народа и его армии на первом этапе не все проходило гладко.

Зато советские войска вышли без царапины. И нигде даже не было попытки организовать обстрел наших колонн, а тем более напасть на них. Прощание же афганцев с нашими воинами было просто трогательным.

В первый день выхода войск из своих гарнизонов я был в Джелалабаде. Там располагались 66-я отдельная мотострелковая бригада и 1-я бригада специального назначения Главного разведывательного управления Генштаба. Кроме того, здесь же, на аэродроме, располагался и небольшой авиационный гарнизон. Он включал в себя не только самолеты и вертолеты, перелет которых был спланирован отдельно, но и значительную часть наземного эшелона, куда входили различные подразделения обслуживания. Все они, конечно, шли с общей колонной под прикрытием боевых частей. Все, что было в Джелалабаде (и, естественно, по соседству – в Асадабаде), переходило в Кабул и располагалось там в специально отведенном районе неподалеку от кабульского аэродрома. Имелось в виду, что с утра 16 мая часть войск кабульского гарнизона и все те, кто подошел 15 мая в Кабул, тронутся на Термез. Набиралось несколько тысяч. А поскольку все машины шли в колонне по одной дороге, то выход войск из Кабула занял около пяти часов. Вообще церемония вывода наших войск приобрела не просто торжественный, а величественный характер. В Джелалабаде, в военных городках только населения собралось более 15 тысяч человек. Были здесь и военные, и местные авторитеты, и местные власти. Проводились митинги. Теплые речи с обеих сторон: мы клялись, что в беде Афганистан не оставим, а афганцы клялись, что будут дружбе вечно верны и с помощью Советского Союза укрепят демократические свободы. К сожалению, ни того ни другого не получилось: с 1992 года по решению Ельцина мы Афганистан вообще бросили, а «демократией» стали заниматься фундаменталисты – с помощью талибов они вообще разрушили страну.

И на всем движении колонн до Кабула во всех кишлаках устраивались теплые встречи и проводы колонн.

А в Кабуле творилось что-то необыкновенное. Далеко не в каждый праздник на улицах города было так много разряженной публики. При выходе из города воинов Советского Союза провожали лично президент Наджибулла, все Политбюро ЦК НДПА, все правительство, многие общественные организации. Около ста тысяч жителей пришли, чтобы в торжественной обстановке проводить советские войска. А по самому городу во время движения войск возникали импровизированные митинги. Повсюду море цветов, кругом лозунги на русском и афганском языках, флаги и флажки, музыка, разодетый народ. Я вспомнил города и народ в дни праздников.

Да, хоть многие из нас и разной веры, но породнились с афганцами капитально, а дружба наша скреплена кровью. И какие бы испытания наши народы ни прошли в последующем, эта дружба не будет забыта никогда. Хотя, забегая вперед, могу сказать, что лидеры наших стран менялись, и чем дальше, тем хуже, что, конечно, бросало тень на наши народы.

На выходе из города была найдена удобная площадка, где можно было построить огромную трибуну-шатер для руководства страны, разместить большой оркестр и несколько тысяч горожан. В назначенное время приехал Наджибулла. Все его ждали у трибуны. В числе приглашенных был Чрезвычайный и Полномочный Посол Советского Союза в Афганистане и руководящий состав посольства, командующий 40-й армией, Военный совет и основные начальники армии, представительство Советского Союза в Афганистане – от ЦК КПСС, Минобороны, КГБ, МВД и др., Главный советский военный советник в Афганистане и его основные заместители, представители общественных организаций СССР в Афганистане. Кроме того, на трибуне присутствовало много иностранцев, а также все представительство от ООН во главе с генералом Раули Хельминеном – руководителем комиссии ООН, осуществляющей наблюдение за выводом советских войск, и Беноном Севаном – помощником Генерального секретаря ООН Диего Кордовеса. Мы с Севаном капитально подружились, и он меня снабжал достаточно ценной информацией в отношении линии США и Пакистана, критикуя их и прогнозируя, к чему могут привести нарушения Женевского соглашения. А учитывая, что Севан был родом с Кипра, то можно представить, каких трудов ему стоило не обнаружить свое истинное отношение к американцам и соблюсти официальное лицо ООН. Гостевые трибуны примыкали к центральной, где располагались руководители Афганистана и видные фигуры Советского Союза (посол и т. д.). Но в целом торжественность обстановки достигла такого уровня, что описать ее действительно невозможно. И то, что будет говориться об этом ниже, это лишь схематичное изложение того, что происходило на самом деле. Когда все было готово, прозвучали фанфары, после чего было четко объявлено: – Перед народом Афганистана и перед советскими воинами в Афганистане выступает президент Республики Афганистан – Наджибулла! Наджибулла выступал в свойственной ему манере – страстно и ярко, часто не дожидаясь полного перевода своих слов. Говорил о том, почему советские войска пришли в Афганистан, что у них не было других целей, кроме примирения афганцев, которые затеяли борьбу за власть, а для СССР не безразлично, что творится у его соседей. Что только по неоднократной и настоятельной просьбе Советский Союз согласился ввести свои войска, но при условии, что он не будет вести боевых действий в Афганистане, и афганский народ благодарен Советскому Союзу за то, что он откликнулся на эти просьбы. Однако оппозиция спровоцировала боевые действия, в результате чего погибло много афганцев и русских, а этого могло и не быть, если бы мира хотели США, Пакистан и оппозиция – «Альянс семи». Именно на их совести сотни тысяч погибших людей и миллионы беженцев, которые скитаются сегодня по земле и не могут вернуться к своему очагу. «„Политика национального примирения“ внесла коренные изменения в нашу позицию – мы за мир на любых условиях и, в первую очередь, с проведением всеобщих открытых выборов под наблюдением ООН, – говорил Наджибулла. – Сейчас советские войска уходят. Кое-кто старался обвинить их в дестабилизации обстановки. Сегодня советский солдат уходит к себе домой. Ему ничего от Афганистана и афганского народа не нужно. Он сделал все, чтобы помирить нас. И не он виноват, что не все получилось. Теперь он будет смотреть из Советского Союза, как мы это сделаем сами во имя народа. Мы, мусульмане».

В таком духе Наджибулла выступал минут сорок с переводом. Речь его прерывалась аплодисментами. Затем была дана команда на движение. А колонны уже растянулись на несколько километров по всему городу. Первой пошла колонна 1-й бригады спецназа полковника Старикова. Я прекрасно знал его солдат и офицеров в бою. Уставшие, даже изнеможенные, всегда настороженные, гимнастерка мокрая, по лицу бегут ручейки пота с грязью, как правило, все в пыли и, конечно, небритые. Такими я их видел во время боя. А сейчас на БТРах сидели красавцы бойцы-молодцы, чистые, румяные. Все улыбаются. Одежда выглажена. Белоснежные подворотнички, у всех на груди награды – залюбуешься. Все без исключения машины (боевые или транспортные) были в цветах. Вообще прощание с советскими солдатами было трогательным, а с такими героями – тем более. Я искоса поглядывал на Наджибуллу. Он, как и другие, постоянно помахивал рукой и говорил: «Какие солдаты, какие солдаты!» Явно было видно, что он переживал. Это заметил и Юлий Михайлович Воронцов, наш посол.

Генерал Б.В. Громов, естественно, постоянно отлучался к своему пункту управления, через который он поддерживал связь со всеми колоннами и со всеми заставами, находящимися на маршруте следования до Амударьи.

В это же время часть руководства страны и представители СССР и ООН находились на Гератском направлении, через которое выводили группировку войск из Кандагара и Лашкаргаха. Яркими свидетельствами, которые характеризовали вывод наших войск из Афганистана, стали выступление Наджибуллы в июне в ООН и донесение советского посла в Афганистане и руководителя Оперативной группы Минобороны СССР в Афганистане по этому поводу.

Президент Наджибулла, в частности, заявил:

«Гибкость теперешнего руководства Афганистана включает также его решение отказаться от монополии на власть, введение парламента на основе партийного соперничества и представление всех политических, социальных и экономических прав и привилегий тем, кто возвращается». Предпринимаемые меры могли бы привести к положительному сдвигу в деле урегулирования «афганской проблемы» мирным путем, однако все они носили половинчатый характер, да и противоположная сторона (Пакистан и США) продолжала откровенно нарушать Женевские соглашения. Вооруженная оппозиция, пользуясь поддержкой своих покровителей, пошла на обострение ситуации в стране. После сокращения численности советских войск в Афганистане и отвода некоторых афганских воинских частей от границы с Пакистаном она создала там свои базы. Конкретные факты нарушения Пакистаном Женевских соглашений за несколько месяцев были изложены в многочисленных нотах МИДа Республики Афганистан, представленных в миссию ООН в Кабуле. Основными нарушениями являлись оказание Пакистаном помощи афганской оппозиции в подготовке мятежников в учебных центрах и лагерях, их формирование и снаряжение, а иногда и прямое участие пакистанских военнослужащих в переброске вооружения и боеприпасов на территорию Афганистана. После завершения первого этапа вывода ОКСВ резко увеличилось количество перебрасываемых в Афганистан караванов с военными грузами. Только в сентябре – октябре на его территорию прибыли 172 крупных каравана с оружием, предназначенным для активизации боевых действий против госвласти. Характерно, что переброски караванов и отрядов мятежников осуществлялись с разрешения пакистанских властей, которые выдавали специальные пропуска на автотранспорт и утверждали списки личного состава направляющихся в Афганистан. Для пополнения запасов стрелкового оружия и боеприпасов оппозиция переправляла в Пакистан захваченное у афганских частей тяжелое вооружение, где его обменивала или продавала пакистанским властям. По данным советских спецслужб, неоднократно отмечалась переброска мятежников, оружия и боеприпасов к афганской границе на автомашинах ВС Пакистана. Так, в конце сентября пакистанские ВС доставили в район Парачинар из Пешавара около четырех тысяч реактивных снарядов, которые впоследствии были переброшены в провинции Кабул, Логар, Пактия. После подписания Женевских соглашений руководство оппозиции при помощи властей Исламабада взяло курс на всяческое воспрепятствование процессу возвращения афганских беженцев на родину, привлекая для этого пограничников, отряды малишей и мятежников. Особенно частыми были случаи насильственных действий по отношению к беженцам в районах пограничных пунктов Ланди – Котал, Тери – Мангал и Чаман. Кроме того, в лагерях беженцев в Пакистане с ведома и при участии властей Исламабада была развернута активная пропагандистская деятельность по пресечению переселенческих настроений, вплоть до запугивания и публичных расправ. Поэтому, несмотря на усилия Афганистана по приему беженцев (развертывание сети палаточных городков, подготовка гостиниц, организация медицинского обслуживания и питания, выделение крупных финансовых средств в основном за счет безвозмездной помощи СССР), количество семей, возвращающихся из Пакистана, практически не увеличилось. При этом необходимо отметить, что около 80 процентов беженцев вернулись в Афганистан, минуя пограничные пункты.

Прямым нарушением Женевских договоренностей являлось также предоставление Пакистаном средств массовой информации для выступления ведущих лидеров оппозиции. В Пешаваре, Исламабаде и Кветте неоднократно организовывались крупные пресс-конференции и митинги с участием зарубежных журналистов. При штаб-квартирах мятежников продолжали действовать издательства, выпускающие агитационно-пропагандистскую литературу, которая впоследствии перебрасывалась в Афганистан.

Не прекратилась засылка на его территорию иностранных советников и специалистов для оказания помощи вооруженным отрядам мятежников. Например, отмечалось, что в провинциях Бамиан, Вар-дак, Урузган и Газни активно действовали арабские советники, в провинциях Кунар, Нангархар, Пактия и Пактика – пакистанские военные специалисты. Наиболее весомую материальную, финансовую и советническую помощь мятежникам на территории Пакистана в это время оказывали Саудовская Аравия и США. Материальная и финансовая помощь США предоставлялась не только ИПА (Г. Хекматияр), но и другим партиям, входящим в «семерку». Подтверждением этому может служить тот факт, что во время нахождения делегации оппозиции в Вашингтоне (6—10 ноября 1988 года) президент США Д. Буш заверил их, что «Альянс семи» может полагаться на новую администрацию США даже больше, чем на Р. Рейгана.

Американские спецслужбы, обосновавшиеся в Пакистане, перешли к организации непосредственного руководства вооруженной оппозицией, для чего в Пешаваре было создано специальное представительство по связям с «движением афганского сопротивления» во главе с помощником посла США в Исламабаде Эдмондом Маквильямсом (бывшим первым секретарем посольства США в Кабуле, с которым лично знаком: скажу откровенно – довольно неприятная фигура). По докладам представителей советской военной разведки, появление специальных групп, возглавляемых эмиссарами этого представительства, в сентябре – октябре 1988 года было отмечено в провинциях Бадахшан, Парван, Каписа, Тахар, Кандагар и Гильменд.

В то же время со стороны Пакистана стали выдвигаться претензии к Советскому Союзу, который необоснованно обвинялся в наращивании группировки своих войск в Афганистане, переброске туда дополнительного числа боевых самолетов, а также поставке советских ракет, предназначенных якобы для нанесения ударов по пакистанской территории. Это, конечно, было домыслами пакистанских властей, ведь за все годы войны советская авиация специально никогда не бомбила объекты оппозиции (кроме тех, кто был у границы и двигался в Афганистан), расположенные в Пакистане, хотя афганцы настойчиво подталкивали к этому командование ОКСВ. Но такие заявления были нужны Зия-уль-Хаку для оправдания нарушений Пакистаном Женевских соглашений.

В целом можно констатировать, что различное понимание и интерпретация Женевских соглашений обеими сторонами создавали много трудностей и недоразумений. Позиция США, как одного из гарантов выполнения этих договоренностей, оказывала прямое влияние на поведение администрации Пакистана по «афганскому вопросу».

В уже упомянутых донесениях посла и моем говорилось:

«С целью обеспечения оперативной координации с деятельностью Миссии был установлен контакт с ее руководством. С Миссией налажена оперативная связь по военной линии. Приняты меры по прекращению вмешательства со стороны Пакистана в ее дела на территории Афганистана. Разработана и согласована с афганской стороной схема наших совместных действий. Накапливается информация о лагерях, базах, снабжении вооружением афганской контрреволюции на пакистанской территории, которая через начальника управления внешних сношений ВС РА передается в МИД и включается в официальные ноты протеста. Деятельность Миссии добрых услуг распространялась фактически на два процесса: во-первых, на прекращение вмешательства с территории Пакистана в дела Афганистана; во-вторых, на осуществление наблюдения за выводом советских войск. Штабная группа ООН в Кабуле осуществляла контроль за выводом войск с самого начала. Ей была представлена информация об общей численности Ограниченного контингента советских войск (100 300 чел.), гарнизонах дислокации и другие данные. Наблюдатели ООН находились во время вывода войск на контрольных постах в пограничных пунктах Хайратон и Турагунди, посещали оставляемые нами гарнизоны Джелалабада, Кандагара, Файзабада; периодически присутствовали на аэродромах Кабула, Шинданда, Кандагара. Поэтому они лично подтверждали строгое и точное выполнение Советским Союзом своих обязательств и информировали об этом руководство ООН.

Пакистанская же сторона затягивала выполнение своих обязательств по свертыванию вмешательства во внутренние дела РА под предлогом «симметрии» военной помощи. После вступления в силу Женевских соглашений усилилась диверсионно-террористическая деятельность оппозиции, рассчитанная на деморализацию населения, разложение вооруженных сил и дестабилизацию обстановки. Она обеспечивалась непрекращающимся потоком оружия американского и другого производства, поступающего в бандформирования через пакистано-афганскую границу, нередко на пакистанском транспорте.

На встречах с представителями ООН (Д. Кордовесом, Р. Хельминеном, Б. Севаном) они уведомлялись о фактах нарушения Пакистаном принятых на себя обязательств. Им было предложено с нашей помощью изготовить карту объектов, подлежащих ликвидации на территории Пакистана (лагеря, базы, учебные центры мятежников), по которой можно было бы вести конкретные наблюдения за выполнением Пакистаном Женевских соглашений. Однако такой документ так и не был представлен. Контрольному органу ООН напоминалось о том, что ООН следует контролировать не только вывод советских войск, но также и ход ликвидации баз и центров подготовки мятежников в Пакистане.

Представители ООН, соглашаясь с нами, часто ссылались на невозможность осуществления жесткого контроля из-за позиции пакистанского руководства, которое оказывало всестороннюю поддержку мятежников «Альянса семи», всячески препятствовало работе наблюдателей ООН, не создавало нормальных условий для посещения районов, где дислоцировались мятежники и находились их центры подготовки.

ООН не смогла употребить свое влияние, чтобы прекратить вмешательство Пакистана и США в дела Афганистана и остановить кровопролитие в этой стране.

Руководитель Оперативной группы МО СССР в Афганистане Варенников.

Сентябрь 1988 г.».

Когда приблизительно за месяц до начала вывода войск меня вызвали из Кабула в Москву для доклада на заседание комиссии Политбюро ЦК по Афганистану о готовности войск 40-й армии к выходу, то я, проинформировав ее о главном, еще раз подчеркнул наши надежды на то, что американская и пакистанская стороны тоже будут нести нагрузку и что параллельно с выводом советских войск из Афганистана будет обязательно разрушена инфраструктура оппозиции на территории Пакистана. Это имело бы колоссальное значение и для народа Афганистана (прекратится война), и для народов Средней Азии, поскольку возможность войны и на нашей территории, чем угрожали моджахеды, сводилась к нулю. Конечно, я рассчитывал на вдохновляющее всех нас в Афганистане решение. Надеялся услышать, что, мол, мы ваши предложения устные и письменные получали, они, несомненно, основательны и нашли свое подтверждение в соглашении, которое подписано в Женеве, и мы будем добиваться, чтобы все это было выполнено. Но вместо этого я услышал от председателя комиссии Шеварднадзе нечто вялое: – Вы уже об этом говорили… Надо будет иметь это в виду… После чего он тут же перешел к другому вопросу. Поразительно! Всего лишь: «Надо будет это иметь в виду». Кому и что иметь в виду? Вместо того чтобы категорически заявить, что мы иначе и не мыслим, что именно так и будет все выполняться. Но хороши и другие члены комиссии – ведь никто активно меня не поддержал. Допустим, министру обороны Дмитрию Тимофеевичу Язову в то время высовываться было и ни к чему – только назначили, да и я сам тоже из Министерства обороны. Надо, чтобы выступил кто-то из других ведомств. Но… все промолчали. Конечно, это меня озадачило. И вообще, сколько бы я ни поднимал перед руководством страны эту проблему, всегда она оставалась в подвешенном состоянии. Я ничего не мог понять. Как можно такой масштабный вопрос оставить без решения? Нет, это просто поразительно. Но значительно позднее, опираясь на факты, а также на все, что последовало за этим, я пришел к безошибочному выводу, что, несомненно, здесь налицо заговор: с одной стороны – Горбачева и Шеварднадзе, а с другой – Рейгана и Шульца. Мы были преданы нашими «вождями» в пользу американцев. Это мерзко. И хотя в ходе вывода наших войск от имени Советского Союза и высказывались протесты в отношении США и Пакистана о том, что они нарушают подписанное соглашение и т. п., но делалось это скорее для вида. Фактически это была ширма, которая прикрывала истинные цели сторон и обеспечивала их действия по известному только им плану. Об этом наглядно свидетельствует заявление государственного секретаря США того времени Шульца, которое он сделал сразу же после подписания Женевских соглашений по афганскому вопросу: «В соглашении нет ничего, что ограничивает США в представлении военной помощи сопротивлению (то есть мятежникам. – Авт.)!» Вот так нагло, но ясно! Конечно, Шульц полностью выразил мнение американского правительства. Но просто так такого рода соглашения составляться не могут. Естественно, за этим стояла значительная благодарность, в том числе в материальном выражении. Таков капиталистический мир. Причем он ничего не прощает.

Я вполне могу предположить, что между Шульцем и Шеварднадзе (а через них, следовательно, и между Рейганом и Горбачевым) была особая договоренность о порядке действий в связи с выводом наших войск из Афганистана. То есть провести его так, как это ими было задумано и как было сделано фактически на первом этапе. По Женевским соглашениям, с 15 мая по 15 июля мы вывели 50 процентов состава нашей 40-й армии (при этом предусмотрительно сохранили боевую мощь своей артиллерии и авиации). А в этот же период оппозиция, то есть подопечные США и Пакистана, палец о палец не ударили, чтобы хотя бы для вида показать, что они что-то делают в этом духе. Открыто и нагло они отказывались допустить к себе кого-либо из ООН. Мало того, США делали все, чтобы максимально усилить группировку оппозиции, оснастить ее всем необходимым. Мы об этом официально писали и звонили в Москву (каждое ведомство по своей линии). Руководство Афганистана непрерывно делало заявления (в том числе в ООН). Но все шло так, как надо было США.

Первый этап вывода наших войск прошел выразительно, был под всеобщим контролем и освещался всесторонне. И был он знаменательным – никаких потерь! Но знаменательным было и другое: провожал народ Афганистана, местные и центральные органы власти до президента РА включительно, а в СССР наших ребят встречал наш народ и местные органы власти. Правда, московских начальников не было, как всегда, они были заняты. А ведь полно членов Политбюро ЦК, в аппарате ЦК – целая дивизия работников, а еще руководство Президиума Верховного Совета, руководство правительства… Конечно, если всех их посчитать, наверное, столько не наберется, сколько выводилось войск. Для встречи наших воинов после почти 9-летней войны можно было бы найти человек пять, которые встретили бы наши части на Термезском и Кушкинском направлениях. Но этого не произошло. Конечно, солдату обидно и стыдно за таких предводителей.

Выше я написал «заняты». Не заняты они были, а держали нос по ветру: куда генсек-президент («ген-президент») – туда и мы! А поскольку Горбачев нашу армию не только не уважал, а ненавидел, но всеми силами старался это скрыть, то, естественно, ни он сам, ни кто-либо из его соратников необходимую инициативу не проявили.

Хочу остановить внимание читателя на весьма интересном моменте, который по определенным причинам в свое время не получил яркого выражения, но кое-что в этом плане все же было выполнено. Речь шла о пересмотре сосредоточения военных усилий по всему Афганистану в связи с предстоящим выводом советских войск и тех устремлений оппозиции, которые она в связи с этим может проявить.

На одном из заседаний Ставки ВГК я поставил вопрос умышленно сразу перед всем ее составом, хотя, конечно, предварительно надо было бы оговорить это наедине с Наджибуллой. Но чтобы мои действия не выглядели бестактно в отношении президента, я за два-три дня до этого переговорил с Виктором Петровичем Поляничко – фактически самым близким президенту после родственников человеком. Виктор Петрович был ошарашен моей идеей, воспринял ее безоговорочно и считал, что проведение ее в жизнь станет одним из самых важных условий удержания власти в Афганистане после вывода советских войск. Он обещал также, что в этот же день доведет идею до Наджибуллы, попросит его ни с кем по этому поводу не делиться, поскольку Варенников объявит обо всем на заседании Ставки.

Почему я «пошел» через Поляничко? Хотелось, чтобы в его лице у меня был непоколебимый сторонник (а в этом я был убежден). Но если бы я эту идею начал обсуждать вначале с Наджибуллой, а тот по ряду направлений проблемы мог не согласиться и под это несогласие склонял бы, конечно, Поляничко, то ситуация оказалась бы сложнее.

Все, что я изложил перед Ставкой ВГК, позднее сообщил в своем докладе министру обороны СССР. В нем говорилось следующее (цитируется тезисно):

«Вооруженные силы Афганистана сегодня в состоянии самостоятельно противостоять давлению оппозиции только в случаях, когда они представлены крупными частями. Мелкие подразделения (посты, заставы) и небольшие – до батальона – гарнизоны крайне неустойчивы. Лидеры оппозиции, США, Пакистана при всех вариантах развития событий после вывода советских войск рассчитывают на свержение существующего режима и захват власти в стране. При этом в случае подписания Женевских соглашений, когда Афганистан получит определенные гарантии невмешательства, действия мятежников будут в значительной мере сковываться обязательствами пакистанцев и американцев, не станут носить открытого характера, скажем, при переброске через госграницу оружия, боеприпасов. Следовательно, контрреволюция вынуждена будет действовать в более сложной для себя обстановке. Важно иметь в виду, что главную ставку контрреволюция, очевидно, станет делать не на широкомасштабные выступления вооруженных банд, а на внедрение в партийно-государственный аппарат агентов. Занимая солидное служебное положение, они будут проводить работу по разложению и вербовке. В установленное время контрреволюция попытается этими силами захватить соответствующие позиции в госпартаппарате, поддерживать их действия отрядами мятежников, которые могут проникнуть вместе с беженцами (оружие есть в каждом крупном населенном пункте)…

Военная доктрина Республики Афганистан с объявлением «политики национального примирения» полностью подчинена задаче прекращения войны. Она носит миролюбивый характер, имея главной целью обеспечение безопасности государства, относительную стабильность обстановки в основных районах страны.

Но в достижении намеченных стратегических целей и тем более тактических задач руководство республики опиралось не только на свои собственные силы, но и на интернациональную помощь Советского Союза, войск 40-й армии.

Вывод советских войск из Афганистана кардинально изменит военно-политическую обстановку, значительно снизит возможности афганского руководства по ее стабилизации. Если заблаговременно не принять меры, то многие жизненно важные районы, объекты могут оказаться вне контроля правительственных сил – в руках противника. Этого допустить нельзя, т. к. разрушится государство.

Для охраны таких районов и объектов требуются значительные силы и средства. Учитывая большую рассредоточенность войск по стране сегодня и недостаточную боевую устойчивость ряда афганских частей, можно сделать вывод: только смелые, решительные шаги по концентрации армии на особо важных провинциях и объектах, а также в использовании реально имеющихся других сил могут позволить рассчитывать на успех в удержании важных объектов. В связи с этим целесообразно:

1. Критически рассмотреть существующую разбросанность войск Вооруженных сил РА по всей стране (особенно армейских, в том числе пограничных). Стремиться не к удержанию всех районов, как это обеспечивалось присутствием 40-й армии, а сосредоточить усилия только на избранных направлениях, обеспечивающих жизнедеятельность государства и стабильность обстановки в ключевых районах.

Создать в Афганистане сконцентрированную группировку вооруженных сил. Все гарнизоны, которые даже сейчас, в присутствии наших войск, обеспечивать и поддерживать при ведении ими боевых действий сложно, – ликвидировать. Вывести подразделения этих гарнизонов к базовым районам дислокации войск. В первую очередь это касается гарнизонов в районах Барикота, Панджшера, Бадахшана… Можно оставить целые провинции типа Кунара, Хоста, Урузгана.

Такие действия исключают возможность разгрома и захвата мятежниками малочисленных гарнизонов. Но их захват мятежниками нанесет политический и военный ущерб правительству, отрицательно повлияет на моральный дух войск. Оставление мелких гарнизонов возможно. Но необходимо провести предварительно встречу с местными авторитетами, заключив с ними договор о передаче на охрану этого района местным властям, которые, в свою очередь, обязуются действовать совместно с ними и правительственными органами. 2. Провести аналогичные действия в отношении тех „Оргядер“ правительственной власти в ряде уездов и волостей (всего 17), которые в свое время были установлены силой… Эти „Оргядра“ убрать, с местными авторитетами подписать договоры о том, что они сами проведут выборы органов управления – не проявляя враждебности к госорганам. 3. Афганским Вооруженным силам в настоящее время, а также после вывода советских войск не развертывать крупномасштабных боевых действий, не усложнять политическую и особенно военную обстановку. Наносить при необходимости короткие, но эффективные удары только по непосредственно угрожающим объектам (вне населенных пунктов). 4. Сосредоточивая основные усилия на удержании важнейших районов и объектов страны, основных городов и магистралей государства, Вооруженные силы использовать для выполнения следующих принципиальных задач: Армия. Главные силы постоянно иметь в готовности для маневра с целью нанесения поражения формированиям оппозиции в районах Кабула, Герата, Кандагара, Джелалабада. Часть сил использовать для прикрытия основных коммуникаций, трубопроводов… МГБ. Главная задача – своевременное вскрытие и ликвидация контрреволюционного подполья как в столице, так и в провинциальных центрах, а также и особенно в Вооруженных силах. Плюс охрана правительства. Царандой (МВД). Основные его силы направить на охрану и оборону режимных зон, важнейших городов, экономических объектов, участков коммуникаций, а также на поддержание общественного порядка в Кабуле и его пригородах… 5. Учитывая, что судьба существующего режима прежде всего зависит от удержания столицы и магистрали Кабул – Термез, подтянуть в Кабул, его пригороды, а также на основную авиационную базу Баграм дополнительные войска… 6. Принять кардинальное решение по пограничным войскам. Погранвойска Афганистана фактически не занимаются обычной охраной государственной границы, а ведут боевые действия наравне с армейскими частями для удержания определенных районов или населенных пунктов, а также перекрытия участков маршрутов из Пакистана в Афганистан, по которым доставляют оружие и боеприпасы мятежникам.

В настоящее время пограничные войска, имея значительную укомплектованность личным составом (более 60 %) и полное (к штату) обеспечение боевой техникой и вооружением (от 80 до 100 %), на протяжении уже года вносят существенный боевой вклад. Однако гарантированного закрытия государственной границы от проникновения караванов противника они обеспечить не смогут, даже в случае их многократного увеличения. Этого вообще сделать невозможно без полного привлечения к проблеме прикрытия границы свободных племен. Последние же в пропуске караванов даже заинтересованы, так как получают за каждый из них значительное вознаграждение.

Складывается ситуация, при которой погранвойскам непосредственно у границы находиться в настоящее время нет смысла. А учитывая, что их поддержка, обеспечение составляют большую проблему уже сейчас, возникает необходимость перевода большой части пограничных подразделений к основным коммуникациям страны, располагая их у крупных населенных пунктов.

…Все изложенные вопросы предварительно обсуждены с Наджибуллой (за исключением пограничных войск) и нашли его полную поддержку. В отношении предложений по применению пограничных войск он имеет пока только общее представление. Для Верховного главнокомандующего требуется еще некоторое время, чтобы осознать необходимость такого шага…

Варенников. г. Кабул, март 1988 г.».

Чем руководствовался я, внося эти предложения? Дело в том, что в то время все провинциальные центры страны удерживались правительственными войсками (одни самостоятельно, а другие – совместно с советскими частями). Однако с выводом советских войск из Афганистана это положение сохранить будет невозможно. Но самое главное – в этом не было необходимости. Разбросанные по всему Афганистану вооруженные силы надо решительно сосредоточить буквально в нескольких провинциях и на двух-трех магистралях, от которых зависит жизнь страны. Если правительственные войска будут, как и прежде, стоять небольшими гарнизонами, то мятежники с привлечением местных жителей разобьют их по частям. И Вооруженные силы РА в итоге потеряют свой основной состав, а вместе с ним рухнет и государство. Этого допустить нельзя. Именно на жизненно важных участках надо решительно сосредоточить все вооруженные силы. В этом спасение.

А как быть с остальными городами, уездами, волостями и провинциями в целом? Что, их просто передавать мятежникам? Отнюдь. Даже наоборот. С населением провинции, особенно провинциального центра, а также уездных и волостных, надо с помощью местного актива (старейшин) проводить разъяснительную работу, убеждать, что они готовы управлять самостоятельно, без помощников со стороны. Что касается центрального правительства, то если Джирга (сбор) сочтет нужным, то с ним будет заключен соответствующий договор или соглашение с перечислением необходимых условий взаимоотношений. Но самое главное – это то, что на Джирге (пока с помощью центральной власти) народ сам изберет и лидера, и все его окружение. Будут созданы органы охраны этой власти, а Кабул выдаст им оружие. Одновременно из Центра выдается документ, что власть в такой-то провинции он признает законной. И если местная власть потребует, то Центр всегда поможет войсками, артиллерией, авиацией, материальными средствами. А в решении вопросов повседневной жизни они полные хозяева, и никто не имеет права вмешиваться в их жизнь. Бесспорно, такие условия импонировали интересам местных жителей. Причем все это должно было подаваться в русле развития «политики национального примирения». Одновременно народ ориентировался, что его может ожидать, если вдруг мятежники пожелают захватить власть. Объектами сосредоточения основных усилий я предлагал сделать города и провинции: Кабул, Джелалабад, Герат и Кандагар. При этом делал оговорку – это непременное условие. А если хватит сил, то плюс Кундуз и Мазари-Шариф. Что же касается других объектов, которые были важны не менее перечисленных городов, так это магистрали: Кабул – Термез (дорога жизни); Кабул – Джелалабад и Кандагар – Герат – Кушка. Обратимся к провинциям и городам. Кабул – столица. От ее удержания зависела вся военно-политическая обстановка. Это не просто самый крупный административно-политический центр. Удержится Кабул – будет считаться, что устояла и власть. Поэтому предлагалось сосредоточить здесь максимально больше частей армии, МВД и МГБ. Джелалабад. Чтобы захватить Кабул, только тех сил, которые имелись вокруг него и поблизости, было крайне недостаточно. Захват можно и надежнее сделать поэтапно: вначале взять Джелалабад, а уж затем – Кабул. Дело в том, что эта группировка оппозиции имела уже армейскую структуру, в ее составе были пакистанские части (особенно малиши), на вооружении которых была не только артиллерия, но и бронетанковая техника. Конечно, захватив Джелалабад и выдвинувшись такой группировкой к Кабулу, да используя силы, которые на месте в районе Кабула, – можно было рассчитывать на успех. Кроме того, надо было иметь в виду, что между Джелалабадом и Кабулом находились две мощные ГЭС, которые питали столицу электроэнергией. Тоже очень важный фактор. Но наиболее весомо выступало одно обстоятельство: Джелалабад уже не один раз становился местом, где скрещивали шпаги правительственные войска и отряды оппозиции. Уровень боев достигал высокого накала. И хотя мятежники сделать ничего не могли, но чувство реванша, несомненно, побуждало их к дальнейшим действиям. С захватом же Джелалабада они рассчитывали разместить там «правительство переходного периода». Место было традиционно удачно, так как в Джелалабаде все зимние месяцы находился король Захир Шах со свитой и частью правительства. Однако нельзя допустить в принципе, чтобы оппозиция победила.

Герат, как и Кандагар, – древняя столица Афганистана. Расположен неподалеку от государственной границы с Ираном, что, естественно, сказывается в духовном (шиитском) влиянии на население. Город имеет традиции вспышек против центральной власти. Последним таким событием был вспыхнувший 15 марта 1979 года в Герате антиправительственный мятеж. Обстановка сложилась критическая. Однако мятеж был подавлен. Погибло более тысячи человек. Но Герат был и остается барометром всего северо-западного района Афганистана. Очень важно, что совсем рядом – Советский Союз: знаменитая Кушка, через которую афганцы получали очень многое. Герат имеет два аэродрома: один – грунтовой, прямо на окраине города, и второй – ультрасовременный в Шин-данде, расположенном в часе езды от Герата на юг. Провинция Герат и прилегающие к ней другие провинции – это обособленный, удаленный от Кабула регион, и он должен быть надежным на все случаи жизни. Вот почему после долгих советов и даже споров на пост губернатора провинции был назначен (фактически автором такого назначения был В. Поляничко) Ф. Халекьяр. Ему же был жалован ранг министра. Это был умный, весьма внимательный и контактный начальник. Он умело строил отношения со всеми слоями населения, особенно с торговцами. Сразу приобрел большой авторитет в гарнизоне (непосредственно в Герате стоял штаб армейского корпуса). Высказал мне прилюдно теплые слова благодарности за то, что я много сделал по сплочению главарей мятежных отрядов вокруг местной власти. Естественно, за эту оценку и понимание моих действий я ему был признателен. Между прочим, Ф. Халекьяр страдал прогрессирующей болезнью – терял зрение. Мною были предприняты все меры, чтобы ему в Москве сделали операцию. Она прошла успешно, и, естественно, успешнее стали двигаться дела и в провинции Герат.

Наконец, Кандагар. Это уже барометр юга страны. На него прямое влияние оказывал Пакистан (сунниты). Хотя в принципе город успешно торговал и с Пакистаном, и с Ираном. С Кабулом у Кандагара отношения были как бы на равных. Вел он себя независимо. В провинции имелись большие, хорошие ирригационные системы.

Поэтому Кандагар выращивал много ценных культур – хлопок, рис, цитрусовые, виноград, гранаты. Две мощные ткацкие фабрики производили шерсть и полотно. Словом, этот город был географическим, промышленно-сельскохозяйственным, духовным и культурным центром высокого уровня. Для того чтобы Кандагар был гарантированно «своим», Наджибулла назначил туда вначале командиром армейского корпуса генерал-лейтенанта Улюми. А через 3–4 месяца делает его одновременно генерал-губернатором. Мы все приветствовали это назначение. Улюми это назначение оправдал.

Кстати, мы с ним, как и с его предшественником Сахраи, были в хороших отношениях.

Вот на этих пунктах предполагалось сосредоточить все силы армии, МВД и МГБ, отдавая при этом преимущество Кабулу. Кстати, было внесено предложение – все пограничные бригады с границы отвести, а их функции за плату возложить на проживающие там племена, что традиционно практиковалось в Афганистане. Что касается погранбригад, то их использовать в составе армейских корпусов или дивизий, давая в первую очередь задания по охране и обороне какого-либо объекта или участка магистрали. Эти предложения вызвали горячие споры. В ходе обсуждения я попросил Наджибуллу пока не высказывать своих соображений.

Многие склонялись к тому, чтобы последовать моему предложению.

Наконец заговорил Наджибулла. Он сказал, что категорически против того, чтобы без боя отдавать противнику целые уезды и даже провинции. Я деликатно бросил реплику: «Этого ни в коем случае делать не надо. Власть надо передать лицам, которых изберут на месте, и вооружить их. А центральная власть должна признать местную законной. И сотрудничать с ней, помогать».

Опять начались споры, суета. В конце концов решили, что все в рабочем порядке обсудят у себя в министерствах, а на следующий день на очередном заседании Ставки ВГК будет доложено мнение каждого министерства и объявлено решение Верховного главнокомандующего.

По окончании заседания Наджибулла, в отличие от установленного порядка (обычно он уезжал первым), со всеми распрощался, и мы остались с ним вдвоем. Поднялись в его кабинет, где и состоялось долгое сложное объяснение. Говорили на русском языке. Затрагивали в принципе две темы: первая – это то, что обсуждали на Ставке (концентрировать вооруженные силы или оставлять их в той группировке, в какой они находятся по сей день), и вторая – смогут ли вообще ВС самостоятельно отстоять страну без советских воинов. Продолжая начатый на Ставке разговор, я еще раз лично ему напомнил, чтобы он не употреблял фразы такого рода: «Без боя передаем мятежникам…», «Ценные для страны провинции по своей инициативе отдаем в руки бандитов…» и т. д. Я сказал:

– Фактически мы передаем власть во многих провинциях тем органам, которые на Джирге избирает сам народ. Избирает народ, а вы, президент, эти органы вооружаете. Ведь фактически во многих провинциях это уже сделано. К примеру, в Бамиане да и других провинциях Хазараджата, плюс на севере и западе страны. Там, где все уже сделано, – надо вашим представителям проехать, поднять дух, дать оружие и боеприпасы и т. д. А там, откуда правительственные войска будут уходить, надо сделать это сейчас – толково, спокойно и уверенно. К примеру, Файзабад. Извините, как у нас говорят – «медвежий угол». Ну разве правительству надо держать там какой-то гарнизон в этом предгорье Памира? Нет. Во всяком случае, сейчас. А если вы передаете официально власть Басиру, то он это, во-первых, воспримет положительно, а во-вторых, никого на землю Бадахшана не пустит, в том числе и Ахмад Шаха. Нам крайне необходимо максимально сосредоточить все силы в первую очередь вокруг Кабула, а также Джелалабада, Герата и Кандагара. И конечно, обеспечить охрану магистралей, особенно Кабул— Термез. Надо идти на любые компромиссы с племенами и бандами, которые живут за счет грабежа. Теперь о принципиальном вопросе – удержат Вооруженные силы РА власть без советских частей или нет. Лично у меня совершенно нет никаких сомнений, что удержат. Но надо выполнить первое условие – сосредоточить все силы, как мы договорились. Если у вас лично, товарищ Наджибулла, действительно есть сомнения, то давайте выяснять их вдвоем. Но не делать это в кругу министров на Ставке или на заседании Политбюро ЦК НДПА, не показывать, что у вас сомнения. Ваши заявления должны вселять всем подчиненным уверенность, а не растерянность. Наджибулла в основном со мной соглашался, но в отношении перевала Саланг с тем, что южную его часть в любой момент может оседлать Ахмад Шах, он согласиться не мог. Даже заявил: «Со всем согласен, но при условии, что вы ликвидируете Ахмад Шаха».

И мы начали раскручивать проблему с Ахмад Шахом Масудом. Я ему доказываю, что выгодно пойти на сближение с ним, имея в виду: во-первых, его большой авторитет среди народа (особенно таджиков); во-вторых, его большие возможности; в-третьих, в целом некоторую лояльность к власти. На наш взгляд, надо действовать и через Раббани, который влияет на Ахмад Шаха непосредственно, и через него – на его важнейших полевых командиров. Но надо искать компромисс. В свою очередь Наджибулла утверждал, что вражда между ними лично дошла до такой степени, что возврата нет. И в этих условиях его надо только убрать.

Тогда я говорю Наджибулле в лоб: «Так поставьте такую задачу своим спецслужбам, тем более что у вас во главе МГБ стоит таджик Якуби, преданный вам человек». Наджибулла несколько ошалело посмотрел на меня, один глаз у него косил (это было всегда, когда он нервничал), а потом заявил: «Они с такой задачей не справятся». Тогда я спросил: «А кто справится?» Он заметил, что надо проводить крупномасштабную боевую операцию. И все началось сначала: я напоминал Наджибулле, что почти восемь лет занимались этим бесполезно и что упущенные моменты сближения – это ошибка руководства страны, а в настоящее время, хотя на пути и много острых позиций, еще не поздно это сделать во имя интересов афганского народа и «политики национального примирения». Соглашаясь со всеми предложениями, Наджибулла не мог даже представить себе, что он должен идти на компромисс (для него это открытое унижение) с лицом, которое он патологически не переносил уже много лет. Являясь умным человеком, он понимал, что никакая операция ничего не даст. Это настроение поддерживалось и даже подогревалась со стороны руководителей КГБ и МИД СССР, что делало для нас ситуацию еще более сложной. Находясь в стороне от организации и проведения боевых операций и имея о них весьма общее представление, они «рекомендовали» сделать то-то и то-то для создания благоприятных условий руководству Афганистана после вывода наших войск. В то же время они не давали через свою агентурную сеть даже приблизительного расположения штаб-квартиры Ахмад Шаха. Да и сделать этого не могли, потому что последний больше двух-трех дней на одном месте не находился, а когда накалялась обстановка, то менял свою личную дислокацию ежедневно. Но время шло неумолимо. Сроки вывода наших войск согласно Женевским соглашениям приближались. А накал страстей повышался. Теперь у меня, Оперативной группы Минобороны и руководства 40-й армии проблемы были не только с оппозицией и ее бандами, но и с руководством Афганистана и даже с нашим руководством. Однако первый этап вывода войск 40-й армии в соответствии с Женевскими соглашениями мы все-таки провели, причем без сучка без задоринки – все вышли целыми и невредимыми. Важно, что многое в плане наших предложений о сосредоточении усилий Вооруженных сил РА было все-таки выполнено. Во всяком случае, гарнизоны правительственных войск, которые с нашим уходом оставались беззащитными, выводились в районы, где уже дислоцировались крупные силы. При этом серьезных проблем с размещением этих войск не возникало. Возникали лишь проблемы с созданием властных структур из числа лиц местных авторитетов. Но этого и следовало ожидать. Однако провокаций со стороны наших афганских друзей мы, конечно, не ожидали, а они все-таки проявились. Расскажу о двух случаях. По просьбе Наджибуллы наше руководство приняло решение о том, чтобы силами советских войск для афганских Вооруженных сил были повсеместно созданы как минимум трехмесячные запасы боеприпасов, горючего и продовольствия. Надо так надо! Стали создавать. Специально для руководства и решения этих вопросов в нашем Генштабе была организована группа специалистов-офицеров под руководством генерал-лейтенанта Гапоненко, которая во взаимодействии с нашей Оперативной группой МО и руководством 40-й армии проделала исключительную работу. Фактически создавались запасы более чем на три месяца для каждой части и соединения афганской армии в пункте их дислокации. Оформлялись же документы только на три месяца. Несмотря на это, в ряде крупных гарнизонов, которые мы уже считали по этим вопросам «закрытыми», то есть все необходимое завезено, а документы, подписанные двусторонне, были и у нас, и у них на руках, вдруг «выяснилось», что якобы вышло недоразумение и фактически лишь сделаны месячные запасы (а кое-где и этого вроде не было). Это у нас вызывало возмущение. И хоть в ряде случаев, чтобы не обострять обстановку, мы довозили якобы недостающие запасы, но я вынужден был провести жесткое объяснение с Наджибуллой.

– Я верю своим подчиненным, – сказал мне Наджибулла.

– Так и я верю своим офицерам. Однако у нас имеются документы, составленные на русском языке и дари с росписями, что ясно подтверждает – все вопросы решены.

– А мне говорят, что допущены ошибки, – упорствовал Наджибулла.

– Это ложь, а не ошибки. Лица, которые вам это докладывают, или являются расхитителями, или они работают на оппозицию. И если вы немедленно все это не пресечете, то я вынужден буду официально докладывать об этом в Москву, в том числе о том, что руководство Афганистана мер не принимает, и советские войска вынуждены прекращать все поставки в Вооруженные силы Афганистана.

Наджибулла обещал навести порядок. Однако, изучив его хорошо за многие годы, я чувствовал, что в ряде случаев он мог сам быть инициатором такого шага – представляется последний шанс воспользоваться советскими силами, поэтому надо не упустить его. Хотя, конечно, все можно было делать благородно, открытым путем. Тем более что никто из нас на формальные позиции не становился.

Или взять случай с перевалом Саланг. Ахмад Шах после нашей договоренности через разведчиков фактически не препятствовал провозу никаких грузов ни частями 40-й армии, ни правительственными войсками. Однако, чтобы создать накаленную обстановку непосредственно вокруг Ахмад Шаха и тем самым «вынудить» советские войска проводить против него операции, определенные силы вокруг Наджибуллы занимались распространением различных слухов.

Однажды в ноябре 1988 года на очередном заседании Ставки ВГК начальник Генерального штаба афганской армии генерал-лейтенант Асеф Делавар, глядя себе в тетрадь, начал докладывать о тяжелейшей обстановке, которая сложилась на Южном Саланге. Якобы банды Ахмад Шаха уничтожают или уводят в горы все правительственные колонны, весь Южный Саланг забит сгоревшими машинами. А вот советские войска никто не трогает. Все это происходит сейчас, когда советские войска полностью еще не ушли, а что будет после этого?! Все кругом молчали, потупив взгляды, уставившись в свои карты. Один министр обороны генерал-полковник Шахнавлаз Татай хитровато улыбался в свои пышные усы. Но главное – никто не смотрел мне в глаза. Я понял, что разыгрывается сценка, и сделал заявление: – Товарищ президент! Учитывая сложность ситуации, о которой доложил начальник Генерального штаба, и имея в виду, что у меня имеется полярно противоположная информация, то есть налицо противоречия, считаю целесообразным выехать на место и лично убедиться, что же все-таки там происходит. Я выезжаю туда завтра утром, а вас прошу позволить выехать туда начальнику Генштаба. Мы вместе на одной машине все отследим и на Ставке доложим результаты. Мое предложение было крайне неожиданным, но не согласиться с ним было нельзя. И Наджибулла дал начальнику Генштаба соответствующее распоряжение. Одновременно я попросил, чтобы дали команду на запуск колонны правительственных войск, особенно груженых, чтобы завтра можно было наблюдать их на Саланге. Как и следовало ожидать, ничего угрожающего на маршруте не произошло. Дорога была совершенно чистой. Мы ехали с начальником Генштаба армии РА на бронированном уазике. Хорошо, что начальник автомобильной службы Министерства обороны генерал-полковник Попов позаботился о нашей Оперативной группе и сделал такую машину на советских ремонтных заводах. Скорости большой она не развивала, но защита от всех видов стрелкового оружия была надежная. Нас сопровождали три БТРа с автоматчиками с полным комплектом защиты, вооруженные до зубов и готовые к немедленным действиям. Пока ехали, я вытягивал из генерала, откуда у него такие тяжелые сведения. Оказывается, они поступали от различных офицеров службы тыла. Я высказал предположение, что они сами все разворовывают, а свои грехи списывают на Ахмад Шаха, и рассказал ему один эпизод. Одно время от местного кабульского гарнизона шли жалобы на питание. Узнав об этом, я как-то переговорил на эту тему с министром обороны РА генерал-лейтенантом Рафи, что нам было бы неплохо посетить какую-нибудь воинскую часть во время приема пищи и пригласить «на обед» начальника тыла. Министр согласился, ответив: «В любое время, в любую часть, с большим удовольствием». Через пару дней мы поехали в местную пехотную дивизию. Обед уже шел полным ходом. Министр обороны потребовал меню. Раздавали рис, а в меню записано: «мясо с рисом».

Рафи тихо спрашивает начальника тыла: – А где мясо? – Надо разобраться. – Вызвать начпрода!

Прибежал трясущийся начпрод и, заикаясь, представился. Министр спрашивает: – Где мясо? – Сейчас доложу. – И куда-то помчался. Через две минуты появился и докладывает: – Товарищ министр, мясо заменили на арбузы… – Почему? – В арбузах больше витаминов… – Где арбузы?

– Надо разобраться. – И опять куда-то помчался. Вскоре возвратился и докладывает: – Арбузы заменили на зелень… – Зачем?

– Завскладом сказал, что солдату обязательно нужна зелень.

– Вызвать ко мне завскладом.

Появляется заведующий продовольственным складом полка, полковник (!). Среднего роста человек, но ширина, высота и глубина – одинаковые, руки и ноги, как надутые, торчат в стороны. Колыхаясь огромным животом, эта туша с багровым заплывшим лицом медленно подплывала к министру обороны. Увидев его, генерал Рафи начал буквально истерически орать:

– Вот где мясо! Он и его прихлебатели сожрали все солдатское мясо. А мы ищем мясо. Снять его со склада и посадить на гауптвахту на одну зелень. Вот тогда у солдат будет мясо.

Начальник Генштаба, слушая мой рассказ, посмеивался и соглашался, что такие случаи есть. На мой вопрос, почему у них заведующий полковым складом может быть в звании полковника, генерал ответил:

– Так сложилось традиционно… Большая материальная ответственность.

– На мой взгляд, здесь не «большая материальная ответственность», а полная безответственность. Он считает: все, что попало ему на склад, и все то, что он закупил на полученные деньги, – принадлежит ему. Хочу – дам, хочу – не дам. На этом посту максимально надо иметь лейтенанта, ввести его в полную зависимость и подчинение начальнику продслужбы и все это жесточайше контролировать штабом – тогда будет порядок. Генерал из деликатных соображений делал вид, что соглашается, но было видно, что ни он, как начальник Генштаба, ни министр обороны не намерены были делать «революцию». Поэтому, продолжая разговор, я перенес акцент на предстоящие проблемы. – Вот и сейчас мы с вами едем посмотреть обстановку на Саланге. Я больше чем уверен, что проблема надумана вот такими завскладами, чтобы оправдать свое безделье или воровство. – Этого я не отвергаю. Но в том, что в целом по Салангу сейчас или в ближайшей перспективе обстановка будет крайне сложная, я уверен. – Согласен. Вот почему я и настаиваю на том, что с Ахмад Шахом Масудом надо найти компромисс. – Наджибулла не хочет этого компромисса, – неожиданно вырвалось у генерала. Я понял, что так думают все. Именно Наджибулла из-за патологической ненависти к Ахмад Шаху не хочет иметь с ним каких-либо соглашений. Но я не мог понять другого – как может умный человек, от которого зависит судьба Кабула, а следовательно, и власти, руководствоваться эмоциями, а не разумом. Между тем мы подъехали к большому населенному пункту Джабаль-Уссорадж, что перед началом перевала Саланг. Здесь располагалась группа офицеров управления 40-й армии под руководством первого заместителя командарма генерал-майора Шеенкова. Мы, конечно, провели с ним обстоятельную беседу, в результате которой выяснилось, что за последние две недели здесь вообще никаких боестолкновений не было и колонны проходят в обе стороны беспрепятственно. Но мелких банд численностью от 12–15 до 20–30 человек – полно. Они не скрываются и не нападают. Уточнив эти позиции, мы с начальником Генштаба отправились на перевал. Дорога несколько сужалась, но покрытие было хорошее, местами сделано было уширение для площадок стоянки машин. Справа возвышались горы и скалы, а слева дорога обрывалась в пропасть, которая кое-где поросла кустарником. Там же внизу лепились кишлаки, а справа на горных и скалистых выступах гнездились наши заставы. Они были расположены так, что в основном просматривали друг друга и соответствующие участки дорог, поэтому могли хорошо взаимодействовать и огнем, и техникой, а если потребуется, то и живой силой. У первой заставы нас уже приветствовали: все были оповещены, что я буду объезжать Южный Саланг, и все заставы должны быть готовы к бою – в случае, если банды мятежников совершат нападение. Кроме того, у нас в машине была связь и с Центром боевого управления 40-й армии в Кабуле и с группой генерала Шеенкова в Джабаль-Уссорадже и включена сеть всех застав.

Прав был генерал Шеенков, что мелких банд на Южном Саланге полно. Во всяком случае, мы их наблюдали и в кустах, и ходящими с оружием вдоль дороги через каждые 300–500 метров. Поднявшись до первой галереи (типа эстакады, защищающей дорогу от камнепада), мы развернулись, благо была для этого площадка, побеседовали с начальником заставы и медленно двинулись обратно. И нигде мы не видели следов недавнего боя, горящих или недавно сгоревших машин. Сожалели, что не пустили сверху колонну, чтобы можно было наблюдать реакцию мятежников (хотя я и настаивал на этом). Но теперь, уже спускаясь обратно, я ставил перед собой цель – лучше уяснить, как, каким методом нам придется передавать заставы по охране магистрали в руки наших афганских друзей. Радовался, что за последние полтора года заставы буквально преобразились и действительно в военном, инженерно-техническом состоянии и оснащении всем необходимым, в том числе запасами всех видов, представляли собой неприступные крепости.

Кое-где мы делали остановки. При этом сразу же к нашему уазику подбегало несколько душманов. Заглянув в салон, они затем выкрикивали вниз: «Генералы!» Я приказал никого не трогать. И они меру знали – заглядывали, но открывать дверцы машины не пытались.

Так мы спокойно проехали в Джабаль-Уссорадж. Там подвели по многим вопросам итоги, все-таки дождались и пропустили первую небольшую колонну афганских машин в сопровождении правительственных войск. Наметили план дальнейших действий и, довольные результатами поездки, отправились в Кабул. По дороге договорились, что ждать следующего дня не будем, а прямо сегодня начальник Генерального штаба доложит президенту Наджибулле итоги нашей работы.

Однако чем ближе подходил срок начала вывода наших войск по плану второго этапа, тем больше нагнеталась обстановка вокруг Ахмад Шаха. Все, кроме меня, моего окружения и Б.В. Громова, считали, что приступать к окончательному выводу наших войск нельзя до тех пор, пока не будет уничтожен Ахмад Шах.

Я вынужден был послать министру обороны следующее донесение (представляются его фрагменты):

«Министру обороны СССР генералу армии товарищу Д.Т. Язову

Докладываю:

Об Ахмад Шахе Масуде. В настоящее время А. Шах является фигурой, которая пользуется непререкаемым авторитетом у населения и располагает сильными отрядами с высокими бойцовскими и пропагандистскими качествами. Проводимая им продуманная социальная политика и агитационно-пропагандистская работа (строительство мечетей, школ, больниц и дорог, обеспечение населения товарами первой необходимости, подробное разъяснение народу своей политики и т. д.) пользуется широкой поддержкой народа. А. Шах категорически запретил своим формированиям вести боевые действия против советских войск, что ими неукоснительно соблюдается. Одновременно он продолжает выступать как непримиримый противник госвласти, хотя и воздерживается пока применять силу, если правительственные войска не стреляют (что отвечает „политике национального примирения“). Однако, по нашему мнению, сложившиеся препятствия на пути сближения Наджибуллы и А. Шаха преодолимы, хотя президент считает, что Масуд сейчас не пойдет ни на какие контакты. 24 августа с. г. на заседании Ставки ВГК советскими военными представителями в РА была предпринята очередная (в течение 1987–1988 гг.) попытка обратить внимание афганского руководства на необходимость незамедлительного разрешения этого важного вопроса. В отношении Ахмад Шаха нужны кардинальные меры и в первую очередь политические. Наджибулла, соглашаясь, сказал, что реальной угрозой для режима сейчас является не „Альянс семи“, а отряды Ахмад Шаха Масуда. В то же время он заявил: „Товарищи Шеварднадзе Э.А. и Александров В.А. (псевдоним Крючкова В.А. – Авт.) во время визита в Афганистан в начале этого года ориентировали, что с Ахмад Шахом надо вести переговоры, но если он от них откажется, то его банды необходимо решительно бить“. При этом Наджибулла в присутствии министров ВС РА дал понять, что главная роль в решении этого вопроса (то есть бить А. Шаха) должна отводиться 40-й армии. Далее он отметил, что у него (президента) есть достоверные данные о связях А. Шаха с ЦРУ. Учитывая это, продолжал Наджибулла, можно ясно себе представить стратегический замысел А. Шаха: отторгнуть от Афганистана 14 (хотя фактически их 12) северных провинций, запустить туда американцев и поставить Советский Союз перед фактом. На наш взгляд, принятие предложения президента о втягивании 40-й армии в бои с А. Шахом может поставить наши войска в крайне тяжелое положение на втором этапе вывода их из Афганистана. Несомненно, будут дополнительные большие потери и вообще их организованный вывод в установленные сроки может быть сорван. При этом достижение цели – уничтожить именно Ахмад Шаха – исключено: агентурная разведка в Афганистане не может справиться с этой задачей уже восемь лет. Кроме того, такие действия наших войск являются прямым нарушением Женевских соглашений. Этот шаг нанесет трудновосполнимый ущерб престижу Советского Союза, а также вызовет отрицательную реакцию внутри нашей страны… Любое их нарушение негативно скажется на авторитете СССР.

…Можно сделать следующие выводы:

1. Главной опасностью для существующего режима в сложившейся ситуации является внутренняя оппозиция, а среди всех ее руководителей – в первую очередь Ахмад Шах Масуд. Этот вывод не является новым и делается в течение двух последних лет, но политические шаги в отношении этой фигуры остаются неизменными – никто с ним переговоров не ведет, а требуют только силовых акций.

На завершающем этапе и после вывода советских войск следует ожидать, что Ахмад Шах активизирует свои действия по захвату северных провинций. В первую очередь сосредоточит свои усилия на магистрали Кабул – Хайратон.

2. Время, когда можно было сблизиться с А. Шахом, диктуя ему свои условия, сейчас фактически упущено, и он стал практически неуязвим. Однако возможности установления с ним контактов не исчерпаны. Поэтому афганскому руководству необходимо предлагать ему максимально возможные уступки, идти с ним на любые компромиссы. Он должен знать, что будут удовлетворены все его условия, включая предоставление автономии северным провинциям в рамках единого Афганистана.

3. В перспективе Ахмад Шах может вырасти в крупного политического деятеля, с которым Советскому Союзу, по всей видимости, придется сотрудничать, и нам выгодно иметь его союзником, а не противником.

Учитывая это, советские оперативные службы должны как можно быстрее установить с ним прямые контакты, тем более что, по признанию самого А. Шаха, у него нет к этому особых препятствий.

Варенников.

Август 1988 г.».

Учитывая предстоящий заключительный этап вывода войск, предполагались и мероприятия по передаче маршрута Кабул – Термез под охрану правительственных войск. Начало вывода войск по второму этапу было назначено на 15 ноября, но еще и 15 декабря мы к этому даже не приступали – от нас требовали расправиться с Ахмад Шахом.

А мы с Ахмад Шахом хотели договориться.

Но еще раз подчеркиваю, что чуть ли не на второй день после окончания первого этапа вывода войск по Женевским соглашениям афганское руководство начало «вздыхать», что, мол, советские войска оставляют такое «наследство», от которого фактически будет зависеть судьба Афганистана в целом. Они прямо говорили, что Ахмад Шаха надо до начала вывода войск по второму этапу Женевских соглашений полностью разбить, и только тогда можно рассчитывать на удержание власти в Кабуле.

Читатель помнит, сколько нами было написано на этот счет докладов в Москву о нецелесообразности и невозможности решить эту задачу. Но Москва стояла на своем (на позициях афганского руководства) и фактически не учитывала наших интересов.

А время шло.

Наконец наступили сроки, и пора было определиться и с охраной перевала Саланг после выхода наших войск. В связи с чем я направляю Ахмад Шаху следующее письмо, подписанное лаконично, одним словом: «Советник». Оно особо интересно тем, что Ахмад Шаху предлагалось три (!) варианта охранения Саланга. Вот содержание письма:

«Уважаемый господин Ахмад Шах Масуд! Руководствуясь доброй волей и стремлением не допустить вновь вооруженных столкновений между правительственными войсками РА и советскими войсками с одной стороны и отрядами ИОАП – с другой стороны, представители советского руководства, находящиеся в Афганистане, неоднократно направляли Вам письма, которые содержали конкретные предложения по целому ряду вопросов, в том числе по стабилизации обстановки в зоне расположения Ваших отрядов и, в частности, на Южном Саланге. Поскольку вопросы являются непростыми и требуют определенного времени для принятия Вами решения, представители советского руководства длительное время проявляют терпение. В то же время на протяжении всего этого периода Вы давали понять, что готовы встретиться. Однако прошло более двух месяцев. Встреча не состоялась не по нашей вине. Очевидно, мы вправе расценивать Ваши действия как нежелание идти на встречу… В связи с этим делаем следующие предложения: 1. В течение ближайшей недели (то есть до 25.12.88 г.) наш представитель и представитель правительственных органов готовы встретиться с Вашим полномочным представителем в советском гарнизоне Джабаль-Уссорадж или в другом, по Вашему желанию, месте и конкретно решить: кому, когда, куда и сколько необходимо подать государственным транспортом какого продовольствия и другого имущества в порядке оказания помощи. 2. Предлагается Вашим отрядам взять на себя полную ответственность за охрану и обеспечение участка коммуникации Калаулдаг— Джабаль-Уссорадж. В случае согласия необходимо оформить это с местными органами, подписав соответствующие протоколы. Главным условием (обязательством) должно быть недопущение обстрелов и грабежей колонн на коммуникации. 3. В случае если Ваши отряды не будут брать под охрану указанный участок дороги на Южном Саланге, мы… будем вынуждены устанавливать дополнительные советские и афганские посты. Советские посты в последующем при выводе войск будут сняты, и вместо них могут быть поставлены посты от ваших отрядов для совместного действия с правительственными войсками по охране Саланга.

Если Вы этот вариант тоже не примете, то мы вынуждены перейти к охране перевала только силами правительственных войск. Предлагается при этом сохранить мирную обстановку и не препятствовать установке постов правительственных войск. Если будут допущены нарушения и посты будут подвергаться обстрелам, мы, в свою очередь, будем вынуждены принять ответные меры, ответственность за последствия которых будет лежать на Ваших людях (отрядах).

По поручению посла СССР Ю. Воронцова и генерала армии В. Варенникова прошу Вас проявить серьезный, взвешенный подход к предложениям советской стороны, в том числе и предложению провести встречу.

Советник.

18.12.1988 г.»

Требования и предпринятые со стороны советского военного командования действия вызвали резко негативное отношение Ахмад Шаха. Он прислал письмо следующего содержания:

«Господин Советник!

Я уже хотел направиться к месту встречи с советскими представителями, когда получил ваше последнее письмо. Я должен сказать, чтобы внести ясность, что мы терпим войну и ваше вторжение вот уже 10 лет. Даст Бог, потерпим и еще несколько дней, а если Вы начнете боевые действия, то мы дадим достойный отпор. Все!

С этого дня мы поставим нашим отрядам и группам задачу быть в полной боевой готовности.

С уважением, Ахмад Шах Масуд.

26.12.1988 г.».

Чем меньше времени оставалось до окончания вывода советских войск из РА, тем большую нервозность проявляло афганское руководство в связи с тем, что против Ахмад Шаха не предпринимаются решительные действия. Оно постоянно и настойчиво обращалось за помощью в Москву. Из Центра поступали жесткие указания готовить операцию против Масуда. Но находившиеся в Афганистане военачальники докладывали, что все это будет только во вред нашей стране. Однако к их мнению не прислушивались. Мало того, такая позиция рассматривалась чуть ли не как саботаж. Учитывая, что со мной по этому вопросу все практически переговорили – министр обороны, председатель КГБ, министр иностранных дел и другие (Ульяновский – ЦК КПСС), я доложил всем им, что это и невозможно, и нецелесообразно делать. И тогда начальники переключились на Б.В. Громова. Командующий 40-й армией неоднократно имел нелицеприятный разговор по этому поводу с министром обороны СССР Д.Т. Язовым, который требовал отчета – почему до сих пор не разбили Ахмад Шаха. Б.В. Громов понимал бессмысленность этих действий. Знал, что будут дополнительные жертвы.

Что касается меня, то я поневоле оказался в сложном положении. Мне в вину вменялись не только саботаж проведения боевых действий против Ахмад Шаха, но и чуть ли не закулисные переговоры с оппозицией и нежелание выполнять указания советского руководства, отсутствие «оперативного реагирования» на просьбы лидеров НДПА – окончательно разбить отряды Ахмад Шаха.

Во время январского, последнего визита Шеварднадзе в Афганистан руководство страны настоятельно просило его решить проблему Ахмад Шаха Масуда до вывода советских войск из Афганистана.

Вот некоторые фрагменты из этого разговора на высоком уровне.

Наджибулла: «В условиях продолжающегося вмешательства в дела Афганистана со стороны Пакистана, США и других стран, отказа оппозиции от прекращения огня нельзя забывать и о средствах военного воздействия. Как представляется, сейчас исключительно важно по-прежнему наносить мощные ракетные, артиллерийские и авиационные удары по базам, складам и скоплениям живой силы противника, для того чтобы упредить его попытки развернуть широкомасштабное наступление после вывода советских войск.

В этом контексте особое значение сохраняет вопрос борьбы с группировкой Ахмад Шаха Масуда, принадлежащего к Исламскому обществу Афганистана. Учитывая, что его силы способны сразу же после вывода войск перерезать стратегическую магистраль Хайра-тон – Кабул в районе Южного Саланга, блокировать Кабул и тем самым создать для столицы катастрофическое положение, Ахмад Шах должен рассматриваться как главный противник правительства на нынешнем этапе.

На наш взгляд, решение этой проблемы неоправданно затянулось».

Шеварднадзе: «Согласен с тем, что с проведением операции против Ахмад Шаха затянули. Не совсем понятны причины этого, тем более что М.С. Горбачев обсуждал вопрос с министрами Вооруженных сил Афганистана во время их визита в Москву три месяца тому назад. Очевидно, что следует разобраться также с ходом подготовки к запланированной операции. Понятно, что никакие локальные или ограниченные меры проблемы Ахмад Шаха не решат…»

Лично Шеварднадзе трудно было представить в то время настроение генералов, офицеров и солдат 40-й армии. Они-то уже четко и ясно понимали, что нет смысла воевать дальше. Однако вскоре после отъезда Шеварднадзе в Москву командование советских войск в ДРА получило указания срочно готовиться к проведению боевых действий против Ахмад Шаха. Никакие возражения военных в расчет не принимались. Эта операция получила даже кодовое название «Тайфун». Но мы придали этой операции другую направленность.

Фактически это была операция не против Ахмад Шаха, а во имя укрепления Саланга. Суть этих действий состояла в том, что мы ставили на все посты правительственные войска. Против этого был А. Шах. Однако, на мой взгляд, мы поступили благородно, предложив ему три варианта.

Первый – взять охрану перевала Саланг полностью на себя (охранять отрядами Ахмад Шаха), но при условии, что никто грабить колонны не будет, и об этом надо было подписать договор. Второй – охранять перевал будут совместно правительственные войска и отряды Ахмад Шаха. И третий – охранять перевал будут только правительственные войска, а отрядам Ахмад Шаха будет предоставлена возможность пользоваться Салангом на равных со всеми.

Однако, как было сказано выше, все три варианта Ахмад Шах отверг, а своего не предложил. Поэтому мною было принято решение установить посты только от правительственных войск. Я понимал, что это вызовет негативную реакцию со стороны Ахмад Шаха и столкновения неизбежны. Поэтому к проведению мероприятия готовились как к операции.

В двадцатых числах января на Южном Саланге начали с нашей помощью устанавливать правительственные войска для охраны магистрали Термез – Кабул. Активные действия планировалось начать 24 января 1989 года. В район перевала были стянуты значительные силы советских войск, большое количество огневых средств, в том числе и тяжелые огнеметы. Но примерно в полдень 22 января руководителю Оперативной группы МО СССР в ДРА из Москвы по телефону позвонил Д.Т. Язов и устно отдал приказ начать боевые действия на сутки раньше. Естественно, это была не его личная инициатива, он сам, видимо, на этот счет получил распоряжение советского руководства. И никакой тут загадки нет в отношении тех лиц, кто настоял на проведении операции на Южном Саланге. Дал такое указание Горбачев по просьбе Наджибуллы, а поддержали – Шеварднадзе и Крючков.

Конечно, изменение срока операции, может быть, принципиального значения и не имело. Но к тому времени не были готовы части правительственных войск. Они еще только подходили в район Южного Саланга. Пришлось принимать срочные меры для того, чтобы в ночь на 23 января спешно выдвинуть их на перевал.

В течение ночи небольшие подразделения афганской армии удалось вывести в район Южного Саланга.

Как и следовало ожидать, уже при установлении первого поста правительственных войск сразу за Джабаль-Уссораджем моджахеды обстреляли всех, кто этим занимался. Естественно, по тем районам, откуда прозвучали очереди, был открыт ураганный огонь наших войск. Боевые действия на Южном Саланге продолжались примерно трое суток. Это были не продолжительные схватки, а короткие удары по тем, кто открывал огонь в нашу сторону. К сожалению, не обошлось без жертв и среди жителей прилегающих к дороге кишлаков (хотя все были предупреждены, что возможны боевые действия и что кишлаки надо временно оставить), часть из которых не покинула своих домов. В связи с тем, что Ахмад Шах на наши предложения не отреагировал, и, понимая, что могут иметь место бои, мы в течение двух суток по громкоговорящим средствам доводили до населения на их родном языке дари нашу просьбу о том, что во избежание жертв надо временно уйти из этих районов. Кстати, эта мера была одобрена и Наджибуллой. 28 января в советское посольство в Кабуле Ахмад Шах Масуд передал письмо следующего содержания:

«Господин Воронцов! Я получил Ваше предупреждение…

В этой связи необходимо сказать, что позиция советского руководства, которой оно придерживается в последнее время в своих подходах к международным вопросам, и в особенности к афганской проблеме, вселила в нас веру, что новый режим в Советском Союзе изменился по сравнению со своими предшественниками, учитывает реальную ситуацию и хочет, чтобы проблема Афганистана решалась посредством переговоров. Мы также думали, что как минимум после десяти лет ужасов войны и убийств советские поняли психологию афганского народа и на опыте убедились, что этот народ невозможно силой и угрозами поставить на колени и заставить что-либо сделать. К сожалению, продолжается ненужное давление, которое вы оказываете для поддержки горстки наймитов, предающих самих себя, которым нет места в будущей судьбе страны. Жестокие и позорные действия, которые ваши люди осуществили на Саланге, в Джабаль-Уссорадже и других районах в последние дни вашего пребывания в этой стране, уничтожили весь недавно появившийся оптимизм. Напротив, это заставляет нас верить, что вы хотите любым путем навязать нашему мусульманскому народу умирающий режим. Это невозможно и нелогично.

С уважением, Ахмад Шах Масуд. 7.11.1367 (26.01.1989) года».

Вооруженный конфликт на Саланге, конечно, не входил в наши планы. Его просто не удалось избежать. Советское военное командование, не желая кровопролития, до последнего момента надеялось на возможность заключения с Масудом соглашения, но прямо-таки патологическая ненависть к нему Наджибуллы и других представителей пуштунского руководства НДПА не дали этого сделать. В результате пострадали люди. Что же касается местного населения, то они, выходя из района боевых действий (по нашей просьбе), не принимали от нас никакой помощи, хотя все было для этого заранее организовано: развернуты палаточные городки, пункты обогрева, питания и медицинской помощи.

Сейчас модно осуждать решение о вводе советских войск в Афганистан в декабре 1979 года как политическую ошибку. Но выводились войска уже в 1989 году (то есть почти через десять лет), однако урок не пошел нашим политикам впрок. Приказы из Кремля по-прежнему отдавались без учета реальной обстановки… Но кто взял на себя ответственность за эти действия?.. «Демократ» Горбачев по своей природе этого сделать не мог.

Сразу же по окончании первого этапа вывода наших войск из Афганистана, согласно Женевским соглашениям, афганское руководство обратилось к советскому правительству с просьбой «прекратить вывод войск в связи с тем, что Пакистан и США не выполняют Женевских соглашений». Однако советское военное командование в ДРА настаивало на точном соблюдении установленного срока вывода 40-й армии.

Вот что я был вынужден официально докладывать шифротелеграммами министру обороны СССР:

«…4 сентября встретился в штабе Оперативной группы МО СССР с президентом ДРА по его настойчивой просьбе.

В ходе беседы Наджибулла сказал: „Враги распространяют слухи о том, что президент недооценивает помощь, оказываемую 40-й армией, и заявляет, что советские войска уклоняются от боевых действий и не оказывают действенной поддержки Вооруженным силам Афганистана. Это неправда. Наоборот, руководство Афганистана прилагает сейчас настойчивые усилия, чтобы в ответ на нарушения Женевских соглашений США и Пакистаном приостановить вывод советских войск и тем самым создать условия для предотвращения ликвидации завоеваний Апрельской революции…“

…На наш взгляд, войска 40-й армии ни при каких обстоятельствах оставлять в Афганистане нельзя. Этот шаг ничего, кроме вреда, не принесет. Советскому Союзу будет нанесен труднопредсказуемый ущерб на международной арене. А советский народ будет возмущен таким решением. О чем я сообщил Наджибулле.

Варенников. 5.9.1988 г.».

Кратко комментируя сказанное, надо отметить, что Наджибулла не верил в то, что я ему в течение последнего года внушал: «Вооруженные силы Афганистана уже способны самостоятельно без 40-й армии защищать независимость своей страны». Он не верил в это, хотя это было именно так – время подтвердило: после выхода наших войск Вооруженные силы Афганистана почти три года успешно решали задачу по защите своего государства. Он, Наджибулла, как и все руководство ДРА, привык за эти годы, что 40-я армия была в стране как бы щитом от всех бед. Привык к этому и боялся, что свои воины могут дрогнуть. Конечно, его опасения основания имели: предательство, коварство, измена – все это присутствовало. А с уходом советских войск эти негативы, конечно, должны были проявиться еще больше. Так и случилось. Даже министр обороны Шахнаваз Танай переметнулся на другую сторону (к Г. Хекматияру).

И Наджибулла понимал, что очень многое будет зависеть от того, какое решение приму лично я. Вот почему он зачастил с визитами ко мне в резиденцию. Однако я не был намерен менять своего мнения об обстановке и решения по выводу войск. Наоборот, я всячески внушал Наджибулле уверенность в том, что все будет в порядке и что армия, МГБ и МВД его страны оправдают надежды.

Но чем ближе подходил срок второго, завершающего этапа вывода наших войск, тем настойчивее были руководители Афганистана в намерении затормозить выход 40-й армии. Постоянно и все более решительно высказывались просьбы оставить часть советских войск в Афганистане. Такая позиция афганцев находила поддержку у определенной части советского руководства, которое стало колебаться. В их числе были Шеварднадзе и Крючков.

12 января в Кабул прибыла советская правительственная делегация во главе с Шеварднадзе. Он имел встречи и беседы: с Наджибуллой; Шарком – председателем правительства; Танаем – министром обороны, Якуби – министром госбезопасности; Ватанджаром – министром МВД; Вакилем – министром иностранных дел и другими. Все настаивали на оставлении части сил советских войск в Афганистане для обеспечения безопасности кабульского международного аэропорта и магистрали Кабул – Хайратон. Они прямо заявляли, что если этого сделано не будет, то оппозиция перережет все коммуникации и задушит Кабул голодом.

Вот некоторые фрагменты стенограммы продолжения этих бесед во время последнего приезда советской правительственной делегации:

Наджибулла: «Афганская бригада в составе 900 человек и полк МГБ вряд ли способны должным образом противостоять мятежникам в зоне влияния Ахмад Шаха. В этой связи прошу советское руководство рассмотреть вопрос о возможности размещения на временной основе в районе Саланга советских воинских частей, функция которых заключалась бы только в охране дороги…

Мы также полагали бы желательным, чтобы на советских аэродромах в непосредственной близости от границы Афганистана на постоянном дежурстве находилось определенное количество авиа-средств, которые можно было бы оперативно задействовать против мятежников в случае возникновения угрожающей ситуации в том или ином районе страны».

Шеварднадзе: «Вопрос нанесения авиационных ударов с территории Советского Союза носит чрезвычайно деликатный характер. Мы понимаем, что вам будет трудно обойтись без поддержки советской авиации, но одно дело наносить удары в условиях присутствия советских войск, и другое – после их вывода… Такие меры могут неизбежно вызвать контршаги со стороны США и Пакистана, неблагоприятную международную реакцию…»

Якуби (министр государственной безопасности РА): «До тех пор, пока существует Ахмад Шах Масуд, трасса Кабул – Хайратон будет закрыта, а следовательно, сохранит остроту проблема доставки грузов и специмущества не только в столицу, но и в другие районы страны. От решения этого вопроса зависит, выстоит или падет нынешний режим…»

А. Вакиль (министр иностранных дел РА): «Необходимо, чтобы советская сторона с учетом положений Женевских соглашений продолжала, особенно после 15 февраля, оказание помощи нашим Вооруженным силам путем нанесения ракетных и бомбо-штурмовых ударов… Для нас жизненно важно сохранить контроль над аэродромами в Баграме и Кандагаре, а также над портом Хайратон. После завершения вывода советских войск Ахмад Шах Масуд, несомненно, попытается перекрыть дорогу через Саланг…»

В этом же духе высказались и другие министры. Находясь под впечатлением этих встреч, Шеварднадзе 15 января провел в Кабуле совещание со всеми советскими представителями. Он заявил, что, по его мнению, для предотвращения блокады афганской столицы после ухода советских войск необходимо оставить (или направить позже) советскую охрану на столичном аэродроме и на дороге Кабул – Хайратон. В связи с этим он поручил находившимся в Кабуле в составе делегации сотрудникам МИД СССР подготовить записку в Комиссию Политбюро ЦК КПСС по Афганистану с обоснованием необходимости принятия этого предложения.

Желая узнать мнение офицеров Оперативной группы МО СССР по этому поводу, я собрал их и проинформировал о позиции, занятой Шеварднадзе. Как и следовало ожидать, она вызвала резко отрицательную реакцию всех офицеров. Так же реагировал и командующий 40-й армией генерал-лейтенант Б.В. Громов и весь Военный совет армии.

На следующий день мы с начальником штаба Оперативной группы МО СССР в РА генералом-лейтенантом В.А. Богдановым приехали в советское посольство для проработки этого вопроса. Однако, отстаивая позицию о невозможности оставления советских войск в Афганистане позже установленного договором срока, мы не нашли понимания со стороны сотрудников МИД СССР. Да это и понятно – они ведь получили указания от своего министра. Никакие наши доводы не брались в расчет. Хотя мы предупреждали, что, если такое решение состоится, оставляемые военнослужащие превратятся в заложников оппозиции. Двенадцати тысяч (как это они предполагали) явно будет мало. Они не смогут выполнить возложенную на них задачу. Мидовцы, разумеется, и сами это хорошо представляли, но пойти против Шеварднадзе не могли. Нам же они сказали, что необходимо продумать, как лучше выполнить поручение руководства, а не выступать со своими предложениями. И если военные не согласны, то они, мол, обойдутся и без них. Вскоре дипломаты разработали все необходимые документы. В них предлагалось для охраны указанных объектов оставить в Афганистане часть сил 40-й армии – около 12 тысяч человек под видом добровольцев или же под эгидой ООН… В связи со сложившейся ситуацией я вынужден был до принятия окончательного решения в Москве приостановить вывод войск из Афганистана. В противном случае пришлось бы оставляемые объекты потом отбивать у оппозиции с боями. Узнав об этом, офицеры и солдаты 40-й армии возмущались. Они открыто проклинали Шеварднадзе и иже с ним, которые опять подставляли армию в угоду политическим амбициям Наджибуллы. Пауза длилась до 27 января. Вместо того чтобы планомерно выводить войска из Афганистана, советское военное командование стало заниматься перевозкой муки в Кабул, боеприпасов и бронетанковой техники в Кандагар по «воздушным мостам», а также провело уже упоминавшуюся операцию против отрядов Ахмад Шаха Масуда на Южном Саланге. И все-таки возобладал здравый смысл. На заседании Комиссии Политбюро ЦК КПСС по Афганистану было принято решение не задерживать наши войска в ДРА, а полностью выполнить взятые на себя в Женеве обязательства и вывести их в установленные сроки. Думаю, что нормально мыслящие члены Политбюро представили себе, как бы мы выглядели в глазах мировой общественности, если бы прекратили вывод и нарушили Женевскую договоренность. Это было бы только на руку «ястребам», они бы все взвыли и начали бы поносить Советский Союз. Но этого мы избежали, и сегодня я с гордостью вспоминаю всех тех, кто поддержал меня в трудную минуту. Ведь тягаться было не просто, когда с одной стороны МИД и КГБ СССР, да и наш министр обороны вынужден был хоть формально, но поддерживать Горбачева, с другой – наша горстка в Кабуле.

Все эти десять суток паузы Борис Всеволодович Громов ежедневно звонил мне утром и вечером и упорно говорил одно и то же: «Надо продолжать вывод войск. Дальше уже оттягивать нельзя». Это он делал, наверное, для того, чтобы у меня не возникли колебания. Но он звонил постоянно и в Москву, чтобы там «не засыпали». Ведь это идиотизм – армия приступила к выводу, и вдруг вынужденно приостанавливает этот процесс потому, что в Кремле еще не созрели.

Однако все обошлось – все двинулись домой, на Родину!

А в мире шел галдеж, и, естественно, запускались различные «утки» и предположения. Мало того, даже тогда, когда уже вообще наши войска были выведены полностью, потоки лжи не прекратились.

В начале марта 1989 года, сразу после вывода советских войск из Афганистана, в пакистанских газетах со ссылкой, как обычно, на «достоверные источники» появились утверждения о том, что Советский Союз сохранил за собой принадлежащий Афганистану Ва-ханский коридор с авиабазой и несколькими военными городками. А также якобы СССР оставил в Афганистане десять тысяч своих военнослужащих – выходцев из среднеазиатских республик, владеющих языком фарси (или дари), одев их в соответствующую одежду.

Разумеется, это получило соответствующий резонанс, особенно в западной печати. Почуяв верную ноту, пакистанские газеты еще активнее взялись «подтверждать» эту версию.

Фактически же все, что по этому поводу было сказано в пакистанской печати, не имело ничего общего с действительностью. За выводом наших войск наблюдали представители ООН и многочисленные иностранные журналисты. Все они имели доступ в любую воинскую часть и на любой наш объект без ограничений. Поэтому просто смешно даже подумать, что они могли упустить малейшую возможность «разоблачить» нас. Ни у кого из них никаких сомнений в строгом и полном выполнении нами условий Женевы не возникало. Следует иметь в виду, что и при уходе наших войск из высокогорного Ваханского коридора также присутствовали наблюдатели ООН. И не просто присутствовали, но и подсчитывали, что и как выводится и вывозится.

Последними были оставлены населенные пункты Сарах и Базай-Гумбад. Наши подразделения ушли оттуда в начале февраля. Это были пограничные войска. Они выходили в северном и западном направлении, напрямую на территорию Таджикистана, в Хорог и другие наши пункты. Оба военных городка были переданы афганским правительственным силам.

Так было на самом деле. Инсинуации же пакистанской печати в первую очередь имели цель отвлечь внимание мировой общественности от грубого нарушения Женевских соглашений прежде всего самим Пакистаном, да и Соединенными Штатами. Напомню, что при подписании этих соглашений расчет был на одновременное выполнение обязанностей сторонами: мы выводим часть из какого-то гарнизона в Афганистане, а пакистанцы ликвидируют на своей территории какую-то базу, центр подготовки или штаб афганских оппозиционных сил. У нас в Афганистане было 183 военных городка, а у оппозиции на территории Пакистана – 181 объект. Однако все их объекты не только остались нетронутыми, но даже добавились новые центры подготовки банд. Мало того, пакистанская сторона в нарушение Женевских соглашений продолжала оказывать помощь оппозиции еще и живой силой. У проживающих в приграничных районах пуштунских племен имелись вооруженные ополчения – малиши. Так вот, пакистанские малиши стали участвовать в боевых действиях на территории Афганистана на стороне моджахедов. В частности, в афганской провинции Нангархар и на подступах к провинциальному центру – городу Джелалабаду. Отмечались они и в некоторых других районах. Что касается 10 тысяч наших военнослужащих родом из Средней Азии, якобы оставленных нами в Афганистане, то это тоже блеф. Возможно, кто-то что-то слышал о том, что афганское руководство хотело бы иметь у себя такую воинскую часть. Но решения на этот счет не было и не могло быть. Надо отметить другое: мы оставили там не десятки тысяч, а сотни тысяч афганцев, умеющих говорить на русском языке. И это не только афганские солдаты, с которыми взаимодействовали наши воины, а и мирное население, которому мы всячески помогали и которое, я уверен, сохранит в памяти тепло наших сердец. Вот это факт, и его надо признать. Между прочим, мы имели право оставить весь советнический аппарат. Он не входил в состав нашего воинского контингента и не подпадал под условия Женевы. Наши военные советники были в Афганистане и при Дауде, и при короле Захир Шахе. Но чтобы снять все возможные претензии, мы по договоренности с афганским правительством решили отозвать из афганских войск и весь советнический персонал. Мы были уверены, что Вооруженные силы Афганистана уже вполне способны решать самостоятельно задачи по защите своего Отечества. В то же время в период вывода наших войск во многих странах мира почему-то превалировало мнение, будто события в Афганистане станут развиваться так, как предсказывала оппозиция, то есть что она якобы быстро, без особого труда, захватит власть. Меня лично удивляли деликатные действия на этот счет лично Наджибуллы и его окружения. На наглые заявления оппозиции, что они, безусловно, будут захватывать власть там, откуда уйдут советские солдаты, правительственные средства массовой информации неуверенно отвечали, что они будут отстаивать народную власть. Хотя можно и нужно было заявлять, что любая такая попытка потерпит крах, а любая банда будет полностью уничтожена.

Кстати, последующее развитие событий подтвердило наши выводы о том, что войска правительства Афганистана успешно будут удерживать крупные города и после ухода частей 40-й армии. Так было с Джелалабадом, Кандагаром, Гардезом, Газни и другими городами. Несколько покачнулась ситуация в Кундузе. Но я там с группой наших офицеров и силами правительственных войск в течение суток положение восстановил, несмотря на то что части 201-й мотострелковой дивизии 40-й армии уже ушли несколькими днями раньше.

Вспоминаю, что через месяц после того, как из Афганистана ушел последний советский солдат, мы провели анализ обстановки в ДРА. Выяснилось, что никаких крупных городов или районов оппозиционные силы не захватили. А ведь обещали всему миру сделать это на второй день после оставления этого города или района частями 40-й армии.

Известно, что «Альянс семи» ставил первой и главной задачей захват Джелалабада, объявление его временной столицей Афганистана и перевод туда верховного командования оппозиции.

И вот при прямой поддержке Пакистана вооруженная оппозиция сосредоточивает здесь главные силы и осуществляет жесточайшее, массированное давление на Джелалабад. Однако правительственные силы защищают его мужественно и стойко. В результате противник был не только отброшен, но и понес большие потери. Хотя и у правительственных войск, конечно, потери были немалые. Велики были и разрушения. Но город не сдался. Планы мятежников были сорваны.

И для меня, и для наших офицеров, тех, кто был в Оперативной группе, это не было случайностью. Законное правительство Афганистана имело в потенциале все необходимое для удержания власти. Во-первых, достаточно большие Вооруженные силы – 300 тысяч. Во-вторых, они занимали все ключевые позиции. В-третьих, они были хорошо обучены и оснащены вооружением, техникой, боеприпасами. В-четвертых, армия располагала боевой авиацией – современными самолетами, вертолетами. И в целом Вооруженные силы Афганистана конца 1980-х годов – это не королевская парадная армия конца 1970-х. У этих Вооруженных сил уже был огромный боевой опыт.

Но если речь зашла вообще об устойчивости и надежности, то надо иметь в виду не только армию, но и партийно-государственный аппарат. Следует также учитывать, что гражданская война накладывает отпечаток на все слои населения. Нередко люди из одного рода и даже из одной семьи оказываются по разные стороны баррикад. Но не надо сбрасывать со счетов и те противоречия, которые существовали в рядах оппозиции. Столкновения у них происходили непрерывно – и «наверху», и непосредственно на местах. Это, несомненно, тоже накладывало отпечаток на общую ситуацию и как бы уравновешивало социально-политическую обстановку, силы сторон. В то же время я никак не мог понять, почему разумная часть оппозиции (типа Моджадади, Раббани) не воспринимала принципы провозглашенной Наджибуллой «политики национального примирения»? Оппозиции надо было согласиться наконец с тем, что альтернативы «политике национального примирения» нет. Нужно было сесть за стол переговоров и договориться. Ведь НДПА не претендовала на монопольную власть. И тогда было бы покончено с кровопролитием. Сейчас, когда после вывода советских войск из Афганистана прошло много времени, к некоторым фактам полезно вернуться и обсудить их. Одним из аргументов, которыми обосновывался ввод в 1979 году советских войск в Афганистан, была необходимость предотвращения угрозы распространения афганскими исламскими фундаменталистами «священной войны джихад» на территорию советских республик Средней Азии. Для кого-то тогда это была, может быть, надуманная угроза. Но после того, как советские войска начали покидать афганскую территорию, со стороны Афганистана стали проводиться подрывные действия против среднеазиатских республик. Приложили к этому руку и пакистанские власти. Президент Пакистана Зия-уль-Хак накануне своей гибели в 1988 году сказал в одном интервью, что «священная война» в Афганистане – лишь прелюдия к возможному развитию негативных процессов в исламских регионах СССР, и довольно откровенно обозначил свои цели в Афганистане: «…мы заработали себе право иметь очень дружественный режим в Кабуле. Мы ни за что не позволим, чтобы он был похож на прежний режим, находившийся под индийским и советским влиянием и предъявлявший претензии на нашу территорию. Это будет поистине исламское государство, составляющее часть панисламского возрождения, которое, как вы увидите, однажды охватит мусульман, проживающих в Советском Союзе…» И это были не просто слова. «Афганская война» поползла в Среднюю Азию. А потом уже и в Россию – в Чечню, в Дагестан.

В нескольких районах Дагестана фанатиками-ваххабитами, пришедшими из других государств, была сделана попытка провозгласить исламскую республику. Но и прежде и сейчас причиной всех бед, выпавших на долю мирного населения, фактически был не ислам как таковой. Исламом манипулировали и манипулируют сейчас различные политики, авантюристы, экстремисты и просто проходимцы для удовлетворения своих политических амбиций. Именно они придают исламу воинствующий характер. А истинный ислам – мирная религия.

К «исламскому» фактору следует добавить «национальный», так как большая часть населения северных провинций Афганистана сходна по своему этническому происхождению с жителями государств Средней Азии. Там проживает более трех миллионов таджиков, около двух – узбеков и туркменов. Некоторые из них занимают видное место в государстве. Президент Афганистана Бурхануддин Раббани, многие влиятельные полевые командиры моджахедов – Ахмад Шах Масуд, Исмаил Хан, Устад Фарид, Абдул Басир, которые пришли к власти в апреле 1992 года, – таджики. Среди узбеков видную роль играет генерал А.Р. Дустум.

Началом наступления «исламского экстремизма» можно считать создание в 1988 году пантюркской организации «Исламский союз северных народов Афганистана» (ИССНА) со штаб-квартирой в Пешаваре. Я совершенно убежден, что это создание не обошлось без инициативы и материальной поддержки ЦРУ США. Организация сразу же взялась за подготовку подрывных акций в СССР для «освобождения советских мусульман». В ход пошли антирусская пропаганда, разжигание среди мусульман сепаратистских, националистических настроений и создание отрядов боевиков.

На афганской территории в приграничных с СНГ районах были созданы перевалочные базы и склады оружия, боеприпасов, подрывной литературы и наркотиков для оснащения диверсионно-террористических групп и для передачи их экстремистам Узбекистана, Туркменистана и Таджикистана. Эмиссары «ислама» проникали на территорию этих государств для целенаправленной подрывной деятельности.

В конце июля 1991 года заместитель председателя КГБ Таджикской ССР А. Белоусов в интервью корреспонденту ТАСС заявлял, что усиление влияния идей исламского фундаментализма в Таджикистане связано с активизацией деятельности пакистанских спецслужб, разработавших так называемую «Программу-М» по дестабилизации общественно-политической ситуации в среднеазиатских республиках и созданию условий для их выхода из состава СССР. По его словам, КГБ в то время располагал неопровержимыми фактами использования пакистанскими спецслужбами вооруженной афганской оппозиции. Но союзное и республиканское руководство на эти предостережения не прореагировало.

Действительно, враждебные акции на границе с Афганистаном стали постоянными: переход границы вооруженными группами, контрабанда оружия, захват скота, различные нападения и т. п. Например, в 1991 году только в секторе ответственности Тахта-Базар-ского пограничного отряда на туркмено-афганской границе было снято более ста мин (за каждый подорванный БТР выплачивались круглые суммы в долларах).

Пограничники этого отряда в среднем за год задерживают примерно 600 человек, до 40 процентов которых вооружены. По распоряжению руководителя ИССНА Азад Бека один из его полевых командиров Моаллем (по национальности туркмен, из отряда Ашура Пехлевана, провинция Фарьяб) в начале 1991 года организовал несколько специально подготовленных групп для переброски наркотиков в СССР, оружия и подрывной литературы. Было разработано и несколько маршрутов перехода через афгано-туркменскую границу. Наиболее сложное положение сложилось на афгано-таджикской границе, которая по всей своей протяженности в две тысячи километров фактически непрерывно нарушается со стороны Таджикистана и Афганистана. Главная цель перехода из Таджикистана на афганскую территорию и обратно – приобретение оружия и наркотиков, распространение терроризма. Поставки вооружения и военной техники Афганистану продолжались и после вывода советских войск первые два года.

В западной прессе, например, сообщалось, что только в 1987 году конгресс США выделил 660 миллионов долларов для моджахедов, а в 1988-м они получали буквально каждый месяц оружия на сумму 100 миллионов долларов. Это, так сказать, с учетом того, что мы в первой половине этого года выводили 50 процентов своего контингента. В 1984 году наступил поворотный момент – конгресс одобрил поставки уже ультрасовременной техники. В январе 1985 года моджахеды получили эффективное средство борьбы с воздушными целями – «Эрликон» швейцарского производства и зенитную ракету «Блоупайп» производства Великобритании. А в марте 1985-го было решено поставлять высшего класса переносной комплекс ПВО «Стингер» американского производства. Всего же за период с 1980 по 1988 год общая помощь афганским моджахедам составила около 8,5 миллиарда долларов (основные доноры – США и Саудовская Аравия, частично Пакистан). А в начале 1990-х годов у оппозиции появилась новая сила, вскормленная США, – талибы. С помощью движения «Талибан» американская администрация хотела бы решить все свои задачи на Среднем Востоке и в Закавказье – в районах, так сказать, национальных интересов США, иными словами, там, где есть нефть (например, каспийская), газ, другие природные богатства.

После падения режима Наджибуллы (а он пал в связи с прекращением поддержки Россией) все имущество правительственных войск перешло к моджахедам. Афганистан превратился в огромный арсенал вооружения, боевой техники и боеприпасов. Таким образом, правители России, прекратив поддержку Наджибуллы, своими недальновидными действиями создали угрозу переноса исламскими фундаменталистами «священной войны» на территории среднеазиатских республик, а теперь и самой России. Но фактически в основе всего этого – наркотики и терроризм, а не какая-то «священная война».

Ныне в распоряжении моджахедов имеется оружие, способное наносить удары (ракетные или бомбовые) по территории стран СНГ на довольно значительное расстояние от границы. Кроме того, этим оружием моджахеды (имеются в виду талибы) могут снабжать своих сторонников в Таджикистане, Узбекистане и Туркменистане.

Сегодня гражданская война в Таджикистане то вспыхивает, то затухает. Это война, где нет открытых врагов – есть бандиты, а это значительно сложнее. От этой войны страдают не только таджики, туркмены, узбеки. (Кстати, талибы и их пособники всячески вбивают клин между Узбекистаном и таджиками.) Русское население и представители других национальных меньшинств находятся в особо тяжелом положении. Они подвергаются политическому давлению, бытовой дискриминации. С «иноверцами» расправляются жестоко. В районах конфликтов нередки факты, когда блокируются военные городки, захватываются русскоязычные школы, дети объявляются заложниками и т. д. Случаи нападения на российских военнослужащих становятся обычным делом. Россияне, таджики и другие с надеждой смотрят на руководство Российской Федерации и ждут защиты своих прав и интересов. Смена руководства в 2000 году в России возродила надежды на улучшение жизни.

Воинские части России, сохраняя нейтралитет, по просьбе таджикского правительства взяли под охрану важные народнохозяйственные и военные объекты (аэродромы, банки, гидроэлектростанции, заводы, перевалы и т. д.). Они помогают доставлять из Российской Федерации и других стран гуманитарную помощь и предпринимают меры по разводу противоборствующих сторон. Именно в штабе 201-й дивизии в Душанбе и на территории 191-го мотострелкового полка в Курган-Тюбе обычно проводятся переговоры между лидерами враждующих группировок. Кроме того, российские пограничники совместно с узбекскими и казахскими военнослужащими удерживают от развала таджикско-афганскую границу.

Сейчас, в связи с тем, что талибы захватили большую часть территории Афганистана и разрушили все основные города, а также учитывая события сентября – ноября 2001 года в США и Афганистане, обстановка в целом резко обострилась. Очень важно не ошибиться России и не стать орудием в чьих-то руках. Однако такое положение долго сохраняться не может. По опыту Афганской войны и хорошо зная американские нравы и методы действий, а также военно-политические и социально-экономические цели элиты США, можно предвидеть, что определенные силы будут стремиться обязательно втянуть Россию в боевые действия в Афганистане. И в первую очередь в этом заинтересовано руководство США. События 11 сентября 2001 года потрясли мир. Американцы, начиная от метавшегося по всей стране Буша и кончая последним полицейским, были в шоке. Когда наконец президент США опомнился, то объявил войну международному терроризму и сразу назвал четыре страны (в том числе Афганистан), по которым США нанесет удар, будто всем известно, кто организатор и кто исполнитель воздушной атаки по Манхэттену и Пентагону. Затем в США объявили мобилизацию, и население активно начало покупать и развешивать национальные флаги. Буш объявляет, что все беды от бен Ладена, а исполнители – талибы. Еще раз объявлена война международному терроризму, и президент США заявляет: «Кто не с нами, тот с террористами». Я не намерен комментировать это заявление (все-таки президент такой страны), но то, что оно является поспешным и необдуманным, – это факт. Ведь многие страны мира в составе своего народа имеют мусульман. Это важный фактор. Вслед за заявлениями Буша все средства массовой информации бросились по соответствующим ведомствам, общественным организациям и отдельным лицам, которые могут как-то осветить возникшую проблему – возможное ведение боевых действий авиацией и войсками США в Афганистане против талибов. Естественно, было и у меня много представителей СМИ, и наших, и особенно зарубежных, в том числе США. Мои высказывания для СМИ США, конечно, это источник для ЦРУ, мой многолетний опыт войны в Афганистане для последних не безразличен. Когда мне был задан вопрос – как я себе представляю возможные удары США, то я ответил, что, во-первых, должны быть достоверные данные, кто конкретно виновен в трагедии 11 сентября 2001 года; во-вторых, по этому поводу должно быть решение и санкции Совета Безопасности ООН; в-третьих, ООН должна определить, кто войдет в силы возмездия и порядок их действий; в-четвертых, если уже установлено, что воздушную атаку на США исполняли талибы, то вопросы воздействия на последних должны быть согласованы с законным правительством Афганистана Раббани, а также с северными соседями Афганистана – Таджикистаном, Узбекистаном, Туркменистаном и, конечно, с Россией; в-пятых, боевые действия, которые предусматриваются против талибов, – это только незначительная часть всей борьбы против международного терроризма.

Президент РФ В.В. Путин два года призывает международную общественность к этой борьбе, однако многие (в том числе Буш) скептически относились к этому обращению. И это была ошибка. Объединив усилия еще тогда, уже многое можно было сделать, в том числе не допустить трагедию 11 сентября 2001 года.

Когда мне задали вопрос, как я смотрю на наземную операцию, то я спросил: а с какой целью – отыскать бен Ладена? Но это бесполезно. Если ставится цель разбить формирование талибов, то это не в интересах США, так как талибы – это их детище. А вообще, если американцы своими войсками сунутся в Афганистан, то все те, кто войдет, – там и останутся. Повезет лишь тем, чьи гробы все-таки привезут в США.

Мы, читатель, с вами рассуждаем, а афганский народ уже 25 лет в состоянии войны страдает, разрушаются остатки того, что когда-то было создано. Одно слово – «афганцы» – уже ассоциируется с большим горем и страданием.

Надо помочь афганцам обрести мир. Мир можно обрести не ковровыми бомбардировками, а политическим решением.

Глава 7

Итоги афганской эпопеи

Ввод войск – это плод недомыслия или вынужденная мера? – Были ли наши войска в глазах афганцев оккупантами? – Что после себя оставили наши воины в Афганистане. – Допустима ли аналогия с Вьетнамом. – Горнило Афганистана дало нам золотой фонд воинов, командиров, ученых. – Возвращение на Родину. – Еще визиты в Афганистан. – Наши войска ушли, но война в Афганистане не закончилась

Накануне четвертой годовщины вывода наших войск из Афганистана ко мне в главный военный госпиталь им. Бурденко, где я находился на излечении после полуторагодичного пребывания в тюрьме Матросская Тишина (приводили сердце к нормальному «бою»), прибыли корреспонденты ряда газет и попросили написать статью на тему «Итоги афганской эпопеи». Я полагал, что это мой долг, и в установленное время передал материал для публикации. Это было тогда, в феврале 1993 года. Но все, что изложено было в то время, фактически подтверждается сегодня, особенно в области оценок отдельных явлений, а тем более общих выводов и итогов Афганской войны. Итак, итоги. На мой взгляд, надо остановиться только на некоторых, наиболее важных положениях, которые имеют принципиальное значение. Не уйти мне и от современных взглядов на отдельные вопросы. Тем более что появилась Чечня. 1. К анализу некоторых событий 1979 года. Сегодня на события того времени, как и на любое историческое событие, надо смотреть под углом зрения именно того времени. Мы должны также согласиться, что принятое нашим политическим руководством нерациональное решение на ввод советских войск в Афганистан (с которым, кстати, не был согласен ни А.Н. Косыгин, ни Генеральный штаб Вооруженных Сил СССР) тем не менее не является плодом недомыслия. На мой взгляд, «налетать» сейчас на наших бывших руководителей по этой проблеме – это значит, во-первых, еще раз «прославлять» СССР – Россию (чего, кстати, никто не делает, в том числе американцы: они никогда не говорят о Вьетнаме). Во-вторых, их решение все-таки имеет свои обоснования. Наконец, в-третьих, это решение было неизбежно продиктовано обстановкой «холодной войны» с ее конфронтацией по любому поводу, постоянной подозрительностью и недоверием Запада к Востоку и, наоборот, вихляющей политикой Амина, начавшего заигрывать с США и одновременно засыпавшего СССР просьбами о вводе советских войск в Афганистан. Немаловажное значение имела политика геноцида Амина в отношении своего народа, чего мы, конечно, не могли допустить.

В связи с этим возникает резонный вопрос: если бы между СССР и США существовало взаимное уважение, а также будь у них честное и непредвзятое отношение друг к другу, разве пошло бы наше правительство на ввод советских войск на территорию дружественного нам Афганистана? Конечно нет! Опасения за южные границы, которые в условиях аминовской политики могли стать объектом особого внимания ЦРУ, подтолкнули лидеров СССР к такому решению. Непосредственным импульсом к вводу наших войск послужило убийство Тараки Амином в условиях, когда Амин лично обещал Брежневу сохранить жизнь Тараки.

Мне, разумеется, могут возразить и задать вопрос: так что же выходит, если в любой соседней стране убили лидера и претендующий на лидерство сел на его место, то нам надо вводить туда свои войска? Отвечаю: не надо, это их внутреннее дело. Но и относиться к этому событию надо очень внимательно. Тем более что эта страна сама просит ввести наши войска.

Уместно заметить, что, к сожалению, у нас многие предводители, а Хрущев и Горбачев в особенности, больше занимались проклятиями в адрес своих предшественников и всего нашего прошлого, чем наведением порядка в государстве и повышением благосостояния народа. Так произошло и с оценкой ввода наших войск в Афганистан. Казалось бы, вопрос уже разобран на всех уровнях. В том числе дана оценка событиям на съезде народных депутатов СССР. Ну, что еще может быть выше? Другое дело, что какой-то факт каким-то автором описан неточно или неправильно названы фамилии. Однако и сейчас есть охотники не просто потревожить старые раны, а сделать плевок в адрес всех, кто имеет прямое или косвенное отношение к этой проблеме. Например, постоянно на телеэкран выпускают Горбачева. Да, в его период решался вопрос вывода войск. Но дело в том, что по его вине вывод стал для нас ущербным и Горбачева за это судить надо, как и за развал СССР, а не слушать его демагогию.

Или еще есть такие знатоки: «Вот мы шли в Афганистан вроде с миром, а фактически принесли войну!» Звучит? Ну, еще бы! Вот русские какие идиоты: не могли додуматься, что будет война. Хотел бы успокоить и эту категорию «критиков». Во-первых, когда мы вводили советские войска в Афганистан, там уже шла война. Полыхала настоящая гражданская война за власть. Поэтому-то и просил Тараки ввести наши войска для стабилизации обстановки. Во-вторых, в Советском Союзе не все однозначно оценивали возможные последствия. К примеру, Генеральный штаб ВС предвидел такой исход. В-третьих, к сожалению, есть лица, сильные задним умом. Да и зачем нам сослагательные наклонения? Думаю, что в таком разрезе вообще нет смысла устраивать полемику. Она вредна стране. А благородство некоторых стран, на которое мы рассчитывали, оказалось мифом. Какое может быть благородство в условиях империализма и тем более «холодной войны»? Мы никак не откажемся от своей наивности. 2. Кем были советские воины в Афганистане? Наши войска в глазах народов Афганистана никогда не были оккупантами. И это главный вывод. Наоборот, многие жители были нам благодарны за всесторонюю помощь: материальную, социально-политическую, моральную, медицинскую, да и военную. Наши воины делали все, чтобы «политика национального примирения» претворялась в жизнь, способствовала укреплению народной власти и стабилизации обстановки. Хотя на первом этапе нашего пребывания в стране и были допущены некоторые перегибы. Виной тому – как отсутствие у нас должного опыта, так и грубые ошибки Б. Кармаля. Советские части охраняли многие государственные объекты, основные дорожные магистрали и населенные пункты, не допуская грабежей со стороны банд. Тысячи людей были спасены от голодной смерти, вылечены от болезней и ран. Силами советских людей построено много важных объектов народного хозяйства, социального, культурного и бытового назначения, в том числе детские дома, госпитали, больницы, школы, мечети. Народу Афганистана, несомненно, есть за что сказать спасибо нашему народу. На этот счет мне кое-кто говорит: «Но если бы не пришли советские солдаты, то не было бы и войны и не было бы таких жертв». Я еще раз отвечаю, что война в Афганистане была в разгаре до прихода нашей армии. Это во-первых. А во-вторых, мы и пришли, чтобы погасить распри и пресечь геноцид, организованный Амином, стабилизировать обстановку. Ведь безвинные люди сотнями и тысячами расстреливались без суда. Мы делали все, чтобы были найдены общие взгляды с оппозицией, и в Афганистане наступил мир. 3. О строительстве Вооруженных сил Афганистана. С помощью Советского Союза в Афганистане были созданы современные вооруженные силы, особенно армия. В состав ВС Афганистана входят: армия, МГБ и МВД. Конечно, это не такие ВС, как в СССР или в какой-нибудь европейской стране, но если делать сравнение с некоторыми другими соседями Афганистана, то вполне правомерно сказать, что к 1987 году, и особенно к 1988 году, эти ВС были современны. Некоторые мои коллеги, однако, относятся к этому скептически. Почему же я это утверждаю? Да потому, что армия Афганистана после вывода наших войск с его территории три года самостоятельно и успешно защищала страну, хотя на стороне мятежников выступали регулярные пакистанские войска, особенно в боях за Джелалабад. Три года Пакистан ничего не мог сделать! А ведь пакистанская армия считается современной для этого региона.

Вместо небольшой (в основном для парадов) небоеспособной королевской армии были созданы соединения и части, оснащенные отличной боевой техникой и вооружением (такой же, как и наши части), укомплектованные высокообразованными военными специалистами, офицерами и генералами, подготовленными в советских военно-учебных заведениях и военных училищах Афганистана, созданных с помощью Советского Союза. Была хорошо развита инфраструктура (военные городки, базы, арсеналы, аэродромы). Создана стройная система управления вооруженными силами вплоть до Ставки Верховного главного командования (ВГК).

Афганская армия, действуя совместно с частями нашей 40-й армии, приобрела богатый опыт организации и ведения боевых действий. Особо надо отметить успехи в подготовке артиллерийских, танковых, авиационных и инженерно-саперных частей. Конечно, у армии еще было много проблем, в том числе по части морально-боевого духа: дезертирство, уклонение от службы. Но к тому есть значительно больше причин, чем сегодня у нас по этой проблеме, – религиозные, родоплеменные отношения, а в целом гражданская война.

Когда мы утверждали, что после вывода наших войск афганская армия будет способна самостоятельно выполнять боевые задачи, многие в это не верили. А на Западе прямо заявляли: с уходом последнего советского солдата режим в Кабуле падет и все развалится. Американцы, англичане и некоторые другие даже поспешили отозвать свои дипломатические представительства из Кабула. Вот сегодня им приходится действительно спасать своих дипломатов уже от реальной опасности (от талибов).

Тогда же их прогнозы не оправдались. Ожесточенные натиски мятежников весной и особенно летом 1989 года были отбиты, а оппозиция, открыто и полностью поддержанная Пакистаном, в этих боях проявила полную неспособность решать задачи силой. Под Джелалабадом она вообще потерпела полное поражение. Ничего также не получилось у мятежников ни с Гератом, ни с Кандагаром, ни тем более с Кабулом.

Как уже было отмечено, в течение почти трех лет афганская армия после вывода наших войск успешно (именно успешно!) решала боевые задачи. И лишь по приказу Верховного главнокомандующего – президента страны добровольно сложила оружие. Наджибулла во имя интересов народа и достижения мира на афганской земле снял с себя президентские обязанности и передал власть временному правительству, которое должно было подготовить и провести всеобщие выборы. Фактически в этом немаловажную роль сыграла предательская и недальновидная политика ельцинской России, которая полностью бросила дружественный нам Афганистан и создала условия для торжества в этой стране сил, враждебных России, а также дала возможность фундаменталистам, да и вообще всевозможным бандам и контрабандистам перебираться в Таджикистан и инициировать там боевые действия. То есть фактически замысел, которым нам много лет угрожал Г. Хекматияр, частично сбылся. Дестабилизация обстановки в бывших республиках Средней Азии, и в первую очередь в Таджикистане и Узбекистане, – это результат «деятельности» Горбачева – Ельцина. 4. Кто есть кто в Афганистане. Наконец, с Соединенных Штатов, Пакистана и оппозиции (с «Альянса семи») были сброшены маски, долго скрывавшие истинные их цели и намерения. Используя исламский фактор, лидеры оппозиции во главе с Хекматияром объявили джихад («священную войну») за свободу своей страны, войну против «неверных», то есть, надо понимать, против советских войск. Но вот советские войска выведены, а война продолжается. И теперь уже мусульмане убивают мусульман. Стало ясно, что так называемым «борцам за свободу» прежде всего нужна была только власть! Власть любой ценой, чтобы продолжать обогащаться. Вы только представьте, читатель, после вывода советских войск по населенным пунктам Афганистана с 1989 по 1992 год отрядами оппозиции было выпущено несколько миллионов (!) снарядов, мин и ракет. Но ведь там же живут братья-мусульмане… «Неверных» нет. Они ушли. А варварские обстрелы Кабула? Погибли и пострадали десятки тысяч человек. Снова огромные колонны беженцев по всей стране. Опять наступили черные дни. А ведь уже с 1987 года дело шло реально к нормализации положения. Кабул практически год не обстреливался. Теперь лишь слепой не видит, что понятия морали – общечеловеческой ли, мусульманской ли – вообще несовместимы с такими лидерами, как Г. Хекматияр и ему подобные. Еще и еще раз хочу показать лицо Хекматияра. То он в свое время был членом НДПА (той же партии, куда входили Тараки, Кармаль, Наджибулла). Выступал против монархии, участвовал в изгнании из страны короля Захир Шаха. Затем выступил против режима президента Дауда. Когда к власти пришла НДПА, Хекматияр вышел из ее состава и стал бороться с Тараки. Тараки не стало – выступил против Амина. Последнего убрали – ему не понравился Кармаль. Во главе страны Наджибулла – Хекматияр выступает против него с еще большей силой. Наджибулла передал власть представителям оппозиции – Хекматияр ведет бои и против них (Моджедади, Гелани, Раббани). Ему нужна власть, а не джихад.

О какой «защите» афганского народа могут говорить такие лидеры? «Защита народа» – это ширма. А фактически народ у них был как послушное оружие, стадо баранов. И таких, как Хекматияр, много.

Наши средства массовой информации пытались объяснить ввод советских войск в Афганистан очень туманно: помочь отразить внешнюю агрессию (?). Это объяснение было действительно неуклюже. Надо было четко и ясно рассказать всем народам мира, что на деньги и средства США, Саудовской Аравии и других стран на территории Пакистана, в специально построенных центрах готовились боевые отряды, цель которых – свергнуть власть народа в Афганистане и поставить власть, угодную США и Пакистану, а со временем сделать и Афганистан составной частью «Великого Пакистана». И эти банды-отряды засылались в Афганистан. Их надо было ликвидировать силами афганской армии, которая с вводом наших войск освобождалась от функций охраны различных объектов.

Засылка тысяч таких отрядов с вооружением и боеприпасами с целью ведения боевых действий – разве это не агрессия? Конечно, агрессия. Откуда? Извне – из Пакистана. То есть оппозиция, организовав в стране гражданскую войну, готовила свои отряды не только в Афганистане, но и на территории Пакистана.

Но в представлении даже некоторых военных словосочетание «внешняя агрессия» понимается как нечто типа нападения Германии на СССР. Кстати, в 1920-х и даже в 1930-х годах басмачи с территории Афганистана налетали на города Средней Азии – это тоже была агрессия, поддержанная Англией. А что касается объяснений, что якобы 40-я армия фактически была введена в Афганистан, чтобы свергнуть Х. Амина и поставить у власти Б. Кармаля, так это вообще бред. Для решения такой задачи вполне было достаточно парашютно-десантного полка плюс одного батальона спецназа и отряда КГБ «Альфа».

Говоря об оппозиции, несомненно, то же самое можно сказать и в отношении США. Если американцы действительно хотели, чтобы на афганской земле был мир, они бы содействовали ликвидации формирований моджахедов на территории Пакистана одновременно с выводом советских войск из Афганистана. Но это было не в их интересах. Им надо было свергнуть режим Наджибуллы, чему горбачевское и особенно ельцинское руководство фактически содействовало. Но жизнь показала, что альтернативы политике национального примирения, которую проводил Наджибулла, не было и нет. Думаю, ее и не будет. И то, что так называемые талибы зверски убили Наджибуллу – верного сына афганского народа, – это только подтверждает, что народ имеет дело с бандитами. Совершено преступление не только перед Афганистаном, но и перед человечеством. Президент Ельцин способствовал этому, хоть и косвенно. 5. О «параллелях»: Вьетнам – Афганистан и даже Чечня. Определенными кругами в нашей стране и вне ее упорно навязывалась параллель между вводом наших войск в Афганистан и действиями американской армии во Вьетнаме. Параллель была выгодна этим силам по политическим соображениям. Теперь этот миф, казалось бы, уже развеян: между теми и другими событиями нет ничего общего – ни по целям, ни по задачам, ни по методам действий, ни по количеству привлеченных сил, ни по итогам – политическим, военным, материальным. Но одну параллель я все-таки проведу, и далеко не в нашу пользу. Это пребывание войск своего государства в другой стране и освещение их деятельности в прессе. Американцы сделали это гласно и открыто – все в мире знали, что они во Вьетнаме, что ведут войну, какие потери и т. д. Отдавались, как и положено, должные почести погибшим воинам, исполнившим свой долг. У нас все было сделано мерзко. Поначалу не только не разрешали писать, но и говорить о проблемах Афганистана. Ну почему надо было скрывать от своего народа, что решено послать сыновей народа на войну? Почему мировая общественность не должна была знать о целях и задачах ввода наших войск в Афганистан еще до их ввода? Ведь цели были благородные. И даже самое святое – захоронение погибших – и то испоганили. Прискорбно, но факт. И идеологом всего этого был М. Суслов, а продолжателями в последующем – Горбачев и Яковлев. Но вернемся и поговорим по проблемам-параллелям, о которых так заботятся наши недоброжелатели. Мы вошли в Афганистан по настоятельной просьбе законного и единственного правительства этой страны. Некоторые аналитики пытаются бросить тень на законность правительства Амина, тем более что его тоже убили. Но, во-первых, учитывались все просьбы Афганистана (и периода Тараки тоже) и, во-вторых, с формальных позиций никто не может усомниться, что правительство было законным. Нашей целью было одно – помочь стабилизировать обстановку, примирить противоборствующие стороны. Ничего мы захватывать не намеревались, никого покорять или побеждать не думали – нам этого не нужно. Поэтому и задачи войскам ставили соответствующие: стать гарнизонами и не ввязываться в боевые действия. Но когда нам их навязали, то наши войска обязаны были принять ответные меры. Однако и в этих условиях наши части в основном участвовали в охране различных объектов и населенных пунктов, в отражении нападений банд, в перехвате караванов с оружием и боеприпасами, которые засылались с территории Пакистана, в охране и проводке автомобильных колонн с грузами.

Американцы же вели бои с армией освобождения Южного Вьетнама, проводили массированные бомбардировки на севере страны. Методика и тактика их действий – полярная противоположность нашим. Мы взаимодействовали с народом и правительственными войсками Афганистана. Американцы вели бои против народа Вьетнама, придерживались тактики «выжженной земли». Это был скрытый геноцид – применялись напалм, ядовитые газы, дефолианты. Если мы максимально привлекли в Афганистан около 100 тысяч военнослужащих, а вооружение только то, что имелось по штату в этой группировке, плюс армейскую и фронтовую авиацию, то американцы имели во Вьетнаме более чем полумиллионную армию. И привлекали к боевым действиям все виды авиации, включая стратегическую, а также силы военно-морского флота. Можно подчеркнуть, что наши войска оставили Афганистан в результате многосторонней договоренности, инициатором которой был Советский Союз. 40-я армия вводилась в Афганистан, исполняя свою интернациональную миссию, и вернулась на родину с честью и достоинством, выполнив свой долг. К сожалению, были у нас и потери – погибло 13 887 человек и 312 пропало без вести. Американцы же во Вьетнаме потерпели полное поражение вместе с их сайгонскими марионетками, и именно это вынудило США в январе 1973 года подписать Парижское соглашение о Вьетнаме. Общие их потери составили около 280 тысяч человек. (Кстати, они никогда и нигде эту цифру не называют, мы же говорим о своих потерях в Афганистане по поводу и без повода. Американцы потеряли во Вьетнаме огромное количество боевой техники – только вертолетов и самолетов более 9 тысяч штук.) Пребывание американских войск во Вьетнаме завершилось позорным бегством из этой страны. Сегодня можно было бы об этом и не говорить (не отвечает «общему курсу»!), но к этому высказыванию вынуждают именно те, кто пытается вывести в одну плоскость нашу 40-ю армию и американский экспедиционный корпус.

Иные «специалисты» по афганской проблеме подбрасывают, например, такой тезис: «Но ведь советские войска, как и американцы, все-таки не разгромили отрядов оппозиции, не победили их?!» Да, не победили. Но ведь перед нами и не стояла такая задача – кого-то победить! Мы уже на эту тему говорили. Повторю еще и еще раз: примирение враждующих афганцев – вот что было главной целью. Но могла ли разгромить моджахедов наша армия? Несомненно! Однако для этого потребовалось бы увеличить в три – пять раз количество наших войск и развернуть боевые действия авиации по базам и центрам подготовки отрядов оппозиции на территории Пакистана. Уверен, что такая задача была бы выполнена успешно в течение нескольких месяцев. Но она вызвала бы больше жертв с обеих сторон, в том числе и среди мирного населения, а это не отвечает ни нашим интересам, ни интересам народа Афганистана. А теперь несколько слов о Чечне. Несколько слов – не потому, что Чеченская Республика Ичкерия не заслуживает большего, нет. О ее прошлом, настоящем и будущем можно и нужно писать книги. Однако здесь речь идет лишь о «параллелях», которые знатоки афганской проблемы пытаются провести с Чечней. На мой взгляд, постановка такого вопроса не только неправомерна – она неэтична и крайне вредна. Она наносит огромный ущерб национальному вопросу, который и без того у нас опустился ниже родоплеменных отношений в Афганистане (возьмите, к примеру, отношения к русским в Эстонии и в Латвии – они хуже, чем у пуштун к хазарейцам). Ну о каких сравнениях может идти речь, если война в Афганистане и война в Чечне относятся к совершенно разным категориям?! Война в Афганистане для советского солдата – это война на территории чужого государства. Наш воин выступал в роли интернационалиста. Он осознанно помогал дружественному нам государству стабилизировать обстановку одновременно и тем самым осознанно отстаивал интересы нашего Отечества. Ни одного поражения наши части в Афганистане не имели и ни разу не отходили с тех рубежей, которые были взяты. Война в Чечне для российских солдат – это фактически боевые действия по уничтожению банд международного терроризма на нашей территории. Печально, что для нашего солдата эта война была в течение 1995 и 1996 годов сплошным поражением и отступлением. При этом отступление приходилось совершать по команде и даже в тех случаях, когда ходом боя и вообще обстановкой оно совершенно не вызывалось, о чем мужественно сообщал нашему народу генерал К.Б. Пуликовский. В 1999 году боевые действия возобновились, и будем надеяться, что их будут вести до полного разгрома террористов и создадутся нормальные условия для жизни народа в Чечне. Поэтому параллели здесь, конечно, никакой не может быть. По-моему, и бывший президент Российской Федерации Ельцин, развязавший Чеченскую войну, даже сегодня не способен ответить, что это была за война, с какими целями она велась, почему он решил ее начать и можно ли было избежать войны в Чечне вообще. (Он решил – и все! А штэ?!)

6. Боевой опыт наших войск в Афганистане.

Войска 40-й армии, прошедшие Афганистан, а также наш военный советнический аппарат, работавший в частях афганской армии, приобрели колоссальный боевой опыт. Это, несомненно, обогатит нашу теорию и практику организации и ведения боевых действий в горно-скалистой и пустынной местности. Особое значение имеют: организация взаимодействия, в первую очередь, между мотострелками, артиллерией и авиацией, а также при совместных действиях с частями афганской армии; ведение боя в ущельях, на разобщенных направлениях, в населенных пунктах и «зеленке» (местность, поросшая высоким кустарником или виноградником); перехват караванов с оружием и боеприпасами на горных тропах; сопровождение колонн с грузами; охрана магистралей и других объектов; ведение боевых действий фронтовой и армейской авиацией в условиях применения противником современных средств ПВО; проведение разминирования в различных условиях обстановки; строительство дорог на вертикальных обрывах скалистых участков; блокирование и проведение «чистки» крупных районов.

Отдельно необходимо отметить проведение исследований в целях совершенствования боевой техники и вооружения. Значительное усовершенствование получили авиация, артиллерия (особенно реактивная), разведывательные и инженерные средства. Сделаны изобретения.

Огромный опыт приобретен в организации технического и тылового обеспечения. Исключительное значение имели обеспечение личного состава питьевой водой, проведение профилактических санитарно-гигиенических мероприятий. Особенно ярко проявилось медицинское обеспечение и в первую очередь полевая хирургия, лечение тяжелых болезней типа гепатита, малярии, желудочно-кишечных заболеваний.

Венцом нашего военного опыта является управление войсками в различных видах боя и условиях обстановки. В бою и на марше, зимой и летом, днем и ночью, на вершинах гор и в ущелье, в населенном пункте и в пустыне – непрерывное и надежное управление не только обеспечивало успех, но и служило достижению главной цели – недопущению неоправданных потерь.

И наконец, для всех родов войск, для всех категорий военнослужащих и служащих Советской армии Афганистан стал школой боевого, политического, морально-психологического и нравственного воспитания. Побывав в Афганистане, а тем более хоть один раз в бою, человек преображался. Человеческие отношения в боевых условиях раскрываются безгранично и полностью. Если в мирной жизни могут быть какие-то декорации, то в условиях боевых все, что есть в человеке, – открыто как на ладони. И взгляды на жизнь у него формируются прямые и честные. Бывали исключения, но это редкость. Воин-«афганец» совершенно иначе смотрит на товарищество и дорожит им. Более восприимчив ко всему окружающему, не терпит несправедливость и ложь, рвачество и тунеядство, чванство и бюрократизм. Его сердце открыто для добра, он порядочен и человечен, но становится железным и злым, когда имеет дело со злом и мерзостью. «Афганец»! Сейчас это слово звучит гордо. Это наш солдат и офицер, побывавший в Афганистане. К «афганцу», как правило, относятся с уважением. Однако было время, когда это же слово стало чуть ли не ругательным (о чем уже писалось). Некоторые политологи и журналисты пытались негативную оценку принятого руководством страны неудачного решения перенести на всех, кто, выполняя приказ и воинский долг, находился в Афганистане. Мол, все виноваты! Это выглядело не только оскорбительно, но и пошло. И так мог писать только тот, кто не чувствовал, что война – это жизнь или смерть. В то же время сегодняшняя обстановка, тяжелые социальные аномалии и уродства нашей жизни, конечно, отрицательно сказываются на некоторых наших «афганцах». Разве они, как и фронтовики Великой Отечественной, не заслужили лучшей жизни? Почему она должна быть для них хуже, чем до ввода наших войск в Афганистан? Разве с приходом демократии и гласности, плюрализма мнений и многопартийности, с новым мышлением и переоценкой ценностей, проведением «исторических» реформ, в том числе с приватизацией, – человек в России должен хуже жить, чем при сталинизме и в годы «застоя»? Но фактически все обстоит именно так. Рядовой человек не только стал нищим материально, потому что ему не позволяют заработать, применить свою профессию и способности, его обокрали и не только отняли его скудные сбережения, но и унизили, обрекли на полуголодное существование. Больше того – его обокрали духовно и нравственно, лишили возможности спокойно и свободно жить, утрачены идеалы, надежды. Он утратил свои права, которыми пользовался при советской власти: право на труд – это демократическое право. Народ не видит просвета в своей жизни, хотя страна самая богатая. Вечером он со страхом выходит на улицу. Даже в центре города, постоянно опасаясь оскорблений и унижений. Да чего там вечером! Среди бела дня любого могут застрелить в любом месте. Разве это жизнь? Ведь что бы мы теперь ни строили – социализм или капитализм, элементарный порядок в стране должен быть! Сегодня весь народ страны, в том числе и наше будущее – молодежь ввергнуты в одну клоаку: наживу! Нажива любым путем: обманом, сокрытием своего достатка, воровством, бандитизмом, спекуляцией, невыплатой налогов, посредничеством, вымогательством, жульничеством, взяточничеством, проституцией, использованием служебного положения. При этом многие официальные лица смотрят на подобные деформации морали как на нормальное явление, присущее любому «современному государству». Помните выступление бывшего мэра Москвы Г. Попова еще в 1992 году в «Известиях» с обоснованием взяток: «Надо их узаконить». А где же культура, искусство, духовность, мораль и нравственность, чистота отношений? Как мы сможем жить без этого и как нам быть, если все это тоже выброшено на дикий рынок? Ведь, оказывается, по Горбачеву и Яковлеву, именно это и есть высшие «общечеловеческие ценности». И если мы о них говорим, то они должны быть реальностью в нашем обществе, в нашей стране! У других народов – тоже, но об этом пусть они и их правительства позаботятся сами, а мы обязаны думать о себе.

Жаль, что некоторые «афганцы», попав в смуту сегодняшних дней, ломаются, поддаются соблазну «легкой жизни». А ведь «афганцы» – это наш золотой фонд. «Афганец» на любом участке – военном или гражданском – остается «афганцем»: будет действовать честно, умело, уверенно и выполнит задание с честью и достоинством. Государству, нашей общественности надо лишь позаботиться о том, чтобы для него были созданы хотя бы минимальные условия. Наш народ вправе гордиться своими сыновьями, прошедшими афганское пекло. Другого подхода и не может быть. «Афганцы» – наша совесть и честь, наше достояние.

И хотя можно считать, что итоги афганской эпопеи подведены, но, на мой взгляд, было бы неправильным обойти некоторые вопросы государственного и личного порядка. Конец войне? Да, но не для всех. Фактически на завершающем этапе вывод наших войск начался 27 января 1989 года, когда на этот счет было принято решение Политбюро ЦК КПСС. Учитывая, что все сроки были уже по несколько раз исправлены, то проводы не получились такими торжественными, как на первом этапе. Однако было людно и очень печально. Многие прощались со слезами.

Командующий 40-й армией генерал-лейтенант Б.В. Громов распрощался с Кабулом 4 февраля, передав дворец Тадж-Бек, где располагался штаб армии, и все вокруг постройки, созданные нашими строителями, Министерству обороны Республики Афганистан. Новое место дислокации штаба армии было неподалеку от Хайратона. Там заранее было подготовлено все необходимое для уверенного управления войсками. В этот же день на западном направлении нашими войсками был оставлен город и аэродром Шинданд, где располагались штаб 5-й мотострелковой дивизии и многие ее части.

Оперативная группа Министерства обороны СССР оставила свою резиденцию и переехала непосредственно на кабульский аэродром и разместилась там в помещениях барачного типа, ранее принадлежавших 103-й воздушно-десантной дивизии. Месторасположение Оперативной группы было максимально хорошо обеспечено всеми видами средств связи. Мы имели также место для своего базирования и в жилом городке нашего советского посольства. Мне к этому времени уже приходилось выступать не только в роли руководителя Оперативной группы, но и как Главнокомандующему Сухопутными войсками – заместителю министра обороны СССР. Осенью 1988 года, когда я прибыл в Москву с очередным докладом о состоянии дел в Афганистане, у меня состоялась встреча с заместителем министра обороны по кадрам генералом армии Дмитрием Семеновичем Сухоруковым, который по поручению министра обороны должен был прозондировать мое настроение – как я смотрю на должность Главкома Сухопутных войск и на должность Главкома войск Западного стратегического направления.

Я откровенно сказал, что вообще не рассматривал вопрос о дальнейшей моей службе. Но если обстоятельства требуют – я готов.

Однако опять ехать за рубеж нежелательно. На том мы и расстались. А потом уже, когда решение вопроса состоялось, Дмитрий Тимофеевич Язов позвонил из Москвы в Кабул и тепло поздравил меня с назначением на должность Главкома Сухопутных войск. В этот период на Оперативную группу буквально свалилось несколько задач первостепенной важности: постоянно следить, чтобы не только сама 40-я армия обеспечивала свой выход, но и чтобы в этом процессе активно участвовали афганские войска, блокируя особо опасные районы от банд мятежников; ежедневно подводить итог – сколько и какого продовольствия наши колонны завезли в Кабул и кому это передано; круглосуточно заниматься приемом самолетов Ил-76 с мукой и другим продовольствием для Кабула (специально был организован воздушный мост); по ежедневным просьбам Наджибуллы – разбираться с различными недоразумениями, какие возникали у наших афганских друзей (в первую очередь среди военных в области их обеспечения). Кстати, в отношении воздушного моста. Я попросил генерала Льва Борисовича Сереброва создать группу за счет нашей Оперативной группы и, привлекая, конечно, афганцев, четко организовать разгрузку прилетающих самолетов (в сутки 15–20 самолетов по 20 тонн) и раздачу продуктов горожанам в нескольких пунктах непосредственно в Кабуле. Наджибулла поддержал идею, видимо предполагая, что при завозе всего этого на склады продукты вообще не достанутся населению. Лев Борисович прекрасно справился с этой задачей, опираясь на Козина, Ляховского и других офицеров.

Анатолий Семенович Козин, как всегда, действовал самоотверженно, фактически работал круглые сутки, как и на строительстве линии электропередачи в районе Кандагара.

Приблизительно за неделю до нашего вылета из Кабула на должность Главного советского военного советника (он же и советник Наджибуллы) прибыл генерал-полковник М.А. Гареев, заменив генерал-полковника М.М. Соцкова. Дело в том, что советнический аппарат оставался в крайне сокращенном составе, а задачи были прежние. Учитывая, что за последний год советникам приходилось решать тяжелейшие проблемы, которые вынужденно создавали напряженность во взаимоотношениях, появление новой фигуры в роли Главного военного советника, тем более Гареева, было, на мой взгляд, решением удачным. Знание языка (дари), достаточная гибкость в отношениях и умение быстро и точно оценить ситуацию, несомненно, позволили ему в короткие сроки войти в контакт с Наджибуллой и его окружением, а личная смелость и решительность обеспечили, на мой взгляд, устойчивость афганских войск в первых сражениях. Особенно важно это было под Джелалабадом.

В последнее время мне приходилось заниматься лично с Наджибуллой фактически каждый день по несколько часов, разбирая ту или иную военную ситуацию на территории страны. В основном сводилось дело к тому, что я его успокаивал и старался возможно больше вселить уверенность в перспективу. Как-то даже намекнул ему, что было бы неплохо приглашать на этот конфиденциальный разговор министра обороны РА Шахнаваза. На что Наджибулла, не задумываясь, ответил: «Я ему не верю». Мне, конечно, было некстати разбирать причины такого недоверия в период, когда пошел второй этап вывода наших войск. Но, желая смягчить обстановку и придать нашему разговору приемлемое направление, я сказал: «Я знаю, что вы полностью доверяете начальнику Генштаба генералу Делавару. И коль министр обороны вызывает у вас некоторые сомнения, то приглашайте их обоих и пусть начальник Генштаба вам докладывает и обстановку, и предложения. Он вам лично предан полностью. А втроем вы обсудите и примете решение». Наджибулла немного повеселел и согласился. Обо всем этом и других особенностях я, конечно, поведал М.А. Гарееву. Разобрали ситуацию на различных направлениях, и он стал «врастать». Конечно, доля выпала ему тяжелая, но, учитывая его личные высокие качества и несравненно возросший уровень афганской армии (в сравнении с 1980 годом), я чувствовал, что все обойдется. Хотя, если говорить об армии, то она, во-первых, несомненно, имела массу недостатков и, во-вторых, армией непосредственно командовал министр обороны РА, а не Гареев. И все-таки надежды были. И, как показала жизнь, М.А. Гареев свой долг выполнил с честью, за что заслуженно получил и воинское звание генерала армии, и орден Ленина.

14 февраля я попрощался с Наджибуллой. Решили никакой помпы не устраивать. Немного погрустили, вспомнили весь долгий и тяжелый путь. Я пообещал через два-три месяца прилететь. Наджибулла внимательно посмотрел на меня, а затем сказал: «Валентин Иванович, у вас в стране такое сейчас творится, что вам лично будет уже не до Афганистана. Виктор Петрович Поляничко от нас улетел и попал в Карабах. Звонил мне оттуда. Конечно, мы будем очень рады, если вы появитесь хоть на один день». Затем я повстречался с премьер-министром Халикьяром, который сменил на этом посту неудачливого Шарка. Халикьяр после губернаторства на Герате обрел большой авторитет и сейчас умело руководил правительством, был ближайшим соратником Наджибуллы. Говоря о председателе правительства, я должен отметить, что наиболее преуспевающим среди них был все-таки Кешманд, который длительное время возглавлял правительство и лично сам не был замешан ни в каких грязных делах. Наконец, встретился и распрощался с основными министрами. В середине дня у меня состоялась встреча в советском посольстве с представителем ООН – финским генералом Р. Хельминеном. Присутствовали советские корреспонденты. Господин Р. Хельминен рассказал в основном о содержании своего доклада в ООН, в котором выражалось удовлетворение своевременным выводом советских войск из Афганистана. В свою очередь я зачитал текст заявления советского командования, в котором выражалась благодарность представительству ООН за постоянное и тесное сотрудничество во время вывода советских войск из Афганистана. В то же время в нем отмечалось наше полное неудовлетворение отсутствием мер по поводу ликвидации инфраструктуры оппозиции на территории Пакистана, что, во-первых, является нарушением Женевских соглашений и, во-вторых, таит в себе потенциал продолжения войны в Афганистане и угрозу переброски боевых действий на территорию советской Средней Азии. А вечером мы уже были на аэродроме, где нас ожидали три Ил-76 (они прибыли в Кабул с грузом и обратно забрали нас). В 19.30 взлетел один, затем второй самолет с личным составом, а в 20.00 взлетел основной состав нашей Оперативной группы. Вместе с нами летел и Юлий Михайлович Воронцов – Чрезвычайный и Полномочный Посол Советского Союза в Афганистане, он же первый заместитель министра иностранных дел СССР. Его после Москвы ожидали переговоры в Тегеране. Провожало нас, как договорились, всего лишь несколько человек – только от советских представительств. Это делалось еще и потому, чтобы не привлекать внимание банд, вооруженных и дальнобойными реактивными снарядами, и комплексами «Стингер». Прощание было короткое, но трогательное. Обнялись с каждым. От сердца к сердцу передавалась тоска. Нам, улетающим, было жаль остающихся, ведь будущее было со многими неизвестными. А остающимся было жаль, что мы их покидаем. Но и те и другие выполняли свой долг.

При взлете и наборе безопасной высоты, так уж повелось, все хранили молчание (это около 30 минут). А когда вышли на маршрут Кабул – Ташкент, поздравили друг друга – все обошлось (то есть нас не сбили). Но в полете как-то беседа не клеилась. Каждый, видимо, думал о своем.

Глядя на задумчивое лицо Ю.М. Воронцова, я почему-то вспомнил любопытную историю, которая касалась его и меня. Произошло это после вывода первой очереди наших войск, осенью 1988 года. Учитывая давление Москвы (особенно КГБ и МИДа) по поводу того, что военные должны разгромить формирования Ахмад Шаха Масуда, а его лично непременно уничтожить, и имея в виду, что первоисточником такого давления был Наджибулла, а также глубоко понимая, что совершается тяжелая ошибка и делается непростительный стратегический просчет, я решил встретиться с Ахмад Шахом лично. В связи с этим поставил задачу нашим разведчикам Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба готовить такую встречу.

Немного отвлекусь и скажу несколько слов о разведчиках ГРУ и КГБ, с которыми я работал в Афганистане.

Это удивительные и необыкновенные люди. В Афганистане для всех было тяжело, и особенно для тех, кто ходил на «боевые» (так у нас называли боевые действия всех видов). Но даже те воины, которые на них ходили, измученные и израненные после кровавых схваток, возвращались к себе домой, могли морально и физически передохнуть. А разведчики? Они каждый день балансируют на грани жизни и смерти. Каждый день ходят по лезвию бритвы. Ведь им приходится в основном работать у них – у мятежников, большая часть которых – бандиты. И то, что каждый день разведчики со «своими» мятежниками троекратно обнимаются (кстати, не все мятежники это позволяли), это еще не значит, что они к тебе с добром и открытым сердцем – тут же может кто-то всадить в спину нож или распороть живот. Это в лучшем случае, а в худшем – схватят и начнут четвертовать, а перед этим отрежут уши, нос, язык и все остальное… Вырвут глаза, ногти, зубы… Вырежут или выжгут на груди и спине звезды… Останки от такой жуткой казни я видел не один раз.

Конечно, было и беспощадное возмездие. Но человека не вернешь.

И вот максимально приближенными были к такому исходу наши разведчики ГРУ и КГБ. Я их глубоко уважал, многих знал лично, исключительно ценил и всячески оберегал от разных бед. Помню, даже начальник разведцентра в 1985 году подвергся злостному навету. Вышестоящие органы толком не разобрались и отправили его в Советский Союз (на Дальний Восток) как несправившегося. Представляя всю эту несправедливость, я все-таки добился, чтобы офицера наградили орденом Красного Знамени и тем самым реабилитировали его в глазах офицеров. Разведчики «гэрэушники» и «кагэбисты» делали свое дело без шума и суеты, но результаты этих действий часто стоили крупной операции. Вот и в этот раз. Я вызвал к себе подполковника, чтобы лично поставить задачу об организации моей встречи с Ахмад Шахом (разведчик был «свой человек» в отрядах Ахмад Шаха на перевале Саланг). Он явился неслышно и негромко представился. Офицер выше среднего роста, лет 30–35. Поздоровались (рука жесткая, сухая и крепкая). Предложил ему сесть и начал рассматривать. Когда-то черная шевелюра уже с сединой. Лицо и руки смуглые. Черты лица тонкие, хотя скулы широкие. Глаза большие и голубые, как озера в Карелии. Под униформой чувствуется крепкое сбитое тело, плечи крутые. Держится очень спокойно, уверенно и ровно. – Вы будете записывать? – Нет, я все запомню, – сказал подполковник. Я решил сразу перейти к делу: – Мне нужно лично встретиться с Ахмад Шахом. У подполковника никаких эмоций и никакого движения лица, будто мы беседуем на какую-нибудь бытовую тему. После небольшой паузы я добавил: – Чем быстрее такая встреча будет организована, тем лучше. Подполковник без жестов и не отводя своего взгляда говорит: – Масуд сейчас в Панджшере. Но учитывая, что он почти ежесуточно меняет свое место, для решения этой задачи потребуется минимум двое суток. – Я согласен. Какие, на ваш взгляд, могут быть условия со стороны Ахмад Шаха? – Главное – это встреча на его территории и без охраны с вашей стороны. Безопасность он обеспечит. – А будет ли он интересоваться вопросами, которые я буду поднимать? – Вначале, мне кажется, надо в принципе договориться с ним о встрече. Получив его согласие, затем предложить вопросы для обсуждения. Он очень чувствителен и если на него навалиться сразу и с тем и другим, то может неправильно истолковать ваши намерения. – Хорошо. Решили. – Разрешите действовать? Получив разрешение на выполнение намеченного плана, подполковник ушел так же незаметно, как и пришел. Раздумывая о возможном дальнейшем развитии событий, я пришел к выводу, что, конечно, о возможной встрече с Ахмад Шахом Масудом надо поставить в известность нашего посла Ю.М. Воронцова и президента Афганистана Наджибуллу. Негоже организовывать такие шаги за спиной главы дружеского нам государства, даже если этот глава патологически не переносит Масуда. Должно быть все честно и открыто.

В связи с этим я отправился к Юлию Михайловичу Воронцову. Изложил ему суть проблемы, то есть намерение встретиться с Ахмад Шахом с целью договориться с ним о недопущении возможной блокады его отрядами дороги Термез – Кабул на участке перевала Южного Саланга. В обмен на это мы могли бы всячески содействовать в разрешении следующих вопросов в его пользу: полное прекращение всех видов обстрелов (в том числе авиацией) территорий, которые находятся под контролем его отрядов; оказание гуманитарной помощи населению этих территорий; установление автономии (в составе Афганистана) северо-западной части страны, где проживают в основном таджики; сохранение за этой автономией на правах собственности копий (рудников) по разработке лазурита и непрепятствование его продажи (вывоза) за пределы Афганистана; участие представителей автономии в составе центральной законодательной, судебной и исполнительной власти; организация строительства на территории автономии школ, мечетей и больниц; восстановление транспортных коммуникаций с основными населенными пунктами (а с главным городом автономии – авиационного сообщения). Были названы и некоторые другие вопросы. Юлий Михайлович «загорелся» и решительно заявил, что он тоже хочет участвовать в этой встрече, – мы с ним вдвоем должны ехать к Ахмад Шаху. Я, естественно, стал его отговаривать: – Ведь все может произойти. Вплоть до захвата в заложники или казни. Коварство, к сожалению, характерная черта многих главарей. Одно дело, если я попаду в этот капкан, и совершенно другое дело, если попадется Чрезвычайный и Полномочный Посол Советского Союза в Афганистане, он же первый заместитель министра иностранных дел СССР. Нет, это невозможно.

– Валентин Иванович, невозможно другое. Это чтобы советский посол стоял в стороне, как наблюдатель, когда будет решаться важнейшая, фактически стратегическая, задача для создания благоприятных условий Афганистану? Я просто обязан в этом участвовать.

Чем больше я его отговаривал, тем больше он на меня напирал. Наконец я пошел на последний шаг:

– Юлий Михайлович, вы видели, как они казнят людей, как их четвертуют или какие останки после казни? Ведь это ужас. Да и как расценят в Москве этот шаг? Конечно, отрицательно. Там прямо скажут, что его никто на это не уполномачивал, сам виноват.

– Я приехал в Афганистан не для того, чтобы прятаться от опасностей, а проводить политику Советского Союза по максимальной стабилизации обстановки в этой стране, прекращения войны и создания мирной жизни. Мир и мирная жизнь у соседнего нам государства – важнейший фактор для нашего народа. А то, что кто-то как-то подумает о моем поступке – это их дело. Я выполняю свой долг и не намерен звонить в Москву о каждом своем шаге. Кстати, а вы сообщили своему руководству, что намерены поехать к Ахмад Шаху? – Да нет… Нет такой необходимости. Я и в прошлом по такому поводу не делал сообщений. Они просто не разрешат – это же надо брать на себя ответственность. А для меня важно максимально продвинуться вперед с умиротворением Ахмад Шаха и Наджибуллы. – Вот видите! И когда мы будем это пробивать вместе, то будет больше шансов. – Согласен. В связи с этим я дал дополнительные указания разведчику – на встрече будет и посол Советского Союза. Мы отправились к Наджибулле. Я изложил ему теперь уже наш с Юлием Михайловичем замысел действий, не затрагивая конкретных вопросов. Приняв нас, как всегда, радушно, Наджибулла по мере моего сообщения становился все более мрачным. Чтобы как-то его приободрить, Юлий Михайлович стал строить «розовые» перспективы, что в итоге вынудило Наджибуллу согласиться. Хотя он не мог не согласиться, учитывая, что предложение делается на таком уровне. Без присущей ему темпераментности начал выражать свое отношение к этому вопросу. Отведя взгляд куда-то в сторону, говорит, что да, конечно, вопрос важный, он имеет для Афганистана и в первую очередь для Кабула первостепенное значение, что он (Наджибулла) всегда заострял внимание советских друзей на этой проблеме и что если уж ничего не получилось с уничтожением банд Ахмад Шаха, то можно попробовать и этот путь. И заключил: «Если у вас что-то получится – что ж, будем рады». Когда мы вышли от президента и отправились на машине к себе, Юлий Михайлович не выдержал: – Он идею не воспринял, хотя и согласился. Когда у нас может состояться встреча с Ахмад Шахом? – Думаю, что уже на этой неделе. А что касается «восприятия», то этого и следовало ожидать. В Афганистане если создан образ врага, то этот враг до конца. Никто и ничто это не изменит. – Желательно со встречей решить возможно быстрее. – Конечно. Мы будем стараться сделать все, если нам не помешают… Юлий Михайлович посмотрел на меня вопросительно. Я ответил: «Этого исключать нельзя». Через два дня (как условились) разведчик доложил, что Ахмад

Шах весьма положительно отнесся к предложению о встрече и просит прислать ему заранее вопросы, которые предполагается обсудить. Что мы с Юлием Михайловичем и сделали. Разумеется, во главу поставили условие – обеспечить беспрепятственный гарантированно безопасный проезд любых колонн или отдельных автомобилей через перевал Саланг.

Оформляя наши предложения по вопросам, которые мы будем обсуждать с Ахмад Шахом, Юлий Михайлович предложил их подписать. При этом подписали на русском и английском языках. Мало того, он поставил посольскую печать. Все это приобрело официальную форму высокого уровня. Я передал этот документ разведчику и сказал, чтобы устно передали, что мы готовы к такой встрече на условиях Ахмад Шаха. То есть маршрут нашего выдвижения, время и место встречи определяет он. Мы с Юлием Михайловичем прибываем на одном автомобиле УАЗ без охраны, но с переводчиком. Таким образом, нас с водителем будет четыре человека.

Через два дня нам становится известным пункт встречи (это в разбитом кишлаке при входе в Панджшерское ущелье). Время назначено на третьи сутки на утро. Это нас вполне устраивало. Я решил заранее заслать в Джабаль-Уссорадж УАЗ, на котором будем ехать, а сами до этого пункта под охраной поедем пораньше утром в день встречи. Фактически до Джабаль-Уссораджа потребуется минут сорок и далее на «уазике» еще минут двадцать пять – тридцать.

В тот же день, как нам сообщили о месте и времени встречи, мы с Юлием Михайловичем прибыли к Наджибулле и оповестили его. Внешне он отнесся ко всему спокойно и одобрительно. Мы начали зондировать почву в отношении тех вопросов, которые намерены поднять в беседе с Ахмад Шахом. Наджибулла поддерживал их. Даже ни разу не попытался продискуссировать хотя бы по какой-нибудь проблеме, что на него было не похоже. Все принял и пожелал успехов.

– Вы заметили, на какой ноте закончил разговор Наджибулла? – обратил я внимание Воронцова. – Поживем – увидим. Не будем торопиться с выводами. – И все же это как-то его обязывает…

Юлий Михайлович улыбнулся, но ничего не сказал.

Мы начали готовиться к поездке. Конечно, по маршруту от Кабула до Джабаль-Уссораджа пришлось провести ряд мероприятий, позволяющих гарантированно безопасно проехать послу в установленное время. Хотя в принципе здесь было много «злых» банд, которые занимались грабежами на дороге. Имелись и одиночные «охотники» (или пары), которые выжидали какую-нибудь добычу.

Все развивалось вроде нормально. Во второй половине дня накануне нашей поездки разведчики доложили подтверждение Ахмад Шаха о готовности завтра утром встретиться. А вечером перед заходом солнца мне вдруг докладывают: место предстоящей встречи и весь прилегающий район разбомбили самолеты ВВС Афганистана. И что есть большие жертвы. Встреча сорвана. Предчувствие, которое меня преследовало все это время, что нам могут помешать, – подтвердилось. Звоню Воронцову. Тот возмущен. Едем к Наджибулле (хоть и поздно). Тот играет крайне удрученного этой печальной вестью и при нас вызывает к телефону командующего ВВС генерала Кадыра и делает ему разнос по всем правилам. При этом частично говорит на пушту, а частично по-русски (Кадыр русский знал), в том числе такую фразу: «У меня здесь рядом советские товарищи посол Воронцов и генерал Варенников – мне стыдно перед ними за то, что сделала ваша авиация. Это позор. Завтра утром доложите, кто виновен в этом». Мы поехали в посольство с Юлием Михайловичем в одной машине, чтобы обсудить ситуацию и принять решение. Захлопнув дверцу, Воронцов в сердцах говорит: – Этого следовало ожидать. Он противник этой встречи. И он же отдал приказ все разбомбить. – Я такого же мнения. Думаю, что Наджибулла и «не найдет» виноватых, но нам с этим мириться нельзя. – Верно. Надо вторично просить Ахмад Шаха о встрече. – Я напишу ему записку, в которой принесу извинения и предложу назначить новое место встречи. Ю. Воронцов согласился. Я постарался организовать все заново. Подполковник-разведчик с устным ответом Ахмад Шаха пришел только через четыре дня. Сказал, что Ахмад Шах очень возмущен, и даже сказал, что если будут проводить расследование, то он может дать фамилии тех летчиков ВВС Афганистана, которые бомбили (он все знал через свою разведку в штабе ВВС). И все-таки мы организовали вторую встречу. Но и она прошла по такому же сценарию, только вместо авиации выступила дальнобойная и реактивная артиллерия. Опять было все сорвано. Опять извинения. Через две недели с большим трудом еще раз договорились о встрече, это уже в третий раз. И эта встреча была сорвана. Мы с Юлием Михайловичем решили отказаться от этой идеи и даже не ставить этот вопрос перед Наджибуллой. Все было ясно. В глаза нам говорил, что он эту акцию приветствует, а параллельно отдавал распоряжение о недопущении такой встречи. И причины ясны – личная ненависть к Ахмад Шаху. Самолет летел в черно-синем звездном небе и вез нас домой в Советский Союз, а у меня из головы не выходили тяжелые картины жизни афганского народа, которые довелось видеть за эти годы. Сколько было допущено ошибок и как тяжело было их исправлять! Война войной (и это главное), но тяжелейшие природно-климатические условия давили, как пресс. Все-таки это были тяжелейшие годы. Ранения, заболевания гепатитом, малярией, желудочно-кишечными – все это оставляло свои шрамы-отметины. Особенно тяжело переносилась гибель товарищей.

Я стал перебирать в памяти все «переплеты», в какие попадал лично, ибо не раз находился в самых обостренных условиях с риском для жизни. Из соображений этики рассказ о них опущу, но о болезнях своих вспомню. Видно, после Чернобыля мой капитально облученный организм не смог сильно сопротивляться болезням так, как это было до того. Иммунная система была значительно подавлена. Поэтому по возвращении в Афганистан я подхватил сразу и малярию, и двухсторонюю пневмонию. В госпиталь не лег, а лечился, находясь на службе в Оперативной группе. Месяц меня лечил подполковник Бледный. Я похудел на 16 килограммов, потому что совершенно ничего не ел. Глотал по 12 таблеток три раза в сутки. Когда меня уже начали покидать силы, и я понял, что это конец, то объявил: никаких таблеток не пью, все необходимые лекарства только через капельницы и инъекции. Одновременно приказал привезти мне сухое вино каберне. С этого момента стал оживать. Кстати, когда я только слег, то главный терапевт Вооруженных Сил, который прилетел, разумеется, не только ради меня, а посмотреть и других больных, сделал заключение: дело идет на поправку (это о пневмонии). Через пару дней он улетел, а у меня внакладку – малярия. Но самое интересное – ни министр обороны С.Л. Соколов, ни начальник Генштаба С.Ф. Ахромеев даже ради приличия не предложили, чтобы я выехал в Москву, на лечение. Конечно, я бы не улетел, но все-таки… И это не забывается.

Прихватил я в Афганистане еще одну болячку и носился с ней до марта 1991 года. Когда стало совсем уж невмоготу, меня располосовали, очистили от скверны, и вот еще дышу, да еще и тружусь.

Во время полета из Кабула «последним» рейсом и думая об Афганистане, о наших воинах, погибших и живых, я думал и о том, что нас ждет в Советском Союзе, на моей Родине, которая с 1985 по 1989 год резко преобразилась к худшему. А в Афганистане мне довелось побывать еще и после вывода наших войск.

Дело было так. После 15 февраля 1989 года наши поставки в Афганистан были прекращены. Тем самым формально и односторонне (только нашей стороной) выполнялось положение Женевского соглашения о прекращении поставок вооружений, боеприпасов и другого военного имущества враждующим сторонам. Однако США не только не прекратили свои поставки оппозиции, а, наоборот, усилили их. Поэтому уже в марте 1989 года Наджибулла официально обратился по этому поводу к советскому руководству, а последнее в лице Политбюро ЦК КПСС в своем постановлении от 12 марта 1989 года объявило решение о возобновлении поставок. На этой основе создается «воздушный мост» Ташкент – Кабул и формируются четыре автоколонны по сто большегрузных автомобилей каждая, которые должны возить грузы в Кабул (водители-добровольцы с высокими окладами). Естественно, непосредственное руководство этими мероприятиями было возложено на меня, как на Главнокомандующего Сухопутными войсками и военачальника, знающего эту проблему. Изучив обращение Наджибуллы, я взял с собой небольшую группу толковых офицеров, в том числе полковника А.А. Ляховского, который прекрасно помогал мне во многих поездках, и полетел в Термез. Предварительно попросил передать мою просьбу Наджибулле, чтобы он прислал в Хайратон (главная база Афганистана по другую, относительно Термеза, сторону реки Амударьи) вице-президента генерала Рафи. С ним на месте мы должны были решить все проблемы обеспечения страны и ее вооруженных сил. Пограничники получили все команды о переезде моей группы через границу. Встреча с афганскими товарищами была очень приятной, правда, с кое-какими особенностями. Мы приехали в камуфлированной форме, в сапогах, а Рафи и его окружение – в щегольских костюмах, в лакированных туфельках и т. п. Но несмотря на это, я потаскал (каюсь!) группу Рафи по всей базе, в том числе и там, где грязь по колено. Зато показал, какие у них громадные запасы и оружия, и боеприпасов, и продовольствия. Мука и сахар в мешках лежали даже под открытым небом, так как хранилища оказались забиты полностью. Надо только вывозить. И когда в итоге я сопоставил, что просит Наджибулла и что афганцы имеют в Хайратоне, то оказалось, что запрос мог быть покрыт 10–15 раз только за счет уже имеющегося запаса. Тем не менее в заключение я сказал, что приехал не ревизию делать, а предложить афганской стороне развернуться с подвозом самостоятельно. Что же касается нашей помощи, то я объявил и о существовании «воздушного моста», и о четырех колоннах автомобилей по сто единиц каждая. Кстати, посоветовал использовать эти колонны для вывоза продовольствия базы Хайратон, для чего предложил максимально усилить погрузочно-разгрузочные команды. Все предложения были приняты. Работа закипела. А через месяц, в апреле, я еще раз заглянул в Хайратон. И еще раз подтолкнул афганцев к действиям. Кстати, самолетами мы перебрасывали тысячи штук огнеметов «Шмель», которые были быстро освоены и эффективно применены в боях под Джелалабадом. Потом у меня состоялась поездка в Кабул и в Кандагар. Как я и обещал Наджибулле, в мае 1989 года я прилетел в Кабул. Естественно, предварительно доложив о своем намерении министру обороны и получив от него добро (но о своем замысле слетать еще и в Кандагар – не говорил). И вот я наконец у радостного Наджибуллы. По сравнению с недавним прошлым он заметно отличался большей степенностью, уверенностью. Это было очень важно. Если тогда он был нервозен и излишне суетлив, что можно было объяснить неясностью обстановки и особенно перспективы, то теперь все это исчезло. Когда он пожал первые плоды побед под Джелалабадом без малейшего участия советской стороны, то и пришла эта уверенность.

– Ну вот, как мы с вами говорили, так и получилось: Вооруженные силы Афганистана способны отразить удары любого агрессора, – начал я беседу. – Мы гордимся вами и вашими воинами.

– Спасибо. Действительно, мы говорили на эту тему… Но тогда было много неясного, – уклончиво ответил президент, прекрасно понимая, на что я намекаю.

Мы обсудили подробно военно-политическую обстановку в стране, детально разобрали возможные варианты развития событий, разложили по полочкам наши поставки. Наджибулла хвалил огнемет «Шмель», реактивные установки «Град», «Ураган» и «Смерч» (все они были на вооружении у наших афганских друзей) и особенно снаряды к ним (точнее – ракеты). «Это во многом нам помогло», – подчеркнул Наджибулла и далее попросил, чтобы поставки особенно этих видов воружений были бы стабильными.

В последующие дни я, как мы и договаривались с Наджибуллой, встречался с председателем правительства, со многими министрами. В целом это были теплые встречи, хотя уровень откровенности был разный. Если министр обороны Ш. Танай выкладывал все наружу, в том числе как выглядят отношения между ним и президентом (отношения были крайне плохими), то министр госбезопасности Якуби хоть внешне и был доброжелателен, но ни одного живого вопроса не затронул. Однако он всегда был таким. Возможно, в МГБ так и надо действовать.

Шахнаваз Танай говорил, что Наджибулла поставил командирами корпусов и подавляющее большинство командиров дивизий – из числа «парчамистов». Тем самым создал условия, когда они приказ министра обороны выслушивают, но не выполняют (часто перезванивают напрямую Наджибулле и получают на это его одобрение). Было видно, что такое положение долго не продержится. А это фактически снова ставит под вопрос устойчивость власти вообще. Все это было только на руку оппозиции. Что-то надо было предпринять. Но что? После снятия Гулябзоя с должности министра внутренних дел Наджибулла просто возненавидел «халькистов» (кстати, Гулябзой, на мой взгляд, был по всем показателям самый лучший после Пактина министр ДРА). Наджибулла прямо заявлял, что «халькисты», как и оппозиция, борются за власть, поэтому они с бандами заодно и в любой момент могут поднять мятеж. Фактически он был прав. Но президент не учитывал других обстоятельств – ведь сам Наджибулла создавал условия для таких проявлений, потому что не только не оказывал должного внимания «халькистам», но и открыто не доверял им. Утром следующего дня я повстречался с главнокомандующим ВВС РА генерал-полковником Кадыром и сказал ему, чтобы он готовил маленький самолет (Ан-24). Мы вместе полетим, но куда – будет известно позже. А сам отправился к Наджибулле и объявил ему, что хочу слетать в Кандагар к генералу Улюми. Вначале Наджибулла удивился, а потом, поняв глубокий смысл этой поездки, быстро согласился: – Да, это было бы очень важно. Но надо предусмотреть все меры предосторожности. Я позвоню Улюми. – Думаю, что пока этого делать не надо. Что касается мер предосторожности, то если вы не возражаете, со мной полетит генерал Кадыр. – Обязательно пускай летит. Вы когда намерены направиться? Ответил ему, что буквально сейчас – самолет и генерал готовы. Со мной будет небольшая группа офицеров, в том числе полковник Ляховский. Через несколько минут мы были на аэродроме. Самолет и генерал Кадыр уже нас ждали. Я спросил: «После взлета мы можем лететь в любом направлении?» Получив утвердительный ответ, я дал команду на взлет. Минут через двадцать Кадыр мне говорит, что через пять минут надо становиться на маршрут. Я ответил: «Кандагар!» Генерал пошел ставить задачи: командиру и экипажу – о маршруте полета и аэродроме посадки; диспетчерской наземной службе – о подготовке аэродрома Кандагар к приему самолета, а также о подготовке транспорта (двух легковых машин) якобы для него (Кадыра) и его офицеров, а также поставил задачу об информировании генерал-губернатора Улюми о том, что Кадыр летит к нему. Все было организовано. Два часа я смотрел в иллюминатор на знакомый мне ландшафт и редкие населенные пункты. Как всегда, Кандагар нас встретил жарким сухим воздухом и смуглыми улыбающимися лицами. Полковник, посланный Улюми «встречать генерала Кадыра», переключился на нас, а Кадыр остался на аэродроме, чтобы время, которое я буду в городе, посвятить разбирательству всех проблем его авиационного гарнизона. Приблизительно на полпути в город мы почему-то свернули с асфальтированной магистрали и километров семь – десять, где-то в районе ткацких фабрик, ехали по грунтовой дороге. Я поинтересовался у полковника, чем это вызвано. Оказывается, одна мятежная банда перехватила сразу за перевалом участок дороги, поэтому приходится ездить на аэродром в объезд. Сказал также, что генерал-губернатор выступал перед народом в городе и заявил, что он не намерен губить жизни людей и развертывать боевые действия против шакалов, которые совершают преступление перед Аллахом.

Город выглядел очень людно. Мы проехали мимо базара – там набито битком. На центральной площади, перед дворцом губернатора, тоже полно нарядно одетых и разгуливающих людей. Был праздник. Генерал Улюми встретил нас как родной брат. Большой, раздобревший, даже величественный. Мы отлично знали друг друга, и поэтому он мне в основном рассказывал все так, как было в действительности. Разговор был долгий, но добрый. Затем мы прошлись немного по городу. Я напомнил Улюми, что наши солдаты оставили горожанам как память асфальтированный центр Кандагара. Сожалел, что асфальтовый завод, который мы построили на окраине города, не функционирует. Но Улюми заверил, что всех специалистов-афганцев он сохранил и что намерен и дальше продолжать эту работу, как только позволит обстановка. Я понял Улюми, что фактически по всем вопросам он должен надеяться только на свои силы, свои запасы и свои возможности. Кабул совершенно не способен ему как-то помочь. Исходя из этого, он сделал все, чтобы объединить все имеющиеся силы. И это удалось (за исключением двух-трех банд), что позволило отразить натиск вооруженных отрядов, которые пришли из Кветы (Пакистан). «Мы их не только разбили, – горячился Улюми, – но и предупредили, чтобы они не пытались совать свой нос в Кандагар. Вот уже два месяца спокойно». Затем он еще раз поблагодарил за то, что советская авиация в условиях, когда войска 40-й армии уже покинули Кандагар, доставила очень большие запасы боеприпасов и другого военного имущества, что сыграло решающую роль в боях.

Во второй половине дня мы расстались. На прощание на память обменялись часами. Улюми вызвался сопровождать нас до аэродрома, но я сказал, что будет лучше, если он останется на своем боевом посту и отсюда нам обеспечит благополучный вылет. Так и поступили. На аэродром мы прибыли впритирку – генерал Ка-дыр просил нас не задерживаться, чтобы засветло вернуться в Кабул, так как у них плохо работает система обеспечения ночной посадки.

Две пожарные машины обливали холодной водой наш самолет уже двадцать минут, а он все парил. Обливались в основном двигатели, чтобы остыли. Запуск прошел с первой попытки, и через несколько минут мы были в воздухе. На следующий день я сделал итоговый визит Наджибулле. Договорились по всем основным вопросам и распрощались. В тот же день к вечеру я уже был в Москве. В дороге составил донесение министру обороны по результатам поездки, а с утра следующего дня доложил лично по всем проблемам Афганистана.

Больше мне не довелось бывать в этой стране – захлестнули свои заботы, в том числе тяжелые вспышки проявления экстремизма и сепаратизма в различных регионах нашего Союза, особенно на Кавказе, в Средней Азии, Прибалтике. Занимался одновременно и выводом наших войск из стран Восточной Европы и из Монголии. На этом повествование об Афганистане можно было бы и закончить, но хочу предупредить читателя, что о трагической судьбе этой страны и его народа мы еще вспомним, когда окажемся в Осло на конференции, которую организовал в 1995 году институт имени Нобеля, а также в последней книге «Неповторимое», когда речь будет идти о событиях 11 сентября 2001 года в США. Наконец, для показа, как складываются судьбы отдельных людей, опишу один удивительный факт. Офицеры, которые долгое время работали со мной в Афганистане, фактически остались со мной и в дальнейшем. Вернувшись из последней поездки в РА, я в середине мая отправился в Харьков, где на Чугуевском учебном центре должно было проводиться испытание новой активной системы защиты танка от всех видов бронебойных снарядов. Поехала со мной и группа офицеров, с которой я привык работать, да плюс генерал-полковник Павел Иванович Баженов – заместитель Главнокомандующего Сухопутными войсками по вооружению. На месте испытаний ученые и промышленники ориентировали нас о порядке проведения опыта. В натуре он выглядел так. На боевом поле, на расстоянии 600–700 метров от огневого рубежа (где мы стояли), фронтом на огневой рубеж был установлен танк Т-80 с новой опытной активной защитой. В ста метрах (!) от него фронтом на танк поставлено 100-мм противотанковое орудие (самое мощное в этой области), которое было нацелено нанести удар (выстрел) бронебойным снарядом под основание башни танка – самое «узкое» место. Оператор-испытатель, находившийся в блиндаже с мощной защитой неподалеку от орудия, готов был по команде генерального конструктора с огневого рубежа привести в действие противотанковое орудие – произвести выстрел по танку. Мы пошли в поле, осмотрели объекты, еще раз получили полную консультацию, как все будет происходить на месте, и, вернувшись на огневой рубеж, заняли свои места для наблюдения «поединка». Поскольку нам сказали, что наблюдать сие событие можно просто стоя у кирпичного здания вышки, никто и не подумал о какой-либо опасности, а следовательно, и о защите. Снаряд орудия должен лететь вперед – в танк и далее в поле. Шайбы, которые выстреливаются навстречу снаряду с целью его сбития, должны локально решить все вопросы в «зоне танка». Все как будто предусмотрено. И вот дается команда на открытие огня. Выстрел противотанкового орудия и ответно-встречный выброс шайб защиты произошли фактически одновременно (как потом объяснили, разница была в сотых долях секунды). Все наблюдающие стояли слева от вышки, если можно так выразиться, углом вперед: впереди стоял я, справа от меня и несколько сзади – генерал Баженов, слева от меня на уровне Баженова – полковник Ляховский. Далее размещались все остальные. Вдруг все услышали щипяще-свистящий звук, затем удар о стену здания вышки, а вслед за этим падает вначале Баженов, за ним – Ляховский.

Оказывается, одна шайба с мощной силой долетела до нашего рубежа, в метре от земли ударилась о стену вышки, рикошетом изменив свое движение, разбила ногу Баженову, но, к счастью, не затронув кость, и, пролетев у меня за спиной, полностью разворотила бедро Ляховскому. Все бросились оказывать помощь пострадавшим. Хорошо, что здесь были врачи и машины скорой помощи. Баженова кое-как подняли и отвели к месту, где оказывалась неотложная помощь. Хуже было с Ляховским. Рана была тяжелейшая, он был в шоке и совершенно не мог двигаться. Ему врачи сделали прямо на месте все необходимое, бережно положили на носилки, а затем в машину скорой помощи и увезли в госпиталь, в Харьков. Испытание хоть и прошло нормально (защита танка сработала эффективно – снаряд был сбит), но было скомкано этим тяжелым происшествием. Рассматривая «шайбу»-убийцу, я невольно удивлялся, как складываются судьбы людей от одного мгновения. По размерам эта «шайба» действительно напоминала шайбу для хоккея, но сама была стальным монолитным изделием и «чиркнуть» могла не одного. Плохо, что была разбита нога у Александра Антоновича Ляховского. Все-таки прошел Афганистан, в каких только переплетах не был и вместе со мной, и по моему заданию, но остался жив, хотя и переболел разными болезнями. И вдруг после войны такое ранение! Это удар в ногу, а представьте себе, если бы шайба угодила кому-нибудь в туловище или в голову?! На войне не погиб, но и после войны погибнуть можно… На второй день после посещения Харьковского машиностроительного завода имени В.А. Малышева я уехал в госпиталь. А мысли о происшествии все не оставляли меня. Конечно, организаторы проявили беспечность, и в итоге – пострадавшие. Но хорошо, что только пострадавшие. А ведь сколько у нас уже погибло и погибает, в том числе в межнациональных конфликтах?! Взять только Сумгаит, Баку, Карабах, Тбилиси, Приднестровье, Фергану, Вильнюс – и все это дело рук экстремистов, бандитов, провокаторов. Уже в то время там были сотни погибших. А позже Чечня… уже тысячи.

К этому тревожному времени мы уже подходили как раз тогда, когда можно было с полным основанием сказать, что с афганской эпопеей отныне уже покончено. Но для Советского Союза, для России, и то относительно, а не для афганского народа.

Content

Валентин Иванович Варенников
Неповторимое. Том 2

Часть IV Оперативно-стратегический эшелон. ГСВГ

Глава 1 Группа советских войск в Германии (ГСВГ) – полевая академия высшего уровня

Глава 2 Политические проблемы ГДР: взгляд со стороны

Глава 3 Русские, немцы и поляки

Часть V Прикарпатский военный округ

Глава 1 Округ – моя душа и мое сердце

Глава 2 Особые события

Глава 3 Последние годы с А.А. Гречко

Глава 4 Новые веяния

Часть VI Генеральный штаб вооруженных сил

Глава 1 Работа в высшем органе управления вооруженных сил

Глава 2 Откуда исходит угроза миру

Глава 3 Особые вопросы

Глава 4 Южнокорейский самолет

Глава 5 Ангола

Глава 6 Сирия. Йемен

Глава 7 Эфиопия

Глава 8 Обстановка в Генштабе сложная

Часть VII Афганистан. И доблесть, и печаль. Чернобыль

Глава 1 Обстановка накануне ввода наших войск в Афганистан

Глава 2 Ввод войск в Афганистан

Глава 3 Политика СССР, США и Пакистана

Глава 4 Обстановка в Афганистане усложняется

Глава 5 Из Афганистана в Чернобыль и обратно. Боевые операции продолжаются

Глава 6 Война в Афганистане продолжается

Глава 7 Итоги афганской эпопеи