Окаянные

Белоусов В.П.

Если взять самого пламенного революционера и дать ему абсолютную власть, то через год он будет хуже, чем сам царь.

М.А. Бакунин

Часть первая

ЛУБЯНКА

I

Дзержинский задерживался у Сталина.

Холодный осенний день, с утра не радовавший сумрачными облаками да быстро остывшим солнцем, скоро засобирался к пригорюнившемуся на глазах горизонту. Следом почернел и тот вместе с небосводом от невесть откуда пригнанных суровым ветрилом безобразно огромных низких туч. Зацепившись за верхушку мрачного многоэтажного здания, громадой стывшего на пустынной площади, они грозно зависли, ничего, кроме страха, не вселяя в души редких, торопливо пробегавших прохожих. Хоть и помигивал свет в подслеповатых многочисленных оконцах, но лишь сильнее отпугивал.

Похрустывая тонкими длинными пальцами, сжатыми за спиной в кулаках, в прокуренном холодном кабинете второго этажа, тяжело ступая сапогами, от стены к стене нервно мерил пол высокий сутуловатый человек. Начальник Особого отдела Главного политического управления Генрих Гершенович Ягода не находил себе места. Узкое бледное лицо его с короткими усиками выглядело бы плоским и невзрачным, не сияй иудейским вишнёвым цветом полубезумные красивые глаза. Будто в угоду ему сутулившаяся над наваленными бумагами настольная лампа безуспешно боролась с мраком, надёжно завладевшим всеми углами кабинета и неспешно подбиравшимся к столу.

— Генрих Гершенович, может, чайку? — мелькнув лысой макушкой, в дверь со стаканом сунулся худющий финн — курьер по особым поручениям и отпрянул назад, наткнувшись на злой жёсткий взгляд.

— Погнал? — сочувствуя, лениво приподнял веки подрёмывавший у телефона в приёмной бородач и полез пятернёй чесаться в волосню. — Не мельтеши перед начальством, раз не просят. Ты вроде воевал, товарищ Саволайнен?

— Ну…

— А как же забыл?

— Чего это?

— Заповедь солдатскую. Солдату что главней всего?

— Опять ты за своё.

— Солдату главное держаться поближе к кухне и подальше от начальства, — хмыкнул бородач и заёрзал на стуле, меняя позу и удобнее устраивая затёкшие ноги под столом. — Принеси-ка лучше мне кипяточку. Взбодрюсь. Что-то ко сну клонит. Ни нам звонков нет, ни мы никому. Спёкся я совсем. И холодрыга допекает.

— Гляди, не свались со стула, — обиженно буркнул курьер. — За чаем сам сгоняешь, не барин. А насчёт службы моей не придуряйся, что не знаешь. Я с Генрихом Гершеновичем всю Гражданскую нога в ногу. Фронты инспектировали. У самого Льва Давидовича Троцкого в его прославленном эшелоне не раз гостили[1]. Куда только не гоняла нас беда… Под Царицыным с товарищем Сталиным познакомились.

— Да ну! Он небось и руку тебе подавал? — осклабился уязвлённый бородач, но кинул взгляд на финна, и ухмылка слетела с его физиономии.

— А что ж! Только не подавал он мне руки, а крепко пожал, как и Генриху Гершеновичу, потому как благодарил за службу, прознав, в каких переделках нам бывать приходилось.

— Ага… — Бородач поднялся, переваливаясь с ноги на ногу, побрёл за чаем. — Ну тогда извиняйте, батька. А мне вот тревожно что-то. Кошки душу так и скребут.

— Приснилось или померещилось что?

— Худо, видать, дело. — Возвращаясь назад, пропустил мимо ушей насмешку бородач, отхлёбывая на ходу из кружки. — Вроде успокоилось в нашей конторе после, считай, полугодовой нервотрёпки, с авралом покончили, и на тебе!

— Да уж куда хуже, — не остыв от перепалки, поддержал курьер. — Опять какой-нибудь прыщ выскочил, где не ждали.

— Не хочут заразы успокаиваться.

— Чумная братва эсеровская успокоится… жди.

— Огласил ведь приговор товарищ Крыленко[2]. Шлёпнуть надо было гадов сразу, не слались бы жалобы да просьбы со всех концов. А то из-за бугра буржуи аукаются, — поморщился бородач. — Теперь погодь! Нельзя, раз условно припаяли. Кумекаешь, когда их теперь к стенке поставят?

— А чего кумекать. Всё ясно.

— Условие соблюсти требуется. Теперь, если только снова какую-нибудь пакость сгондобят сволочи, тогда их и шлёпнут всех. Соображаешь?

— Да уж не глупей тебя. Я по заданию Генриха Гершеновича, считай, весь суд в зале штаны протирал, за писывал каждое слово и наших, и тех стервецов.

— Вот и думай. Товарищ Сталин так долго зазря мурыжить нашего Феликса не стал бы. У него дел поважней хватает. Он теперь за Генерального секретаря в партии. Значит, определённо какое-то паскудство сотворили враги революции. Арестовали-то не всех паразитов, а только главных да отъявленных негодяев. Сколь тех эсеров ещё на свободе шастает! Записал, наверное, как каялся иуда Жорик Семёнов? Ишь, паскуда! Шустро он на нашу сторону переметнулся да в верхах примазался! Всех своих подельников сдал, а сам в чистеньких оказался. Не верю я в его подлючие слёзки! Весь он кровью наших товарищей перемазан! И Ильич от его рук пострадал, и товарищи Володарский[3] с Урицким[4] насмерть полегли. А этот волчина зубатый в овечью шкуру завернулся, бросился в ножки жалиться — простите его!.. Заблуждался!.. Кака ему вера?

— Не просто там всё…

— Не понял? — заострились скулы бородача.

Но финн хранил молчание.

— Что непросто? Не слышу!

Финн отвёл глаза, словно язык проглотил.

— Ты что же забыл, какие митинги полыхали перед процессом? Растерзать мерзавцев требовал мастеровой народ, заводы и фабрики работать прекращали, рвался возмущённый люд на демонстрации протеста, когда прикатили буржуйские прихвостни розенфальды да вендерблюмы их защищать.

— Розенфельд и Вандервельде с Либкнехтом, — тихо поправил финн.

— А я что говорю! С Каином этим! — налились кровью глаза бородача. — Когда их товарищ Крыленко прижал в суде, пресёк все их выкрутасы и попытки выгородить подлюг, так они враз вой подняли, голодовку, заразы, объявили, чтоб удрать из суда! Чем испугать хотели? Мировой пролетариат прозорливее стал. Его не обмануть! Или я не прав?

— Так, конечно…

— Что-то я не слышу энтузиазма в твоих словах, братишка. Скажи, если больше знаешь. Поправь меня. — И, не дождавшись ответа, снова загорелся. — Как можно прощать гадов, если их, всех двенадцать, уже к расстрелу приговорили?

— Значит, надо было, — буркнул финн.

— Кому?! — аж привстал от возмущения взбешённый бородач. — Не понимает мировой пролетариат! — Губы его подрагивали, готовые извергнуть проклятия и ругательства, но минута-другая и, пересиливая себя, он смолчал, махнул рукой и опустился на стул, не скрывая горького разочарования. — Не знаешь ты ничего, поэтому и калякаешь всякую ересь.

— Политбюро ещё до суда решало этот вопрос, — оглядываясь, будто их кто подслушивает, нагнулся к спорщику финн. — И после того, как председатель трибунала товарищ Крыленко огласил смертный приговор, его всё же обсуждали для утверждения. Товарищ Сталин, конечно, был категорически против условного приговора. Но наш Феликс колебался и воздержался при голосовании. Важным оказалось то, что паршивец Семёнов много сделал для нас, а суд-то на его показаниях крепился. Предателем его свои объявили после этого. Смекаешь? На его показаниях всё…

— А Лидка Коноплёва что? Та тоже клялась, как пули для Ильича курарем[5] мазала вместе с тем Жориком. Я, братишка, тоже за судом следил.

— За судом следил? А решалось-то в Кремле! Вот как раз мнение Ильича для Политбюро и оказалось решающим. А против него Сталин не пошёл.

— А вот здесь ты врёшь! — ощерился бородач. — Ильич наш в Горках. Над ним до сих пор врачи колдуют.

— Он свои предложения через Крупскую передал товарищу Каменеву, поручил огласить. Они и были приняты.

— Вот, значит, как… — раскрыл рот бородач и долго не мог прийти в себя, оставаясь с остывшими глазами, но вдруг его словно прорвало, размахнувшись, он в сердцах рубанул воздух кулаком. — Правильно всё же товарищ Свердлов поступил, когда приказал нам сжечь в бочке Файку Каплан из их подлючего племени! С эсерами наши дорожки давно разошлись!

— Так ты что ж возле бочки той был?

— Был не был, какая разница…

— Тогда, Матвей Савельевич, ты должен знать, что всё сделать успели в тот же вечер, — опять доверительно склонился к его уху финн. — Без всяких судов тогда обошлись. А на этом процессе уже поздно было. Чужих глаз набралось со всего мира. Товарищ Бухарин[6], думаешь, по своей воле подонков защищал?.. Того же Семёнова да Коноплёву, от которых буржуйские защитнички отказались.

— Да не защищал он их вовсе, а гнобил! — горячась, дёрнул бородач ворот на груди, обнажив тельняшку.

— Адвокатом по протоколу значился Николай Иванович, — упёрся финн. — Я ж тебе говорил, сам записи вёл. Поручили ему, вот и исполнял задание партии. Хотя промашку ребячью допустил.

— Чего? — недоверчиво покривился бородач.

— Промашку, говорю, допустил наш Бухарчик. Учудил при встрече буржуйских защитничков, Либкнехта, Ватерса, Вандервельде. Ошарашил их бандитским свистом. Он мастер на такие штучки. Генрих Гершенович мне рассказывал, что Николай Иванович позволяет себе подшучивать и над нашими некоторыми товарищами. Общий любимчик в партии. Его за это Бухарчиком, любя, и кличут.

— Не слышал, — хмуро буркнул бородач.

— Так откуда ж тебе…

Гнетущая тишина повисла в приёмной. Завывая, метался, бился в окна злющий ветрюга, дребезжали, повизгивая, стёкла, холод проникал под одежды к спинам. Косясь друг на друга, оба поёживались.

— Чудно всё это, — не выдержал первым бородач. — Что же изменилось после наших побед? Зачем Сталину Феликс ночью понадобился?

— Ты за языком-то следи, товарищ Штоколов, — зыркнул на него финн. — Лишним интересуешься.

— Учи меня.

— Не учу, а предупреждаю. Я тебе б и словом не обмолвился, но доверяю. Да и рассерчал ты меня.

— Не боись, я проверенный.

— Ну-ну… — помялся тот и заходил по приёмной, заложив пальцы за ремень на гимнастёрке.

— Выходит, прав я, новую заварушку надо ждать? — не сводя с него глаз, буркнул бородач.

— Для этого наша контора и создана.

— Поэтому заседают в Кремле товарищ Сталин с Дзержинским? — настороженно заикнулся снова бородач. — И наш начальник нервничает?

— Ты здесь недавно, товарищ Штоколов, поэтому не сори словами, — замер перед ним финн и даже выпрямился, вдруг заметно увеличившись ростом. — Плохо знаешь Генриха Гершеновича, а я с ним не один пуд соли съел. В любой ситуации он не терялся, умел за себя постоять. В Гражданскую пулям беляков не кланялся, потому как с юности у него закалка. Шестнадцать мальцу было, а он уже партийные задания исполнял. Его за бомбами отправили в Москву. Когда схватили — провокатор сдал, который сам же и посылал, — смертью грозились лютой, издевались, а он никого не выдал, держался молодцом.

— Наш, балтийский характер!

— Боец!

— Я уже и сам заметил.

— Заметил, а выводы не сделал. С чего взял, что он психует?

— Да нет, — смутился Штоколов, — примета у меня с флота. Как борода зачешется, жди какой-нибудь заварушки.

— Сбрей — и все дела.

— Я не интеллигенток вшивый. Без бороды какой я большевик?!

— Но это ты загнул, Савельевич. А Феликс как же? А Ильич?

— И у них бородки имеются, — хитро подмигнул тот. — Не те по виду, но они же — величина! А мы из рядового строя, значит, под другую гребёнку пока должны.

— Что-то не пойму я тебя, — крякнув, уставился на Штоколова Саволайнен. — Всерьёз ты свою философию гнёшь или от неразумения буравишь. Гнилая у ней начинка.

— От земли мы, братишка, — не отвёл глаз тот, — хотя моря побороздили и хлебнули соли не меньше вашего.

— Ну-ну…

Недалеки от истины были эти двое, за полночь коротающие время вынужденного безделья в приёмной. Начальник их, истерзавшийся в ожидании и неведении, устал метаться по кабинету и, обхватив голову руками, задумавшись, затих за столом. Смыкались глубоко запавшие его глаза, ныла поясница, немели ноги в осточертевших сапогах, тревожные мысли не давали покоя. В который раз заставлял он измученный мозг скрупулёзно анализировать каждую стадию и малейшую деталь, казалось бы, благополучно завершённой несколько недель назад последней неординарной операции по организации суда над эсерами. Процеживая сделанное, выискивал малейший промах, незамеченную ранее оплошность, досадные, возможно, допущенные второпях ошибки, которые вполне могли стать теперь непоправимыми. Перемалывая в сознании прошедшее, вспоминал и невольно пугался. Как можно было их уловить тогда, в той невероятной свистопляске, царившей в конторе!

Двадцать второй год — пятый после революции — начался организацией открытого судебного процесса над бывшими сотоварищами социал-революционерами, то бишь эсерами.

Когда-то, до октябрьского переворота, без их участия было не обойтись, так как имея гораздо больший практический опыт в боевых вылазках и превосходя в силах все оппозиционные царизму партии, эсеры пользовались огромным авторитетом в армии среди солдатской массы, у крестьян и рабочих. Эсеры в перевороте и сыграли решающую роль, но выпущенному из тюрьмы безмозглым Керенским хитроумному Троцкому удалось в Петрограде захватить верховенство и решить судьбу Зимнего дворца, главного оплота одураченных демократов, а, когда подоспели Сталин с Лениным, большевики прочно захватили власть в свои руки, отодвинув лидеров эсеров на второй план. Обозлённые и обманутые, те разделились. Одни, изобразив смирение, перебежали в лагерь противников, польстившись на обещанные портфели во властных учреждениях большевиков, другие, во главе с лидером партии Черновым, убрались за границу, а третьи, конспирируясь, активизировали внутреннюю войну против обидчиков, скатившись до террористических актов. Петлю на своей шее они затягивали сами в безумной агонии, и смертный час не замедлил грянуть. Однако затеянная Дзержинским и благословлённая Сталиным операция по возмездию путём открытого судилища оказалась не такой простой, как представлялось, тем более ни Ленин, ни Троцкий с самого начала не выразили особой заинтересованности, хотя и не противились. Далёкие от уверенности в конечном положительном результате, эти прозорливые умы, не сговариваясь, как бы со стороны наблюдали за потугами чекистов: нашли, мол, себе потеху, старайтесь, авось и выгорит. Оба были осведомлены о грязной подноготной инициированной акции. Она дурно пахла, базируясь на весьма подозрительном, якобы чистосердечном раскаянии отъявленного авантюриста-террориста со стажем. Именно он, Григорий Семёнов, бывший командир боевого отряда Центрального комитета партии социал-революционеров, готовил уничтожение верхушки лидеров большевиков и прежде всего их обоих, а на процессе из него должны были сделать главного обличителя своих же. Каин обязан был раскаиваться — сцену репетировал зам Дзержинского Вячеслав Менжинский, российский революционер польского происхождения, интеллигент из дворян, страдавший серьёзным сердечным заболеванием, несомненно, сказывающимся на его работоспособности.

И Ленин, и Троцкий прекрасно понимали, что Семёнова завербовали люди Менжинского, знали они и то, как, обращая его в раскаявшегося агнца, по рекомендациям высокопоставленных партийцев Крестинского, Серебрякова и Енукидзе, выдали ему партбилет и зачислили в штат разведывательного управления Красной армии.

С запозданием плевался Сталин, расточая грубые ругательства в адрес переборщившего с такими незаслуженными дарами Дзержинского, ведь Николай Крестинский был ответственным секретарём ЦК ВКП(б) и членом Политбюро, владел креслом комиссара финансов, Леонид Серебряков, являясь секретарём ЦК, командовал Политическим управлением Российских вооружённых сил, а с Авелем Енукидзе вообще получился скверный конфуз — тот ходил в помощниках главы Советского государства, но главное — был близким другом Кобы и — всем известно — ногой открывал дверь в его дом.

Исправить промахи было невозможно. К тому времени с переродившимся террористом в чрезвычайной спешке кроили-перекраивали его обвинительную речь в адрес бывших братушек-эсеров, а сам он успел накатать потрясающую книжку под названием "Военная и боевая работа Партии социалистов-революционеров в 1917–1918 годах", где со всеми подробностями расписал тактику собственных террористических актов по уничтожению большевистских вождей. Книга незамедлительно появилась одновременно в Москве и в Берлине, взорвав общественное мнение и произведя фурор в политических кругах.

Что происходило за закрытыми дверьми кабинета Генерального секретаря ВКП(б), где Сталин несколько часов общался с руководителями ГПУ, никому доподлинно неизвестно, так как туда не имели доступ даже особо доверенные из стенографисток Кремля, но только после этого наломавший дров Вячеслав Менжинский скоропостижно заболел[7]. Вот тогда поручения Дзержинского, бросившегося спасать положение, посыпались одно за другим, а сотрудники конторы забегали без продыха. Многие не ночевали дома. Валились за полночь где попало на стулья, засыпали на столах, а то и прямо на полу, благо весна не злобствовала холодами.

Особенно доставалось Особому отделу и его начальнику Генриху Ягоде, подменившему Менжинского. Дело привычное во времена Гражданской, когда под началом тёртого большевика Подвойского[8], командовавшего ещё победоносным штурмом в Петрограде, Генрих мыкался по фронтам военным инспектором. Но после боевых треволнений и полуголодных скитаний в вонючих вагонах не без помощи обретённых в поездках влиятельных и властных знакомых Ягоде удалось проникнуть в апартаменты Народного комиссариата внешней торговли. Неполный год тамошнего существования разбе-родил его сознание и напрочь перетряхнул все прежние представления о смысле жизни и заветных целях. Он быстро сошёлся с разбитным малым, который открыл ему кратчайший доступ к неведомым благам, к запретным для многих сладостным утехам, в объятия к царственным женщинам. С одной из таких красоток он едва не погорел, но спас тот же малый, хотя пришлось срочно уносить ноги из комиссариата, бежать к старой знакомой Софье Михайловне, послушаться, наконец, её мудрого совета остепениться и взять в жёны её дочку. Пусть та выглядела дурнушкой, грезила романтичными рыцарями, зачитывалась стишками и была вдвое его моложе, зато доводилась племянницей самому Свердлову, председателю ВЦИКа, значившемуся руководителем Советского государства, который тут же пристроил смышлёного молодца в контору к верному другу — товарищу Дзержинскому. Тот очень нуждался в грамотных аккуратных исполнителях, умевших к тому же красиво строчить важные бумаги. Замолвил за бывшего подопечного и Подвойский, так что скоро Генрих Ягода оказался в кресле Управляющего делами ВЧК, а после её реорганизации надёжно занял кабинет начальника Особого отдела ГПУ, где быстро освоился. В Главной конторе чекистов жилось не хуже, нежели в Комиссариате внешней торговли, если не считать сумасшедшего ритма работы. А какая огромная власть теперь была в его руках! Она открывала двери к многочисленным житейским благам. Куда уж утехи торгашей! Любого из них Генрих теперь мог сам схватить за шиворот, как когда-то поймали его, но мстить он не спешил, не рвал связей и с выручившим его малым, изредка напоминавшим о себе приятными сюрпризами.

А работы он не боялся. В Высшей военной инспекции, где у Подвойского довольно скоро дослужился до Управляющего делами, её тоже хватало. Поэтому, подменяя Менжинского, Ягода быстро научился улавливать, что требовалось начальству. Особо не маракуя над путями устранения ошибок предшественника, что выглядело бы скороспелым и опрометчивым решением, он старался сам не допускать промахов и, не выскакивая с инициативой, беспрекословно и качественно исполнял поручения свыше. Знал, за это голову не снимают: всегда можно сослаться на приказ.

Между тем после всего случившегося и с затянувшейся болезнью Менжинского председатель Высшей коллегии ГПУ заметно изменился даже внешне. Он и раньше не блистал румянцем на щеках, а в последнее время совсем осунулся, потускнел, словно его замучила бессонница. Если прежде он подолгу работал один в кабинете, сам принимал важные решения и готовил распоряжения, то теперь раз за разом собирал руководящий состав, долго советуясь и выслушивая каждого, пока не заручался согласием большинства. Его никогда не пугала ответственность за то или другое решение, он был уверен в своей правоте всегда и отстаивал собственное мнение на любом уровне, — гадал Ягода, не узнавая своего руководителя, — за это и получил прозвище Железный. Что с ним происходит?

Теперь на личные встречи к Сталину Дзержинский брал с собой Ягоду. Делалось это, уловил проницательный Генрих, по воле Генерального секретаря, словно тот уже подумывал о возможной замене руководителя грозной конторы. Когда Ягода наконец проникся глубинной подоплёкой происходящего, догадка напугала его. Он боялся верить разуму. В последние дни Сталин с особым пристрастием вникал в секретные дела чекистов, Дзержинского выслушивал молча, наблюдая исподлобья, не прерывал, не встревал с вопросами, порой вскидывал густые брови, не удивляясь, не одобряя или осуждая, что-то записывал, чего за ним никогда не замечалось. Ягода забыл, чтобы их глаза сверкали разом воедино при каком-то важном для дела успехе. Его же самого Сталин не замечал и после приветствий к нему не обращался, будто того вовсе не было в кабинете. Но однажды, когда вдруг занемог и Железный Феликс, Ягода был приглашён к Сталину один.

— Читал? — Без приветствия и паузы, лишь только закрылась дверь, Генеральный швырнул жидкую неприглядную брошюрку по гладкому чистому перед ним столу.

Не подхвати её Ягода, застывший навытяжку, шлёпнулась бы та на пол. "Проклятие вам, большевики!" — ужалило глаза название чёрными буквами с потрёпанной обложки. Ниже успел разглядеть: "Открытое письмо большевикам".

— Когда же наши доблестные чекисты закроют глотку этому подонку? — Злобный испепеляющий взгляд, казалось, пронзал насквозь, и враз замокла спина под кителем.

"В.Л. Бурцев[9]", — уловил он фамилию автора на брошюрке и мял, тискал её в кулаке, не замечая, как рвётся та, трухой сыпется к его ногам.

— Вот так поступить с ничтожеством обещал мне товарищ Менжинский. — Генеральный ткнул пальцем на мусор у его сапог. — Дождусь ли? Четыре года минуло, а о возмездии не заикнулся. Что скажете вы?

У Ягоды немели челюсти от сжатых зубов, он с трудом соображал, что ответить.

— Так и будете молчать, товарищ Ягода?

— Мои полномочия, товарищ Сталин, не позволяют мне… — забормотал наконец Генрих.

— Мы расширим ваши полномочия, если только в этом дело.

— Спасибо, товарищ Сталин.

— Не надо меня благодарить. Не я один давно дожидаюсь от вас хорошей работы. Реорганизовали мы ВЧК, теперь ГПУ и что же? Где результат? Его требует всё Политбюро. Вся наша партия ждёт. — Голос Генерального был угрожающе тих, фразы произносились с заметным акцентом и значительными паузами, пугая зловещим змеиным шипением, однако, казалось, они колокольным звоном бились в ушах, отражаясь эхом от стен.

Ягода инстинктивно опирался пальцами на стол, чтобы не пошатнуться, устоять на ногах, те, подрагивая, подкашивались.

— Что вам мешает? Или кто?

Генриха прошиб пот, он чувствовал, как мокрятся и уже набухают надбровья, но не смел шевельнуть рукой, чтобы смахнуть капли с лица.

— Я пригласил вас не в молчанку играть.

— Задача ликвидации врагов за рубежом, товарищ Сталин, не в компетенции моего отдела, — смог он выговорить. — Я не владею…

— Плохо, что не владеете, — перебил Генеральный. — Вы же член Высшей коллегии?

— С сентября двадцатого, товарищ Сталин.

— И исполняете обязанности заместителя товарища Дзержинского вместо больного.

— Не совсем так… — замялся Ягода. — Нет приказа.

— Это неважно. Я вот владею ситуацией тоже без приказа, — шутил он или балагурил со злости, разобрать было невозможно: усы топорщились и жёлтые прокуренные зубы дрожали в оскале, но, казалось, он больше готов был укусить, нежели улыбаться.

Ягода учуял фальшь: Сталин входил в состав Высшей коллегии ВЧК с первого дня её образования, он был делегирован туда Центральным комитетом большевиков и с тех пор не выпускал её деятельность из-под своего пристального внимания, вникая даже в особо секретные вопросы.

— Значит, не доверяют вам, раз не знаете о моих поручениях, — прихлопнул ладошкой по столу Генеральный.

— Нет, товарищ Сталин… то есть да, — заторопился с ответом Ягода, запутался и смутился. — Я хотел сказать, что недоверия к себе не замечал.

— А ведь чекисту надо бы примечать всё, — поднялся из-за стола Генеральный, покосился на него, сделал шаг ближе. — Присаживайтесь, товарищ Ягода. Мы, помнится, встречались с вами раньше. Под Царицыном? Не забыли?

— Так точно, — дёрнулся подняться Генрих, но Генеральный уже был за его спиной и жёсткой ладошкой по плечу прижал вниз. — Тогда вы произвели на меня приятное впечатление.

— Спасибо, товарищ Сталин.

— Теперь, значит, ваши орлы охраняют здоровье и покой Ильича в Горках?

— Так точно. Под мою ответственность. По рекомендации товарища Петерса старшим группы охраны назначен большевик, латыш Пётр Пакалн[10], в органах вэчека с 1919 года. Ответственный за охрану — член коллегии Абрам Беленький[11].

— Знаю, знаю… С товарищем Беленьким знаком. Справляется. Даже чересчур. Товарищ Крупская как-то жаловалась, что её не всегда допускают к Ильичу. Допекают в прогулках. Лезут в почту. Не прислушиваются к советам профессора Фёрстера[12].

— Но есть постановление Политбюро, товарищ Сталин…

— Всё правильно. Так и действуйте впредь.

— А доктор Фёрстер к тому же настаивает на долгих прогулках.

— Всё верно. Я с ним встречался. Его мнение — Ильичу свежий воздух и отвлечение от лишних мыслей, газет и всякой писанины — лучшее лекарство. За этим надо следить. Он грибки любит. Вот пусть их и собирает.

— Я приму меры.

— А женские капризы понятны, но вот любые треволнения товарищу Ленину смертельно опасны. Я так ей и объяснил. Только почему ограничения на посещения вождя не для всех?

Жёсткая ладошка опять пресекла попытку Ягоды вскочить на ноги.

— Но тогда к Ленину приезжал Феликс Эдмундович, товарищ Сталин.

— И что же? Решение Политбюро по этому непростому вопросу принималось всеми членами. В том числе голосовал и товарищ Дзержинский. Значит, должен исполнять.

— Мне докладывали, но я счёл…

— Вы допустили промах. И к тому же скрыли от Политбюро.

— Я…

— Не с кем посоветоваться? На то есть Генеральный секретарь, если до Политбюро далеко.

— Виноват, товарищ Сталин.

— В партии не может быть исключений ни для кого. Решение Политбюро — это приказ. И он распространяется на всех.

— Виноват.

— Я всегда на месте. Не стесняйтесь, — похлопал его совсем по-дружески Генеральный. — А то будете помогать Ильичу грибки собирать…

— Спасибо, товарищ Сталин. Больше подобного не допущу.

— А как же вам удалось оказаться в подчинении товарища Дзержинского? — услыхал из-за спины Ягода и вздрогнул, не успев расслабиться.

Сталин уже стоял у окна и раскуривал трубку.

— У Подвойского в военных инспекторах у вас получалось. И Управляющим делами зарекомендовали себя у него неплохо?..

Ягода молчал, зловещие "грибки" смутили его.

— Яков Михайлович ваш родственник?

Ягода почувствовал, как теряет под собой опору, он словно провалился в пространстве, всем нутром ощущая, что падает в пропасть; с открытыми глазами он ничего не видел, только пустота и ужас вокруг, в горле пересохло, подступало удушье.

— Жаль, товарищ Свердлов был замечательным человеком и прекрасным руководителем, — вернулся к нему слух. — Настоящий большевик. Мудр не по годам. Горько, что ушёл от нас рано, до конца не раскрыл своих возможностей. Я с ним дружил, в ссылке довелось быть вместе.

Ягода оживал, жизнь возвращалась к нему вместе со спасительным дыханием, он слышал, как бешено стучит кровь в висках.

— Рано, очень рано мы его потеряли, — голос звучал без интонаций откуда-то сверху сам по себе, деревянный голос без эмоций. — Достойной замены не найти. А ведь теперь мы партию перестраиваем. Пора делать ставку на молодых.

Сталин дымил трубкой, медленно расхаживая по кабинету, и разговаривал, казалось, с самим собой.

— Мы, старые большевики, встревожены. Напряжённая работа вырывает из наших рядов лучших. Многие болеют, сказываются тюрьмы и каторги. Вот занемог товарищ Дзержинский, а ведь народ называл его Железным. Не так ли?

— Так точно, товарищ Сталин.

— А раз народ нас ценит, мы не имеем права на болезнь. Вот и работают старики на износ. Смену надо растить. Смену. Это главная задача партии на сегодняшний день. Политбюро помнит об этом, твердит постоянно, но на местах некоторые нерадивые не торопятся. Превращаясь в чинуш, обрастают плесенью и не замечают этого. Есть и такие, себе на уме, цепляются за кресло, хотя мозги уже не те, не способные думать о будущем. Они заботятся о собственном благополучии. Нэп сыграет с ними ещё большую шутку. Паутиной мещанства обрастут. Народ всё это видит, а глупцы слепы, — голос Генерального заметно изменился, он натуженно и зло дребезжал, резал слух; в такт фразам Сталин жёстко рубил воздух, словно топором, размахивая рукой с дымящейся трубкой и явно забыл про посетителя.

Ягода совсем пришёл в себя, пошевелил пальцами в сапогах — живой. Глубоко вздыхая, он даже на миг-другой закрывал глаза, так становилось ещё спокойнее, но вздрогнул от ладони, тяжело опустившейся на его плечо. Сталин неслышно подобрался сзади.

— Забывать о важном — непоправимая болезнь, — ворвался в уши Ягоды злой назидательный голос. — Свойственно это не только старикам, но и беспечным молодым глупцам. Надеюсь, яды, используемые в своё время преступниками для отравления пуль, обнаружены?

Переход от одного к другому был слишком резок, вопрос застал Ягоду врасплох, он с трудом старался догадаться, что интересует Генерального, что тот от него допытывается.

— Я понимаю, товарищ Менжинский посчитал лишним озадачить вас моим поручением? — Не дождавшись ответа, Генеральный развернулся и тяжело зашагал к столу. — Для судебного процесса это очень важное обстоятельство. Хоть минуло несколько лет, вам следует их найти. — Кресло жалобно скрипнуло под его грубо упавшим телом. — Я уверен, у эсеров существовала специальная лаборатория, и были люди, которые профессионально этим занимались. Насколько мне известно, Семёнов об этом умолчал, но, возможно, этим никто из ваших глубоко не интересовался. Яды и лаборатория должны быть найдены. — Сталин поймал его глаза и уже не выпускал из своих, въедливых и суровых. — И разберитесь с причинами всех этих грубых промахов, товарищ Ягода. Мнению умников от медицины, что яд не повлиял на прогрессирующую болезнь Ильича, я не верю. Пули извлекли, яда, видите ли, нет, чем же он страдает и почему? Ему лучше не становится, значит, был яд! — Он грохнул по столу кулаком, помолчал, и, поедая Ягоду глазами, завершил: — Затянулось выздоровление… А мы посоветуемся, небрежность это или… или что опаснее.

Тот уже навытяжку стыл, поднявшись во весь рост, ловя каждое слово.

— Враги повсюду…

— Немедленно займусь проверкой лично, товарищ Сталин!

— Вот-вот. Только не сейте паники и лишних подозрений. Есть доверенные лица?

— Так точно.

— Их не должно быть много.

— Ясно, товарищ Сталин.

— Будьте готовы доложить, звоните лично мне. И поспешите. Утрачено много времени, а процесс на носу…

Это была их первая встреча наедине в Кремле. После, возвратившись к себе, Генрих процеживал в сознании все её малейшие эпизоды, незначительные, казалось, недосказанности, заставившие мучительно гадать над их смыслом. Он выискивал их особое значение и содержание, а находя, и радовался, и пугался. Особенно страшным оставался в памяти зловещий, жуткий подозрительный взгляд исподлобья, пробиравший всё нутро. Он буравил насквозь, встряхивал мозг, казалось, что Генеральный подозревал его в чём-то, читал все его сокровенные, даже спрятанные от себя самого мысли, и тогда рушилось всё вокруг, ты летишь в бездонную пропасть. Тогда ужас перехватывал дыхание и, казалось, останавливается сердце. Вот это последнее страшное ощущение падения повторялось чаще всего, становясь навязчивым. С некоторых пор этот страх надвигающейся беды будил его по ночам, в безумии он, пугая жену, вскакивал с постели или из-за стола, где нередко засыпал в прокуренном кабинете, заработавшись и забывшись. Но там и тут повторялось одно и то же: он метался, схватившись за раскалывавшуюся от нестерпимой боли голову, бросался к окнам, распахивал их, неистовствуя бил стёкла и готов был выпрыгнуть наружу за глотком свежего воздуха. Перепуганная насмерть жена, не в силах с ним справиться, падала в ноги и, хватая, волочилась за ним по полу.

Ничего этого поутру он вспомнить не мог.

Со временем приступы затихали, но ненадолго. Их провоцировало нервное перенапряжение. Вот и теперь, когда, уронив голову на руки, он забылся тяжёлым сном, внезапный зловещий шорох за спиной и, казалось, метнувшаяся за портьеру тень разбудили его. Не разгибаясь от стола, он выбросил руку к ящику, где хранил оружие, выхватил браунинг и, сбив настольную лампу, принялся палить в тот, самый тёмный дальний угол. Грохнувшись на пол, лампа звякнула осколками, потухла. Раз, другой, третий, он так бы и нажимал курок в кромешной темноте, но очнулся от распахнувшейся двери и ворвавшегося света. На пороге, застряв, орали, пыжились люди.

— Генрих Гершенович! Что? Где? Что с вами?!. — плохо доходили до его сознания крики.

Саволайнен и Штоколов наконец ворвались в кабинет.

— Что случилось? — оттолкнув курьера, шагнул к нему помощник. — В кого стреляли?

Отвалившись спиной к спасительной стене и тыча браунингом в угол кабинета, Ягода с трудом прошептал:

— Там, там!.. За портьерой!..

Выхватив пистолет из его рук, Штоколов бросился в угол, рванул на себя портьеру, та рухнула на пол, едва не накрыв самого помощника.

— Никого! — рявкнул он. — Никого нет, Генрих Гершенович! Привиделось вам. Приснилась какая-нибудь чертовщина. — И по-хозяйски заходил по кабинету, заглядывая в углы, сшибая стулья.

Не в силах держаться на ногах, Ягода сполз спиной по стене и затих на согнутых коленях.

— Крысы! — бросился к нему Саволайнен. — Тащи воды, Савелич! В беспамятстве он.

— Не надо воды, — открыл помутневшие глаза Ягода, скосился в угол, где суетился Штоколов, разглядывая повреждённый пулями громадный шкаф, хрипло остерёг его. — Не трогать там ничего! Я разберусь сам. А вы найдите мне Буланова.

— В такой час?

— Он должен быть на месте. Только ему ни слова! Понял? Ни слова!

Когда шаги Штоколова стихли в коридоре, не без помощи Саволайнена он поднялся на ноги, но тут же, словно стыдясь, оттолкнул курьера, присел к столу и бросил за спину:

— Прибери на полу. — И помолчав, помассировав голову, добавил: — Я бы выпил чего-нибудь… Там, в шкафу, оставался коньяк…

Хруст стеклянных осколков под сапогами финна заставил его поморщиться, он резко крикнул вдогонку, вдруг вспомнив:

— Осторожно с пузырьками! С ядом шутки плохи. Разбившиеся немедленно упаковать и уничтожить. Окна! Окна! Распахни все!

— Простынете, Генрих Гершенович.

— К чёрту! Зато не подохнем! Там есть такие, что убивают одним запахом! — Он уронил голову на руки, безвольно расползшиеся по столу. — И коньяка, коньяка мне…

Безумные глаза его блуждали по кабинету, будто всё ещё кого-то выискивали.

— Может, с Булановым повременить? — подоспел с бутылкой коньяка курьер.

Ягода не ответил. Торопливо выхватил бутылку из его рук, запрокинув голову, жадно припал губами к горлышку.

Вытер губы рукавом, отдышался.

— Он его не скоро найдёт. Если найдёт вообще. — И криво усмехнулся. — Павел Петрович, ещё тот пройдоха. Всегда в делах, когда хозяина в конторе нет. На месте не сидит, а по ночам подавно. — И кивнул курьеру на поставленную перед ним пустую рюмку: — Меньше не нашлось?..

II

"Сколько можно выкурить папирос, пока эта неповоротливая каланча наведёт порядок?" — тупо гонял туда-сюда одну и ту же навязчивую мысль Ягода. Закинув ногу на ногу и покуривая, он меланхолично водил глаза за лениво передвигавшейся по кабинету, склонявшейся и разгибавшейся спиной Саволайнена. Время от времени меняя позу, нелепо закидывал вверх то один, то другой сапог, опорожнял и вновь наполнял поставленную перед ним рюмку. Тут же маячила первая, опустевшая уже бутылка. Искоса, стараясь оставаться незамеченным, курьер бросал на начальника осуждающие взгляды, но помалкивал.

Голова Генриха Гершеновича, казалось, позванивала, ничего разумного в ней не плутало, всё происшедшее двумя часами ранее напрочь выпросталось без остатка. Если и вспыхивали вдруг новые тусклые искорки сознания, то враз пропадали, не задерживаясь, не рождая и намёка на глубокие размышления. Коньяк топил разум, хоть что-то ещё пыталось сопротивляться и цеплялось за согбенную фигуру Саволайнена, как утопленник хватается за соломинку, но обрывалось, лишь финн, останавливаясь, замирал с совком.

Вот он сгрёб последние кучки мусора в углу у шкафа, за которым, как причудилось Ягоде, исчез переполошившийся его призрак, и в мозгу Генриха щёлкнуло, — он вздрогнул, вспомнив про ужасные стеклянные пузырьки с ядами, которые с некоторых пор тайно хранились там по приказу его жестокого кумира. Лишив покоя, они мерещились Ягоде даже на трезвую голову. А теперь пригрезились разбросанными и разбитыми на полках шкафа, и яды ручейками лились наземь, извиваясь змеиными кровавыми тельцами, грозя ужалить его самого. Он вскинул голову, едва не вскрикнув, и тут же очнулся. Видение исчезло. Генрих поймал на себе испуганный взгляд курьера, ожесточённо растёр лоб.

— Не пострадали? — собственного голоса, услыхав, не узнал, язык заплетался, едва ворочаясь во рту. — Не задели пули наш тайник?

Финн понял не сразу, медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Смазал, значит… — не то успокаиваясь, не то печалясь, пробормотал Ягода.

— Две выше прошли, а третья боковую стенку царапнула и в камень ушла. — Саволайнен для убедительности поднял руку с зажатой в пальцах приличного размера щепой. — Ишь, разворотило! Я её завтра к месту пристрою. Ни один глаз не приметит.

— Гильзы нашёл?

— Собрал.

— А стены как?

— Щербины затру, а остальное на время портьеры скроют.

— Не заметят?

— А кому?

— Только уже не завтра, а сегодня.

— Это так. — Саволайнен нагнулся завершить уборку.

— Феликс уже до утра не появится, раз к полуночи не успел. А больше некому. Менжинский опять отлёживается.

— Вы за Павлом Петровичем послали.

— За Землемером?.. Зачем?

Финн только пожал плечами.

— Нашему матросику сейчас его не найти, — попытался опереться локтем на стол Ягода и ему удалось. — Непростой малый наш Павел Петрович… — Чувствовалось, сознание возвращалось к Ягоде, разум светлел. А кличка прилипла к Буланову ещё в Пензенской чека, он там один из самых грамотных считался, потому как землемерное училище до германской войны закончил.

— Поздно к тому же, — напомнил финн, — разбежался народ по домам, а кто поленился, так где-нибудь здесь прикорнул. Вам бы, Генрих Гершенович, тоже на покой. Я вот завершу с уборкой и диванчик застелю. А завтра уж на свежую голову…

Договорить ему не удалось.

— А кто сказал, что Буланов мне нужен? — грубо перебил его начальник; перебирая спиртного, он приобрёл привычку разговаривать сам с собой на всевозможные темы и остановить его Саволайнену никогда не удавалось, как бы ни пытался.

— Так сами же и послали за ним, — буркнул он, двинувшись к дверям с мусором.

— Удалил. Удалил я его, Сава…

Однажды, несколько лет назад, в поезде в доверительной обстановке, наедине, также по пьянке назвав верного своего спутника так, Ягода уже больше не окликал его по-другому, будто напрочь забыл настоящее имя.

— Понимаешь, Сава? Удалил я его. Чтобы не шнырял у меня по кабинету. Заметил, как проныра шкаф обнюхивал, словно легавая ищейка.

Ягода прокашлялся, поправляя голос. Заметив, как покорёжило курьера, долго раскуривал погасшую папиросу. Так и не справившись, зло смял её, швырнул в сердцах перед собой окурок, полез за новой в портсигар. Финн, словно факир — и откуда взялось проворство! — мелькнул за его спиной, окурок исчез, а на столе появилась надраенная до блеска бронзовая пепельница, на рёбрах которой крутобёдрые креолки сманивали обнажёнными грудями.

Ягода прищёлкнул языком, и вышколенный помощник исчез из-за спины, заспешив к открытым окнам.

— Вот-вот, — буркнул Ягода, — прикрой окно. С Гражданской спину порой схватывает так, что не разогнуться. Помнишь тот проклятый эшелон, когда белые нас прищучили? Пощекотали нервишки…

И смолк, задумавшись. Финн копошился у окон.

— А про матросика нашего я не просто так разговор повёл, — отхлебнул из рюмки Ягода и поднял глаза на курьера. — Больно уж ушлым он мне показался. Ты как? Не замечал за ним ничего? Чаи-то вместе гоняете…

— Есть соображения.

— Валяй, выкладывай.

— Разговорились тут мы. Ну и сболтнул, мол, Файку Каплан спалил по приказу… — Финн замялся.

— Ну, говори, говори, — поторопил Ягода. — Смерти в глаза насмотрелся, а здесь робеешь?

— По приказу Якова Михайловича.

— Свердлова?

Финн молча кивнул, пряча глаза.

— Спалил! Он?!

— В бочке. Уже после того, как расстреляли её.

— Врёт, паршивец!

— Вот и я…

— Его там и в помине быть не могло. Читал я её дело. Среди тех, кто сволочь ту уничтожил, никакого Штоколова не значилось. — Ягода свежел на глазах, собрался в пружину, словно минутами назад не расползалось его тело по столу.

— Как же так!

— А тебя хвалю, Сава.

— Я уж было совсем ему доверился. Мы тут с ним о процессе судебном калякали. Он же, гнида, у нас почти с месяц!

— Учил я тебя с новичков глаз не спускать, пока сам команды не дам…

— Виноват, Генрих Гершенович, — вытянулся финн.

— Не кори себя. Проморгали мы оба. Но это дело поправимое. А тебя хвалю.

— Что же теперь? Как с ним работать?

— Не твоя забота, — поморщился Ягода, в зубах поковырялся. — Нашкодить он не успел. Так?

— Да, вроде… — в растерянности мялся финн. — Я с ним особенно бесед не разводил… Насчёт эсеров, о приговоре судачили. Он вроде всё правильно галдел. Расстрелять, мол, надо было. А больше ничего. Сбрехнул, выходит, про себя.

— Ты не волнуйся. Это он себя в твоих глазах возвысить хотел. На этом и прокололся. А ты оставайся с ним прежним. Пусть и далее заливает. Где-нибудь на серьёзном попадётся, если действительно приставлен вынюхивать. Вида не подавай, что подозреваешь. Тут перегибать нельзя.

— Кого же средь нас подозревать?! — взвинтился Саволайнен. — Нас с вами, Генрих Гершенович? Да мы ж!.. У вас вон!.. — И, задохнувшись, закашлялся.

— Спокойно, спокойно, Сава. Раньше следовало тебе глаза открыть. Но думал, сам разберёшься. Тут же на всех углах уши. — И смолк, поморщился. — Да чего виноватых искать. Мне наука. — Ягода, глубоко затянувшись папироской, со злостью воткнув окурок в пепельницу, долго, сосредоточенно мял.

Финн, обычно невозмутимый, скрежетал зубами.

— Матросик наш надрессирован, но ещё не битый. — Схватившись за рюмку, опрокинул остатки коньяка Ягода. — Однако в хитрости ему не откажешь. Как он возле нашего шкафа-то крутился? Впервые ведь в кабинет мой пробрался. А?.. Или не впервые? Не замечал?

— Без вас и близко не сувался.

— Это ты не видел.

— Так я всегда рядом…

— Ну ладно, ладно. Не паникуй, — оборвал курьера Ягода. — Дурачка наивного подсовывать Вячеслав Рудольфович мне не стал бы, Менжинский не из некоторых наших дуболомов. Он с родословной царских придворных, аж тайных советников[13]. Железный наш Феликс тоже из польских дворян. Вот, Сава, какие надо мной начальнички! Знаешь, какая у Дзержинского кличка в подполье была?.. Астроном! В честь чего? Каких звёзд небесных он сумел обнаружить, не знаю, только с каторги бежал не один раз, может быть, в тайге по ним ориентировался… Вот так! А Вячеслав Рудольфович одноклассником сибирского палача был, висельника Саньки Колчака. С золотой медалью гимназию окончил, стишками баловался не без успеха, книжки в молодости пописывал. Вот, брат, какие мудрые люди! А мы?.. Евреи, латыши, да финны! Пыль под их ногами? Чёрта с два! Ешуа-Соломон Мовшевич, то бишь Янкель Мираинович обскакал обоих! И не только их. Хотя родом из простых гравёров, сам Ульянов, великий Ленин, со Свердловым считался, уважал и советовался. А ведь третий человек в марксизме! Сталин… — Ягода на секунду задержал взгляд на курьере, стывшем подле стола, мрачно поджал губы и, плеснув в рюмку, разом её осушил. — Иосиф Виссарионович в то время на второстепенных ролях маячил, в тени держался. Ленин, Свердлов и Троцкий вели большевиков. А среди евреев, мой друг Сава, столько умного народа с древности. Гении!.. Слышал ли ты хоть что-нибудь о Соломоне, царе иудейском? Навеки в мировую историю вписан!..[14]

Ягода надолго смолк, вишнёвые глаза его с тоской упёрлись в темень за окном, замокрели.

— Дзержинский, Менжинский… умные, конечно, люди. Внесло их в колесо истории вихрем революции. Завертело и при великом деле оказались на крепких местах. Менжинский, конечно, похитрей, но и мы не лыком шиты. Хоть из простых мастеровых, а лаптем щи не хлебаем. Есть у нас и Лев Розенфельд[15] и Гершен Радомысльский[16], да и мало ли умных голов. По-разному, конечно, к ним можно относиться, но не уважать нельзя. Хотя… Шанин[17], вон, балбес, Менжинского терпеть не может, а бумаги ему катает такие!.. Зачитаешься. Сашка мастак сочинять трактаты, голова варит похлеще летописца Нестора[18], а приказали катать и катает… А чем не героическая летопись деяния нашей конторы? Ответь мне, Сава? Чего морду воротишь?

Финн опустил голову, буркнул невнятное, видя, что начальника развезло и он начал заговариваться.

— Лечь бы вам, Генрих Гершенович, — проворчал он.

— Мне?.. Лечь?.. Глупости. Ты слушай, что я тебе говорю. Завтра не услышишь.

— Да оно уж наступило это завтра, что утром-то будем делать?

— А Серго?! — не слушая его, грохнул по столу кулаком Ягода.

Финн дёрнулся и смолк.

— Серго Орджоникидзе[19] вообще, кроме Кобы[20], никого в Политбюро не признаёт. Ни с кем не считается и в его кабинет без приглашения входит. Три человека такое позволить могут. Знаешь? Клим[21], Серго и Амаяк[22]. А почему? Вот где все у него! — Ягода потряс сжатым кулаком. — Коба не терпит панибратства и никому не позволит трепаться или ерепениться. Усадили тебя в кресло — сиди и не пикни чего против! Без его сигнала не тявкай, не кусай кого не попадя!

Саволайнен не смел шевельнуться. Каждой фразой, казалось, начальник стегал его, словно кнутом.

Бывали случаи, когда, напиваясь в одиночестве, Ягода пускался в вольные философствования, но чтобы при нём он касался взаимоотношений персон такого высокого ранга, давал им нелестные характеристики, явно иронизируя и издеваясь, слышать ему довелось впервые.

От чрезмерно высокой ноты в последней фразе с горлом Ягоды что-то приключилось, он захрипел, закашлялся, схватился за грудки.

— Воды! — с запозданием бросился было финн к дверям.

— Куда?! — остановил его хриплый окрик; Ягода потянулся к бутылке.

Сделав глоток-другой, с удовольствием облизал губы, смахнул выступившие слёзы с ресниц и, аккуратно наполнив рюмку коньяком, узрел, наконец, маячившего перед ним курьера. Выражение, не успевшее слететь с лица Саволайнена, смутило его на мгновение и, словно опомнившись, он вернулся к разговору о заинтересовавшем его Штоколове:

— Про Файку Каплан матросик наш, конечно, загнул. Сбросил тебе наживку. Клюнешь ли. Теперь жди посерьёзнее и будь начеку.

Саволайнена не удивило такое быстрое перевоплощение начальника к возврату от пьяных философствований и рассуждений до оценки конкретных событий, он не раз уже наблюдал подобное, поэтому старался держать ухо востро.

— Помни главное, — продолжал Ягода, сунувшись в портсигар за папиросой. — Этот паршивец Штоколов нам не враг. Но противник! — Он поднял вверх палец и поводил им со значением. — Наиграется товарищ Менжинский, успокоится и остынет. Что-то или кто-то качнул его не в ту сторону, вот он и подпустил нам матросика. Филозова Пал Палыча не забыл?

— Ну как же! Где он?

— Филозов — наш человек был. Вот его и убрали. На Дальнем Востоке теперь боевой товарищ. С повышением пошёл. Единственное, что я для него мог сделать. Там давно неспокойно. Укрепляет Филозов местные наши органы.

— Я рад за него. А то ведь ни слова.

— Порадуйся, порадуйся за дружка. Ему сейчас несладко, а вот за сменившим его приятелем приглядывай да лишнего ляпнуть оберегайся.

— Какой же он мне теперь приятель!

— Полно, полно. Не зарекайся никогда, Сава. Жизнь впереди пока большим туманом скрыта. Я вот сам до сих пор вникаю во всю эту кухню, и мне не совсем понятно, к какому берегу нашу лодку принесёт…

Он исподлобья метнул взгляд на курьера, взгляд вполне трезвого собеседника, не ожидавшего никакого ответа, и не смог скрыть звериной тоски в глазах.

— Стели мне на диване, Сава, — вдруг буркнул зло и потянулся к рюмке.

Финн долго копошился подле продавленного кожаного дивана и собирался уже было уходить, но от порога обернулся:

— Я форточку оставил приоткрытой, Генрих Гершенович, чтоб к утру и запаха не осталось. Так что вы накройтесь шинелью. Недолго и простыть.

— Учту, — кивнул Ягода, но взглядом удержал, будто неожиданно что-то вспомнил. — Ты вот что скажи… Про каких крыс кричал?.. Когда я палить стал, заорал ты благим матом так, что я на ногах не устоял.

— Мы оба со Штоколовым вбежали.

— Я как-то крыс в кабинете не замечал. Действительно, тебе видеть их приходилось или так?.. С перепуга?

Укладываться спать он явно не спешил и ждал ответа с явным интересом.

— Было дело.

— Неужели живых видел?

— Угу.

— Это как же понимать?! Да они мои сапоги сожрут, пока я дрыхнуть буду. И большие?

— Одна, так прямо!.. — Саволайнен ребром ладони отмерил по локоть на своей руке.

— И что ж ты молчал?

— Я коменданту плешь проел, а тот обрёхивается, что капканов подходящих не сыщет. Твердит, мол, в Питере крыс развелось столько, что по ночам на бродяг и попрошаек стаями нападают в подвалах. Как бешеные собаки!

— Ну, в подвалах — понятное дело. А у нас?! Да ещё в верхних кабинетах!

— Я сам этим займусь, Генрих Гершенович.

— И вот ещё я вспомнил. — Ягода, опрокинув рюмку, полез в портсигар за папиросой, долго копался в бумагах на столе в поисках спичек, наконец, закурив, выпустил струйку дыма над собой. — Филозов мне рассказывал про какие-то крики и стоны по ночам в коридорах. Ну я всё мимо ушей. Недосуг. Он же у нас, ты понимаешь… После Гражданской остатки контузии так и допекали его… Вот я и те инсинуации всерьёз не воспринимал. А тут как-то Буланов мне втирать ту же ахинею пытался. Ты что-нибудь такое слыхал?.. Раз уж мы о крысах, о нечисти разной с тобой…

— Я их завтра же, Генрих Гершенович. Они из "нутрянки"[23] сюда перекочевали. По дырам вентиляционным. — Саволайнен явно уходил от ответа.

— Я же тебя не про то.

— Слыхал я про те страсти, — помолчав, решился курьер. — Жутко было, не скрою. Но много брехни навалено.

— Ну-ну…

— Если с крыс начинать, то история их нашествия, говорят, аж до времён Николашки Кровавого зачалась.

— У нас в России вся нечисть с древности, — кривая усмешка исказила лицо Ягоды. — Однако у них, за границей, дерьма поболее. Валяй, просвещай сказками. Всё равно теперь уже не уснуть до утра.

— Да мне особенно и сказать нечего, — замялся финн. — Разное брешут злые языки.

— Начал — продолжай, — закинул ногу на ногу Ягода, блеснул иудейскими глазками и пустил струю дыма ему в лицо. — В слухах и брехне при желании можно отыскать много полезного, особенно для нашего брата.

— Сказки то или быль, только касаемо это великой нашей царицы Екатерины.

— Две их было, — усмехнувшись, кивнул Ягода. — Первая пьяницей немецкой прославилась и шлюхой отменной, а вторая тоже оттуда, только поумней и разбо-ристей в отношении нашего мужского пола. Но удержу не знала.

— Должно быть, она это и есть, вторая. Потому как, чтобы слухи о её грешках не разносились, создала она при себе тайную службу. Сыскари её выискивали отъявленных говорунов и доставляли в подвалы тюремные. За наветы, не опасные, но позорные, стегали плетьми. Пороли и мужиков, и баб, на чины и звания не смотрели — не опасались быть узнанными, с завязанными глазами привозили, а поутру гнали прочь. Те, кто познатней, с жалобами не высовывались, знали за какие грехи ответ держали. А отлавливали злоумышленников, то пытали их, после чего казнили. Без народа, без звона колоколов, без поповских отповедей. Там же земле придавали тела умерщвлённых. Творил все те пытки и казни верный слуга царицы, особый мастер сыскных дел. На что имел специальный секретный указ.

— Я и не думал, как складно ты умеешь, — не удержался от ироничной похвалы Ягода, потянувшись к бутылке. — Складно и занятно.

— На углу Мясницкой и Лубянки, будто бы та служба тайная находилась. Здание мрачное, люди тех мест боялись. Стороной обходили, потому как хотя пыточные и были в подвалах оборудованы, но вопли страдальцев по ночам доносились на волю.

— Живописуешь, Сава, увлёкся, — съязвил не сдерживаясь, Ягода. — Самого кошмары не мучают по ночам?

— Я что? — скривился финн. — Те, кто рассказывал, божились, что собственными ушами стоны те слыхали по ночам в коридорах нашей конторы.

— Это кто ж, которые божились? Среди наших, говоришь?!

Финн, сконфуженный и смутившийся, смолк.

— Чушь собачья! Думай, что болтаешь! Сколько лет прошло-то? Понимаешь? Не одно столетие, а ты мне про стоны загнул. Ты уж не верующий случаем?

Финн опустил голову.

— Чего молчишь? Мне можно.

— Крещён… как же… в малолетстве, а теперь… А стоны тех… говорят, не живых вовсе…

— Нет! Вы только его послушайте! — полоснул рукой воздух Ягода. — И это мой Сава! Мертвяки из подвалов по ночам у нас в коридорах шастают!

— Чушь, конечно, — выдавил из себя финн, — однако приказали рассказать, вот… я допытывался тоже, кто что слышал, видел… Спьяну, может, но один из наших как-то даже стрельбу открыл ночью в коридоре. Человек привиделся там, где его и быть не должно.

— Кто? Когда?

— Говорят, до нас ещё этот случай был. Чека только организовали.

— Понятно. Концов не найти. Иных уж нет, а те далече[24]. Круговая порука.

— Да вы ж, Генрих Гершенович, учились в университетах, читали, конечно, и сами про археолога, который подвалы в Кремле прокопал, клад или книжки царя Ивана Грозного отыскивал… Он и к нашим подвалам, говорят, подбирался, но, понятное дело, запретили.

— И про это тебе трепали… Ну, допустим. Перед революцией действительно такое было.

— Вот. Под церковью какой-то на Лубянке в подземных ходах наткнулся он на кости человечьи и могилы. Сколько их там оказалось! Тьма! А откуда? Он решил, что кости тех мучеников казнённых. Поэтому и все слухи про мертвяков в наших коридорах, стоны по ночам и крысы оттуда же.

— Ну хватит! — перебил Ягода, опрокинул рюмку коньяка и решительно поднялся из-за стола, не качнувшись. — Я так и предполагал, что пожар раздули брехуны тех времён. Когда чека создавалась, мусора случайных, а то и враждебных элементов затесалось немало. Потом с кровью освобождаться пришлось. Всё новое без этого не обходится, — помахивая папироской, он заходил по кабинету. — Не забыл?.. В Гражданскую паникёров и бузотёров к стенке ставили.

— Так это ж в народе… а про археолога в газетах, говорят, писали…

— Паникёры и бузотёры, я сказал! — отрубил Ягода и, помолчав, продолжил: — Хотя, согласен, доля правды есть. Была такая служба у русских царей. Её ещё Пётр Первый создал. Называлась Тайным приказом, канцелярией то есть. Руководил ею, если память мне не изменяет, действительно профессионал сыскного дела некий Степан Шишковский, высокий государев чин. Такой человек, Сава, в любом государстве необходим, в том числе и в нашем, коммунистическом, без него не обойтись, потому как без органов, способных бороться с тайным врагом, нельзя. Наши старики из евреев не зря поговаривают, что был бы такой у них в своё время, Каин Авеля не лишил бы жизни и Иуду бы успели ликвидировать.

— А?.. — заикнулся, вытаращив глаза финн.

— А про "а" забудь, — махнул рукой Ягода. — При Екатерине Второй Шишковский справлялся с обязанностями тоже исправно, поэтому прославился и народ его запомнил. Согласен, вошёл он в историю с негативной стороны. Впрочем, у русских слеза да любовь к каторжникам, пусть и к убийцам, — национальная слабость, она неистребима. Но как, скажи мне, дорогой мой Сава, обойтись без плетей, казни и вообще без репрессий, если враг тебя хватает за горло?

— Что верно, то верно, а я разве…

— Без репрессий не обойтись! — снова рубанул воздух кулаком Ягода. — Тем более что теперь идёт уже тайная возня за нашей спиной. Враг справа и слева. Невинные под руку не попадают. Кто-то, что-то, а за пазухой прячет…

Он прервался на минуту, задумался, тряхнул головой, будто сгоняя ненужное, вредное.

— Впрочем, в такой буче невинных не сыскать. Каждый в свой окоп спрятался. Ну а высунул голову, подвернулся под наш топор, пеняй на себя… А про могилы да кости, которые архитектор откопал, не брехня, ты прав. Только перекрученное тебе услышать довелось. С ног на голову поставленное. Вот здесь как раз и надо отыскать врага — он сработал. Археолог тот, Стелецким он звался, думаю, жив до сих пор. Действительно, нашёл он склепы в церковных подвалах. Но это оказались захоронения священников, которые жили при церквах и умирали там. Естественно, в подвалах тех же церквей их и хоронили. Обычай такой. Ясно? В своих записках инспектору он и сообщил, никаких тайн не творя. В газетах про то писалось и не только в нашей России, Стелецкий — археолог с мировым именем. Но, как всегда, бестолковые или вредители советской власти переврали, присочинили религию, мистику напустили про призраков да привидения.

— Выходит, вы всё знали про это?

— Читал, конечно.

— А что ж меня пытали?

— В сон клонило, решил развеяться твоей сказочкой. Но ты не вздумай на меня обижаться, Сава. Я вот что тебе скажу. — Ягода плеснул в рюмку остатки коньяка, не без сожаления отставил в сторону пустую бутылку. — Если бы никаких сказок об этом не складывалось, их следовало бы выдумать. И чем страшней, чем больше в них было бы тумана, коварства и тайн, тем лучше. Нет ничего желанней, нежели запретное и секретное.

Он опрокинул содержимое рюмки в рот, будто подвёл черту под разговором, и подошёл к окну.

Рассвет подбирался к безлюдной площади. Ветер гнал жёлтые грязные листья.

— Знаешь, как создавалась наша контора? — вдруг бросил он за спину, не оборачиваясь.

— Товарищ Ленин…

— Правильно, Ленин поручил Феликсу подготовить проект документа и дал ему в помощники товарища Каменева. Не то, чтобы Ленин не доверял Дзержинскому. Лев Борисович Розенфельд — чуешь? — юрист по образованию. Умнейшая голова! В этом плане он ни в чём не уступал Ильичу, а до революции они спорили меж собой, аж искры летели, до ругачки доходило, но при этом друг друга уважали.

— Вот ведь как.

— Опасался Ленин всё же, что Феликс перегнёт палку, сочиняя положение о вэчека.

— Как это перегнёт?

— Ленин же из интеллигентов. Ты же должен знать. Из дворян он. Брата его старшего царь казнил за бомбы. Вот он и не хотел, чтобы подозревали его, мол, мстит Ильич за брата, наделяя вэчека неограниченными полномочиями в борьбе с контрреволюцией. Народ-то как размышляет: кто б бумагу не писал, а у власти стоишь, значит, ты есть автор. Только, как ни мудрствовал Ильич, документик получился жёсткий. Заграница о красном терроре заговорила. Вот тогда Ленин снова вернулся к прежнему — приказал вэчека переименовать в гэпэу и урезать карательные функции.

— А чё на них глядеть, на эту заграницу? — не сдержался финн. — Мы в своей стране что хотим, то и делаем. Они же, вражьи хари, и толкают на оборону.

— Правильно.

— Они же нас военными провокациями на всех границах терзают.

— Согласен. Поэтому новый документ о нашей старой конторе с новым названием, хотя вначале и пробовали покусать, но Феликс быстро всех недовольных одёрнул и возвратил всё на свои места. И товарищ Ленин тут же забыл и к этим вопросам больше не возвращался.

— Заболел?

— Заболел, да и некогда. Другие дела допекали. А главное, он с товарищем Сталиным больше советоваться стал.

И смолк, ткнувшись в окно, словно высматривал в опадающих обрывках ночной простыни кого-то прячущегося, скрывающегося.

— Преподнесли вы мне очередной урок, Генрих Гершенович, спасибо. — Саволайнен давно поднялся с дивана и теперь жался ближе к порогу, ожидая команды.

— Революции, Сава, все нужны. Без дзержинских и Каменевых, Троцких и Менжинских не обойтись, даже если б некоторым и хотелось. Тут смешались все, и ангелы, и демоны, и праведники, и грешники. Потом точки ставить будет тот, кто выживет, кто победит. Главное у нас, когда приболел Ленин, товарищ Сталин есть. Он могучим своим кулаком и мудрым разумом никому не позволит смуту крутить, всех расставит и одёрнет, если надобность возникнет.

— В демоны да в ангелы, мы вроде как верить не приучены…

— А ты, Сава, во что веруешь? — резко развернулся Ягода; это был совершенно другой человек, казалось, бессонная ночь ни в коей мере не сказалась на его самочувствии, а выпитый коньяк только придал бодрости и ясности уму.

— В советскую власть.

— Верно сказано, — одобрил Ягода. — Другого от тебя я и не думал услышать.

Он шагнул к столу, присел и вдруг обмяк, словно несколько минут длившаяся уверенность покинула его; уронив на стол голову и обхватив её руками, едва слышно зашептал:

— Черти, ангелы, серафимчики… бухарники, троцкисты, шовинисты… чёрт возьми, сколько же вас…

— Я могу идти, Генрих Гершенович? — заторопился курьер.

— Иди-иди, Сава, — не подымая головы, буркнул Ягода и полез расстёгивать пуговицы на груди гимнастёрки. — И капканы на крыс не ставь.

— Что? — не понял тот.

— Капканы в контору не волоки! Дыры забей, если найдёшь, и не мучайся.

— А Феликсу Эдмундовичу докатится про стрельбу? Донесёт кому-нибудь Штоколов-то?..

— Боишься?

— Ну… не то, чтобы… Опасаюсь.

— А ты не бойся, Сава. Феликсу Эдмундовичу давно известно о крысах тюремных да и о здешних. И уж, конечно, о мертвяках, которые у нас по коридорам бродят.

— Это как?

— Обыкновенно. Не таращи глаза. Слыхал, наверное, присказку: не любят, так пусть боятся.

Скрипнувшая дверь и насторожённо протиснувшаяся голова Штоколова прервала их разговор.

— Прибыл я, товарищ Ягода, — неуверенно прозвучал голос. — Заждались?

— Да уж, заставил. Нашёл Буланова?

— Павел Петрович скоро будет. К себе забежал на минутку.

— Переодеться?

Штоколов пожал плечами.

— Аккуратист! — поморщился Ягода. — Ладно, иди. Звякнешь, как в приёмную притопает.

Он приподнялся, шагнул из-за стола, стал раздеваться до пояса, сбрасывая одежду прямо на стол.

— И откуда в нём эта барская спесь? Писаришка пензенский, а туда же! — Развернулся к Саволайнену. — Чего стоишь? Не кумекаешь? Бегом за тазиком. Водичкой холодной хмель смывать будем. Мозги прополаскивать. Павлуха ещё та булавка! Зазря наряжаться на ночь не станет. Всё сам норовит вынюхать, отличиться. И теперь где-то шлялся по своим. Пустым, конечно, не вернулся. Начнёт докладывать, только уши развешивай…

Ягода, проклиная всё на свете, бурчал уже в пустоту за спиной, не замечая, как пропал Саволайнен, и утихомирился, крякнув и поёжившись, лишь когда, возвратившись, тот осторожно, словно ребёнка, пригибая его к размещённой на стуле купели, окунул голову в ледяную воду. Процедура, похоже, была проверенной и отработанной временем, оба действовали слаженно и скоро. Разбрызгивая воду, Ягода шлёпал себя ладонями по плечам и бокам, мокрым полотенцем принялся обтирать тело и уже сухим, выхваченным из рук ловкого помощника, растёрся докрасна.

— Прибери-ка на полу, — расчесал он чёрные волосы на пробор и принялся одеваться. — Да позаботься о чае погорячей. На двоих.

Засерело за окнами. Ночь заканчивалась.

III

Что свело, что сблизило двух этих, державшихся особняком, скрытных людей? Генрих Ягода и Павел Буланов… Непохожие ни нравом, ни внешне, они всё же не по воле случая, а сознательно оказались здесь, в самых верхах карательных органов, полных закулисных интриг и кровавых тайн.

Первому суждено будет подмять под себя всех, рвущихся в подручные к всесильному усатому палачу, прославиться, но, обвинённому в попытке уничтожения самого кровавого идола, сложить собственную голову на плахе "врагом народа". Второй, покорный его слуга и исправный помощник во всех тех делах, окажется ничтожеством; подобный библейскому Иуде, он предаст своего товарища и канет в безвестность. Но до судного дня им ещё жить и бороться вместе полтора десятка лет в жестокое сумасшедшее время, когда в мгновения рождались герои на века и в считанные секунды бесславно гибли миллионы. Великое это время звалось революцией.

IV

И в страшном сне смиренному еврейчику из тридцатитысячного провинциального городка Гершену Иегуде не приснилось бы, что одним из этих двух станет его сын. Не в пример набожному своему отцу Фишелю, члену правления молельни, Гершен, озабоченный проблемами многодетного семейства, поглощён был делами земными, житейскими. Дотошный до всего, он даже покушался стать золотых дел мастером, но претерпел фиаско и, забывая заглядывать в Тору[25], усердный труженик передоверил духовное воспитание собственных чад хлопотушке Хасе. Но хватало ли бедной женщине рук? Поэтому в то время, когда старшие два брата держались близ отца, глазастенький красавчик был предоставлен заботам пятерых сестричек, заправляла которыми старшенькая мозговитая Розалия. Таисия, Эсфирь, Фрида и Лилия вносили лепту, что каждой приходило в голову. Затасканный проказами несносных шалуний, смиренный подросток сторонился уличного хулиганья, зато невольно был посвящён во все их девичьи секреты. Мягкий и податливый поначалу, он позволял проделывать с собой такое, что, прознай папаша, несдобровать бы никому, и прежде всего мягкосердечной матери, хотя затюрканной домашними хлопотами Хасе было не до того; ни слухом ни духом она про то не ведала и подозревать не могла.

К слову сказать, главной затейнице Розалии всё же удалось привить в душе братца и ростки благости, а также тягу к наукам, к познанию истин настоящих, добрых и вечных, нужных в будущей жизни.

Если к рассвету юношеских лет, пренебрегая сказками, напичканными детскими нравоучениями, и особо не увлекавшийся чтением дитятя без особых понуканий вызубрил Пушкина настолько, что отрывками мог декламировать наизусть треть "Онегина", то скоро его трудно было оторвать от описаний мореплаваний великих Магеллана и Колумба, ибо он бредил мечтою увидеть море и уже сам баловал младшенькую Лилию подвигами Робинзона и злоключениями ямайских пиратов. Но увлёкшейся Розалии этого было мало. Войдя в раж, она замыслила завершить самообразование братца на высшей ноте и подсунула ему не без тайного интереса невзрачную на первый взгляд книжицу англичанина Дарвина, тоже обогнувшего земной шар на паруснике, но прославившегося совсем иным.

Увы, с этими начинаниями Розалия поспешила. Послушный ученик, промчавшись по страницам романтичных приключений, как по океанским волнам вокруг света вместе с экипажем десятипушечного брига "Бигль"[26]сел на мель, врезавшись в мудрствования автора-безбожника насчёт естественного отбора; потребовалось ещё немало времени, чтобы уже вдвоём с сестрицей им удалось внятно разобраться насчёт происхождения человека не из ребра Адама, а из утробы спрыгнувшей с пальмы обезьяны.

В те времена в еврейских да и в других, слывших благочестивыми семействах, когда природа дарила родителям мальчика и приближалась известная естественная пора отроку становиться мужчиной, порой наблюдались такие варварские случаи: чтобы неразумная дитятя, уже любопытствующий паскудными слухами среди старшей братвы, упаси господи, не занялся собственными опытами да в каком-нибудь шалмане не заразился гнусными болезнями, брал строгий папаша "созревшего" за руку или за загривок — всё зависело от норова — и вёл или волок в приличный увеселительный дом, где сдавал на обучение профессиональной почтенной даме. К счастью или просто по причине вечной занятости Фишеля, сынок его, дозрев до той поры, этой участи избежал. Решающую и, можно сказать, последнюю точку в этой стадии его образования поставила разбитная подружка Розалии — Софья, которую на улице звали попросту Рыжей Сонькой. Отчаянная рыжеволосая красотка, бесстыжая в мачеху и развитая не по годам, откровенно заигрывала с уличной оторвой, поплёвывая на косые взгляды и злые словечки набожных старух соседок. Гостя в их доме в отсутствие старших, она давно поглядывала на любующегося ею недоросля, приводя в замешательство и трепет всё понимающую Розалию, старающуюся не оставлять их наедине. Но, как говаривал классик, рок завершил, что бог сулил, и день грехопадения не заставил ждать.

Чувствуя и собственную вину, Розалия не закатила истерик и скандала, когда поймала обоих голышом в собственной спальне, где искусительница преподавала урок дитяти, и тот наконец воочию смог познать истинную физиологию происхождения человечества.

Как всё гениальное, сие действо оказалось элементарно простым и неслыханного удовольствия не доставило. Запретный плод без чувственных желаний предстал кислым, но, оставаясь запретным, притягивал обоих.

Пристыженной же и исстрадавшейся от угрызений совести осталась бедняжка Розалия, потерявшая покой от того, что свидания братца с непутёвой подружкой с тех пор участились и, хотя продолжились уже в покоях Софьи, родители могли прознать о происходящем по поведению Еноха, враз будто повзрослевшего и дерзившего на все понукания.

Однако многострадальному роду Фишеля Иегуды судьба преподнесла испытания похлеще. Из патриархального тихого городка предстояло перебраться на окраины издавна прозывавшимся "дворянским" Симбирска, где господа ещё тешились в богатых особняках, садах и парках, отмокая душой в соборах и театрах, но беднота уже жаждала грядущих грозовых перемен, а сознательный люмпен, тайком собираясь в подвалах по ночам, заслушивался проповедями бунтарей и разучивал западающие в сердца строки:

Мрёт в наши дни с голодухи рабочий,

Станем ли, братья, мы дальше молчать?..[27]

Непрошеных чужаков город встретил сурово, и, не прижившись, семейство Фишеля перекочевало в Нижний Новгород, надеясь на поддержку дальнего родственника, гравёрных дел мастера Мовшу Свердлова. Здесь Еноху предстояло познакомиться с сыном двоюродного дяди — Янкелем Свердловым, будущим великим большевиком, вторым после Ленина в Красной России. Но кто тогда об этом мог догадываться?.. Между этими двумя не заладилось даже товарищеских отношений, не то чтобы дружбы, и не только шестилетняя разница в возрасте была тому причиной. В то время, когда Енох, подобно многим сверстникам-гимназистам, слюнявил губы томным барышням в тёмных аллеях и, забавы ради с придыханием изображая любовную жажду, нашёптывал:

Порой хочу я всех проклясть —

И лишь несмело обижаю…

Во мне — ко мне — больная страсть.

Люблю себя и презираю…[28] —

член Российской социал-демократической рабочей партии Янкель уже вёл политическую агитацию в Костроме и Казани, выдвинулся в руководители Екатеринбургского комитета РСДРП и в качестве представителя его был направлен на Урал организовывать боевые дружины рабочих. Сентиментальный бред пропал, и жёсткая реальность приоткрыла глаза Еноха лишь после свалившегося на семью страшного горя — в 1905 году во время декабрьского восстания в Сормове погиб его старший брат Михаил.

В городе, как и во всей взвихренной революционной лихорадкой России, молодёжь бредила красноречивыми воззваниями нижневолжского Буревестника, который, начав знаменитое четырёхлетнее странствие по стране безвестным босяком Алексеем Пешковым, возвратился знаменитым Максимом Горьким и был встречен в Петербурге столичными овациями литературной и культурной богемы. Кумир отважно и открыто демонстрировал собственную страсть радикально изменить жизнь не только устами и поступками своих книжных героев, он активно участвовал сам в январских событиях 1905 года, вместе с демонстрантами шествуя к Зимнему дворцу, стал свидетелем разгона и расстрела безоружных людей. В тот же день он написал обращение "Ко всем русским гражданам и общественному мнению европейских государств", где обвинял царя и министров в убийстве невинных, был арестован и заключён в Петропавловскую крепость как государственный преступник, чем вызвал большой интерес и восхищение к собственной личности.

Восторгаясь земляком, Енох Иегуда перечитал всё лучшее, что тот успел создать о революции, изучил его публикации в газетах, осуждающие достоевщину и толстовщину, критикующие непротивление злу. Идя по стопам кумира, добрался до Ницше, до теории культа сильной личности, которую тот превозносил и, воспитывая в себе качества бунтаря, безжалостного индивида, старался походить на своего идола даже в одежде, манерах и походке. Весь в тёмном, высокий и худой, теперь он выглядел старше своих лет: хитоном тонкое пальто болталось ниже колен, длинные, чуть ни до плеч спадали волосы, и широкополая круглая шляпа нависала над жгучими красивыми глазами. Казалось, дело было за малым — не хватало тросточки и усов. Однако недостаток заключался в более серьёзном, и это омрачило дальнейший жизненный путь Еноха на несколько лет. Молодому фанату была неизвестна вся правда о его герое, ведь эта правда тщательно скрывалась самим Буревестником даже от самых близких ему людей. А романтично настроенному юнцу можно ли было даже представить, что с некоторых пор, ворвавшаяся вихрем амурных страстей, сердцем, казалось бы, верного мужа и заботливого отца двух детей завладела блистательная театральная арти-сточка, красотка с чредой сведённых с ума поклонников, умолявших у её ног:

Когда взыскательным перстом

Она, склонясь, собачек гладит,

Невольно зависть в грудь засядет:

Зачем и я, мол, не с хвостом?..[29]

Машенька Андреева "глазами насмешливой мадонны"[30]растаяла лёд души не только сурового Буревестника, но вскружила голову его приятелю-миллионщику Савве Морозову, известному покровителю смазливых юных служительниц Мельпомены[31]. Однако делала она это не ради легкомысленного флирта или искренних чувств. Агент большевиков с подпольной кличкой Феномен, член партии с 1904 года, выполняла ответственное поручение: Владимиру Ульянову — Ленину позарез нужны были деньги на оружие боевиков и тиражирование газеты "Искра", поэтому его изворотливый в таких делах товарищ Красин[32] изыскал способ. Андреева добывала деньги из карманов обезумевшего от её чар миллионщика, а знаменитый писатель, особо не задумываясь, помогал ей в этом. Скоро и приобретённое для боевых дружин оружие стало прятаться в его квартире, а в постель перекочевала и сама "пламенная революционерка" на правах гражданской жены.

Никогда не пытавший особой любви к большевикам, но люто ненавидящий царизм и деспотию, "классик из босяков" порой ссорился с Лениным, расходясь во взглядах по поводу кровавых мер усмирения инакомыслящих, защищая всегда отличавшуюся этим интеллигенцию. Он уже нещадно поругивал самого себя в душе за песенки о бунтующих птичках и не враз, но всё же раскусил истинную сущность втёршейся в доверие подруги. Однако не успел бывший Буревестник избавиться от товарища "Феномена" и расправить крылья, как недремлющие чекисты подсунули ему авантюристку похлеще, агента, работающую аж на три могучие державы, настоящую Красную Мату Хари. По поручению железного Дзержинского "железная женщина", намедни схваченная с поличным и томящаяся в застенках ЧК, любовница английского шпиона Локкарта графиня Бенкендорф, она же Мария Закревская, она же баронесса Турберг и, наконец, просто обаятельная Мура, мигом была перевербована многоопытным чекистом Петерсом и, едва объявившись в доме писателя, пленила его. Успевая заглядывать в постели многих его знакомых, Мура умудрилась не только стать личным секретарём и хранительницей секретного архива тайных писем литературного авторитета, которых так опасались чекисты, но до конца последних мгновений его жизни сохранила статус новой гражданской жены, закрыв глаза умиравшему, что, впрочем, не помешало некоторым считать, будто она его и отравила.

Однако следует ли сетовать по этому поводу на нравы, царившие в те времена и среди тех людей? Истории известны более кошмарные века и гораздо ужаснее злодеи. Достаточно вспомнить прославившееся политическим коварством и нравственными пороками знатное семейство Борджиа в средневековой Италии, перетравившее всех своих врагов и принявшихся друг за друга ради власти. Фальшью и подлостью завершился конфликт соперничающих политических группировок во времена печально известной Французской революции, когда якобинцы[33], отправив под нож гильотины монарха и свиту, принялись за бывших единомышленников жирондистов, дантонистов, эбертистов, фельянов[34] и прочую бунтовавшую братию, не тратя время на мелкий люд, который запросто топили тысячами, а крестьян, рабочих, солдат, лакеев и служанок развешивали на деревьях в садах и парках. В конце концов революционные палачи были удостоены той же участи: казнены и сами.

То же зачиналось с новым веком и в России, когда будто из развороченной кучи вырвались взбешёнными насекомыми многочисленные разномастные политические бунтари, объявившие себя кадетами, эсерами, монархистами, анархистами, трудовиками, социал-демократами. Эти, последние, тоже разодрались меж собой и разделились на беков, то есть большевиков и меков — меньшевиков. Не разбиравшийся толком ни в тех ни в других, Енох Иегуда, поспешавший успеть хоть куда бы, угодил к тем, кто громче и красивее всех орал о свободе, подменяя ею вседозволенность. С дуру попал в анархисты и за собственную глупость потом всю жизнь расплачивался, так как тут же наломал дров.

Грязные умники сподобили его на неслыханную гнусность — обокрасть мастерскую двоюродного дяди, куда он был принят учеником по просьбе отца. Начинающему революционеру поручили изъять из гравёрной инструменты для изготовления поддельных печатей, и тот был пойман с поличным. Кража у приютившего родственника, хотя её и попытались не раздувать, покрыла семейство неслыханным позором. Воришка, давший клятву молчания партийным сотоварищам, не проронил ни слова в своё оправдание, но чувствуя себя гадким псом, укусившим руку его кормящего благодетеля, не дожидаясь проклятий отца, сбежал из дома и всю оставшуюся жизнь пытался смыть чёрное пятно. Однако первая же его попытка доказать, что проступок не был продиктован низменными мотивами, закончилась чудовищным провалом: для налаживания связей с московскими анархистами он отважно вызвался ехать в Белокаменную и был арестован. То ли ему не доверяли в связи с первой неудачей, то ли от него намеренно пожелали избавиться по социальным или национальным мотивам, только юнец был коварно предан и сдан в лапы жандармерии провокатором — самим же главарём банды, которая готовилась не к какой-то политической акции, а намеревалась ограбить банк в Москве, для чего и требовались знания и поддержка местных.

На допросах задержанный держался достойно. Ничего и никого не выдал. Впервые назвавшись Генрихом Ягодой, твердил, что приехал принять христианство, чтобы устроиться на работу. За неимением веских улик, как еврей, не имевший права жить в Москве, был осуждён к двум годам ссылки.

С изменением имени и вероисповедания, словно по мановению волшебной палочки началась меняться и сама жизнь Генриха: по случаю амнистии, объявленной в знак празднования 300-летия дома Романовых, ему наполовину был сокращён срок наказания и через год, перебравшись в Санкт-Петербург, он устроился на Путиловский завод. Вот тогда и помчался он, будто обруч, пущенный жёсткой рукой с горки под откос по булыжной мостовой прямо-таки фантастической своей судьбы.

Грянула Первая мировая, призван в армию, в мерзких окопах собственной шкурой познал шаткость бытия и ужас предчувствия настигающей смерти, ефрейтором стрелкового полка был ранен, демобилизован, а когда к тому же докатилась горестная весть о расстреле второго брата Льва за попытку поднять мятеж в боевой части, очутился в большевиках, громче остальных ратовавших: "Штык в землю! Долой царя-кровопийцу!" Партийных поручений не чурался, бывало, и агитки в газетки пописывал, и сам редактировал печатные листки, а в одной из передряг ему посчастливилось укрывать от погони самого Николая Подвойского и, спасённый от жандармов, руководитель "военки" — организации боевых дружин большевиков, оценив его действия по достоинству, немедля приблизил Генриха к себе, поручив ему ответственную роль среди помощников, после чего их невольное знакомство переросло в более близкие и доверительные взаимоотношения. Старший и опытный профессионал помогал понравившемуся аккуратному, исполнительному молодцу и советом, и делом ещё долгое время. Конечно, они были рядом во время февральских военных действий[35], когда удалось захватить дворец Кшесинской[36] и даже разместить там большевистский штаб, и в бурные дни и ночи Октябрьского переворота, когда один командовал боевым отрядом, а другой — всеми вооружёнными действиями по штурму Зимнего дворца.

Бурные ликования в стане победителей не затянулись. Шедший "впереди с кровавым флагом в белом венчике из роз"[37] оставил их, лишь начались чествования. Составляющие значительную часть эсеры и разномастные попутчики затеяли бесконечные разборки и откровенные драчки по поводу главенства во власти и раздачи портфелей министров в правительстве. Даже среди старых революционеров пошли трения; меньшевики и ранее не особенно считавшиеся с большевиками, вставляли палки в колёса в каждом удобном случае незадачливому их кандидату, напоминая прежние малейшие грешки. Недобитые враги, воспользовавшись разгоравшейся склокой, тут же организовали всероссийскую забастовку служащих государственных учреждений. Голод, холод, обнаглевшие банды уголовников и мародёров грозили столице большой бедой. Ленин, всё же спешно избранный председателем Совета народных комиссаров, первым учуял смертельную опасность, нависшую над республикой, и в течение нескольких дней Дзержинский по его поручению создал монстра, способного дать отпор коварному злодейству в любом обличии. Заранее не пугая народ, название ему дали попроще и совсем мирное, объявив Комиссией, как в старые имперские времена. Однако заглянувший в особо секретный документ враз заметил бы, что каждый раздел задач, обозначенных в положении той "невинной" на вид Комиссии начинался недвусмысленными полномочиями "беспощадно вести борьбу!.."[38]

Естественно, большевики постарались принять все меры, чтобы центральная и подчинённые ей равнозначные комиссии на местах при губернских советах укомплектовывались наиболее надёжными и проверенными в боевых операциях беспощадными к врагам бойцами. Кроме того, что возглавлял её сам Железный Феликс, в состав Коллегии ВЧК от Центрального комитета ВКП(б) был делегирован Сталин, и с той поры он до конца своих дней никогда не упускал из-под пристального внимания деятельность этой организации, как бы она впоследствии ни переименовывалась: ОГПУ, НКВД, НКГБ, МГБ.

Достойны этим двум личностям были и прославившиеся впоследствии кровавыми подвигами их подчинённые. Нет необходимости перечислять особ, занимавших посты на верховных должностях. Не без содрогания в те времена произносилось инакомыслящими имя фурии красного террора Розалии Залкинд, прозванной Демоном смуты за нечеловеческую жестокость даже сотоварищами. Сменив невзрачную купеческую фамилию на мягкое и как-то по-домашнему звучащую кличку Землячка, Розалия, оказавшаяся в Крыму у руля зловещей "тройки", уничтожив десятки тысяч пленных солдат, офицеров и чиновников Белой армии, принялась за интеллигенцию, священников, бывших дворян и купцов. Когда патронов на гражданское население перестало хватать, люди, набитые в трюмы, пошли на дно вместе с баржами и отслужившими свой век кораблями. Азарт неистовой дамы попытался остановить не отличавшийся мягкосердечием Ленин, но шустрая фурия тут же нашла ходы к Сталину, и тот поддержал её. Рангом ниже была на Брянщине так называемая Хайка-чрезвычайка, будущая жена самого героя Николая Щорса. Фрума Хай-кина, несмотря на приятную внешность и недоразвитое телосложение, в кожаных штанах и с болтающимся на боку маузером, хватала, допрашивала, судила и расстреливала "контру" сама или доверяла это дело своим подручным — китайцам, казахам, оформленным в боевые отряды при ЧК.

С подачи Подвойского, дружившего с Дзержинским ещё с подполья, Генрих Ягода в далёкие края направлен не был; он остался в столице и под началом известного уже многим, но не отличавшегося кровожадностью, Моисея Урицкого, обосновался в Петроградской ЧК. Моисею Соломоновичу по своему миролюбивому демократическому нраву правильнее было бы уподобиться адвокату Плевако[39] и защищать права обиженных и обделённых в судах, ведь он окончил в своё время юридический факультет Киевского университета. Но после учёбы его ждала положенная служба в армии, и законопослушный вольноопределяющийся, попав в полк, увлёкся революционной агитацией, за что загремел в тюрьму.

Каким образом противник смертельной казни стал начальником Петроградской ЧК, трудно объяснить. Можно предположить, что тому поспособствовал уважавший его Лев Розенфельд — он же Каменев, имевший большой авторитет в Политбюро ЦК РКП(б) и придерживавшийся тех же взглядов на кровопролитие ещё с той поры, когда посмел открыто выступить в газете с собственным мнением относительно вооружённого восстания, чем вызвал негодование Ленина и заслужил от него историческое прозвище "политической проститутки". Впрочем, пришла пора, и, напуганный зверствами только что созданных чрезвычаек, тот же Ильич поручил тому же Льву вместе с Железным Феликсом переделать положение о комиссиях и урезать их полномочия в насилиях, однако остановить процесс было уже невозможно.

Рассуждать обо всём этом без толку, но вот по иронии судьбы как раз мягкосердечный Моисей Соломонович Урицкий и стал тем злодеем, который подписал приказ о расстреле арестованного, друг которого Леонид Каннегисер, состоявший в партии народных социалистов-революционеров, эсеров — попутчиков большевиков во время Октябрьского переворота, после свершившейся расправы утром 30 августа 1918 года в вестибюле Комиссариата внутренних дел Петрокоммуны убил самого Урицкого, учинив тем самым роковую вендетту[40], ставшую одной из отправных точек кровавого террора, объявленного большевиками, и предтечей неслыханного кровопролития в России, получившего название Гражданской войны, длившейся несколько лет и изувечившей судьбы миллионам людей.

Бросив все дела и захватив с собой лучших сотрудников, в Питер умчался сам председатель Центральной коллегии ВЧК. Однако в спешке или по какой другой причине Дзержинский забыл дать указания подчинённым обеспечить охраной оставшихся в Москве членов Совнаркома, обязанных решением ВЦИК в тот трагический день выступать на митингах. Дисциплину и исполнительность Ленин чтил в людях, тем более в чиновниках, превыше всех качеств; он долгое время прожил в Германии и научился у немцев многому, ненавидя русские "абы как", "опосля", "а чо?", "небось не…". Бумага, подписанная Яковом Свердловым, была и для него безусловным приказом, тем более из ВЦИК позвонили и не преминули напомнить о митинге на заводе Михельсона, где ему полагалось выступить вечером 30 августа 1918 года. Собственные недомогания и уговоры Надежды Крупской по этому поводу он игнорировал.

Ленин выехал с шофёром без охраны, хотя об убийстве Урицкого уже знал. Охрана не встречала его и на заводе, что при Дзержинском никогда не случалось. Ленин выступал поздно. Последним. Долго. Убийцы поджидали его у автомобиля среди собравшейся толпы. Когда с Лениным завязала разговор одна из женщин, прозвучало три выстрела, тяжело раненный вождь упал на землю.

Сразу после выстрелов было опубликовано воззвание ВЦИК, подписанное Свердловым: "Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. По выходе с митинга тов. Ленин был ранен. Двое стрелявших задержаны. Их личности выясняются. Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов".

Назначив Глеба Бокия новым начальником Петроградской ЧК, Дзержинский поспешил назад. В новом руководителе он не сомневался. Властный и жестокий, тот был полной противоположностью покойного предшественника. Участник революции 1905–1907 годов, боёв на баррикадах Васильевского острова, Бокий арестовывался десятки раз за налёты и убийства, полтора года провёл в одиночной камере, от побоев в тюрьме страдал травматическим туберкулёзом. С тяжело раненным председателем Совнаркома Бокий был на "ты", называя его Бланком по фамилии матери. Ему не надо было команд, без официального объявления всеобщего террора, он тут же предал смерти сотни заложников, а когда 2 сентября такое воззвание подписал Свердлов, питерские чекисты казнили полторы тысячи невинных, ожидавших своей участи в застенках чрезвычайки.

Тем временем стремительно раскручивался водоворот зловещих, невероятных слухов вокруг чрезвычайных событий, свидетелем которых невольно стал и Ягода. Грязными намёками обрастали необъяснимые причины отсутствия охраны в один и тот же день при покушении на жизнь председателя Совнаркома на многолюдном заводе в поздний час и при убийстве председателя Питерской ЧК в вестибюле Комиссариата внутренних дел. В обоих случаях преступники вели себя наглым образом принародно, никого и ничего заведомо не опасаясь.

Не без оснований подвергалась сомнению случайность отъезда Дзержинского в Питер, ведь он достоверно знал, что поздно вечером в тот же день Ленину предстоит выступать на заводе перед разномастной и, бесспорно, опасной публикой, где в прежние времена охрана не только встречала вождя у ворот, но и сопровождала до трибуны, не смыкая глаз до окончания митинга.

Подозрительной оценивалась и роль Свердлова, решительно взявшего на себя главного в роковом деле, отстранившего от следствия профессиональных следователей и чекистов. Допросив близорукую, психически больную фанатичку, случайно пойманную в совершенно другом от убийства месте, но не скрывавшую ненависти к большевикам, он самонадеянно скомандовал тут же её расстрелять без свидетелей во дворе Кремля и сжечь тело, уничтожив тем самым возможность добыть объективные доказательства. Проверить достоверность истеричного заявления психопатки, вознамерившейся хоть как-то прославиться, он не пожелал. Фактически лишил следователей обязанности установить истину, а ведь оснований для иной версии было предостаточно: сразу после ранения Ленин твердил, что стрелял в него мужчина, а в больнице не раз спрашивал, задержали ли того человека. Однако подозреваемый был уже застрелен при задержании в тот же день.

Таким образом, сознательно и злонамеренно общественности кем-то навязывался однозначный вывод, что Дзержинский и Свердлов повязаны единым умыслом — в случае смерти вождя, раненного отравленными пулями и тяжко страдавшего, завладеть властью. Неслучайно один в первый же день после трагедии решительно сел в кресло кабинета председателя Совнаркома и откровенно дал всем понять, что не собирается его покидать до выздоровления больного, а второй, командующий крепкой и зубастой армией верных бойцов, стал его надёжной охраной.

Желающих противопоставить себя этим двум великим или хотя бы возразить, не находилось.

Дзержинский пропадал в Кремле, его чаще видели выходящим из кабинета Свердлова и реже — входящим к Сталину. В "конторе" он появлялся к ночи, грознее тучи, с маской покойника на почерневшем лице.

Ягода, наслышавшийся всего этого и принимавший участие в Питерской кровавой бойне впервые, тяжело воспринял происходящее. Поразмыслив, он поспешил податься из чекистов снова к Подвойскому в инспектора. Разгорающаяся в республике после объявления красного террора война, конечно, не была ему "мать родна", но Военная инспекция занималась вопросами наведения порядка в регулярных военных формированиях, а не злодейскими казнями гражданских, да и участвовать в разборках великих ему не хотелось. У него не было уверенности, кто победит.

V

Ну а что ж Буланов?..

Плюгавенький, словно ещё при родах уроненный бабкой-повитухой, подчинённый Генриха уступал ему во всём, как будто следовал известной заповеди чиновника ниже рангом. С вечно слезящимися белёсыми глазками в круглых невзрачных очёчках, сползавших с длинноватого носа, с кривоватыми тонкими ножками в сапогах до колен и носками внутрь убогий этот человечек невесть каким сумасшедшим ветром был занесён в грозную "контору". Если б не кожаные штаны, куртка и фуражка, которые он не снимал, казалось, и отходя ко сну, — вылитый лакей дешёвого кабака.

Всё так.

Однако будь кто повнимательней, уловил бы мелькавший порой пронзительный настороженный взгляд существа, наученного в жизни многому, взгляд хищного зверька, вечно опасавшегося внезапного укуса или удара сзади и готового достойно огрызнуться.

На первых порах присматриваясь к странному сотруднику, Ягода с неприязнью и брезгливостью отметил его холуйскую угодливость сутулиться при входе в кабинет, прижимая обеими руками к животу пачку бумаг как великую драгоценность. Однажды, не видя нужды в их большом количестве, когда достаточно было лишь одной папки с докладом, Ягода не сдержался с замечанием и невольно опешил — у новичка вдруг прорезался голос! Тот вежливо, но достаточно внятно намекнул, что некоторые из начальства иногда испытывают потребность глянуть фактический материал, подтверждающий выводы по тому или иному тезису или разделу доклада, сверить аналитику со статистикой, поэтому чтобы не бегать взад-вперёд… Тонким был брошенный укол, но уж откровенно наглым. Почти незримая ядовитая усмешка при этом скривила его губы, и лишь Ягода вскинул глаза, исчезла, но Генрих её не прозевал. Азарт ткнуть носом зарвавшегося невежду взыграл над рассудком. Щепетильный в подобных ситуациях, сам большой дока в бумаготворчестве, обученный крючкотворству ещё в Военной инспекции Подвойского, он проникся неистребимым желанием поставить выскочку на место и всерьёз, как никогда, углубился изучать поданный документ. Однако, постепенно остывая, убедился в недюжинном мастерстве бумажного червя. Доклад был выполнен солидно, логичной цепочкой следовали вывод за выводом, нужные политические заключения базировались на умело заложенном фундаменте бесспорных фактов. Всё, что требовалось, выпирало наружу, будто само собой. Одним словом, состряпано отменно.

"Умён, сукин сын, — жевал губы Ягода, — не зря отец-лесник деньги на твоё обучение потратил, но, видно, чтобы авторитет среди сверстников завоевать из-за физической тщедушности, чрезмерно занимался ты и самообразованием. Чем ещё достигнуть превосходства? Тщеславие и высокомерие так и прут из тебя, пытаешься, а скрыть не в силах". Заметив, как Буланов ёрзал на стуле, вытягивая шею, когда, не спеша водя карандашом по строчкам, одолевал он текст доклада, как заливалось пунцовой краской его лицо, лишь останавливалась рука, Генрих, не справляясь с чувствами, вдруг принялся перечёркивать абзац за абзацем, а то и целые страницы, пока не очнулся и сообразил, что текст-то как раз стоит того, чтоб над ним не издевались.

То был проект секретного доклада, готовящийся к февральскому Президиуму ВЧК об антиправительственной деятельности партии левых эсеров, прежде чем их судить.

Если раньше он без особого внимания пролистал личное дело Буланова, прибывшего в аппарат из Пензенской ЧК, то затребовав его заново, Генрих засел над ним основательно, специально выкроив свободный вечерок. Недоумение овладело им с первых же страниц. Хмурясь и негодуя, досадовал над обескураживающими куцыми записями: "В Первую мировую служил в запасном полку (Саратов)…", "в Гражданской войне не участвовал…", "по профессии землемер, работал в уездном продовольственном комитете делопроизводителем (1917–1918), заведующим продовольственным управлением (1918), заведующим рабочим снабжением…" и вдруг — "ответственный секретарь Инсарского уездного комитета РКП(б) Пензенской губернии", откуда прямиком в губернскую ЧК?..

"Вот тебе и пензенская землеройка! — вскочив на ноги и забегав по кабинету с запалённой папироской, схватился за голову Ягода. — Глубоко этот червь врос-вкопался! Из складских закромов, где в войну, в голодомор отсиживался, прополз на брюхе аж до партийной головки, оттуда в чека втёрся и к нам на самый верх сумел забраться!" Искреннему его изумлению не было предела. Эмоции выплёскивались через край вместе с отборным матом. Что в том было больше: яростного негодования, гневного возмущения или совсем неуместного невольного восхищения "подвигами" изощрённого авантюриста — надо ли разбираться? Буланов не походил на тривиального пройдоху и плута — к однозначному выводу твёрдо пришёл Ягода.

Копаясь далее в бумагах, он ткнулся в написанную грамотно и красивым почерком автобиографию, в которой автор, скромно сэкономив на себе, пространно расписывал географию и историю родных мест, упоминал, что мордовский его городок получил название от реки Инсар, иначе "осоковое болото", что свободолюбивые его предки, одни, присоединившиеся к разинцам, брали штурмом Пензу, а другие спустя двести лет били французов в ополченских отрядах. "А это зачем влепил сюда, хитрец? — зачесал затылок Ягода. — От чрезмерного ума? О себе-то полслова. Накатал бы с кем харчами делился? Ну погоди, болотный упырь, об этом я тебя попытаю…"

В самом конце личного дела из прилепленного намертво к корке картонного кармашка ему с трудом удалось вытянуть сложенную вдвое пачку зажелтевших листов дурно пахнувших, исписанных очень мелким, но знакомым уже почерком. "Краткий отчёт о работе Пензенской ЧК" — значилось в заголовке. Куда, кому? — адресат отсутствовал. Не было ни даты, ни подписи на последней странице. Подобных "отчётов", мельком проглядывая, насчитал он с десяток, все как близнецы по 2–3 листа, за разные периоды времени и изрядно перепутанные. Видно, читавший складывал их когда-то, не особо заботясь о порядке страниц, либо перемешал случайно, что-то поубирав. "Если это действительно официальная информация, готовившаяся ещё в ту пору, когда в губернских чрезвычайках не существовало требований по форме и содержанию, то почему вся информация обезличена? — ломал голову Ягода. — Допустим, существовали отдельные письма, сопровождавшие каждый из этих "отчётов", но всё же где подпись исполнителя? И где те письма? Хранить отдельно одно без другого?.. В чём нужда?"

Нелепости или небрежности в своей конторе и в её губернских подразделениях в таких вопросах даже в первые дни образования он не допускал.

Погрузившись в раздумье и закурив, Ягода направился к давно потемневшему окну. Потянул одну штору, принялся за другую, всё время заедавшую наверху, поднял глаза, выискивая неполадку и, чуть не ткнувшись лицом в стекло, остолбенел, встретившись с вылупившимися на него глазами Буланова! В чёрной тьме без лица и очков они откровенно смеялись над ним с иезуитской издёвкой.

— Чёрт! — выругался, отшатнувшись, Ягода; наваждение исчезло, а он рванулся к столу и, схватив злосчастные листы, принялся вчитываться в первый из попавшихся.

Тусклый свет настольной лампы скоро притомил, глаза заслезились от плясавших букв, он задохнулся в придавившем кашле, со злостью смял папироску. Рюмочка коньяка из шкафа облегчение не принесла, вместо бодрости навалилась усталость, он хлебнул вторую, третью… Только распластавшись на диване, почувствовал себя лучше. Домой идти не хотелось, да и поздно — решил он. Кто его там ждал? Ида? Молоденькая племянница великого большевика, значившаяся женой, к которой с первых дней знакомства прикасался с осторожностью, как к дорогой фарфоровой игрушке. Не став женщиной, притягивавшей бы его бесстыдной страстью и пьянящими играми в постели, она с утра и до позднего часа пропадала то в университете, то среди сверстников в комсомольской ячейке. А вести бессодержательные беседы с тёщей, детской врачихой Софьей Михайловной Авербах, ему претило до тошноты так же, как и с братцем жены Леопольдом, помешенном на бесконечной борьбе "октябристов" с "кузницами"[41].

"Светило от медицины", как он для себя окрестил тёщу, компенсируя безалаберную холодность дочки к мужу, постоянно терзала его советами беречь драгоценное здоровье, подмечая то внезапную бледность лица после чрезмерных возлияний, то чих либо кашель, который действительно последнее время начал его преследовать. А бойкий, нахальный шурин допекал проблемами опровержения аполитичности литературы и, хотя Генрих обязан был ему знакомством с бесшабашным модным футуристом Маяковским, обоих терпеть не мог за безмерный выпендрёж, наигранную чувственность и лужёные глотки.

Нет, прикасаться к несуразным бумажкам из конверта он больше не собирался, отложил находку до утра. Однако, как ни ворочался с боку на бок на скрипучем диване, заснуть не смог. Загадочные пензенские "отчёты" не давали покоя, к тому же к раскалывавшейся от боли голове присоединился живот, с внутренностями явно что-то происходило неладное. Коньяк из шкафа не мог быть тому причиной, средство, не раз испытанное и не раз выручавшее, вреда никогда не причиняло. Беспокоить и будить Саволайнена, конечно, давно спавшего, из-за такого пустяка не хотелось. Поднявшись и побродив по кабинету, Генрих устроился за столом, вытянув длинные ноги и сложив руки на груди. Иногда удавалось перехитрить бессонницу таким образом, терзая память, извлекать из небытия клочки прошлого и незаметно засыпая. Но далёкое прошлое затаилось, зато вроде полегчало с животом, и тут же сознанием прочно завладели пензенские загадки, навеянные треклятым болотным писчим.

Не напрягаясь, Генрих вспомнил, что в Пензенской ЧК Павел Петрович Буланов начинал бумаготворческим деятелем, хотя значился по должности помощником секретно-политического отдела, то есть сочинял и отписывал различного рода специальные бумажки. Не могли же пусть немощному, никогда не державшему в руках нагана или винтовки, бывшему ответственному секретарю уездного партийного комитета вручить метлу мести двор чрезвычайки. Начальником там был в то время латыш Рудольф Аустрин, возглавлявший до этого временный комитет в одном из уездов Латвии и в связи с её оккупацией немцами в феврале 1918 года переброшенный в Пензу. Вызвано это было чрезвычайными обстоятельствами.

Накануне Ленин, благословляя особо доверенных лиц проводить социалистическую революцию в глубинке, отправил в Пензу с группой большевиков самого молодого из них Василия Кураева, делегата 1-го и 2-го Всероссийских съездов Советов, члена ВЦИК. Около двух месяцев в городе творилась сплошная неразбериха. К концу декабря 1917 года большевикам удалось объявить комиссара Временного правительства Керенского, князя Кугушева низложенными и бескровно взять власть в свои руки. Однако радостная телеграмма Кураева Ильичу о том, что он наконец назначен председателем Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, едва не оказалась преждевременной: в середине февраля бывшими офицерами был поднят вооружённый мятеж. Мятеж подавили, но недобитый враг затаился и, готовя новые провокации, представлял серьёзную опасность.

Весна и лето для Красной России после победоносного октября вообще стали тяжким испытанием. "Военный коммунизм"[42] опрокинул надежды крестьян, которые ещё питали симпатии к новой власти, а когда большевики начали изымать продовольствие на территории, контролируемой собственными силами, они, защищая собственность, превратились в непримиримых врагов. Волнения и недовольство завершались вооружённым сопротивлением и ожесточёнными восстаниями. Крестьяне, поначалу бившие морды беспардонно грабившим их комбедовцам и продотрядцам, теперь сами собирались в боевые дружины и попросту уничтожали их.

Пенза представляла повышенную ценность для правительства республики не только как одна из богатейших хлебных и мясных житниц страны, здесь располагалась строго засекреченная фабрика по печатанию денег, эвакуированная по указанию Ленина в марте 1918 года комиссаром Экспедиции государственных бумаг Александром Минкиным ввиду тяжёлого положения на фронте. Председатель Совнаркома забрасывал Василия Кураева бесконечными тревожными телеграммами о необходимости организации строгой охраны, но на всякий случай специальный эшелон стоял на рельсах под парами. Вместе с тем не прекращались требования по заготовке продовольствия. Обобрав все уезды, Кураев организовал отправку в Москву 25 вагонов зерна и 23 вагонов мяса, не прошло и декады из Пензы ушёл второй эшелон с зерном.

Натянутую до предела тетиву долго не сдержать, стрела вырвется, как бы крепки ни были её цеплявшие пальцы — древней этой мудрости старались придерживаться власть державшие всех времён. Будь жесток, но в меру. Погоняй, но кнутом не по лицу. Проще говоря, политика кулака и пряника всегда ценилась более, ибо в основе её лежал разум.

В Совнаркоме дураков и безумцев не было, но республике грозила неминуемая гибель, если не от наброшенной петли вражеских фронтов, то от косящих красногвардейцев и население голода, холода и враз вспыхнувшей заразы: тифа, холеры, чумы, чёрной оспы, туберкулёза… Такая сопутствующая тварь, как вошь и клопы, разносящие всю эту погибель, в счёт не шла.

Поэтому Ленин подписал декрет об обязательном товарообороте для Пензенской, Самарской и Тамбовской губерний, который вводился немедленно.

Между тем в глубинке местные власти едва сдерживали недовольство, возмущение и протесты, готовые обернуться вооружёнными столкновениями. В Пензенской губернии даже руководители большинства уездных и волостных Советов выступали против насильственного изъятия хлеба. Кураев срочно известил об этом Ленина и попросил вооружённое подкрепление. Чекисты Рудольфа Аустрина не справлялись, хотя тот в срочном порядке латал прорехи кем попало. Так, в Пензенской чека нашлось место грамотному Павлу Буланову: в Инсоре взялись за вилы, ответственному секретарю уездного комитета РКП(б) лучшего места для спасения не сыскать.

А началась заваруха летом, когда в Пензу наконец прибыл обещанный Лениным продотряд из четырёхсот хорошо вооружённых бойцов. Разделившись по сотням и усиленные агитаторами из местных партийцев, они направились по волостям создавать разгромленные комбеды и выгребать остатки продовольствия.

Тут уж и прорвало.

Началось с села Кучки, где крестьяне взялись за вилы и топоры. Петроградский отряд, пытавшийся оказать сопротивление, понеся значительные потери убитыми и ранеными, был разгромлен, уцелевшие едва унесли ноги. Вооружённые мятежи вспыхнули в других волостях и грозились охватить целые уезды, словно только и ждали сигнала. Чтобы пресечь распространение пламени восстания, Кураев объявил особое положение в нескольких предрасположенных опасных волостях.

"Пензенская опасность явно нами недооценена! — рвал в Совнаркоме голосовые связи Ленин. — В Пензу следует направить бойцов железного полка и привести дело к беспощадному подавлению… Сделать так, чтобы на сотни вёрст народ трепетал…", а Кураеву, противнику кровопролития, извещённый о его нерешительности, слал телеграммы похлеще, приказывая сочувствующих и недовольных мужиков пороть и запирать в концлагеря.

Дзержинский тут же круто взялся за своего подчинённого, метал гром и молнии в адрес Рудольфа Ауст-рина. Тот был избран членом губкома партии и, как мог, давил на мягкотелого Кураева. Вместе им удалось мобилизовать отряд для усмирения восставших, укрепив его военной братией интернационалистов из революционно настроенных немцев, чехов, венгров и словаков. Войдя в притихшие в недобрых ожиданиях Кучки, отряд арестовал не успевших разбежаться зачинщиков и активистов, а назначенный Аустриным председателем следственной комиссии его заместитель Иван Егоров принялся за следствие. Сам Аустрин немедля отбил телеграмму начальству: "Восстание ликвидировано, расстреляно 13 человек". Однако Ленин остался недоволен и возмущённо требовал: "Повесить, непременно повесить не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. Отнять у них весь хлеб. Назначить заложников". И уже явно намекая на Кураева, добавлял: "Найдите людей потвёрже".

Жестокость обернулась бочкой пороха, брошенной в костёр. Вооружённые восстания враз охватили ещё пять волостей, в губернской тюрьме взбунтовавшиеся арестованные убили Егорова, проводившего допросы.

Всё это происходило в 45 километрах от Восточного фронта, в целом положение на всех фронтах становилось критическим. В городе Саранске формировавший особый казачий корпус Филипп Миронов, недовольный политикой раскулачивания, выступил против советской власти. Выдвинув лозунг "Долой коммунистов", мятежные казаки разграбили продовольственные склады в городе и двинулись к фронту. К ним прибавились возмущённые крестьяне, войско росло как на дрожжах лишь только достигало очередного населённого пункта.

Не дожидаясь, Ленин и Свердлов, нашли "человека потвёрже", чтобы возглавить пензенских партийцев, метавшихся в панике и нерешительности. Один Аустрин навести порядок не мог. К тому времени Пензенская ЧК ещё подчинялась местному губернскому Совету, являясь его комиссариатом и не имела прямых связей со Всероссийской чрезвычайной комиссией, поэтому все требования Дзержинского, хотя и подталкивали Аустрина, обязательными для Кураева не были, тем более для губкома партии. И разрубая этот гордиев узел[43], два пролетарских вождя сами решили проблему.

Считаясь даже среди своих диктатором, страдавшая нервным расстройством политработник группы войск Червонного казачества Евгения Бош как раз была отправлена командующим Виталием Примаковым[44] на лечение от чахотки. Подлечившись в Тамбове и Липецке, комиссарша возвратиться назад не могла, так как, по существу, была изгнана за то, что беспардонно вмешивалась в боевые распоряжения и сама отдавала невыполнимые приказы. Накануне Примаков грозился пристрелить её сам, если не отзовёт начальство. В ту пору, когда на Украине велись жестокие бои красных с белыми, зелёными и прочими разноцветными, наседавшими со всех сторон, угроза эта была реальна, командиру позволялось и такое, а Примаков слов на ветер не бросал.

Но именно в полубезумной фанатичке очень нуждалось руководство погибающей республики, барахтавшейся в петле вражеских фронтов и крестьянских бунтов. К тому же о Евгении Готлибовне Мейш-Бош Ленин был не только наслышан, но имел удовольствие ссориться с ней и мириться: ещё до октябрьского переворота она с сожителем, известным революционером Георгием Пятаковым[45] организовала ему активную оппозицию, но, вовремя опомнившись, успела переметнуться к большевикам, посидела в тюрьме, была осуждена к пожизненной ссылке в Сибирь, а сбежав в Японию, перекочевала оттуда в США, далее перебралась в Европу и, поколесив по Швейцарии, Норвегии и Швеции, поспела к революции в Россию. Вот здесь, в вооружённом восстании против войск Временного правительства на Украине, а затем в разразившейся Гражданской войне и проявилось её безудержное буйство и диктаторство.

Помня наставления председателя Совнаркома, Бош, возглавив Пензенский губком РКП(б), тут же попыталась устроить массовую расправу над мятежными крестьянами, но не найдя поддержки у Кураева и Минкина, в телеграмме на имя Ленина обвинила их в саботаже.

Из, казалось бы, обречённого Питера правительство к тому времени засекреченными эшелонами ночью эвакуировалось в Москву, и прибывший, оттуда курьер письмом передал Бош документ, подписанный Лениным и полностью развязывающий ей руки, — она наделялась неограниченным правом действовать по своему усмотрению. Незаменимым помощником её стал преданный Аустрин. Вместе они вооружили два отряда губчека и городского гарнизона. Не жалея патронов, карательное войско приступило к безжалостному истреблению всех подвернувшихся под руку. Виновных и не очень набралось достаточно, в отчётах, аккуратно составлявшихся Булановым и представляемых Аустриным в Москву, значились ко дню завершения операции по ликвидации бунтов арестованными только чекистами свыше 5 тысяч, расстрелянными свыше 600, заключённых в концлагеря около 200 человек.

Дзержинский, отметив отменное усердие Аустрина во всех этих делах, истребовал его на секретную работу к себе в Высшую чрезвычайную комиссию, назначив вскоре начальником отдела. Аустрин не смог расстаться с незаменимым преданным грамотеем Булановым, перетянув его в ВЧК за собой. Проявляя недюжинные способности в бумаготворчестве и не только, тот моментально забрался в секретно-политический отдел.

"Но была ли в том заслуга одного лишь Дзержинского?" — задумывался Ягода, настороженно отслеживая стремительное продвижение по должностной лестнице тихони латыша и невзрачного пензенского писаря. Задумывался и не верил. Председателю Высшей чрезвычайной комиссии, конечно, кто-то из его людей рекомендовал и подталкивал их. Но кто? Менжинский? В особо тёплых отношениях оба замечены не были. Феликс, вообще любимчиков не терпел и не привечал. В конторе со всеми сотрудниками — от рядового до начальника — был одинаково сдержан, даже сух, холоден, никаких нервных встрясок на виду не устраивал, как бы не сложна была обстановка и какие бы чрезвычайные события не случались.

"Нет, — ломал голову Ягода, зло косясь на пачку пожелтевших листов из конверта, лежащую на столе, — к Менжинскому бумажки эти, написанные, конечно, когда-то Булановым, отношения никакого не имеют. Менжинский в те времена пензенскими событиями не занимался. Феликс, помнится, не доверял этого никому. Вообще там, где что-то близко касалось Ленина, Феликс из своих рук не выпускал, пока конфликт не разрешался". Но вот перед ним, перед его глазами, эти дурно пахнущие, исписанные на плохой бумаге едва различимыми, скачущими буквами листы! Они кому-то были предназначены! Они содержали и содержат теперь информацию не для чужих глаз! И в них, возможно, скрыт ответ на все его мучащие вопросы, касающиеся истинной сущности и Буланова, и Аустрина, и… А если это враги?..

Читать снова Ягода уже не мог, даже не пытался. Он чертовски устал от лихорадочных догадок, от нахлынувших впечатлений. Схватив в сердцах треклятые листы, сгрёб в ладонях и, неосторожно поднеся слишком близко к глазам, инстинктивно отбросил от себя, захлебнувшись их отвратительной гнилью. Смердящим мусором они рассыпались по крышке стола. Его затошнило.

"Доносы! — словно молотом ударило в голове. — Как же он сразу не догадался? Агентурные записки, обозначенные для конспирации "отчётами", отправлялись Аустриным какому-то влиятельному лицу в конторе… Информация, обходящая официальную регистрацию в целях неразглашения, строго засекреченная и предназначенная только одному! Вот что это может быть! На того же Минкина или Кураева. Их же вскоре после тех событий убрали из Пензы. А может, и на психопатку Евгению! Отношения у неё со всеми были не ахти. Она вытворяла такое, что невозмутимому латышу Аустрину становилось жутко. Не брезговала расстреливать заложников сама, палила в затылки из маузера будь здоров! Поэтому через короткое время после подавления мятежного очага, она пропала. Феликс чуял — врагов она нажила на всю оставшуюся жизнь. И убеждать Ленина ему не пришлось, тот сам блестяще разбирался в таких вещах не хуже председателя ВЧК…"

Генрих тяжело поднялся от стола и побрёл к дивану.

"Завтра, завтра с утра, — успокаивала, оседала на дно гаснущего сознания мысль. — Завтра на свежую голову одолею эти дьявольские листы. И всё станет окончательно ясным…"

Но в тот день утро в своём кабинете встречать ему не удалось. И на следующий день тоже… Он не разобрал, что примерещилось ему ужасное, от невыносимой головной боли его внезапно сбросило с дивана. Как рядом очутился Саволайнен — не помнил, наверное, кричал. Теряя сознание, видел его перекошенное лицо и глаза в диком страхе. Очнулся уже в больнице в окружении врачей. Саволайнен опять был ближе всех, но ненадолго.

Лучше стало через несколько дней; тогда и пришёл Дзержинский.

"Что со мной?" — хотелось ему спросить, но язык плохо слушался. Дзержинский прижал палец к своим губам, попробовал как-то криво подмигнуть. Сказал: "Подозревали апоплексический удар[46]. Лёгкий. Но обошлось. Обморок, как у девушки". И снова криво усмехнулся: "Через две-три недели обещают поставить на ноги".

И точно, спустя месяц с небольшим, Саволайнен, пропадавший все эти дни с ним в больнице, распахнул Ягоде дверь в кабинет.

— С возвращением, Генрих Гершенович! — приветствовал и следом подскочивший помощник Филозов. — И с выздоровлением!

Кабинет никогда так не сверкал чистотой, а воздух, казалось, прозрачный и посвежевший от исчезнувшего вечного табачного тумана, кружил голову. Или она кружилась сама собой после долгой лёжки на подушках, пахнувших карболкой.

— А где всё? — рванулся Генрих к столу, на крышке которого вечно громоздились папки и бумаги.

— Дело у меня в сейфе, — поспешил успокоить его Саволайнен.

— Конверт там был с листками вонючими?

Саволайнен исчез и мигом возвратился.

— Вот всё. Личное дело Буланова, — протянул он папку. — С того самого раза так у меня и лежало.

— А Кунгурцев забыл забрать? — вороша листы, никак не мог добраться до корки Ягода. — Что это с ним? Он же больше, чем на сутки даже мне не доверял дел…

И смолк, вскинув глаза на курьера:

— Где? Где конверт? Здесь был.

— Всё что было… — смутился Саволайнен, и бледность проступила на его щеках. — Никакого конверта.

— Ну вот же! Здесь прилеплен был! — ткнул в оставшееся пятно на корке Ягода. — А пакет с бумагами?

— Генрих Гершенович, божиться?

— Листы, листы! Они оставались на столе?!

— Только дело! — вытянулся в струнку курьер.

— Это что же?.. Выходит, у нас… Выходит нас…

И задохнулся не договорив, не сел, а рухнул на стул Ягода.

Долго длилась мрачная тишина, наконец его пробило.

— Зови Кунгурцева, — не подымая головы, сиплым голосом подал команду Генрих.

— Антона Казимировича?

— Казимирыча, Казимирыча! Того самого, который мне дело это давал месяц назад. Он что же за всё это время не удосужился побеспокоиться что с делом?

— Похоронили мы его, — выдавил из себя Саволайнен.

— Что?!

— Вас в больницу увезли, и в тот же день Владимиру Ильичу известие пришло с Кавказа — Инесса Фёдоровна[47] скончалась.

— Арманд?! Он же сам её туда лечиться отправил. Орджоникидзе поручил оберегать… Там же дикие банды свирепствовали. Бои не утихали. И ехать она не желала. Убили?

— Вспышка холеры. Зараза, оказывается, там полыхала…

— Холера… Вот те раз.

— Её тело оттуда в свинцовом закрытом наглухо гробу поездом везли. Так, не открывая, под "Интернационал" и хоронили на Красной площади. Ильич плакал.

— Ильич… Ильич, конечно…

— Так за гробом и шёл до конца.

— Ты знаешь, кем она для него была? — не сказал, а тихо выдохнул.

— У нас уже рассказывали разное…

Они помолчали.

— А Казимирыч? — вспомнил не подымая головы Ягода.

— И он умер вскоре.

Генрих тупо уставился на курьера, словно не услышал или не понял.

— От той же заразы. Феликс Эдмундович направил его с нашими бойцами гроб с Инессой Фёдоровной сопровождать. А на Кавказе вообще сплошная чертовщина. Орджоникидзе никак с беляками не справится, добивает, а с заразой, с холерой той и воевать некому. Людей косит без разбора. В Беслане нашего Казимирыча, видать, она и прихватила. Не поверите, Генрих Гершенович, у нас в Кремле, я слыхал, от неё несколько человек умерло. Мальков Павел Дмитриевич[48] бегал, говорят, к Ленину жаловаться на загаженность во дворе Кремля, дохлых собак и кошек полно, грязь жильцы развели, недолго до эпидемии.

— Не болтай лишнего. Чтоб в Кремле да такое!

— Навели порядок после коменданта…

— Значит, личное дело Буланова у тебя в сейфе так и хранилось?

— Вот, — протянул ключ курьер. — Если б кто и заикнулся…

— А Казимирыча, значит, похоронили…

— Там же. На Кавказе остался лежать наш боевой товарищ.

— И тоже в закрытом гробу?

— Чего не знаю, того не знаю.

VI

Дерзкое похищение бумаг бросало тень на его репутацию безукоризненного чекиста, но не это было главным; откровенно циничный плевок в лицо Генрих не мог расценивать не иначе как наглое оскорбление его чести и достоинства. Мысли бежать и докладывать Дзержинскому о случившемся чепе, хоть это и требовала инструкция, даже не появлялось. Он твёрдо решил докопаться до истины сам, а уж отыскав паршивца, думать, как наказать или… Или выстелить его подстилкой под ногами, превратить в послушную шавку-шестёрку для собственных интриг, преданным слугой пожизненно, ибо за совершённое маячила тому стенка и 9 граммов стали в затылок.

Разгадать преступника трудности не представляло. Генрих сразу пришёл к убеждению, что это дело рук Буланова. Согласовал ли тот свои действия с Аустриным, слывшим на новом месте и в новой должности тихим латышом без особых перспектив, Генрих не задумывался. Да и это не было столь важным. Скорее всего, мерзавец, случайно оказавшись в кабинете, когда Саволайнен увозил его в больницу, увидел своё личное дело, знакомые бумаги на столе и ужаснулся, вообразив чёрт знает что. Он сделал первое, что пришло на ум, — похитил бумаги и уничтожил. Его сгубил страх. Генрих не допускал мысли, будто в тех, почему-то обозначенных "отчётами" бумагах, таилась грозящая для самого автора смертельная опасность. Доносы — так определил их содержание Генрих, заведомо ложная клевета на вышестоящих, в их конторе, конечно, расценивались по-разному, но серьёзными последствиями или разоблачениями потом, как правило, не грозили. Тем паче бумажки те касались, должно быть, минувших событий и лиц, отошедших от дел, а, возможно, и вовсе ушедших из жизни. Иначе они не хранились бы таким образом. Безусловно, личные дела сотрудников — секретные документы, но всё же режим доступа иной.

Теперь же проступок, наглое хищение бумаг из кабинета высшего руководства и, конечно, уничтожение их — в чём Генрих не сомневался — представлялся чрезвычайным происшествием и оборачивался для злодея одним неумолимым последствием — рассмотрением на заседании Президиума Комиссии и расстрелом. Гадая о причинах, толкнувших пензенского писаря решиться на подобное, Генрих, довольно глубоко изучивший его скрытые авантюрные способности, поначалу полагал, что Буланов, всё же поделившись своей тайной с Аустриным и выслушав его, несомненно, отрицательную эмоциональную оценку собственной глупости, сообразит без приглашения постучаться однажды в дверь его кабинета и покаяться, распинаясь в желании искупить вину, надеясь, что раз о чепе не затрезвонили, значит, о нём не доложено Дзержинскому, или Ягода решил не давать ему хода, спасая своего давнего сослуживца — курьера Саволайнена, ведь и тому грозили серьёзные неприятности за проявленную халатность.

Однако дни летели, а Буланов не объявлялся.

Генрих ждал развязки, а потеряв терпение, решил действовать сам. Ему был необходим лишь случай. И он представился.

Дзержинский отправил Аустрина на неделю за Урал с серьёзной ревизией в одно из неудовлетворительных губернских подразделений. Устав тащить кота за хвост, Генрих, проявляя инициативу, пригласил Буланова к себе под пустячным предлогом и, застав врасплох, ошарашил вопросом в лоб. Тот, потеряв лицо, дрогнул, долгие гадания на кофейной гуще и ожидания неминуемого возмездия доконали его. Развязать язык запуганному до смерти мерзавцу особого труда не доставило. Но Буланов всё же оказался твёрдым орешком и раскололся лишь наполовину. Генрих чувствовал это и не льстил себе. Пензенский писарь признал "отчёты" своими. Он рассказал, что готовил их по приказу начальника ЧК Аустрина, но кому они предназначались, как ни бился Генрих, не назвал. Твердил, что Аустрин не посвящал его в эти вопросы и отправлял их в Москву специальным курьером, который потом погиб в самом конце мятежа в перестрелке с бандитами. Канули в небытие и сами "отчёты". Когда он принёс их начальнику, Аустрин разгневался, приказал немедленно положить на место, но было поздно — спохватившийся помощник Ягоды — Филозов, поднявшийся в кабинет после того, как бесчувственное тело поместили в автомобиль, уже хозяйничал, прибирая на столе и укладывая всё в раскрытый сейф, а возвратившийся затем Саволайнен дежурил в приёмной пуще сторожевого пса. Время было упущено и, когда Ягода прибыл сам живым и здоровым, Аустрин хотел сжечь злосчастные "отчёты" — Генрих оказался прав в своих догадках — они были секретными доносами и в них содержалась информация на пензенских партийцев высшего звена Кураева, Минкина, и даже на Евгению Бош, о превышении полномочий, о рядовых коммунистах и чекистах, расстрелянных лично Аустриным без осуждения на Комиссии. Несчастные были уличены в том, что наивно замышляли добраться до самого Ленина и сообщить ему факты бесчеловечного истребления невинных заложников, не принимавших участия в вооружённых столкновениях крестьян. Как поступить с этими "отчётами", фактически компрометирующими его, Аустрин не сомневался, однако считал, что раз сам направил их начальству, то признался, и если должен понести наказание, то понёс бы его в своё время, а вместо этого был поощрён повышением и в звании, и по службе. Смущало его одно — компрометирующие бумаги, не пущенные в ход, были почему-то кем-то сохранены и оказались не в его личном деле, а в деле подчинённого Буланова. Припрятаны на всякий случай?.. А вдруг пригодятся?.. Но зачем?.. Для какого-то шантажа?.. Чтобы держать его в узде?.. Но, значит, не верят ему?.. Кому он этим обязан?.. Неужели кем-то из высших лиц дана такая команда?..

Каясь Генриху, Буланов поневоле заставил и его поразмыслить над скверными загадками. Но недолго. Не заморачиваясь, Ягода распутывал клубок и гнал паршивца дальше, знал — остановись он, и окончания подлого поступка можно не услышать. А Буланов верещал о том, как подсовывал свои догадки в успокоение Аустрину, что, может быть, такая участь бумаг продиктована тем, что ведь они не имели подписи и адресата. "А сопровождавшие каждый отчёт записки?" — возражал на это тот. В общем, Аустрин решил "отчёты" не уничтожать, а держать их у себя в сейфе. Оба всё ещё надеялись, каялся Буланов, вернуть их на прежнее место в том же конверте. А там будь, что будет.

На этом Буланов надолго замолчал и побитой собакой поглядывал на Генриха. Тот оставался в размышлениях и ожидании продолжения. "Вытяни я сейчас сапоги и прикажи лизать, — кривился Генрих, — ведь бросится и загадит их своими слюнями… Но как поступить с негодяем? Наказывая его, не обойтись без Аустрина. А ведь Аустрин может стать значимой фигурой в его руках. Особый отдел, возглавляемый им, как раз занимается всей этой важной и ответственной секретной работой; Аустрин получает и поручает Буланову анализировать агентурные доносы, стекающие в контору со всей страны, и даже поступающие из-за границы от верных людей. Лишь побывав в руках Аустрина, они обобщаются Булановым и тогда готовятся докладные с выводами и предложениями Дзержинскому. К председателю Всероссийской комиссии, конечно, напрямую идут записки и поручения Ленина, других руководителей страны и партии, но то особый случай, а квинтэссенцию, сущность негативных событий, назревающих и происходящих, сведения о поведении отдельных политических и государственных особ, военачальников и прочих авторитетных лидеров, об их негласных и скрытных намерениях можно почерпнуть только из информации этого отдела. Владея такими бесценными сведениями, можно вершить судьбы многих неосторожных великих личностей и управлять ими…"

Вот что стало главным и что решило участь Аустрина и Буланова. Аустрина тревожить Генрих не думал. Пока в его планы это не входило. Достаточно верного пса Буланова. Он, как ни клянётся, как ему ни приказывай, обязательно тайком всё расскажет своему начальнику, а тот пусть дрожит и не спит ночами, гадая, трясясь в ожиданиях. Оба у него на поводке. И будут исполнять его волю и приказы. А вот какие, он знает один…

Теперь в ожидании пропавшего без его команды Буланова, Генрих строил догадки насчёт причин его исчезновения. С некоторых пор, не доложившись, тот не имел права покидать кабинета. Генрих отхлебнул горячего чая, поднял глаза на ожидавшего команды Саволайнена:

— Явился ночной бродяга?

— В приёмной дожидается.

— А Штоколов?

— Греться побежал. Холодновато на улицах.

— Где ж он его разыскал?

— Говорит в Доме Советов?

— В "Национале"![49]

— Ну да.

— И с кем он там ночью валандался!

— И спросишь — не скажет. Только вам откроется. Он теперь важный гусь, как Аустрин уехал.

— Завидуешь пензенскому писарю?

— А чего мне завидовать? Мне при вас не хуже.

— Ладно. Приглашай.

— А чай?

— Подашь, когда я позвоню. — Допил остатки и протянул пустой стакан Ягода. — Заодно и мне ещё налей.

Буланов не вошёл, а проскользнул в дверь, плотно прикрывая её за собой. Он был не в форме, костюмчик серого цвета выглядел необычно, сидел мешковато на его худющем теле. Так же мышкой юркнул к стулу, но не присел, дожидался команды. После мытарств у Генриха на допросах он заметно изменился, налетавшей было после первых дней пребывания в ВЧК ранней спеси, отдающей провинциальным душком, как не бывало. Он ждал, поедая Ягоду зоркими глазками. Генрих лениво кивнул на стул:

— Не спится по ночам, когда начальство отсутствует?

— Я предупредил помощника, где меня искать, — устроился на краешке стула Буланов. — Аустрина, вам известно…

Генрих нахмурился, и Буланов смолк, недоговорив.

— Где ж гулялось?

— Один, Генрих Гершенович… Завален. Приходится встречи с нужными людьми переносить на позднее время.

— В "Националь"? Поближе к ресторанам?

— Там удобнее. Да я б и отложил, если б не нужда.

— Острая?

— Знакомая вам личность, Генрих Гершенович… — замялся Буланов. — Если б… я бы… Очень настаивал.

— Это кто ж такой? — Закинул ногу на ногу Генрих и, откинувшись на спинку кресла, полез за портсигаром.

— Да вы, должно быть, его и не помните.

— Тебе откуда знать?

— Он передал с моим человечком. Мне ж откуда самому.

— Ну-ну…

— Из Внешторга товарищ. — Белёсые глазки Буланова замаслились, заблестели. — Приятной наружности. А в "Национале" он сам назначил. Я только время подкорректировал.

Последнее слово прозвучало как-то странно в его произношении, вроде с особым смыслом. Раньше таких слов в его лексиконе вообще не водилось. "Набирается, мерзавец, на новом поприще, — усмехнулся Генрих, — накапливает оперативный опыт агентурной работы. Погоди, сукин сын, я тебя приучу и наган в руках держать, ты у меня постреляешь не по воронам, придёт твой час".

— Ты что ж всю ночь с ним беседы вёл?

— Пришлось проверить. Смутило меня, что не один он был. С ним ещё тип держался. Серенький, невзрачный. Но он отлепился, лишь я подошёл. А этот, ваш, уж больно на нэпмана смахивал, чистый совбур[50].

— И чем же этот буржуй тебя озадачил? Или просветил?

— Он со мной откровенничать-то особо не пожелал. Настаивал помочь ему к вам попасть. О личном, так сказать, тет-а-тет. Ну а когда разговорились, выяснилось, что беспокойство его вызвано визитом в их владения подозрительного гражданина, разыскивающего одну дамочку. Дамочка та к Внешторгу никакого отношения вроде не имеет. Так, по случаю… — замялся Буланов, подыскивая подходящее слово, — по надобности приглашалась влиятельными лицами для компании. Но не проститутка! Нет! — сорвалось всё же с его языка, и он замахал руками. — Приличная особа.

— Да не трясись ты, Петрович, — как-то даже обласкал его Генрих, — говори как есть. Чаю выпьешь? Промёрз, вижу. А может, коньячку?

— Нет-нет, — замахал тот руками и впервые приподнялся со стула. — Вот чай с удовольствием. Продрог, пока возвращался. А вроде рядышком всё. — И принялся торопливо расписывать, проглатывая слова: — Там-то, в "Национале", он меня в ресторанчик уютненький затащил, видать, знакомый у него народец. Враз к столу понанесли такого… Я в жизни не то, чтобы пробовать, глазом не видел… Это в наше-то время, в этот-то голодомор…

Саволайнен внёс две чашки на блюдцах. Речь Буланова оборвалась.

— Я без сахара, — облизнувшись, но не касаясь чашки, заёрзал Буланов.

— А откуда ему быть? — прищурился Ягода и покосился на говоруна. — Ленин и тот морковным обходится.

— Да, Ильичу сейчас…

— Поправляется наш Ильич.

— А там, у них!.. Не поверите, Генрих Гершенович…

— Отчего ж. Знаю. В Доме Советов теперь иностранцев полно. Другие известные люди обитают, хоть и капиталисты. Не будем же мы перед ними голой задницей сверкать.

Буланов впился в Ягоду — шутит тот или издевается над ним?.. скривил губы так же, как тот.

— Ты пей чай-то, Петрович, остынет — не тот вкус. И согреться не успеешь. А баба та зачем гражданину понадобилась? Переспать? Или родственница?

— Вот уж не знаю. Ваш знакомый, хоть и расположился ко мне, а не доверился. Только я глубже его пытать стал, рот замком. Ну а насчёт вашей роли во всей катавасии, он совсем ни-ни. Свёл разговор на пустяки. А стоило мне придавить, нагло отрезал — вас ему надо. Готов, мол, встретиться на любой территории. Ушлый пройдоха.

— Интересно, — закурил вторую папироску Генрих. — Ну-ка, опиши мне их внешность. Обоих. Только не спеша.

Удивительно, но Буланов оказался хорош в этом, даже безупречен. "Шпарит, как по тюремному листу, — отметил для себя Ягода, — рост, внешность, глаза… даже в приметах мастак". По словесному портрету получалось, что "товарищ" тот был не кем иным, как разбитным малым из Внешторга, когда-то выручившим Ягоду из беды. А второй?.. Второго, казалось Генриху, он тоже где-то встречал? Необходимо было время подумать, и он оставил этого второго на потом.

— Он тебя о новой встрече просил?

— Нет, — замахал головой Буланов. — И не заикнулся. Когда я с ним попробовал построже, он вроде как осерчал. В общем, я тут же на попятную и уговорил его на завтра. Так же ночью, но только в другом месте.

— Это где же?

— Есть у меня одна квартирка. Рудольф Иванович подсудобил на время командировки, — хмыкнул Буланов. — И тоже рядышком.

— Аустрии?

— А что?

— С инструкцией вы оба не в ладах? Или у вас там, в Пензе, на счёт этого свои порядки, — изобразил жесть в глазах Генрих, а сам подумал: "Спелись эти два молодца в одну дуду, раз начальник подчинённому свою явочную хату доверяет, а может, после моих допросов Буланова решили держаться друг дружки?.."

— В Пензе в этом нужды не было, — промямлил оправдываясь Буланов, — а тут, в столице, можно напороться так, что…

— Что?

— Рассказывали уже. В белых мешках на ходулях попрыгунчики шастают. На милицию никаких надежд, чекистов надо привлекать.

— А ты ко мне обратись.

— Извините, Генрих Гершенович, я воспользуюсь.

Они помолчали.

— Теперь уж, раз приглашают меня, сам вашу явку проинспектирую, — вернулся к начатому Генрих, — а заодно, может, и прокорректирую, как ты изволил выразиться. А на месте видно будет. Завтра, говоришь, встреча?

— Так точно.

— Готовься, — подвёл черту он. — А теперь потолкуем о том, ради чего я тебя ночью разыскивал.

— Я уж кумекал, пока сюда бежал.

— Кумекал он. — Гримаса перекосила лицо Ягоды. — Ты, Павел Петрович, изволь пензенские-то словечки, деревенский свой жаргон быстрей изживать, в высшей нашей чрезвычайной сколько уже?

— Да я…

— Феликс Эдмундович в Кремле заночевал. Задержался у товарища Сталина. А из дома, сам понимаешь, зачем сюда переться, когда до утра несколько часов оставалось.

— Звонил? Что случилось?

— Звонил. Но я тоже вздремнул. Он беспокоить меня не стал. Помощнику передал, чтобы я к встрече с Иосифом Виссарионовичем готовился.

— Сегодня?

Ягода пожал плечами. Дзержинский действительно Штоколову ничего не объяснил, кроме этого.

— А по какому вопросу?

— Ну ты ещё что-нибудь спроси! — не сдержался Генрих.

Буланов съёжился, ткнувшись носом в стол.

— Не забыл о кандидатуре, которую я просил подобрать по его поручению?

— О Корновском? Ну как же!

— Я поручал тебе всё досконально перепроверить. Чтоб никаких мелочей. Чтоб с пелёнок, как говорится, и до сего часа! Задание самого Генерального секретаря, товарища Сталина! Он Феликса не стал впрягать в это дело. Понимаешь? Я головой отвечаю!

— Да не волнуйтесь вы, Генрих Гершенович, — заёрзал на стуле Буланов. — Проверен товарищ Корновский. Сам лично разгрёб его биографию по косточкам. Я теперь про него знаю больше, чем о себе. Докладывал вам. Вы же и утвердили его кандидатуру. Из трёх или четверых бывших отщепенцев. Забыли?

— Ну ты не разгоняй! — одёрнул его Генрих. — Каких ещё отщепенцев? Из бывших эсеров — это так, но давно перешедших на нашу сторону, зарекомендовавших себя активными большевиками, а главное, нюхавшими пороху, боевыми, так сказать, бойцами. Таков и приказ мне был, чтоб не каких-нибудь громил, а умных тактиков и стратегов подобрать. Не как тот засранец Семёнов, который на суде горлопанил и в грудь кулаками бил. Только воздух лозунгами поганил.

— В Корновского свои же, эсеры, стреляли. Предателем объявили. Приговорили уничтожить при первом удобном случае. Вот как он им насолил. — Буланов оживился, приподнялся со стула. — Глеб Корновский, он же Корно, подходит по всем статьям. И со Львом Давыдовичем Троцким, как вы требовали, знаком, и в Германии во время их революции побывать успел. Зарекомендовал себя отменно на баррикадах. Ему даже поручалось с боевой дружиной Радеку[51] побег устраивать из немецкой тюрьмы. Лишь случай и подвёл. Боец! Красин его очень ценил.

— Почему ценил?

— Извините, оговорился. Боевик он был ещё тот. Когда это было, а Семёнову и теперь фору даст. Я его дело изучил от корки до корки, встречался и с ним, и с людьми, под пули ходившими, беседовал. Он страха не знает, стреляет и теперь с двух рук без промаха.

— А это как же узнал?

— Поручил нашим ребяткам в тир его затащить. Подшутили они, на спор, а он, оказывается, заводной.

— Вот это лишнее, — цыкнул сквозь губу Ягода. — Ты мне про его родословную… про родословную подробнее.

— А что родословная? Как и заказывали. Из дворян. Понятное дело, как все, и он начинал с анархизма, Бакунина чтил, потом в социал-революционеры подался, то бишь эсеры. Известен Чернову[52], близок был со всеми этими годами, Спиридоновыми, ну с этими… у истоков стоящими. Но как с Троцким встретился в Лондоне, после разгона восстания 1905 года, так от большевиков не отставал…

— С историей нашей партии ты плоховато знаком, товарищ Буланов, — хмыкнул Ягода. — Не подкован. Сознайся, в пензенской чека на политзанятия не ходил, отчёты пописывал?

При слове "отчёты" Буланов смолк, будто язык проглотил и сник.

— Ну ладно. У нас тебя выдрессируют и не посмотрят, что ты в Особом отделе.

Буланов ниже нагнул голову, зубами скрипнул, так и готов укусить, вгрызся в свои же пальцы.

— А товарищ Сталин, значит, с этим, с твоим Корно нигде не пересекался?

— Если только где в ссылке…

— А ты проверь.

— Понял, — попытался вскочить на ноги и вытянуться Буланов, но у него это плохо получилось.

— Ты сиди, сиди, Петрович.

— Товарищ Сталин, я слышал, с товарищем Свердловым ссылку отбывали вместе. В Туруханске. Вдвоём в одном доме жили, — выпалил тот, так и не присев. — Рассказывали, что они очень дружили и в шахматы баловались.

"Вот прохиндей! — постучал портсигаром по столу Генрих, с трудом скрывая нахлынувшее негодование. — Понятно, как он из хлебных кладовщиков в писарях чека оказался. Про меня, должно быть, всё разнюхал. Польстил, ублюдок, и глазом не моргнул. Этот без мыла куда хоть…"

— Да, дружно им жилось в Курейке[53], — процедил он сквозь губы. — Вдвоём действительно коротали. Там и познали друг друга. — И, окутавшись табачным облачком, подумал: "Только всего до конца проведать тебе не удалось. Если кто и уцелел с тех пор, вряд ли отважится рот открыть, как мучились Яков и Коба в тех краях, потому что жили, словно кошка с собакой, и именно с тех пор стали врагами навеки. Интеллигент Яков неотёсанного выскочку грузина возненавидел и презирал за политическую неграмотность и грубость, в спорах забивал, пользуясь его прорехами в образовании, а тот в ответ, обозлённый до бешенства, мстил по-своему. Зная брезгливость чистюли, издеваясь, не мыл посуду после еды, тарелки и ложки бросал собакам, чтобы вылизывали до блеска. Прозорливый Ленин, чувствуя обоих своими соперниками, знал про эту нетерпимость и подливал масла в огонь, поддерживая то одного, то другого, но, понимая превосходство Якова, сместив Каменева, поставил его, а не Кобу на место председателя ВЦИК — вторым после себя во власти, несмотря на молодость".

Генрих поднял глаза на стывшего в ожидании Буланова и, словно не замечая, выпустил очередную порцию дыма в его сторону.

— Ты чего столбом застыл? Иди, готовь материалы на Корновского. К вечеру они мне могут понадобиться. Раньше товарищ Сталин не освободится, если пригласить вздумает, то к ночи… Да, вот ещё что… Найди время, чтобы мне с Корновским встретиться. Как он будет готов, доложи. Я его приглашу сам… С глазу на глаз.

— В ближайшие несколько дней, извиняюсь, не получиться, Генрих Гершенович.

— Что так?

— В Германии, у немцев, видать, натерпелся всего. Его же чуть было не арестовали. Попросился он родственницу навестить в Астрахани.

— Далеко.

— Туда-сюда, быстро обернётся.

— Это каким же транспортом?

— Пароходом просился.

— Ты что же, совсем спятил?! Какие теперь пароходы?

— Последний рейс. Частная компания…

— Следовало меня спросить.

— Виноват.

— Надеюсь, одного не отправил?

— Как можно. Присматривает за ним надёжный человек. Но Корновский о нём и не подозревает.

— Ему нет надобности знать. А смотрящий из каких?

— Из наших, проверенных бойцов. Я передал, чтоб поглядывали по цепочке. В конечном пункте чтоб наблюдение было. Незаметно, конечно, но охраняли как зеницу ока и, само собой, что да как…

— Ну-ну… Головой отвечаешь!

— А насчёт того гражданина что? Который, товарищ Ягода, до вас в "Национале" пробивался?

— Того-то… Встречу, раз ты уже организовал, откладывать нельзя… Впрочем, сходи на встречу сам, Петрович. Попытай его ещё.

— Может, людей с собой взять да арестовать его? — быстро согласился тот. — В "нутрянке" язык я ему развяжу.

— Ни в коем случае! — поморщился Генрих. — Ишь куда хватил! К нам человек с добром, а ты его в тюрьму. Негоже. Ты так нам всех сочувствующих людишек распугаешь… И не вздумай ему чем-то грозить.

— Что ж? Цацкаться с ним?

— Ну, если сомнения какие мелькнут или подозрения, пусти за ним человечка своего. Повезёт — узнаем, чей он гусь. — Проводил нарочито равнодушным взглядом понурившегося Буланова Генрих.

Он, кажется, окончательно определился в стратегии взаимоотношений с этим коварным авантюристом и, нервно заходив по кабинету, как только закрылась дверь, старался погасить поток новых взъерошенных мыслей.

Второго, бывшего с незнакомцем, напрашивавшегося на встречу с ним, он вспомнил только что. С год назад, когда он сопровождал Дзержинского лишь до дверей сталинского кабинета с портфелем секретных бумаг, в группе людей, выходящих от Назаретяна вместе с Камо[54], мелькнуло лицо этого второго. Назаретян, секретарь, был со Сталиным на "ты", что позволяли себе лишь ещё двое — Орджоникидзе и Ворошилов, а чекист Камо по поручениям лично Генерального секретаря выполнял особые поручения. Случайных людей к Назаретяну с собой Камо не водил. Но Камо уже нет в живых, а этот "второй", несомненно, из тех, кому доверяет лично Сталин, вдруг ищейкой закружился вокруг его, Генриха, персоны… Сталин проверяет его в который раз, и даже теперь перед тем, как задумал поручить ему какую-то тайную операцию! и, несомненно, в обход Дзержинского, иначе Феликс сам командовал бы парадом, инструктируя его, Генриха, в деталях…

Он догадывался, что, поручая ему подобрать кандидатуру из бывших неординарных эсеров, перешедших на сторону большевиков и не привлечённых к позорно завершившемуся судилищу, Сталин задумал акцию один, не раскрывая секрет даже председателю Высшей чрезвычайной комиссии. Что же задумал Коба на этот раз?..

Словно наяву всплыли видения хмурого дня похорон Свердлова. Генрих стоял у гроба, когда, прощаясь с телом, Ленин, пожав руки жены и сестёр покойного, легонько коснулся и его локтя и тут же, торопясь, обхватил Дзержинского за талию, словно пытаясь удержаться на ногах или удержать Феликса от какого-то нервного порыва, а, заметив, что с них не сводят глаз, поспешил с речью. Дзержинский, бледнее обычного, пошатывался, сжав губы, и вздрагивал, когда вождь переходил в крик и заметно картавил. Сталин отсутствовал или прятался за спинами многочисленных партийцев и совнаркомовцев. Генриху было не до него. Он не сводил глаз с белой повязки, закрывавшей голову Свердлова. Что скрывала она, догадывались немногие. Генрих был уверен — смертельную рану. Смертельную рану от камней убийц! А вокруг плелись басни про скоропостижную гибель председателя В ЦИК от испанки. Накануне живым, здоровым, полным сил и энергии, Кожаный[55] отправился поездом в Харьков выступить на съезде депутатов, планировал задержаться в Серпухове, Туле, Курске, Белгороде и Орле, где встретиться с руководителями партийных органов. Остановка в Орле завершилась трагически. Его словно поджидал специально спланированный мятеж голодавших рабочих железнодорожных мастерских. Председатель губисполкома Волин бросился упрашивать Свердлова выступить и успокоить митингующих, вождь вместо этого пламенно заговорил о мировой революции. О его национальности не знали только дети, зато врагов, распускавших слухи, будто в перевороте главные виновники евреи и в правительстве их большинство, было предостаточно…

Информация, что Якова жёстко избили, закидав камнями, просочилась к Генриху скоро. Он бросился к Дзержинскому с просьбой разрешить выехать в Орёл с проверкой, но Феликс, сам не в себе, прервал его и, выразив соболезнования и надежду на скорое выздоровление Якова от испанки, успокоил, а насчёт вымыслов, распространяемых врагами, заверил, что займётся этим лично, а в Орёл уже выехали надёжные люди из конторы. Генрих догадался, что туда послан преданный Феликсу ушлый Петерс[56], отличавшийся холодным рассудком. Ему поручались все подобного рода чрезвычайные происшествия с тёмными подробностями.

Визит Петерса в Орёл ясности лично Генриху не принёс. Дзержинский молчал и был недоступен до похорон. Об испанке повторил председатель Совнаркома, открывая партийный съезд: "Мы опустили в могилу пролетарского вождя, который больше всего сделал для организации рабочего класса, для его победы". И тут же, конечно, извещённый о зловещих слухах, недвусмысленно подчеркнул для сомневающихся и подозревавших, что покойник был "образцом сочетания практической трезвости…"[57]

Генрих вздрогнул тогда от пронизывающего злого взгляда Ленина, казалось, устремлённого на него одного. Дрожь пробежала по его спине и теперь, когда, стоя у окна, он уставился на пустую площадь Лубянки, ничего не различая…

Часть вторая

ДВОЕ В ГОРОДЕ

I

Может, от чрезмерного желания и переутомления ему померещилось?

Агент 3-го разряда Платон Сивко, пренебрегая опасностью привлечь внимание, содрал с лохматой рыжей головы картуз и, смяв его в кулаке, принялся судорожно растирать разом взмокшую физиономию. Только что, словно издеваясь, мелькнуло в толпе странное видение в тонком тёмном пальто с надвинутой на глаза шляпой и кануло. Незримой каплей во взбалмошной людской волне, схлынувшей с парохода на скрипнувший под сотнями ног деревянный причал, призрак, не иначе, бесследно пропал в густой пелене утреннего тумана, окутавшего берег.

"Хотя, если скумекать?.. — приходя в себя и помня занудные наставления старшего опергруппы Евсея Чернохвостова, зачесал затылок Платон. — Надысь и не чудно случившееся. Сколь уж на ногах!.."

Внутренности пригорюнившегося агента сами собой издали тяжкое невразумительное урчание, невольно он дёрнулся, пугливо озираясь. Вторую неделю лишь чуть забрезжит рассвет и до поздней ночи не спамши, не жрамши, как следует, агенты губернского ГПУ[58] посменно дежурят в порту и на железной дороге. Задача, вроде, бесхитростная, но почему-то страшно взбаламутившая начальство всей местной конторы.

"Узреть проклятое инкогнито! — так, громко высморкавшись, рявкнул перед строем младшего состава их командир Чернохвостов, вытаращив шальные глазища, словно стращая неведомого врага, и рубанул кулаком воздух. — Узреть и идти по следу! Но пальцем не трогать ни при каких обстоятельствах. Не мельтешить у него перед носом, чтоб не учуял. А уж как притопает к месту назначения, приведёт к своему лежбищу, стеречь птичку в клетке до особого распоряжения".

А вот кого? Зачем? Почему, наконец? Ни слова, ни намёка. Начальству, известное дело, должно быть всё доподлинно ясно, а младшему составу знать не положено. Не мешало б, конечно, обозначить величину того инкогнито, чтоб хотя бы представлять опасность. Собственной шкурой рисковать зазря негоже. Проклятое то инкогнито сам в руки не дастся. Это и без дурацких наставлений каждому понятно. Да и распознать его в толпе будет непросто. Приметы незваного гостя куцые, как обрубок хвоста блудливого пса. Евсей уложился в несколько слов: среднего роста, из интеллигентов, потому как в очках или в пенсне, вроде иностранца, так как бывал в Германии и владеет несколькими языками, немецким, само собой. "И что ж теперь? — вырвалось тогда у Платона. — Чёртов инкогнито так и залается по-германски, ежели, к примеру, его локоточком легонько в бок… чтоб распознать?.." — "Я те ткну, я те ткну! — гадюкой зашипел ощерившийся враз Чернохвостов. — Опять ты с подковырками, шутник!.."

И ведь не думал Платон встревать, помнил остережения Льва Соломоновича Верховцева, но вылетела сама собой ядовитая фразочка, не уследил. Не срастаются у него отношения с губастым выскочкой. Недели три назад тёрся Евсей бок о бок в одном строю, сопел в две дырочки, а тут вдруг за неизвестные подвиги его в командиры вместо угодившего в госпиталь степенного Макара Савельевича Федякина. Теперь брешет Евсей на прежних товарищей без разбору пуще цепного кобеля. А вот возвернётся ли рассудительный молчаливый Федякин, не спишут ли старого чекиста из конторы, волнуется весь младший состав: прокурил тот свои лёгкие, самокрутки изо рта не выпускал, задыхался последние дни в тяжком кашле, бегая по лестницам, да в коридорах. А Чернохвост, как сразу стали прозывать его между собой все, лют, от прежних дружков даже отвернулся, будто и не хлебал с ними лиха.

Сивко сплюнул с досады, вспомнив так некстати случившийся недавний инцидент. "И на кой ляд понадобилось с подсказкой лезть, как германца того спровоцировать! Молчал бы, как остальные… А и то! — оправдываясь, возмутился тут же его уксусный рассудок. — В охранке даже при кровавом Николашке такого не водилось. К сыскарям начальство всегда относилось с понятием. Доверяло и поощряло самостоятельность агентов, ценилась инициатива в критических ситуациях. Естественно, и заботу проявляло. Взять хотя бы одёжку. На костюмчик приличный, чтоб от мещанина среднего достатка не отличался, деньжат выделялось достаточно, хошь не хошь купи или пошей по фигуре. И уважение враз вызывает, и глаз скользит, не вызывает лишнего интереса. Неча сказать, в непогоду — плащик с зонтиком извольте, тогда, кстати, модно было у мужчин, а зимой — пальтишко от ветров и морозов. В Саратове там мороз ого-го! А на тебе всё добротное, из хорошего сукна, носить не сносить. А здесь? У большевичков такого нет и вряд ли скоро предвидится. Но помышлять или трепаться насчёт этого не смей. Враз пришьют политическую незрелость или чего похуже. Чернохвост так и вынюхивает, одно твердит — бдить приказы и никакой отсебятины. Страху напускает на каждых политсиделках и комиссар Сапожников…"

За короткий срок пребывания в конторе успел насмотреться и наслушаться Платон столько, сколь не довелось за всю прежнюю жизнь. Мысли, одна другой досадней и злей, заскакали в его воспалённом мозгу. Зря поддался Верховцеву, смалодушничал да клюнул на удочку, всё, как следует, не обдумав. Неча теперь самому себе врать. Ничего он не выгадал, а угодил в ту же охранку[59], только рангом ниже. Может, Льву Соломоновичу что-то и перепадает сверху, всё же Верховцев особым порученцем при важном чине в конторе, а ему, дурачку, окромя кожанки, сапог да синих штанов с лиловыми лампасами — весь навар. И то велено беречь пуще собственной шкуры. Раз ты сыскарь, — на башку отымалку[60] задрипанную да на плечи зипун неприметней и подырявей, а там — мышью по углам, тенью по стенкам…

Сивко натянул картуз поглубже, отошёл в сторонку от плывущей толпы, опёрся на перила, откуда повидней, что творится, поморщился.

Тревожно, муторно на душе с того времечка, как в ГПУ очутился. Считай, почти ни одной ночи спокойно не спал. Прежде, конечно, тоже жилось гадко. Тошно вспоминать те денёчки, когда распустили охранку. Словно в пьяном бреду пережил Октябрьский переворот. Во времена кровавой драчки красных, белых да прочих чумазых мыкался по деревням, у родни спасался. Тряслись и сами родственнички, но благо не гнали. Спасло, что одиноким волком берёгся, с бабой да детишками не уцелел бы. А стихло помаленьку, осмелел, выполз из норы, хлипкий промысел с беспризорной шпаной уже в городе снова затеял. В Саратове в балках бандитов хватало, но друг друга ещё не грызли, а малолетки — самый подсобный материал, лепи из них, что хошь, только палку не перегибай. С голоду сдохнуть не грозило, но и от жира не лоснился. Понимал, что недолго такое житьё продлится. В любую минуту угодишь в тюгулёвку, краснопузые лягавые громили подвалы со шпаной каждой ночью. Вот тут на его голову Лев Соломонович и свалился. Старое не вспоминали, Верховцев его взял другим макаром. Очакушил, словно молотком по голове, мол, чекисты в Москве, в центральном своём комитете, секретное решение сварганили. Надумали не расстреливать попусту, как прежде, бывших сотрудников охранного отделения, а брать на службу в ГПУ специалистами по разработке антисоветских акций[61]. Упомянул ещё Лев Соломонович, что роют большевички коварную яму под бывших своих сотоварищей-эсеров, очень уж опасаются их влияния в рабочей и крестьянской среде. Но из-за нехватки грамотных умников испытывают большой урон. Затеяв учинить неслыханную травлю эсеров и меньшевиков, представляющих наиболее многочисленную и главную опасность в борьбе за власть, комиссары в открытую драку ввязываться теперь опасаются. Поэтому дискредитацию врага задумали осуществить коварной провокацией. Для этого и понадобились иные кадры.

Объяснял Лев Соломонович мудрёно, высоких материй касался, отчего у Платона закружилась голова; умел тот такое творить, помнил Сивко ещё по прежней службе. В общем, наобещал, насулил златые горы, а на деле оказалось, что даже молочных берегов в тех реках и не водилось. Сразу обернулось не так, как рассвечено было: взять-то Платона взяли по рекомендации Верховцева, но мозги морочили проверками — словом не описать. Должность тоже досталась не ахти какая — с испытательным сроком в младший состав и пока рядовым агентом. Облапошил Лев Соломонович — злился Платон, но помалкивал до времени, ломал голову над не дававшей покоя задачкой — какую выгоду поимел сам Верховцев, благодетелем тот не значился. В охранке Сивко служил филером по политическим делам, революционеров отслеживал. Как бывший унтер-офицер сам себе начальник, на этой почве в то время и сошёлся с Верховцевым, который ведал тем же, только в Особом корпусе жандармов[62]. А вот в ГПУ оказался Платон на самых низах, ничего не значащих и подчинявшихся таким расхристанным командирам, как Евсей Чернохвостов, фамилия которого сразу была переиначена.

В редких встречах на явочных квартирах Верховцев успокаивал его, заглаживать пытался неурядицу за рюмкой-другой, терпения требовал, сулил лучшие времена, но пустела бутылка, кончались наставления, а на душе Платона не светлело, хотя порой засиживались до рассвета. Одно маячило впереди каждый день — безысходность; в конторе в агенте человека не зрят, всё под страшным секретом, лишнего не скажи, а путаницы и безалаберщины не разгрести корявыми и грозными приказами. Только вот слух в народе живуч со времён прежней ЧК, люд помнит, его не обманешь: хоть и сменилась вывеска на конторе, а суровей управы нет, а значит, порядка и дисциплины в ней самой поболее. По первой и Платон так рассуждал, пока не столкнулся с бестолковщиной. Взять, к примеру, хотя бы вот эту идиотски обставленную облаву: ради одного засранца торчит на ушах вся агентура. Однако каким образом названное инкогнито заявится в город — по воде или всё же железкой прикатит, доподлинно неизвестно. А могли бы напрячься — последние кораблики на носу, кончается навигация.

"А если он поумней, сиганёт в лодочку тёмной ночью, до города не доплывая, да и заявится вовсе нежданно-негаданно на телеге? — тишком поделился сомнением с Сивко имевший на все дела собственное мнение Егорка Булычёв, смышлёный малый, недавно принятый из заводских. — Кто же тогда его споймает?.." В общем, копились вопросы не перечесть. И чем больше летело времени, тем более их собиралось. Ответов не было. А тут, не прошло и недели, сменилась и сама загадка, не исключено, что незваных гостей прибудет двое. "Значит, перестраивать всю стратегию?" — зачесал затылок Чернохвост. Евсей и без того последнее время не находил себе места, а после такого известия совсем почернел лицом. Было отчего лохмы чесать — если второй, то, конечно, заявится для прикрытия первого, то есть главного, и уж обязательно с багажом. А что за багаж? Не бомбы случаем? С бомбистами Чернохвост, слава богу, не встречался, но весьма наслышан об их зверствах и, как мог, провёл с младшим составом инструктаж. Из его впечатлительных назиданий Платон внял вполне доходчиво одно: греть животы на земле спасением не обернётся, от бомбистов укроет лишь подворотня. Но кого бомбить в их глухой окраине? Когда красные шибко прижучили и Сивко уносил ноги из родного Саратова, глуше здешнего провинциального городка не сыскал, однако позже, во время ночных посиделок с Верховцевым, мнение его пошатнулось — и этот мирный муравейник разворошила шальная волна революции. Вводя его в курс, Верховцев посвятил его в некоторые тайны секретного их ведомства. Оказывается, подопечный самого Ульянова Сергей Киров отстаивал тут власть большевиков. Вот тогда-то, просвещал Лев Соломонович, едва и не развалилась местная "чрезвычайка". Жадного до крови беспредельщика Жорку Атарбекова, пришлого с Кавказа начальника особистов, арестовали сами здешние красноармейцы и пустили бы в расход за зверства над населением, но вступился Киров. Отправил злодея тайком ночным эшелоном в Кремль к Дзержинскому будто бы для следствия и суда. Тем и спас. О "горном орле" наслышан был и Ленин, а правительство крайне нуждалось в кровавых палачах, поэтому комиссары в Москве нашли Атарбекову место не хуже прежнего, а шелупонь из его подручных, кто разбежаться не успел, зачистили. С тех пор недоверие к властям у местного населения сохраняется. Бывали и вспышки гнева, волнения со стрельбой и кровью. Сам Петерс, правая рука Дзержинского, наведывался порядок наводить, но напряжение не остывает.

Лев Соломонович поговаривал, что, глядя на начавшиеся после покушения на Ленина склоки в Кремле, здешние партийные отцы тоже между собой грызню затеяли, властные чинуши друг друга оппозиционерами кроют и чистки учиняют одну за другой. А чистки те пуще воровских разборок; случалось, прищучивали зарвавшегося негодяя, так выворачивали всю его подноготную чуть ли не с пелёнок, а уж тогда — никакой пощады, хоть он днём ранее в товарищах значился и "Интернационал" вместе горланили. Замаскировавшегося врага мигом волокли на распыл без суда и следствия.

Платон передёрнул плечами, заозирался по сторонам. "Не приведи господи попасть в лапы тех, к кому поневоле примазаться пришлось!" — похолодело нутро.

Между тем на причал ступала публика уже со второй, верхней палубы. Народ степенный. Этот с достоинством несёт своё тело, вприпрыжку не скачет. Супружеские пары — под ручки, пожилые — со всем семейством в почтенном окружении. Багаж наперёд матросиками на руках сносится вместе с живностью — кисками да собачками. Матросики шугают невесть откуда объявившихся наглых и крикливых цыганят, норовящих подобраться к хозяевам и путающихся под ногами. Враз брань, шум, гвалт. И хотя бранят поганцев беспощадно, от шпаны деться некуда.

Сивко без прежнего внимания и интереса рассеянным взглядом процеживал приезжих. Чужаки здесь, как на ладони, разом обозначатся. Нервотрёпка, похоже, близилась к концу. В завершение, прикидывал он, предстоит зачистка команды и парохода, но к тому времени Чернохвостов успеет подтянуть остальных агентов, которые дежурят по улочкам и закоулкам на подступах к порту. Тогда можно будет и вовсе расслабиться. А мутить Евсею мозги собственными видениями, пригрезившимися то ли от недосыпа, то ли с голодухи, Платон не станет. Только опять нарвётся на хамство и недоверие. Чернохвост определённо заподозрил чего-то или озадачили его сверху, принюхивается да приглядывается к нему как-то особливо, за каждое ненароком обронённое слово цепляется. Намекни ему теперь про мелькнувший призрак инкогнито, засмеёт и опозорит перед всем младшим составом. Лучше поделиться потом своими соображениями со Львом Соломоновичем…

Задумавшись, Платон вздрогнул от неожиданности, приметив вдруг вдалеке выставившегося из-за портовой арки Верховцева. Как сотрудник по особым поручениям, тот непосредственно в операции задействован не был, находиться ему в столь ранний час в подобном месте не пристало, к тому же и выглядел он необычно, словно на минуту-другую только что выпорхнул из разгульного ресторана "Аркадия"[63]. Глаза ему прикрывали поля роскошной шляпы песочного цвета, а приподнятый воротник тонкого пальто в том же выспреннем тоне прятал подбородок. Словом, его было не узнать, однако теперь он пренебрегал этим. Подпрыгивая на носках и размахивая светлой перчаткой, Верховцев безуспешно старался привлечь его внимание. Губы раскрытого рта нервно дёргались, выкрикивая неслышные ругательства — это Платон понял даже с неблизкого расстояния — наставник, не сдерживаясь, проклинал подопечного.

Внезапное появление Верховцева в столь необычном одеянии и нервное его поведение свидетельствовали об одном — случилось что-то непредвиденное и страшное.

Бесцеремонно расталкивая путавшихся под ногами, Сивко поспешил к портовой арке, нарушая все правила конспирации. Довольно скоро достигнув цели, он готов был застыть в привычной стойке, приветствуя начальство, но шагнувший навстречу Верховцев опередил его. Схватив запыхавшегося агента под локоть, он увлёк его в темноту арки, где, притиснув к стене, дыхнул в самое ухо:

— Ни слова, Платон Тарасыч!

— Здравия желаю… — выкатив глаза, только и успел прохрипеть тот, угодив в железные тиски.

— Ну как же так, голубчик! Как можно? Я надрываюсь здесь!..

— Вот…

— Молчите! Где же ваше?.. А, чёрт!

— Я извиняюсь…

— Результаты есть?

— Задушите. — Сивко, задыхаясь, попытался вырваться.

Физической силой он был не обижен, но справиться с взбешённым Верховцевым не удавалось.

— Простите, — наконец разжал тот пальцы на его горле. — Что известно?

— Мне показалось… — Сивко, судорожно глотнув воздух, поперхнулся.

— Ваши догадки мне не нужны! — Налившиеся кровью стальные глаза Верховцева сверкнули гневным огнём.

— Так точно! — невпопад ляпнул агент.

— Что скажете конкретного?

— Никак нет.

— Значит, пока никто не объявился? Я вас правильно понял, чёрт возьми!

— Да, — икнул Платон, теряя дар речи.

Верховцев изменился в лице, обмяк, сползая с Сивко, тяжело перевёл дух и сунулся в пальто за портсигаром.

— Не чуял до вас успеть.

Платон помалкивал. В таком состоянии видеть наставника ему не приходилось.

— Гость прибыл этим рейсом. Если вами он не замечен, значит, проскочив засаду, он уже в городе. — Выпустил струю дыма в лицо Сивко, Верховцев кивнул на пароход: — Я здесь по другому поводу. Спешил, опасаясь провала. Известие получил с запозданием.

— Гость? — возвращался к реальности Платон, поведение всегда выдержанного наставника изрядно его потрясло.

— Гость! Гость! Кого вам всем поручено не проморгать! — Верховцев вонзил взгляд в агента, снова пригвоздил его спину к стене. — И это прекрасно, что проворонили! Теперь, мой дружок, всё зависит от вас.

— От меня?

— Где Чернохвостов? Пробираясь сюда, я что-то его не заметил.

— Евсей? — ничего не понимал Сивко. — Помилуйте, Лев Соломонович, объясните.

— Потом. Всё потом, — смял папироску Верховцев. — Время дорого.

— Евсей с минуты на минуту должен быть здесь. Агентов скликает для общей зачистки парохода.

— Вам надо опередить его, любезный Платон Тарасович. — Голос Верховцева посуровел, он в упор приблизил лицо и встряхнул плечи Сивко так, что тому стало не по себе. — Непременно!

— Но что от меня требуется? — побледнел агент.

— Мужество и проворство, — процедил сквозь губы наставник. — Мужество и проворство только и всего. И ещё везения. Я бы помолил бога.

Сивко обдало холодом.

— Поспешите на пароход и найдите механика. Черноволосый, вашего возраста, высокий. Мимо не пройдёте.

Сивко, не смея моргнуть, стыл столбом, ожидая задание.

— Это наш человек. Ему грозит разоблачение.

— Но… Как же? Вы знали и мне ничего?..

— Все объяснения потом, а сейчас вам надо успеть! Боюсь, Чернохвостову с вечера дано поручение его арестовать.

— Без Евсея мне на пароход не попасть.

— Наш человек не должен угодить в их руки!

— А Евсей? — как заведённый болванчик, лепетал ошарашенный Сивко. — Он приказал на пароход без него ни ногой.

— К чёрту! — рявкнул Верховцев, чем сразу привёл Платона в чувство. — Вы, милейший, трясётесь, как мокрая курица! Стыдно, любезный! Бывший унтер-офицер, Георгием[64] отмечены! Соберитесь! — И тише добавил, поедая его глазами. — Придумайте что-нибудь по ходу. В конце концов, оправдывайтесь желанием напасть на след гостя первым.

— А этот?.. Механик?.. Он мне поверит?

— Поверит, поверит, голубчик. Ему не выбирать, — вцепился в пуговицу на пиджаке Сивко Верховцев и притянул к себе. — Не дай вам бог опоздать!

Нити пуговицы не выдержали, и с треском она осталась в кулаке Верховцева, а Платон отлетел к стене.

— А вы, Лев Соломонович? — смутился Сивко.

— Что я? За меня не беспокойтесь. — Наставник сжал пуговицу в кулаке. — На, — развернул Платона и подтолкнул в спину. — Сделайте, как я прошу. Постарайтесь. Он не должен попасть к ним в руки.

Верховцев надвинул шляпу до бровей, шагнул в толпу и пропал среди галдящего народа.

II

Если б не ставшие непослушными пальцы, потерявшие вдруг за пазухой бумагу ГПУ, не въедливый горлопан в полосатом тельнике, перекрывший жирным брюхом сходни, где враз образовалась сутолока, Сивко, возможно, и проскользнул бы ужом на пароход незамеченным. Однако движение на палубе застопорилось. Придавленная кем-то собачонка с лаем соскочила с рук худосочной дамочки, не доверившей капризную любимицу матросикам. Хозяйка нервно взвизгнула и, обронив шляпу, опрометчиво кинулась в ноги за ней. В толкучке и криках назревала паника, но взбеленившихся пассажиров разогнал злой, знакомый Платону окрик. Откуда-то из-за спин коршуном налетел Чернохвостов.

— Все назад! Что творишь, сволочь? — Вороной ствол нагана в его руке врезался в мигом обвисшие бабьи груди побледневшего вахтенного. — Саботаж? Освободите проход!

— Тут вон… — мямлил толстяк.

— Провокацию затевать?

— Так вон же… — лихорадочно зашарил по толпе выпученными от страха глазищами тот, пока не наткнулся на отступившего, неуклюже пытавшегося спрятаться за спины Платона. — Вот. Этот. Лезет на судно, а документов нет.

— Кто такой шустрый? Покажь!

— Да вот же, тот гражданин.

Медленно разворачивающийся за дрожащим пальцем вахтенного ствол нагана застыл против агента 3-го разряда. Тут только Чернохвостов узрел Сивко.

— Этот?

— Ага.

Их глаза встретились. Платон, казалось, проглотил язык и готов был провалиться вслед поплывшему из-под ног настилу причала. Поизучав его скисшую физиономию, Чернохвостов надвинул поглубже на глаза кожаную фуражку, крякнул и не спеша спрятал наган.

— Поперёд батьки, значит? — скривились его губы в злой ухмылке; он приблизился к подчинённому и, обдав его тяжёлым похмельным духом, чтобы слышал лишь один, просипел, словно ожёг. — Выслужиться задумал, остряк? Без году неделя, а туда же!

— Я што… — зыркнув на публику, нашёлся Платон. — Отставшие господа бучу подняли. Поспешать-то не приучены, буржуи недобитые. А тут ещё болонка сумасшедшая сбежала от дамочки. Ну та и закатила переполох.

— А кто же велел поспешать? — Подозрительный взгляд Чернохвостова так и буравил насквозь мявшегося с ноги на ногу агента.

— Турнуть их захотелось, чтоб шустрей. И к вашему приходу поспеть. Зачистка же…

— Так, значит?

— Для дела старался.

— Для дела, значит…

— На пароходе лишь команда осталась, — продолжал гнуть своё ободрившийся Сивко. — Не прибыли гости, вот я этих и того… поторопил. Пугнул слегка. С ночи ж здесь торчим…

— Молчать! — грубо одёрнул его Чернохвостов, не сдерживаясь. Схватил за грудки. — Не прибыли, говоришь? Это кто ж тебе успел сообщить?

— Уж не проглядел бы, — не смутился Платон, осознавая всю беду надвигающегося провала. — Я здесь глаз не спускал.

— А брёх, значит, ты поднял?

— Боцман настырным оказался, — скосился Платон на толстяка. — Бумагу, видите ли с печатью ему подавай. Ну я рожу ему и собирался подправить, чтоб впредь знал, с кого требовать.

Чернохвостов недоверчиво скривился, но промолчал.

— А тут вы как раз подоспели, — наглея, подсластил Сивко.

— Справился бы? — смерив с ног до головы стоеросовую фигуру боцмана, с испугом ждущего своей участи, Чернохвостов с сомнением хмыкнул, смутные подозрения ещё гложили его. — Такого бугая твоим кулаком не прошибить.

— А это на что? — полез Сивко за пазуху, но пальцы снова предательски подвели, не цепляли затерявшуюся рукоять револьвера.

— Отставить, — натешившись его неудачными попытками, чертыхнулся командир. — Эх ты, аника-воин. — И неожиданно ткнул кулаком в полосатое брюхо толстяка так, что, охнув, тот присел, едва удержавшись на подломившихся враз ногах. — Учись, молодой.

Публика, дрогнув, отхлынула.

Чернохвостов хмуро оглядел жавшихся друг к дружке отставших пассажиров, пнул сапогом скулившую болонку и, подхватив с полу шляпку, сунул её трясущейся от страха дамочке.

— Мадам, вас на берегу кавалер заждался, а вы здесь рассусоливаетесь. — И махнул рукой остальным. — Поторопитесь, господа хорошие. Ну-ка по одному, по одному.

— А мне што делать? — лишь последний из задержавшихся засеменил по трапу, Сивко полез за папироской. — Ждать наших?

— Во-во, перекури, торопыга, пока наши подтянутся, — сплюнул за борт Чернохвостов. — Станешь здесь на сходнях за брюхатого. — Он прихватил боцмана за локоть, но тот, тяжко пыхтя, скривившись, поспешил подняться сам. — Я эту рожу с собой к капитану возьму. У себя хозяин-то? — потрепал он толстяка за щёку.

— Так точно, — буркнул тот. — В каюте, должно быть.

— Вот видишь, товарищ Сивко, каков наш народ смышлёный и послушный, — подмигнул Чернохвостов Платону. — Подход надо знать. Учи вас, недотёп.

Сивко промолчал, занятый своими тревогами, жадно затянулся терпким дымом. Один капкан ему удалось проскочить, однако обстановка накалялась, и что предпринять, он никак не мог сообразить.

Полез за портсигаром и Чернохвостов, достал уже было папироску, но повертелся по сторонам, напрасно высматривая других агентов на причале, смял табак в кулак, зло выругался.

— Остальных ждать не стану, — буркнул он, кинул взгляд на Сивко; тот, опустив голову, помалкивал.

— Что набычился? Я ещё разберусь с тобой, — повысил голос Чернохвостов. — Ишь, верховод объявился! Неча сопли глотать, слушай меня. Подгребут ребятки, пусть прошмаляют каюты и команду. Никого не выпускать на берег. Про трюм не забудь напомнить, а то знаю я их, в мазуте возиться им не в радость. За главного оставляю Матвея Шнуркова, у него нужные слова найдутся, чтоб несговорчивых урезонить. Кукарекина и этого новенького… как его? Из заводских?..

— Егорку?

— Е-гор-ку… — с ехидцей нараспев передразнил Чернохвостов. — Эх, шмазь блатная! Набралось вас, сотрудничав, на мою шею! — И зверея, рявкнул: — Георгия Булычёва и Кукарекина, обоих пошлёшь ко мне наверх. У капитана я буду.

— А мне здесь торчать?

— Заслужил. Твой пост тут, — отвернулся Чернохвостов, подтолкнул боцмана вперёд. — И чтоб мышь не проскочила.

Когда агенты, разделённые Шнурковым на пары, разбрелись по пароходу, а Булычёв с Кукарекиным скрылись наверху, Сивко, не сдерживаясь, заметался близ сходней, то и дело задирая голову, прислушиваясь к малейшему постороннему звуку. Один за другим летели за борт окурки, молотом билась кровь в висках, путались в голове тревожные мысли. Что там? Схватили механика или умудрился скрыться? Если попался, тогда уж точно конец не одному ему. Евсей и в контору бедолагу не поволокёт, там же, в каюте капитана, выбьет всё, что тот знает и начальству на блюдечке подаст. А знает липовый механик, судя по страхам Льва Соломоновича и по облаве, что на него устроили, премногое. Полетят с плеч головы и Верховцева, и его, Платона.

"Ох, полетят головушки! Не дай господи угодить в передрягу! — молился Платон, неистово крестясь. — Евсей с особым злорадством поставит к стенке…"

Сивко обдало жаром, лишь замаячили в его воспалённом мозгу представления о возможных последствиях.

"Сдал совсем организм, — с болью в душе подметил он, — отвык от подобных потрясений, раньше в окопах на передовой с немцами, да и в мытарствах Гражданской не замечал, а за последние денёчки не справляются нервы, напрочь рвёт их страх, видать, действительно за самое горло схватила беда, неужели конец всему?!"

Платон развернулся к причалу, с тоской впился глазами в ставший вдруг далёким и недосягаемым спасительный берег.

"А ведь есть ещё время! Дёрнуть отсюда, сразу не схватятся. Пока заметят, поймут, то да сё, успею ноги унести в тёмные подвалы, где ни одна сучка не сыщет, где не одни сутки просидеть можно, а там, бог даст, выберусь из этого чёртова города! В деревнях схорониться легче…"

Платон вцепился в перила, железо остудило пальцы, другая мысль завладела им. Искрой вспыхнула в мозгу, но тут же погасла.

Нет, идти к Верховцеву и до ночи пересидеть на конспиративной хате нельзя. Ко Льву Соломоновичу теперь, когда его задание не исполнено, хуже того — провалено с треском, смертельно опасно! Верховцев его и порешит. Он же его поручитель. Ему же отвечать за него в первую очередь… А одному Льву Соломоновичу легче выбраться из этой передряги. Верные дружки, о которых не раз он упоминал, его выручат…

А ноги не стояли на месте, ноги сами собой рвались туда, на берег, где жизнь. Сивко, словно взбесившийся жеребец, сдерживаемый невидимой жестокой уздой, замотал головой в истерике, захрипел в отчаянии, почуяв, будто наяву, петлю, стягивающую шею. И упал бы, собой уже плохо владея, но глухой шум с верхней палубы заставил его опомниться и замереть. Он прислушался — действительно там что-то происходило. Паническая горячка сама собой слетела с него, будто шелуха. Реальная опасность остудила рассудок. Пришла пора действовать, и Платон разом обрёл спокойствие.

"С чего это я задурил? — возвращалась ясность в мысли. — С чего запаниковал? Рано себя хоронить. В конце концов… — рука скользнула за пазуху, ладонь безошибочно ощутила шероховатость рукояти револьвера. — Надо будет, постоим за себя, — будто чужой голос шепнул в его ухо. — А последней пули одному хватит…"

Уверенность возвращалась, и враз задышалось глубже и свободнее. Послушными пальцами он достал папироску. Вместе с подымавшимися струйками тёплого дыма согревалось нутро, ускользала тревога, исчез страх.

"Вот и ладненько. — Платон затягивался так, что перехватывало горло. — Шум наверху, это даже хорошо. Это наконец определённость, а не шальные мысли, не гадания на кофейной гуще. Не выгорело, может быть, у Евсея втихую механика взять. Шумят там. Выстрелов нет, но ведь и врукопашную двоих может одолеть механик, убогого не пошлют на такое, а малой не в счёт. Не поспешить ли самому на помощь?.."

Сивко выхватил револьвер, рванулся к трапу, но замер как вкопанный. Навстречу кто-то бежал, перескакивая ступеньки. Хватило несколько секунд, чтобы узнать суматошного. Не помня себя, вниз нёсся Булычёв, тот самый из молодых, мобилизованный из работяг с завода.

— Платон Тарасыч! Платон Тарасыч! — Не добежав, малой споткнулся, его тело закувыркалось по ступенькам, головой ударилось о боковую металлическую стойку и распласталось на палубе.

— Убился, очумелый! — с запозданием бросился подымать его Сивко. — Как же так? Что приключилось?

— За врачом я. — Постанывая, с трудом открыл глаза тот, дёрнулся вгорячах, пытаясь вырваться из его рук. — Евсей Михеич послал меня нашим звонить… Эксперта… чтоб быстро… И медика.

Кровь из раны на голове обильно заливала его лицо, мешала говорить, попадая в глаза, на губы, в рот.

— Куда тебе. — Присев, Сивко опустил его голову на свои колени. — И шагу не сделать, чтоб вновь не грохнуться. Самого спасать надо. Разбита башка напрочь. — Платон попытался освободить рану от волос, но Булычёв закричал, дико дёрнувшись от первого же прикосновения.

— Кровь надо остановить, погибнешь, дурашка, — пустился уговаривать его Платон.

— Евсей Михеич приказал, — забормотал юнец и смолк внезапно, сознание покинуло его, тело безжизненно обмякло.

"Не иначе сотрясение мозга у малого, — смекнул Платон, — а может, и похуже. Вот влип так влип! Не скончался бы у меня на руках…"

Он легонько похлопал Булычёва по щеке, пытаясь привести в чувство, но побелевшее лицо малого не шелохнулось, глаза не открывались.

— Подай знак, Егорка! Жив? — смелей затормошил его тело Платон. — Что там у вас стряслось наверху?

Веки агента дрогнули, спёкшиеся губы шевельнулись.

— Пить, — едва различил Платон и прижал ухо к его губам.

— Что там у вас произошло? Кому врач понадобился?

— В каюте…

— Что в каюте? Зачем врач Евсею?

— Срочно… — только и смог выговорить Булычёв, голова его снова безжизненно откинулась.

— Платон! Что там у тебя? — сверху по трапу сбежал агент Кукарекин.

— Не видишь? Малой разбился, — отстранился от лица Булычёва Сивко.

— Так ты паршивца нашего нянчишь? Мы его там с Евсеем Михеичем заждались, а он… — И, ткнувшись в окровавленное тело на руках Сивко, Кукарекин смолк.

— Вовремя ты! — рявкнул на него Платон. — Я уж гадаю, не насмерть ли, но он только что голос подал.

— Евсей его звонить погнал. Там у нас такое!.. — вытаращил и без того лягушачьи глаза Кукарекин. — А этот, значит, того… Это как же?

— Зенки-то не выкатывай! — огрызнулся Платон. — Я, что ли, его по трапу скинул? Бинтами не богат случаем? Малому кровь надо остановить, перебинтовать рану. Не кончится от удара, уж не знаю, что с его рёбрами, так кровью истечёт.

Шустрого Кукарекина недолюбливали все. Каким ветром занесло тридцатилетнего шпингалета в ГПУ, догадаться было невозможно, а когда кто-нибудь из агентов заикался расспрашивать, Кукарекин лишь глупо лыбился и намекал, что любопытство такого рода среди агентов чревато неприятностями. Верховцев советовал Сивко держаться подальше от него. Помалкивая о себе, тот мог тараторить без умолку на разные темы, незаметно вытягивая подноготную у других. Агенты окрестили его кукушкой, а более прозорливые — кукуном-стукуном, замечая постоянный крутёж стукуна подле Чернохвостова.

— Как же башкой да в самый стояк? — перекинув подозрительный взгляд с железной опоры перил на Сивко, присел рядом Кукарекин. — Захочешь, не получится.

— А ты попробуй! — взревел Платон от негодования. — Я тебя спросил, бинты есть?

— Найдутся, — полез по карманам тот, не смутившись. — Ситуация уж больно…

— Чего ситуация?! Заткнись да поспеши с бинтами! Не кончился бы у нас хлопец на руках. Вот тогда тебе придётся ответ держать перед Чернохвостом. Он тебе взгреет за брехологию!

— Я, надысь, Евсею Михеичу отмотал с заначки в капитанской каюте, — протянул бинты Кукарекин. — Там этого добра хватает. Отговаривал меня Шнурков, дурная, мол, примета, бинтами запасаться. Тем более чужими. Как в воду глядел. Хорошо, самому не понадобились.

— Погоди зарекаться. — Выхватил у него бинты из рук Сивко и принялся колдовать над раной Булычёва. — Может, и тебе ещё пригодятся.

— Чур! Чур! — взъерепенился Какарекин и сплюнул с досады. — Чего городишь! Уймись.

— А Чернохвосту зачем они понадобились? — ввернул Платон, не подымая головы. — Что у вас там наверху за галдёж был? Зачем за врачом посылали? Никто не сподобился из наших? Или зашибли кого? Евсей Михеич кулачок свой не приложил капитану?

— Ты, Платон, точно шальной! — Злобно сверкнул глазищами Кукарекин, его лягушачьи шары налились кровью, угрожая вывалиться из жидких ресниц. — Не зря тебя Евсей Михеевич среди прочих выделяет.

— А ты и про это знаешь? — усмехнулся Платон.

— Смотри, дошуткуешься.

— Насмотрелся уже. До сих пор в себя не приду. — Платон закончил бинтовать голову Булычёва. — Вот, получилось. Уж не знаю как, но кровь вроде не сочится.

— Евсей Михеич теперь тебе другое место определит, — с ехидцей хмыкнул Кукарекин и сунулся прошмыгнуть по сходням на причал за спиной Сивко, но тот упёрся спиной в перила и успел загородить проход.

— Куда прёшь?

— Как куда?

— Куда намастырился, спрашиваю. Не видишь, человек еле живой. Ему врача надо.

— Вот я и сгоняю в порт. За подмогой, — засуетился Кукарекин. — Дозвонюсь, а нет — бежать в контору придётся. Сам же шумишь, что помощь нужна.

— В бесчувствии малой, — погладил плечо Булычёва Платон, — его даже беспокоить опасно. Вдруг что страшное с головой. Я его на пол аккуратненько сдвину и сам сбегаю, а ты подежуришь здесь. — И Сивко принялся медленно двигать безжизненное тело со своих ног.

— Прекрати! — взвизгнул Кукарекин и затрясся от ярости. — Ты прикидываешься или совсем дурной! Меня Евсей Михеевич послал звонить в контору! Понимаешь? Мне на малого наплевать!

— Чего?! сжал кулаки Сивко, приподнимаясь.

— Евсей Михеевич поручил мне срочно доложить начальству… про катавасию, что у нас там, в каюте капитана, приключилась, — отступая назад, с трудом выговорил Кукарекин и сжался, будто Платон уже занёс над ним кулак.

— Ну? Что смолк? — Не двигался Платон. — Продолжай.

Кукарекин таращил глаза, полные и испуга, и ненависти, понимая, что проговорился.

— Что за тайны у вас? Ты в штаны не навалил случаем?

Грубая насмешка подействовала.

— А этот?.. — Кукарекин кивнул на Булычёва. — Этот тебе не трепался?

— Насчёт чего?

— Ну…

— Малой и звука не успел издать. Кувыркался по трапу так, что, слава богу, если живым останется. Ну а уж калекой, это точно.

— Чепе у нас там, — придвинулся Кукарекин к Платону. — Труп обнаружил Евсей Михеевич.

— Труп! Вот те на! Это чей же? Где?

— У капитана в каюте. Свежий совсем. И револьвер при нём.

— Самоубийца, что ли? Застрелился?

— А шут его знает. Капитан ни бе ни ме. Его с палубы мы притащили. Он там команды раздавал. А как приволокли, он и обмер натуральным образом. Старик сам. Сердце прихватило. Ну Евсей Михеевич его начал было колоть, тот успел два-три слова, мол, не знает ничего, и глазки закатил. Единственное, добились у него насчёт мертвяка, что тот механиком на судне был. А как и зачем в каюте капитана оказался, неизвестно. Капитана в чувство привести удалось, но толку никакого. Евсей Михеевич перепугался, как бы и тот концы не отдал.

— Механик, говоришь, застрелился?

— Откуда мне знать застрелился сам или его шлёпнул кто. Капитан заикнулся, что, мол, у механика и оружия никогда он не видел, но у Евсея Михеевича сомнения имеются. Он за бригадой наших специалистов малого и погнал.

— Так, может, я и передам всё, — поспешил высвободиться от тела Булычёва Сивко. — Я мигом.

— Нет уж, — осмелев, грубо оттолкнул его Кукарекин и рванулся к причалу. — Мне поручено, я и исполню. Им подробности понадобятся, а ты не знаешь.

— Ну давай, сообщай подробности, — успел буркнуть ему в спину Платон. — Отрабатывай, раз поручено. Только, чтоб стрелой, а то начнёшь трескотню разводить. Да про малого не забудь.

— Поучи меня, умник, — выругался Кукарекин. — За чужой счёт выслужиться захотел.

Платон проводил его взглядом, погладил Булычёву забинтованную голову, присел рядом, закурил.

— Теперь спешить некуда. Освободил господь меня от бед и от всех поручений.

III

Волна арестов, прокатившись до судилища над эсерами от столицы до провинций, почти не коснулась здешнего волжского городка. Получив секретный приказ и разнарядку, местные чекисты, подчищая остатки антисоветчиков после лютовавшего в девятнадцатом году Атарбекова[65], изрядно прошерстившего население от врагов революции, подёргали уцелевших царских чиновников и бывших офицеров — неважно, были ли те когда-то социал-революционерами, то бишь эсерами, кадетами или анархистами, нащипали до нужного счёта недовольных болтунов без политических ярлыков, допекавших власть исподтишка и мешавших возводить светлое будущее пролетариата, и, успокоившись на этом, поторопились отрапортовать досрочно. Такое патриотическое движение уже получало развитие по всей стране. Однако торопыги до глубины не добрались. Упреждённые сверху люди Верховцева успели скрыться и уцелеть на конспиративных квартирах. На одну из них он теперь и спешил, мысля к тому же не опоздать на службу. В его внимании нуждался особняк на Кутуме, строение, некогда принадлежавшее рыбопромышленнику Илье Щепочкину, сюда и пробирался он, сокращая дорогу узкими грязными переулками, отбиваясь пинками от бросающихся под ноги разбуженных дворняг. Тёмное, осевшее в землю, старое здание, бросавшееся в глаза издали, лишь Лев Соломонович выбрался на берег Кутума, разбудило в нём тяжёлые мрачные воспоминания.

Ускользавшие, как всё в этом мире, они умерли бы в прошлом, не живи люди, не передавай из рода в род слухи о трагических событиях с бывшими обитателями мрачного особняка, покинувшими белый свет при загадочных обстоятельствах. Жертв находили с петлёй на шее либо в луже крови на полу с ружьём или навеки уснувшими в постели с признаками отравления. Сводили ли они личные счёты с жизнью сами, или это было дело чужих рук, следствие ответов не давало. Слухи пугали обывателей другим таинством — будто бы погибшие накануне жаловались близким на поразительные ночные видения призрачного существа женского обличия, напоминавшего одну мраморную кариатиду[66] из ряда таких же пяти колонн, поддерживавших великолепный балкон на фасаде дома. А вот лик той статуи, выточенной искусным мастером, точь-в-точь походил на покойную Щепочкина дочку, мало повеселившуюся в отстроенном щедрым отцом дворце и первой покинувшей светлый мир. Следом за ней канул в небытие так и не сумевший прийти в себя от отчаяния папаша, искавший забытьё в чарке спиртного и нашедший покой на полу с простреленной головой. Ну а уж последней из несчастного семейства сомкнула глаза навеки супружница его Марья Семёновна, в крови которой врачи обнаружили большое количество сильного снотворного.

И ведь вот как судьба всё распределила: строил дом Илья Фёдорович Щепочкин ради своего любимого и единственного дитя Анастасии, торопился поспеть к её венчанию с сыном известного купца Демида Тавридинова, а пожить молодым в нём не пришлось. Тавридинов, опередив его, удивил раньше обывателей города летней своей резиденцией, сплошь из дерева, да двухъярусной, с теремом и светёлкой. Возведённый в стиле традиционной русской архитектуры, при богатой резьбе по дереву домик его, нарядный и прямо-таки сказочный, будто в воздухе парил. Надеялся Демид переманить невестку-красавицу жить с сыном Сергеем у себя, как и принято. Но Илья ему в пику каменное чудо соорудил, из Армении розовый туф возил, денег не жалел. Где, в каком дворце молодые жить пожелают? И народ загудел, заволновался — чья возьмёт на этот раз? Оба — люди знатные, богатые и почётные, а вот что им не хватало? Соперничали друг с другом словно лютые враги.

Но рассудил их Его Величество Случай, а, может, и сам Всевышний, своею жестокой десницей глянув сурово на их непомерный гонор, тщеславие и тайную вражду: не дошло дело до венчания, не состоялось никакой свадьбы, оба отца из кожи вон лезли ради детей любимых, а те раньше времени канули в мир иной с дурной славой.

Увлекался Сергей азартной игрой в карты ещё с юности, из гимназии из-за этого чуть не изгнан был, потому что где карты, там дамочки алчные и доступные чересчур да спиртные возлияния. А шалопай ничем этим не брезговал, и хоть Тавридинов-старший наказывал отпрыска, гася его долги и тайно покрывая дурную страсть, но отучить не смог. Надеялся — после свадьбы обрастёт сын семейными заботами, жена отвлечёт от поганых дружков, а пойдут у самих детки да загрузит он трудом бестолкового наследника, подарив один из своих рыбных промыслов, некогда станет тому о картах думать. Этими наивными соображениями успокоил Тавридинов и Щепочкина, до которого доходили нехорошие слухи про будущего зятя, только он им, как и дочка его Анастасия, без ума влюблённая в красавчика, не слишком доверяли. Беспечно отмахивались оба, мол, интриги плетут свахи, которым не раз отказывали, зависть гложет, что им не достались именитый отец и богатая невеста.

А беспутный жених, как это принято у некоторой богемной молодёжи, закатил мальчишник накануне торжества, прощаться с холостяцким бытиём вздумал втайне от отца и, естественно, от невесты. Устроил всё это баловство за городом, на даче закадычного приятеля, такого же азартного картёжника. Началось с тостов к застолью, неумеренного возлияния, а, перепив, пригласили цыган, потом карты пошли в ход, несмотря на зарекания, и уж, само собой, были привезены за полночь дамочки…

Всё бы, может, кончилось незамеченным — в компанию лишние не приглашались, но решив увековечить событие, друг Серёгин, обезбашенный шарлатан, взял с собой фотографа с аппаратом. Переплёвывая друг друга, похабники стали наперебой фотографироваться с голыми девками и завершили безобразную вакханалию общей картинкой в обнимку, раздевшись и сами донага. Каким образом и кто из злодеев додумался — никому из подлецов неведомо, — только картинка от имени жениха преподнесена была Анастасии как раз перед днём венчания в запечатанном конверте, вложенном в богатый букет из роз. Светясь от счастья, бедняжка убежала в девичью свою комнату, мечтая втайне от чужих глаз насладиться посланием любимого. Ну а что там происходило, можно лишь догадываться: отец запретил тревожить дочку, пока не выйдет сама. Всё ждал, что бросится ему на шею от чувств в слезах, поделиться секретом, как обычно.

Не дождался.

Когда, встревоженный долгим её отсутствием и необъяснимой тишиной за дверью, уже ближе к вечеру Илья Фёдорович сам поднялся наверх и, безуспешно отбарабанив, подал команду взломать дверь. В сером свете окна глазам сбежавшихся открылось страшное: в том самом пошитом к венчанию белом платье безжизненное девичье тело, вытянувшись тонкой стрункой, стыло на верёвке…

Ни записки с объяснением, ни письма прощального родителям, лишь платочек её мокрый от слёз на полу и изорванная в клочья фотография.

Фотографию ту мерзкую верный слуга Ильи Фёдоровича собрал до кусочка, спрятал; показывать её было некому, потому как отец рухнул на пол под ногами дочки и, не приходя в сознание, был увезён в больницу. Переданы были те остатки гадливой картинки лично в руки прибывшему по такому случаю от самого губернатора полицейскому исправнику[67]. Вроде втайне и следствие велось, только о той позорной вещице прослышали и заговорили в городе, после чего проклятый отцом жених пропал. Дотошные злые языки болтали, будто объявился он уже в Петербурге, где, проигравшись вчистую, найден был избитым насмерть в каком-то грязном кабаке. Выехали в столицу, распродав всё, и Тавридиновы, жена вскоре сбежала от мужа за границу, то ли не простив ему причинённого горя, то ли соблазнённая аферистом, позарившимся на её богатства. Сгорел и их дворец деревянный. А каменный особняк Ильи Щепочкина уцелел, но со временем из розового обратился в тёмно-бордовый, под цвет запёкшейся крови, что в нём пролилась. Долго стоял без хозяев; отыскавшийся наконец наследник, жить в нём боялся и по той же причине не мог найти покупателей. Утратив надежды, он сбросил цену и уступил ветшавший год от года особняк местному врачу-еврейчику Филькенштейну по той причине, что припёрла война с германцами, следовало думать не о прибылях, а удирать за границу.

Лазарь Наумович Филькенштейн заботами о войне не мучился, возраст и положение не те, чтоб под винтовку становиться, и политикой смолоду он не заморачивался, как некоторые его друзья-студенты, хотя и модно было в тайные марксистские кружки играть да на маёвки бегать. Лазарь, воспитанный отцом, тоже известным врачом в лучших семейных традициях, всю жизнь мечтал о спокойной беспечной старости, о философствовании у камина долгими зимними вечерами над научными трудами, о нежной супруге, притулившейся рядышком в креслице с кошкой или рукоделием на коленях. Такими в сознании его запечатлелись благочинные родители, так и мечталось.

Достигнув авторитета в науке и укрепив финансовый фундамент, обретя, наконец, желанный дом, он поспешил его благоустроить, хотя бы внутри, и всерьёз задумался о достойной хозяйке. Не мудрствуя лукаво, как человек неискушённый, он перепоручил хлопоты верной сослуживице Гертруде Карловне Берг, особе строгой, ответственной и, как ему казалось, опытной в деликатных делах. В своё время она проморгала единственный шанс выгодно обзавестись мужем, поэтому охотно взялась уберечь от опрометчивого шага патрона, тайно имея на него свои взгляды.

Ох, уж эти загадочные женские души! Можно ли надеяться на их бескорыстие, когда сокровенные чувства и желания вверяют им некоторые наивные чудаки?

Конечно, взбодрившийся кандидат в женихи никакого коварства в глазах сводни и зрить не смел. Его лишь угнетала с некоторых пор затянувшаяся процедура: довольно продолжительное время, будто специально, ему представлялись в хранительницы семейного очага лишь дамы старше его, что не входило никоим образом в планы бодрячка, запрыгавшего вдруг петушком. Мутила, мутила воду интриганка и перемудрила; недоглядела, как закрутила шашни с профессором смазливая певичка, подцепившая его в Аркадии на именинах у приятеля-коллеги. Да ладно бы только этого она не доглядела! Спустя три-четыре месяца в полном трансе покаялся ей сам ошарашенный Лазарь Наумович, будто бы забеременела от него блудница, хотя за собой, божился он, такого греха не ведает, подозрениями поделился на крутившегося возле авантюристки нахального типа из молодых повес, довольно агрессивного. Не иначе альфонс, отмела все сомнения мадам Берг, выспросив опустившего руки обмишурившегося ловеласа и принялась вырабатывать план оборонительных мер.

Но грянули революции, а следом кровавая мясорубка Гражданской войны, разметавшие планы не только миллионов обывателей, но и более великих личностей, сгубившие судьбы монархов, разрушившие целые державы. Что в той преисподней пара жуликов? Словно морской волной смыло те песчинки на дно небытия бесследно и безвозвратно. Крепко задело и Лазаря Филь-кенштейна, икона местной медицины сам заразился тифом, занесённым в город бойцами 11-й Красной армии, отступавшими под напором деникинцев. Казалось, что в том особняке и завершит он свой жизненный путь, но выходила больного не бросившая его Гертруда Карловна. Супругой ему не стала, а вот заботливой врачевательницей, сиделкой и умелой домоуправительницей преуспела. В свободное время, обычно с рассвета, пропадала она на рынках города: "толкучках" и "нахаловках", умело добывая лекарства да продукты питания, выменивая их на более-менее ценные вещи из дома. Деньги утратили ценность ещё в чёрные дни отречения императора и бегства господина Керенского, у большевиков до всего рук не доходило, гася болячки, они объявили военный коммунизм. То-то им доставалось от разгневанной Гертруды Карловны, когда перед ужином, гремя посудой на кухне, она не сдерживалась в выражениях, перемешивая крепкие эпитеты на русском с немецкой бранью. А уж вечерами, если завязывалась беседа, Лазарь Наумович выслушивал такие откровения, что скажи ему кто прежде, вряд ли сослуживице удалось долго задержаться под его началом в былые годы.

Фрондирующую публику профессор обходил стороной, не то чтобы терпеть подле себя. Власть монарха была для него святыней, а вот мадам Берг в былые времена, оказывается, на неё покушалась. И могла бы за свои убеждения и активные действия очутиться не раз за Уралом, в Сибири и ещё черт те где, не унеси они ноги со своей подругой, социал-демократкой Екатериной Дмитриевной Кусковой[68] из Саратова. Там и остался её первый и единственный сердечный избранник, открывать имя которого Лазарю Гертруда Карловна не посчитала нужным. А вот о своих дальнейших мытарствах вещала без сожалений и стеснения.

Идол её, Екатерина Кускова, личность незаурядная и закопёрщица во всех их начинаниях, таскала подругу за собой как на верёвочке, пока сама не угодила в тюрьму за распространение нелегальной литературы и выступления в подпольных кружках. Не стеснённая в средствах благодаря родословным родителям, всё ещё наивно лелеющих мечту вернуть заблудшую овечку на путь истинный, Гертруда бежала за границу, где познакомилась с Прокоповичем[69], Струве[70], Аксельродом[71] и с другими вождями русской социал-демократии, от перечисления имён которых всякий раз Лазарь Наумович, постанывая, крутился волчком на диване, жалуясь на тут же обостряющиеся головные боли. Однако, если Гертруда замолкала, то ненадолго, более всего её пленил земляк, саратовец Виктор Михайлович Чернов. О нём она могла вещать часами, не скрывая, что знала его лично. Основатель партии социал-революционеров, теоретик народного социализма, призывавший объединить крестьянство в тайные братства для защиты народных прав и мечтавший покрыть всю страну крепкой паутиной таких крестьянских организаций, чувствовалось, запал ей в душу не только своими идеями. Смущало её одно, признавалась она, Чернов, ещё в гимназии приобщившийся к достижениям демократической мысли — к творчеству Добролюбова и Чернышевского, после создания партии эсеров в 1902 году и, вступив в её ряды, стал активным сторонником террористических методов борьбы, обосновав тактику индивидуального террора в ряде творческих работ. Она, ярая противница кровопролития, готовая порвать с Черновым на этой почве и выехать из Женевы, решилась с несколькими единомышленниками хлопнуть дверью напоследок и, явившись в издательство газеты "Революционная Россия", бросила на стол редактора коллективное заявление. Этим бы дело могло и закончиться, но в коридорах нежданно-негаданно Гертруде встретился тот, которого, казалось, навсегда она потеряла в молодости. Это был тот, чьё имя Гертруда никогда не упоминала в своих исповедях Лазарю. Имя, казалось, навеки забытое.

С Григорием Гершуни[72] и Евгением Азефом[73], прибывшими из России, в кабинете редактора у окна стоял её Лев Верховцев!

— Так-так, — оживился всё это время дремавший на диване Лазарь Наумович и приподнял с нескрываемым интересом веки. — Лирики и романтизма ещё не звучало в ваших повествованиях. Ужель средь жестоких политических сражений присутствовали и подобные человеческие эмоции? Я ошеломлён и жажду слушать вас далее, любезная Гертруда Карловна.

Произнесён был впервые столь продолжительный изысканный монолог не без нескрываемого сарказма.

— Не грызлись же мы всё время! — сорвалось с губ вспыхнувшей рассказчицы, и она, замкнувшись, надолго смолкла.

Ей вспомнились те дни. Чувства, тлевшие искорками в сердцах давно расставшихся и потерявших друг друга, тогда, после встречи, обернулись пламенем, а после нескольких тайных свиданий пламя грозило разгореться в пожравший бы обоих костёр. Страсть, казалось, отодвинула дела партийные, обязательства и тревоги. Но Лев Соломонович Верховцев был членом Боевой организации партии и вскоре был схвачен жандармами после убийства министра внутренних дел Сипягина Степаном Балмашёвым[74]. Больше они не виделись. Балмашёв был повешен в Шлиссельбургской крепости[75] в майское светлое утро. Верховцев снова пропал без вести.

— И что ж ваш герой? — наконец отважился нарушить тягостное молчание Лазарь Наумович, скрывая истинное сочувствие за некоторой велеречивостью, испытывая нравственное неудобство и раскаяние после резкой фразы женщины, всегда державшей себя с ним в рамках и бескорыстно разделившей выпавшие невзгоды. — Он жив, надеюсь? Или его постигла участь многих ваших товарищей, бесславно сгинувших в тюрьмах и на каторге?

— Прекратите, — прошептала она, — прошу вас. Народ вспомнит их каждого поимённо. В историю борьбы за свободу их имена впишут навечно…

Но это была уже не та Гертруда Карловна, и голос её звучал неуверенно, тихо и невнятно подбирались слова, она не смела поднять глаз.

— Кто впишет?.. Босяки и люмпены?.. Бродяги и заплечных дел мастера, разграбившие имения, церкви и дворцы?.. Безграмотные крестьяне, ради которых сгинули ваши лучшие светлые умы?.. — Лазарь Наумович не думал юродствовать или упрекать; наслушавшись, он, будто причитая, рассуждал с самим собой. — Историю перепишут, переврут победители, имена праведников забудут, да и праведники ли они? Их обратят в заклятых врагов. О, боже! Всё, как по Библии, как учил Соломон!.. Что народ? Земли, мира, свободы обещанных они не получили и не обретут никогда. Живые авторитеты завладели всем, и это надолго, пока они у власти. Мы, запутавшиеся интеллигенты, лишь марионетки в их руках, жертвы в кровавых их игрищах…

Он смолк, словно очнувшись, поняв, что долго уже говорит с самим собой, Гертруда Карловна, отвернувшись в сторону, его не слушала, думая о своём.

— Плохо вам жилось с папенькой и маменькой в собственном родовом имении?.. Бросили вы их, растеряли товарищей, единственный друг мёртв…

— Мёртв? — подняла на него глаза Гертруда, словно очнувшись от сна. — Я вам этого не говорила.

— Как?

— Он в нашем городе.

— Как?.. Лев?.. Я отказываюсь понимать.

— Если не возражаете, я могу вас с ним познакомить в ближайшие дни.

— Увольте. Увольте, любезная Гертруда Карловна!

— Он даже не калека. Жив, здоров.

— После всего… После того как вы так откровенно раскрылись… Право, вы меня… Право, я не готов. Да и есть ли нужда?

— Нужда есть, — кисло усмехнулась она. — Кстати, он как раз и опровергнет все эпитафии, которые вы только что расточали по душу некоторых товарищей.

Лазарь Наумович в недоумении не смел прервать изменившуюся в лице собеседницу, его глазки метались в гневе, ведь ей не поверили.

— Не вызваны ли ваши исповедальные речи, голубушка, как раз этими обстоятельствами? Если вы так убеждены, то, позвольте узнать какими?

— Я встретила его совершенно случайно в военном комиссариате, куда заглянула проведать знакомую… — не слушала она его.

— В комиссариате?

— Я не сразу его узнала…

— Неудивительно.

— Он тоже прошёл мимо. Простите, но я так выгляжу!

— Все мы…

— Да-да. Он меня окликнул без всякой надежды.

— И что же он? Как он уцелел?

— Он позвал меня… Гражданка, да-да, гражданка, так позвал он меня.

— Вы вся дрожите. Успокойтесь.

Она поднесла платочек к набухшим глазам.

— И что же он? Как представился? Кем?

— Мы где-то присели… Он расспрашивал… Он при нынешней власти. А когда узнал про наше бедственное положение… Лазарь Наумович, простите, но я вынесла из вашего дома всё, что можно было продать или обменять…

— Я знаю.

— Он обещал нам помочь.

— Нам?

— Только не отказывайтесь, ради бога!

— Что вам моё согласие?.. Умрём с голоду… Я всё понимаю…

Они замолкли оба, выговорившись сполна и будто успокоившись, хотя оба понимали, что главное впереди.

Так Лев Соломонович Верховцев был приглашён в тот самый мрачный особняк, про который обыватели плели несусветные небылицы.

IV

"Он не жилец, — с порога поймав мутный взгляд Лазаря, решил для себя Верховцев. — Гертруда была права. Случись что с ним, когда в городе полно тифозных и больных красногвардейцев и негде их разместить, власти мигом приберут особняк под свои нужды и тогда… — Он не смог подавить тяжёлого вздоха. — Действовать надо безотлагательно".

Коснувшись двумя пальцами козырька кожаной фуражки, Верховцев почтительно кивнул больному, приподнявшемуся на локте с заметным усилием:

— Смею представиться. Верховцев. Лев Соломонович.

Повернувшись к Гертруде, изобразил улыбку:

— Надеюсь, ждали.

— Да-да.

Он шагнул к ней, сняв фуражку, потянулся губами к её руке:

— Прибыл в ваше распоряжение.

— Ну уж так и в распоряжение… — изобразив смущение, та включилась в игру. — В гости, в гости! Мы вас, признаться, заждались.

— Дела, Гертруда Карловна. Куда нам без них. Впрочем, — Верховцев мельком глянул на часы, вскинув руку, — я вроде как было велено… — И обвёл обиталище больного внимательным взглядом.

— Проходите, Лев Соломонович, присаживайтесь. — Отступив к столу, тронула она спинку стула, развернув его к больному. — Мы так рады! Чаю?

— Не суетитесь, любезная Гертруда Карловна. — Он протянул ей увесистый свёрток и, по-хозяйски усевшись, аккуратно пристроил фуражку рядышком на столе звёздочкой к больному. — Тут вот, — небрежно махнул ладошкой, приоткрывая содержимое подарка, ещё покоившегося в руках женщины, — разберётесь… скромненькое наше, солдатское…

По холодному, давно нетопленному помещению поплыл дурманящий аромат копчёной ветчины, ослепила солнечной корочкой половинка головки сыра и ещё всякая разность забытых сладостей ударила по глазам и в ноздри, отчего бедолага на койке, вытянув шею и напрягшись, некоторое время сумел продержаться на локте, но закашлялся и упал на подушку, едва выдавив из себя:

— Вы, значит, кхе, кхе, и есть тот самый…

— Тот-тот.

— Наш, кхе, кхе, спаситель.

— Ну что вы. Ваш спаситель вот, — Верховцев проводил глазами Гертруду, уносящую драгоценный свёрток на кухню, — милая эта целительница.

— Чтоб я без неё…

— Вам посчастливилось.

— А вы, значит?..

— А я постараюсь, чем могу.

— Мы вам, кхе, кхе, так благодарны.

И он надолго задохнулся в кашле.

Гертруда или не слышала на кухне, или задержалась с подносами, и Верховцев решил действовать самостоятельно.

— Не благодарите. Мне, не скрою, небезразлична Гертруда Карловна, но известны также и ваши отношения к ней. И слава богу. Вы нашли друг друга, пример тому — она не бросила вас в столь тяжкие времена и теперь не отходит от вас ни на час. Вы сделали для неё больше, чем смог сделать я. Уверен, она ценит это и, наверное, вас любит…

— Молодой человек… — попытался возразить смутившийся Лазарь.

— Выслушайте меня и будьте благоразумны. Я спасу вас обоих, если не возражаете, но придётся соблюсти некоторые формальности.

— Ради бога, мы готовы на всё.

— Простите, но это касается, я бы сказал, некоторых ваших личных отношений с Гертрудой Карловной. Сугубо личных, я бы осмелился сказать.

— Я на всё готов. Вы же видите, мы в тупике оба. — Он закашлялся. — Этот чёртов кашель меня доконает. Невозможно дышать, жить, кхе, кхе, не хочется… Это последствия той страшной, перенесённой болезни. Я неделю, понимаете, неделю, был в беспамятстве! Как ей удалось? Мой возраст… А она меня вытащила… Но я был в могиле… Я чувствовал смрадный запах смерти и всё ещё никак не избавлюсь от того страшного ощущения…

— Мне позвать Гертруду?

— Нет-нет… Ни в коем случае…

— Вам плохо.

— Мне получше. Ваш приход, как глоток свежего воздуха… глоток жизни… Как там… на солнышке?

— Увы. Холодновато. — Верховцев поглядывал на дверь, где пропала, переигрывая комедию, сообщница, та или забылась, занятая принесёнными им продуктами, или сознательно не думала появляться слишком скоро. — И солнца никакого.

— Я ей обязан всем, — поймал его взгляд Лазарь Наумович. — И прежде всего этими мгновениями жизни. Право, не уверен, удастся ли мне окончательно выбраться. — Он сорвал верх укрывавшего его одеяла, попробовал отшвырнуть, но силы оставили его. — Вот видите?

— Всё будет хорошо.

— Я замучился. Как врач, я себя давно похоронил… и похоронен был бы в действительности, не будь рядом её. Это просто чудо, что ей удалось вытащить мертвеца с того света!

Он повторялся, похоже, начиналась истерика.

— А теперь, — резко перебивая его, приподнялся со стула Верховцев, — чтобы окончательно, как вы выразились, вернуться в активную жизнь, вам, любезный Лазарь Наумович, надо слушаться меня!

— Что?

— Вам надо жениться!

— Что?! Как вы сказали?

— Да-да! Вы не ослышались, и я не шучу.

— Позвольте, но это просто!.. Вы издеваетесь надо мной?

— Вам следует официально зарегистрировать ваши отношения с Гертрудой Карловной! — чётко и жёстко произнёс Верховцев так, что приподнявшийся на локоть старик застыл в изумлении. — Стать мужем и женой!

— Но… Вы… Так шутить над нами?!

— Она согласна. Я ей объяснил. Это единственный выход, чтобы спасти и вас, и ваш дом, и ваше будущее от неминуемой гибели в той ситуации, куда вас загнала обоих сволочная обстановка в городе. Голод и тифозный мор свирепствуют.

— Но…

— Она всё поняла. Брак образует обязательства, без которых моё желание спасти вас — пустой звук.

— Объясните…

— Ваше спасение не только в Гертруде Карловне, которая сделала для вас всё, что могла и что было в её силах, но теперь ваше будущее, как, впрочем, и её, — в этом доме. — Верховцев обвёл руками стены вокруг себя. — Лишь стань вы мужем и женой, особняк превратится в вашу общую собственность… И в ваше спасение…

— Я не совсем вас понимаю… Каким образом?

— В случае вашей, простите, смерти, о которой вы так чувственно распинались, поддавшись низменным страстям, — Верховцев постарался не жалеть старика, подбирая выражения пообидней и пожёстче, — смирившись, не желая мыслить прагматично, всё вами нажитое и созданное рухнет в тартарары, всё перейдёт в собственность государства. Наследников у вас нет?

— Нет…

— Гертруда Карловна вытащила вас с того света, но никаких прав на особняк не имеет.

Лазарь Наумович лишь закашлялся на его злые слова, сказанные с явной укоризной.

— Но как порядочная женщина она и не предпринимает какие-либо меры, чтобы на это претендовать. Она же сама не предлагала вам руки?

— Ну что вы… разве она позволит. Но я был бы счастлив.

— Гертруда Карловна никаких прав на дом не имеет, — безжалостно вбивал своё потерявшемуся бедолаге Верховцев, — и, следовательно, будет выдворена властями на улицу.

Он выдержал паузу, потянулся за портсигаром, но, глянув назад и увидев застывшую на пороге с подносом предмет их диалога, решительно поспешил с заключением.

— Впрочем, власти уже положили глаз на ваш особняк. Им негде разместить больных красноармейцев. Госпиталь переполнен. Для этих нужд используются любые мало-мальски пригодные помещения. А здесь, извините, пустует настоящий дворец. — Он всё же вытянул папироску и задымил. — Я слышал по своим каналам, что решение такое уже готовится.

— Позвольте, но это же откровенное грабительство, надругательство над!.. — Лазарь задохнулся от негодования и кашля.

— Гертруда Карловна — в некотором роде врач, как мне известно, — не слушая его, невозмутимо продолжил Верховцев. — С моей помощью она, став вашей женой и совладелицей дома, сможет воспрепятствовать такому решению. Я полагаю, вы сознаёте, что погорячились с упрёками в адрес бесправия властей, во всяком случае, ничего подобного я не слышал и не подозреваю вас в контрреволюционных высказываниях или настроении. — Он затянулся поглубже и выпустил облачко дыма в сторону больного. — Я повторяю, что берусь помочь Гертруде Карловне возглавить временный госпиталь в вашем особняке, оставив за вами одну-две комнаты, плюс вы будете обеспечены бесплатными лекарствами и продуктами питания наравне с выздоравливающими бойцами. Обещаю, тифозные сюда не попадут.

— Это был бы прекрасный выход, Лазарь Наумович. — Поставив поднос на стол, Гертруда наклонилась над больным.

— Ну а ваш брак, в конце концов, лишь пустая формальность, — гася папироску и откупоривая бутылку вина, продолжил Верховцев. — В любое время вы вправе оба его расторгнуть. Впрочем, решайте. — Он плеснул вина в стакан и выпил.

— Любезная Гертруда Карловна, голубушка, я не нахожу слов, — закашлялся Лазарь. — Вы-то как? Я не ослышался? Добрая душа, вы снова протягиваете мне руку…

— Лазарь Наумович, дорогой, куда же я без вас.

Он целовал ей руки и плакал…

Этой умилительной сценой именно так и закончилось их первое свидание и первый разговор. Всё именно так и закончилось, так всё теперь вспоминалось Верховцеву.

Хоронясь за раскидистым деревом на берегу, он то и дело вскидывал глаза на особняк, однако занавесь на правом крайнем окне второго этажа не двигалась с места.

"Вдовушка, конечно, дома, но не одна, — досадовал он. — Роман её с воякой явно затянулся. Надо что-то предпринимать и поумерить её страсть. А жаль, любой разрыв в их отношениях — ущерб делу. Как-никак, а информацию от любовника Гертруда черпает с завидной регулярностью. Балбес, подвыпив, ничего не подозревая, выдаёт такие секреты, что в Царицыне не нарадуются на незаменимого источника, и в Саратове довольны. Что ж, придётся пока мириться с её вспыхнувшими сердечными чувствами. — Он чертыхнулся, щелчком забросил окурок в воду. — Уж не ревную ли я?"

С тех пор как брак Гертруды Карловны с Филькенштейном был оформлен соответствующим образом и она возглавила небольшой медперсонал организованного в особняке своеобразного госпиталя, условия существования их обоих заметно улучшились, и здоровье больного пошло на поправку, будто в его гаснущем организме зажглась искра, вселяющая надежду на оптимистическое будущее. Ранней весной, чуть потеплело, Лазаря Наумовича, несмотря на обманчивую погоду, поутру даже начали вывозить в коляске на берег Кутума подышать свежим воздухом. Поручено это было молоденькой бестолковой девчушке, следившей по дому и за другими делами. Раззява не доглядела, и старика продуло изрядно, из-за чего он на глазах спёкся и умер за две недели. С тех пор Лев Соломонович, однажды задержавшись допоздна, заночевал в особняке — в городе после захода солнца и с наганом за пазухой ходить было небезопасно. Ночёвки те затянулись, само собой, вспомнилось былое, недолюбившееся. Лев Соломонович, как всегда, очухался от вспыхнувшего дурмана первым, — конспиративная явка была нужнее. Не сразу разобралась в причине редких его посещений Гертруда, но Верховцев помог, объяснился, напомнив об их общих обязанностях, однако, когда он на время подселил в особняк сбежавшего из Саратова Платона Сивко, здорового видного мужика, то ли с дуру, то ли в отместку, она затащила на себя квартиранта после шапочного знакомства. Платон, блюдя субординацию и зная, что от Льва Соломоновича всё равно ничего не утаить, на следующий же день во всём признался Верховцеву и скоро был переселён в общежитие к несемейным чекистам. Гертруда, мудрая женщина, помалкивала, вида не подавала, догадывалась, чем вызвана такая немилость. Лев Соломонович, если и наведывался теперь, то лишь по делам, не задерживаясь и ни о чём не намекая. А вскоре от него начали поступать ей конкретные задания: с кем встретиться, кого приютить на время, что попытаться узнать… Ради этого она была устроена на службу в исполком после того, как госпиталь прекратил существование и особняку был возвращён прежний статус жилого частного владения. От Лазаря Наумовича ей остались новая фамилия — Филькенштейн да приблудная его губительница — девка Верка Сидорова, припадавшая на одну ногу с рождения, но по-прежнему следившая за порядком в доме и угождавшая жильцам, на два-три дня присылаемым Верховцевым.

Вот на неё и надеялся Лев Соломонович, стоя под деревом, нервничая и поглядывая на часы. Записку для Гертруды о возможном прибытии на ночлег особого гостя он давно уже написал, оставалось лишь передать её девке. Та, хоть и изображала дурочку, а догадывалась, кто главный, и побаивалась Льва Соломоновича пуще своей строптивой хозяйки. А вот Гертруда Карловна, подмечал Верховцев, закусила удила, преобразилась, заведя шашни с тем самым чиновником из военного комиссариата, вот поэтому занавеска на окошке второго этажа и повисла, словно парус на яхте при полном штиле. Значило это одно — входить в дом опасно, внутри чужак.

Подобное уже случалось. Ошарашенный тайным предупреждением впервые, Верховцев не отказал себе в удовольствии отследить чужака и взъерепенился, узнав вояку из комиссариата, но его утихомирили сверху, — сведения, вытягиваемые Гертрудой у пьяного забулдыги в постели, были ценнее его необузданных чувств. Гертруда ждала его реакции, а потом догадалась, что выиграла затеянную игру. Для тех, кому они подчинялись оба, она перестала быть пешкой, и теперь уже сама могла диктовать свою волю Верховцеву, хотя чуяла — долго это не протянется, Лев не тот, кто так просто сдаёт позиции.

Мудрая женщина не ошибалась, Верховцев, недолго переживал проигрыш; перемалывая допущенные промахи, он оценил по достоинству тщательно скрываемые от него способности бывшей любовницы, однако даже малейшей мысли уступать ей не мелькнуло в его сознании. Он затаился и ждал её ошибки.

Когда же всё-таки распахнулась калитка и прислуга, провожаемая дворовым псом и помахивая пустой сумкой, появилась у дома, передать записку ей не составило труда. Объяснять что-либо не было нужды, он лишь прижал палец к своим губам и надвинул брови. Времени было потеряно достаточно. Льву Соломоновичу следовало спешить в контору.

V

За стеной били. Поспешая от дежурки по тёмному пустому коридору, Верховцев ясно различал глухие, время от времени повторяющиеся крики вперемешку со стонами и матом, пока не прихлопнул дверь кабинета.

— Спрашивали тебя, — вместо приветствия хмуро, не отрывая голого черепа от бумаг, буркнул Ксинафонтов, сосед по столу напротив.

— Луговой?

— Осинский, — поморщился тот, кивнул на дверь начальника и, опережая сунувшегося было к ней Верховцева, зло добавил: — У руководства он. Куревом не богат?

— А вы что так? — протянул раскрытый портсигар Верховцев. — Что-то у вас всё?..

— С утра катавасия! — крякнув, поднялся лысый здоровяк, поводил затёкшими могучими плечами, задымил папироску от поднесённой спички. — Наш балбес из новеньких… Как его? Хвостов!

— Чернохвостов.

— Вот-вот. Этот Чёртов хвост чуть ли не всю команду с парохода в контору приволок. И подранка малого сюда же вместо больницы. Такой трезвон подняли! Уж не знаю, спасут ли врачи, крови много потерял, пока туда-сюда.

— Это кто же? Не из заводских парнишка?

— Он самый. Голова напрочь!

— Простите, Игнат Ильич, прострелили?

— Какой там. Сам себе голову чуть не снёс. Свалился по трапу и об железяку шарахнулся.

— Но вы сказали…

— Ничего я не говорил. Застреленного или застрелившегося… А, чёрт! В общем, труп нашли уже в каюте капитана. В шкафу. Вроде как припрятанный. Канючился, канючился с ним этот Чёртов хвост, не отматери его сам Михалыч, припёр бы и его в контору. — Ксинафонтов закинул лапу за лысину и завозил ею, словно в поисках волос. — Это что же за пополнение? Скажи мне, Соломоныч! Наработаем мы с ними!

Верховцев смолчал, с нескрываемой иронией разглядывая чудаковатого здоровяка. В свободное время по вечерам тот во дворе конторы под шутки и прибаутки сотрудников баловался двухпудовыми гирями. Говорили, что он из циркачей, выступал на арене борцом и гирями публику потешал, а потом пристроился в артель к портовым грузчикам, прослыл среди них "ломом подпоясанным". После революции помогал большевикам громить промыслы рыбопромышленников, а после охранял то, что уцелело. Лишь красные завладели властью, за бандами белых гонялся, после Гражданской в чека оказался как-то само собой. На ликвидацию объявлявшихся в сёлах банд Луговой, председатель ЧК, без него не отправлялся. Кем тот при нём значился — ординарцем, помощником, курьером, как Верховцев при Осинском, никто не знал и не интересовался. Уважали Ксинафонтова, почти как старого большевика Матвея Федякина. Но тот пережил всех бывших до него начальников, рассказывал молодёжи о самом Мироныче, с Кировым знался близко, поэтому пользовался большим авторитетом. Скрипел, скрипел старый, но не гнулся, в пример многим, да загремел внезапно в больницу, а туда только угоди. За доброе слово его любили, умел старик влезть в душу пуще любого комиссара, понимал каждого, кто обращался. Даже струсившего в первой перестрелке отстаивал перед начальством, находил причины и не гнушался ручаться собственной головой. А перед Ксинафонтовым, амбалом волжским, не преклоняться было нельзя из-за другого веского аргумента, у него кулак такой, что… а скольких он из своего маузера укокошил без суда и следствия… Тогда и до Атарбекова их не считали, да и судов никаких не было. Боялись Ксинафонтова, тут про уважение — всё пустое. Лугового тот только признавал и слушался, а бумаг, что ему подсовывал Осинский — за ним формально числился в подчинении агент ГПУ Игнат Ксинафонтов, — терпеть не мог. "Засоряют они мозги, — в минуты особого негодования откровенничал он с Верховцевым, — вот раньше было время, раз-два — и к стенке; не разводили возни с врагами революции и порядка было больше. По улице, бывало, идёшь с маузером, от тебя в подворотни прячутся, а теперь что? Советская власть на дворе, а в деревнях недобитая мразь в банды организуется! Ты же на каждого из них, уже пойманного с винтарём, кучу бумаг строчи. Потеха, а не борьба!"

Эта его "потеха" застряла в мозгах у многих, Осинский, как заместитель председателя по политической части, даже на одном из политзанятий раскричался по этому поводу, разлагает, мол, молодёжь то слово; начинается, мол, с него, вредоносного, а закончиться может скрытым врагом, да ещё в чека. И что же? Выслушал комиссар сам кучу назиданий от Лугового. Тот много прощал Игнату Ильичу, так и обращался к нему по имени и отчеству. То ли возраст уважал, потому как сам был вдвое моложе, то ли заслуги прежние, а может, на то и другие были причины. В общем, пытавшемуся до глубины разобраться во всех их взаимоотношениях Верховцеву было над чем подумать. Подходы к каждому в конторе он искал, но давалось непросто, чекист, что молодой, что с бородой, — народ ушлый, цепляется за всякое ненароком обронённое слово. Уши у них и глаза опасней нагана. Поглядывая на замолчавшего Ксинафонтова, Верховцев размышлял, как того расшевелить на продолжение. Наговорив столько слов, которых от него и за весь день было не услыхать, тот примостился у окна, докуривая папироску. Пускал дым в форточку и что-то додумывал. Прерывать его мыслительный процесс Верховцев опасался, боялся насторожить лишним вопросом, тот, по его мнению, сам должен был подвести черту сказанному.

— Нет, толку от этого Чёртого хвоста не дождёмся, — наконец покачал головой Ксинафонтов, скомкал окурок и зашвырнул его во двор. — Он ещё нам такого натворит от чрезмерного усердия, что взвоет и сам Михалыч. Кстати, кто его к нам рекомендовал, Соломоныч?

— Это вы уж у Марка Эдуардовича поинтересуйтесь сами, раз приспичило, — съехидничал Верховцев. — А что, собственно, непотребного совершено, Игнат Ильич? Товарища Чернохвостова обвинить просто, но он впервые оказался в чрезвычайной ситуации. Кто бы из нашего необстрелянного оперативного состава действовал иначе? Назовите. Вы вот опытный, нюхавший пороху во многих схватках с врагами…

— Меня ровнять с сопляками негоже! — сжал кулачища Ксинафонтов.

— А я бы, уважаемый Игнат Ильич, на вашем месте задумался. И крепко задумался.

— Уж не поучения ли старика Федякина я слышу? — брызнул слюнями тот. — Бегали по поручениям товарища Осинского с портфелем под мышкой и продолжайте себе. Стратег нашёлся!

Как и кулаки, грубая бесцеремонность Ксинафонтова была известна, поэтому Верховцев даже не вспылил.

— А вы всё же задумайтесь. Ленин всегда утверждал: кадры — решающий фактор в борьбе за светлое будущее, кадры решают всё. Надеюсь, товарищу Ленину вы противоречить не станете?

— Поучи меня!

— Я не прав?

— Глупый вопрос.

— Позвольте! Я в подчинении начальника особого отдела, как и вы, Игнат Ильич, и не бегаю, как вы изволили выразиться, а исполняю приказы. А Марк Эдуардович занимается вопросами повышения политической зрелости среди наших сотрудников! Это не менее важно, нежели с шашкой за бандитами гоняться. Что-то их не убавляется! Шашкой да пулей врага не сломить. Головы их, сознание — вот главный наш фронт. Непонимание момента или пренебрежение — признак вредный в наших рядах. Признак, я бы сказал…

— Ну, перебрал, перебрал… С кем не бывает. Чего ты завёлся, Соломоныч? Не знаешь меня? В горячке чего не вылетит… — Ксинафонтов закраснел физиономией, извиняться или каяться было не в его правилах. Притёртый к стенке, он ещё более злился.

А Верховцев продолжал, добиваясь своего:

— Никто не учил, не инструктировал Чернохвостова, как правильно поступать. Он ищет на пароходе неизвестное лицо, обрати внимание, — не известное никому, лишь приметы, а обнаруживает спрятанный труп. Чей? Кто убил? И никто ничего не знает…

— Ну это уж ты передёргиваешь, Соломоныч. Михалычу-то, верно, известно кого встретить было надо. Сколько готовились!

— Вам это сам Луговой сообщить изволил?

— Ну почему… Нет, конечно. Да я, ты знаешь, в этой операции и не задействован.

— А с чего ж вы взяли?

— Предполагаю. А как же председателю чека и не знать! Это от нас — молчок. И понятно. Важная персона. Сказано, его и пальцем не трогать, лишь сопроводить и наблюдение установить. Да что ты меня пытаешь, Соломоныч, ей-богу! Думаю, и Осинский не ведает.

— Ну так встретили или нет?

— Мне неведомо. Тут другая закавыка подвернулась. Михалыч с Осинским её распутывают.

— Час от часу не легче…

— Капитан парохода божится, что убитого в его каюте толком не знает. Чёртов хвост старика мутузил, мутузил на пароходе, до беспамятства довёл, валерьянкой еле отходили. Теперь Михалыч с Осинским бьются.

— Но как не знать? Чужак откуда? Куда свой механик с парохода подевался?

— Ты мне этих вопросов не сыпь. Капитан из наших, местных, а вот механик был то ли самарский родом, то ли саратовский и к тому запьянчуга. Вот он где-то на пристани там и канул. Напился, видать, и домой потянуло заглянуть. Он и загулял. А где искать? Пароход ждать не может. Подсунули капитану чужака, а тот вроде как и дела своего не знает. Шатался по палубе, а капитан за него вкалывал.

— А застрелил его кто? И почему?

— Ты не в себе, Соломоныч! Кабы кто знал, наши начальнички сейчас не тормошили бы старика. Только сомневаюсь, будет ли толк. Капитан ещё на пароходе от пинков чуть концы не отдал, и теперь врач из кабинета Михалыча не выходит.

— Большие неприятности ждут Якова Михалыча, если вдруг капитан приставится.

— Луговой сам едва Чёртого этого хвоста в расход не отправил. Арестовать приказал, но одумался, Осинский его отговорил. Пользы-то никакой. Отпустил.

— И где ж он теперь?

— А ты не слышал, когда по коридору проходил?

— Шум вроде какой-то.

— Шум?.. Выколачивает Чёртов хвост из команды признания. Отрабатывает.

— И тех забьёт.

— А шут с ними. Может, что-нибудь и добудет.

— Наговорят, чего и не было.

— Ну уж тут, как говорится… — развёл лапы Ксинафонтов.

Дверь распахнулась. Влетев с распахнутым воротом, Осинский, не говоря ни слова, пронёсся в свой кабинет, но, заметив Верховцева, приостановился на пороге:

— Зайдите, Лев Соломонович.

— Есть, — шагнул за ним тот.

— Вас что-то с утра…

— Виноват, Марк Эдуардович, задержался в порту. А потом переодеваться к себе забежал.

— Где задержались? В порту?

— Чернохвостов из начинающих? Решил проверить, подсказать…

— Подсказать? Это ж не ваше ли… Впрочем. Что теперь. Видели его?

— Не удалось.

— Натворил дел.

— Со мной тут мельком Игнат Ильич отчасти поделился…

— Я присаживаться не предлагаю, — перебил Осинский, низенький, юркий, как детская игрушка "волчок", он не стоял на месте, вечно куда-то спешил и теперь, нервно расхаживая вдоль стола, искоса бросал на Верховцева быстрые взгляды. — Вам, милейший, следует отправиться в губком партии.

Верховцев вскинул брови.

Подноготную своего начальника он изучил давно, с его же коротких высказываний в запальчивости — не в ладах с секретами, Осинский в гэпэу попал случайно, рекомендован губкомом, связь с партийцами не скрывал и не терял. В далёком дореволюционном прошлом — учитель мужской гимназии, арестант за чтение книжек марксистов в нелегальных кружках, комиссар на одном из кораблей Каспийской флотилии у Раскольникова[76], ранение, госпиталь и губком — вот и вся его дорожка до конторы чекистов. Кричал он всегда, даже вполне в спокойном состоянии, по-другому уже не мог, но теперь он был заметно возбуждён.

— Да-да, Лев Соломонович, в губком! Гость-то, которого ждали, кажется, прибыл, но мы его проворонили. Впрочем, ещё разбираться да разбираться! А вы поспешите. Я сейчас набросаю записку. Не дозвониться до губкома. Что уж там, не знаю.

Он так и не присел, нагнулся над столом и мигом настрочил пол-листа, свернув, сунул в конверт.

— К ответственному секретарю вряд ли попадёте, передайте товарищу Драчук Ольге Николаевне. Вы у неё бывали.

— Да-да. С вашими поручениями.

— Сообщите, что Луговой не смог дозвониться. Будет спрашивать — вам ничего не известно.

— Понял.

— Луговой объяснит всё сам. Это срочно.

— Я понял, — развернулся к дверям Верховцев.

— И ещё.

Верховцев замер.

— Вот вам адрес. — Осинский протянул ещё одну стремительно отписанную записку. — Эту женщину следует найти. Слышали, надеюсь, от Ксинафонтова — жена капитана?

— Так точно.

— Её и всех, кого застанете с ней, немедленно сюда!

— Заложники?

— В камеру, как доставите!

— Мне понадобится наряд.

— В вашем распоряжении любой свободный сотрудник.

— Надеюсь, без Игната Ильича?

— Избави бог! И не тащите их за собой в губком. На улице, на улице, где-нибудь за углом пусть вас подождут.

— Наших?

— Наших, наших, конечно, чёрт возьми! За капитаншей потом.

VI

Соблазн вскрыть допечатанный конверт и узнать содержимое текста был велик. Но делать это тут же, за дверью кабинета, было небезопасно. В коридоре — на ходу — тем более. На улице, когда с ним будут сотрудники, — уже поздно. Рисковать Верховцев не решился. Случись оплошность, не расхлебать неприятностей, а то и провала. А вдруг Осинский всё ещё его проверяет? Ранее, на первых днях, за ним это подмечалось, тот ещё был гимназист-морячок, хотя с виду и недотёпа-горлопан. Но его капканчики и ловушки Верховцев обходил, умиляясь наивности, для бывшего ушлого жандарма со стажем они не годились.

Нет, Осинский обломался, обвык, почуял в нём своего. К тому же что могло быть в той записке, сочинённой второпях? Всё или почти всё пересказано Верховцеву Ксинафонтовым. Игнат — мужик непосредственный, к интригам неспособный, привык маузером правду-матку добывать, враг не враг, с оружием пойман на месте, значит, к стенке без всяких тонкостей, каверз и домысливания. Между собой они общий язык быстро нашли, не терпит Игнат Ксинафонтов интеллигентиков, особенно из гимназистов, подыграть ему было нетрудно. Портовый грузчик, амбал он и есть амбал. А в записке, конечно, то же самое, что им говорено без умысла, только короче. Осинский, конечно, отписал Драчук, чтобы та проинформировала ответственного секретаря губкома, до которого товарищ Луговой дозвониться не смог, про чепе, происшедшее на пароходе. Времени-то сколько прошло! Прибыло — не прибыло из центра важное лицо в город, ещё неизвестно. Но там интересуются, наверное, ждут. К тому же труп чей-то нашли. Если механика — Верховцева невольно покорёжило — ужасно, конечно, но, с другой стороны, — труп есть труп, застрелил ли его кто, сам ли застрелился от отчаяния, угодив в засаду или в безвыходное положение, теперь неважно. Главное — унёс с собой на тот свет всё, что из него мог бы выбить тот же Чернохвостов.

В записке, рассуждал Верховцев, Осинский этого не напишет, да и знать не знает, там всё скромненько — работа, мол, проводится, и надо быть настороже. Никому до сих пор неизвестно, кем и с какой целью скрытно к ним в гэпэу или в губком направлен представитель центра. Чего и кого бояться, чего от него ждать?.. Луговой после чистки и ротации кадров, что устроил Дзержинский, без согласования с губкомом партии старается опрометчивых шагов, тем более неоправданных зверств, не допускать. Нос держит по ветру товарищ Луговой. Это с виду он моложав, а ведь с 1918 года член партии большевиков, участник штурма Зимнего, опыт приобрёл в Тюменской чека и в Московской успел поработать. Разнюхал о нём многое Верховцев, без ведома ответственного секретаря губкома контору новыми сотрудниками Луговой не укрепляет, а вот кое-кого прозевал, не знает, что чужаки всё же втёрлись. Уж больно тёмные личности, такие как Кукарекин или тот же держиморда Чернохвостов, просочиться смогли. Сам-то Верховцев почти вырос здесь — многие так считают; если и имел кто насчёт него смутные мыслишки, так это один уцелевший из первых чекистов большевик Федякин. Но старик ходил, следил за ним, разнюхивал, когда Сивко Осинскому был рекомендован, даже что-то успел нажужжать гимназисту-матросику, но обошлось, и теперь Федякин опасности не представляет, не выбраться ему с больничной койки. Интересовался Верховцев у врача, когда с передачкой навещал старика: от лёгких у того ничего не осталось, чахотка съела, последнего из идейных краснопёрых понесут на кладбищенский бугор под Интернационал со дня на день.

Верховцев сплюнул в угол, сунул конверт за пазуху, дёрнул дверь к Чернохвостову, отметив про себя, что ни криков, ни ругани изнутри не доносится. "Доконал команду, удалец, — подумалось ему, — этот обезбашенный и того что не было заставит выдумать".

Чернохвостов, до пояса раздетый, сидел к нему спиной на табурете посредине кабинета. Дымил папироской, плечи опущены, устал.

— Кого там несёт! — гаркнул, не оборачиваясь.

— А чего ж открыто? — Переступая порог, попытался разглядеть маячившее за его спиной ползающее окровавленное существо Верховцев. Существо то, конечно, в прошлом было человеком, но кровавая маска вместо лица, изодранные клочья одежды, грязь, лужа под ним — его, вероятно, приводили в чувство или того хуже, сам не сдержался, — внушали обратное; человеческого от бедняги осталось мало, четырёхконечное существо ещё способно было двигаться и, выкарабкавшись из-под своего мучителя, прохрипело Верховцеву:

— Товарищ, миленький…

Подскочивший сзади Кукарекин ударом сапога опрокинул его на спину и заставил замолчать.

— Лёха! Убьёшь, стервец! — рявкнул Чернохвостов, но поздно, распластавшееся тело не издало больше ни звука.

— Пароходские живучи, — хмыкнул Кукарекин, — дерьмо и в воде не тонет.

— Это что же за беспредел? — изобразил сталь в глазах Верховцев. — Товарищу Луговому известно, что вы здесь творите?

— А что мы творим, Лев Соломонович? — чертыхнувшись, развернулся к нему Чернохвостов и тяжело поднялся на ноги. — Известное дело, допрашиваем врагов народа.

— Физическое насилие запрещено.

— Только не для этих подонков.

— Вы превышаете полномочия.

— Зато налицо результат. Этот уже признал всё. И остальные, уверен, подтвердят.

— В чём он признался?

— А вот такие вопросы, товарищ Верховцев, прошу мне не задавать, — ощерился Чернохвостов. — У вас ко мне дело?

— Выделите мне двух сотрудников. Приказ товарища Лугового.

Чернохвостов оглядел своих, отдыхавших вдоль стен кабинета.

— Шнурков подойдёт?

Агент Шнурков, с засученными рукавами гимнастёрки, выдвинулся из-за спины Кукарекина.

— Нет. Отмывать надо, — покосился на его окровавленные кулаки Верховцев.

— Ну выбирайте сами, — хмыкнул Чернохвостов, — других вряд ли найдёте.

— Сивко! — позвал Верховцев стоящего с опущенной головой Платона. — И вот ты, рядом.

— Снегурцов! — окликнул за него Чернохвостов. — Поступаете оба во временное подчинение товарища Верховцева. Освободитесь — ко мне!

— До утра не ждите, — открывая дверь и пропуская вперёд агентов, буркнул Верховцев, его подташнивало; когда-то ему пришлось побывать в мертвецкой у экспертов-медиков, и тот невыносимый запах теперь преследовал его, пока он не глотнул свежего воздуха за воротами конторы.

— Привести одежду в порядок и подтянуться. — Опережая понурившихся агентов, Верховцев ускорил шаг. — Народ вокруг.

Толпу вывалившихся людей из дверей губкома и дружно принявшихся тут же на ступеньках курить и спорить, не слушая друг друга, он узрел издалека.

— Ну вот что, Платон Тарасович, и вы, товарищ Снегурцов. — Верховцев отыскал взглядом в глубине аллейки скамейку под чахлым деревцем. — Подождите меня на той лавочке. Отдохните от трудов тяжких. Я мигом.

Драчук заметила его первой, лишь он протиснулся на второй этаж. Она махнула ему рукой, подзывая, словно ждала его прихода и, окруженная толпой галдящих, ловко вывернулась ему навстречу.

— Тут поговорить не даду, — открыла она ключом пустой кабинет. — Проходите сюда, товарищ.

— У вас прямо настоящая ассамблея, — посетовал он, одёргивая куртку и поправляя сбившуюся фуражку на голове. — Едва протиснулся.

— Перерыв. Конференция. Засиделись делегаты. Со всех глубинок удалось выдернуть.

— Я, собственно…

— Ответственный секретарь с утра срочно выехал в один из районов.

— Что-нибудь случилось?

— Митингуют там… Не запланировано.

— Что-то серьёзное?

— Разберёмся, товарищ. С ним сотрудники милиции.

К вечеру будет. Но я немного в курсе. Встретили?

— Вот. Там всё. Марк Эдуардович приказал вручить вам, — спохватившись, выхватил пакет Верховцев.

Она тут же надорвала его, стремительно пробежала глазами строки, недоумённо уставилась на него, ткнулась в лист бумаги второй раз, обескураженно сняла очки с длинноватого отвислого носа, заметно портящего её и без того невыразительное лицо, произнесла:

— И это всё?

Верховцев пожал плечами.

— Но тут никакой ясности?..

Он сумел скрыть удовлетворение, что интуиция его не подвела, что он сам не так давно чудом уберегся от дьявольского искуса.

— Занимаются. Лично товарищ Луговой, — туманно начал он объяснять. — У вас в губкоме телефон не отвечает. Луговой звонил несколько раз.

— Он, должно быть, звонил ответственному секретарю. Но тот, если вернётся, то поздно к вечеру.

— Уверен, к тому часу всё прояснится.

— Может, Марк Эдуардович передавал что-то на словах?

— Никак нет.

— Весь день какой-то сегодня… — вздохнула она.

— Мне надо спешить, — вытянулся Верховцев и коснулся пальцами козырька.

— Да-да, товарищ, — выпуская его, отомкнула она дверь.

"Ни имени, ни фамилии, — морщился Верховцев, расталкивая толпящихся и пробиваясь к дверям. — Неужели она не помнит меня? У них все в товарищах ходят, пока жареный петух не клюнет. Тогда, наверное, и возвратится память"…

О неудавшемся дне и несбывшихся надеждах Верховцеву вспомнилось со злой иронией, когда ткнулся он с агентами в закрытые наглухо двери крепкого ещё добротного дома капитана Аркашина Николая Николаевича, как значилось в адресной записке, вручённой ему Осинским. Залаяла внутри изголодавшаяся собака, гремя цепью, а через некоторое время громкий визгливый женский голос из соседского двора остановил ломившихся в дверь Сивко и Снегурцова.

— Ну чего беситесь, шальные! Нет никого в доме. Увезли Дарью Ильиничну уже как два дня. И чего барабанят? Головы, что ли, нет? — вышла на улицу и сама грозная молодуха. — Ну чего надо? — сверкнула было она очами и смолкла, наткнувшись на хмурое лицо кожаного человека, явно начальника двух смутьянов.

— Куда увезли? — сдвинул Верховцев брови.

— В больницу… — опустила руки молодуха. — Куда ещё больных увозят…

— С чем?

— С тифом. С чем теперь-то ещё. А уж так не так, разберутся. Собаку вон, хожу кормлю. Тоже сдохнет.

— Тяжела хозяйка?

— Горела вся.

— И родни никого?

— Николай Николаевич в рейсе. Должен быть день на день возвратиться. Но на воде сами знаете как. Застал бы её живой.

— А где ж родня?

— Вдвоём они куковали. Вот в последний рейс она его и отпустила. Он уж и сам больной весь, но без парохода света белого не видит. Отпустила. А саму увезли… — Молодуха схватилась подолом за глаза. — Я приглядываю без её наказа, в горячке была, когда увозили. Ключи вот. — Она протянула связку. — Я туда боюсь ходить. Только во двор. К собаке.

— А ключи кто оставил?

— Так жила у Дарьи Ильиничны квартирантка, родственница не родственница, с ребёночком. А как хозяйку увезли, она ушла к знакомым.

— Что за знакомые? Фамилию называла?

— Фамилию?.. Нет. Из бывших учительниц вроде. Пожилая женщина. Софья Яковлевна, кажись.

— До революции ещё учительствовала? В женской гимназии?

— Да откуда ж мне знать? У Дарьи Ильиничны дома рояль или пианино — инструмент стоит, так она всё на нём играла и мальчика приучала. Слышала я, что мамаша успокаивала сыночка — у Софьи Яковлевны, мол, тоже есть инструмент.

— Какой от ворот? — принял Верховцев ключи.

— Вот, — ткнула молодуха.

— Держи, — высвободил он ключ и вручил ей. — Корми собаку. А мы завтра или на днях вернёмся. Посматривай тут. Чтоб никто не шастал. И запоминай. Если что, дашь знать.

— Да что ж я, городовой, что ли! — взвилась не стерпев та.

— Какой ещё городовой? Сдурела, баба!

— Охрану поставьте, раз надо.

— Сказал же, завтра сам буду.

— А мне, значит, до завтра не спать?

— Одна живёшь?

— Одна. А вы как угадали?

— По тебе видно. Тебе сторожа не надо. Если только от тебя кого сторожить, — хмыкнул Верховцев.

— Вам бы, мужикам, всё о своём, — осмелела та.

— Ну хватит, — пресёк Верховцев. — Ступай. — И, махнув рукой, позвал за собой агентов. — Я, кажется, предполагаю, кто эта Софья Яковлевна из бывшей женской гимназии, которая пригрела нужную нам дамочку с мальцом. Только надо будет уточнить у бывшего моего знакомого. Должен он знать, где она проживает.

Агенты, покуривая, наблюдавшие сцену переговоров командира и не без интереса разглядывавшие боевую молодуху, вытянулись, не дожидаясь команды.

— Снегурцов, вы всё-таки наведайтесь в ближайшие больницы. Их тут не так уж и много наберётся, — ткнул пальцем в грудь старшего Верховцев. — Выясните, что с женой капитана. Жива ли и, если жива, можно ли с ней работать. Я ясно объясняю?

— Так точно.

— Потом вернётесь к дому и подежурите до утра, пока вас не сменят. Соседке этой, говорунье, глаза не мыльте. Понятно?

— Так точно.

— Ну а мы с товарищем Сивко завершим наконец наши затянувшиеся поиски. Поплутать, конечно, придётся, но уверен, я вспомню тот дом.

И они разошлись на темневшей уже без единого фонаря пустой улице.

VII

Стук в дверь он едва различил. Увлёкся, засидевшись над рукописью под керосиновой лампой. Замешкавшись, смёл бумаги со стола, сунул их под матрац, спохватившись, выдрал, заметался по комнате и, наконец, смекнул: нашёл им место на полу под грязным ковриком у порога. Если пришли те, кого опасался, затопчут грязными сапогами коврик, а подымать его побрезгуют пачкаться. Что-то вроде довольной гримасы исказило его лицо. Когда он улыбался последний раз? Забыл. Испуг, владевший им всю эту суматоху, свалил на стул. Он медленно приходил в себя.

Словно прощаясь и досадуя, в дверь отбарабанили сильнее и громче. И он вздрогнул, вдруг отчётливо вспомнив тот стук — тайный знак из далёкого прошлого. Так умели стучать лишь десятка полтора человек из его знакомых. Но этого не могло быть, он точно знал — большинства в живых нет. Если и сумели спастись единицы, вестей от них не имелось. А значит, тот, за дверью, жив! Сумел уцелеть!

Дверь скрипнула под его рукой веселей, нежели шаркали подошвы заспешивших башмаков. Коснувшись крючка, словно одумавшись, одёрнул пальцы. И всё же, вопреки рассудку, произнёс:

— Кто?

— Исак Исаевич! Откройте. Это я.

Его узнали по голосу. Удивительно, он сам почти его забыл, не выходя на улицу, прячась в лачуге на окраине города и дожидаясь прихода соседки Нюрки, занимавшейся от безделья его незавидным хозяйством; если и разговаривал, то с Батоном, таким же доживавшим свой век котом, и с дворнягой, отзывавшейся на окрик "эй!", вечно пропадавшей со двора по ночам в поисках пропитания.

— Исак Исаевич! — решительнее позвал мужской голос, видно, на улице услышали его шаги.

Решившись, он толкнул дверь вперёд и едва не выронил лампу из рук — перед ним стоял тот, кого он давно похоронил в своей памяти.

— Корно!

— Исак Исаевич!

Ночной гость перешагнул порог и крепко обнял его; быть бы лампе на земле, не подхвати он ловко и её.

— Ты! Глебушка! Каким ветром?

— Уж и не думал. Барабаню, благо, соседей никого поблизости. Перебаламутил бы. Собрался уходить.

— Корно, дружок… Ты жив! Как я рад!

Приглядываясь в потёмках, один — улыбаясь во весь зубастый рот, второй — со слезами на впалых бледных щеках, они простояли, обнявшись, невесть сколько времени, теребя и поглаживая друг друга, словно не веря, что оба живы, пока гость, успокоившись первым, ни вымолвил:

— У меня там вещи. На улице. Исак Исаевич, вы позволите?

— Стыдись, Глебушка! Конечно. Ах, я старый дурак!

— Я быстренько.

— Вноси, вноси. Да что ж это? Один чемоданчик!

— Я — бедный странник, — отшутился гость. — Можно сказать, пилигрим.

— Располагайся. Вот сюда. — Хозяин пододвинул стул. — А я с перепугу… — Кинулся под коврик, выхватил бумаги, покружился, покружился, подыскивая им место и вернул на стол. — Вот. Пишу. И прячу для потомков. Пишу и прячу.

— От кого, Исак Исаевич? — Гость уже немоложавый, чувствовались в нём мужество, мощь испытавшего многое человека, интеллигентный, в пенсне и с бородкой клинышком, водрузил лампу на стол. — От кого? Нам ли с вами теперь что-то прятать? — Он помолчал, оглядывая комнату, поморщился от её убожества, твёрдо закончил: — И прятаться.

— Вот, — засуетился, потирая руки, хозяин, — здесь моё пристанище. Обрёл, так сказать, на старости лет. Но!.. Но не ропщу! — Петушась, он потянулся, встав на носки, но до глаз гостя было далеко; скис, изобразив подобие улыбки. — Угощать тебя, мой друг, нечем. Чаю если? Право, не знаю с чем. А ты раздевайся, раздевайся.

Мы сейчас что-нибудь придумаем. У меня там дровишки припрятаны на чёрный день. Печку раскочегарю, а пока присаживайся к столу. Я вот рядышком, на кровати пристроюсь. Ну?.. Как ты? Вижу, жив, здоров. А ведь здесь тебя похоронили. Я счастлив! Сколько лет прошло!..

— Ну прежде всего, Исак Исаевич, я давно уже не Корно. — Тесня бумаги и выкладывая на стол из расстёгнутого чемоданчика провизию, потёр бородку гость, снял пенсне, сунул, как мешавшую вещицу, в карман. — Сами понимаете, время, революция, война… впрочем, всё перечислять, до конца не добраться. Жизнь внесла коррективы. Зовите меня Глебом, как прежде, но теперь уже Романовичем. И фамилия моя Устинов, а не Кор-новский. Вот так. Ваш покорный слуга.

Заметив растерянность и недоумение в глазах старика, он усмехнулся, подмигнул заговорщицки:

— Впрочем, здесь кличьте, как вздумается, можете сразу и Корно, и Глебом.

— Глебушка…

— Пока мы вдвоём.

— Я уж по-прежнему.

— Не возражаю. Сообразим кипяточку. На столе вроде всё, чтобы поужинать. Я, признаться, нагулявшись у вас по городу, изрядно проголодался.

— У вас? Что я слышу!

Гость между тем скинул шляпу, лёгкое пальто; поискав глазами, бросил их на ящик, служивший хозяину чем-то вроде комода.

— Ты это зря, Глебушка. Зря. У меня к ночи сущая холодрыга.

— А мы разогреемся. — Выставил на стол бутылку коньяка гость.

— Коньяк! Неужели? Очарование! — старик задохнулся от аромата разливаемого прямо в чайные чашки напитка. — А мне ведь нельзя. Сердце. Приступ был.

— От сердца как раз верное средство, — поднял чашку гость и безапелляционно провозгласил тост: — За встречу!

Они выпили. Корновский, сразу опрокинув чашку и схватив первое, что подвернулось под руку, жадно начал закусывать; Исак Исаевич некоторое время принюхивался, закатив глаза, а прикоснувшись, уже мелкими глоточками пил, наслаждаясь.

— Да вы, право, гурман, Исак Исаевич. Раньше я не замечал.

— А были случаи? — не смутился старик, выбрав сыр, и нарезал его себе мелкими дольками.

— Да не скупитесь вы!

— Нет, милейший Глебушка, забыли мы как такую сладость кушать следует. Тут расточительность вредна. Тут аромат и вкус!..

— А это, значит, ваш манускрипт? — двумя пальцами подхватил листик рукописи с вороха бумаг Корновский и поднёс ближе к свету.

— Былое и думы… — гордо вскинул глаза Исак Исаевич, они у него величественно блеснули, коньяк или нахлынувшие чувства заискрились в них несвойственным огоньком.

— И с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю[77], — произнёс с ухмылкой Корновский и, бросив лист на ворох бумаг, полез за портсигаром. — Я закурю?

— Что ты спрашиваешь? Конечно, мой друг! В этой берлоге наконец-то появится хоть запах былой цивилизации. — Кинулся хозяин убирать листки со стола и ставя вместо пепельницы пустую жестяную банку из-под керосина. — Это всего лишь мои скромные наброски. Мысли, так сказать, о пережитом и не воплотившимся.

— Неисполненном?

— Старческие философствования, Глебушка.

— Крестьянский социализм? Былое и думы, как у Герцена, вы сказали?

— Правильнее, наверное, былые думы. И ты ведь тоже когда-то… Чем мы бредили… И это здесь есть, и новое. — Старик прижал бумаги к груди.

— Чернов?

— А как же без Виктора Михайловича? Он у нас тогда путеводной звездой значился. С саратовского "Летучего листка" начиналось, это уж потом, в столице, Андрюша Аргунов[78] в кружки всех объединил. "Земля и воля" — лозунг, сдвинувший сердца многих. "В борьбе обретёшь ты право своё!"[79] — это же зовёт на большие патриотические подвиги!

— За границу удрал ваш Виктор Михайлович, — сбросил пепел в банку Корновский и плеснул себе коньяку, видя, что старик ещё возится с рукописью, не находя ей места.

— Тут они все у меня, — наконец решил тот спрятать бумаги в один из ящичков шкафа у стены; последних слов гостя старик явно не расслышал и продолжал так же велеречиво: — И Ключевский[80], и Бердяев[81], и Ильин[82]. Да, непохожие, разные. Но что ни голос, то колокол! И те, которых ты, Глебушка, переносить не мог, с которыми в своих молодых метаниях вечно спорил. И те, которых почитал и на кого молился.

— Тени прошлого!

— Великие пророки!

— Рукопись-то вы правильно прячете. — Отхлебнул коньяк Корновский и затянулся папироской. — Не время сейчас, и вообще появится ли в ней надобность?

— Что-что?

— Сжечь бы её от греха. Я, правда, мельком глянул, но уловил из ваших зажигательных суждений. Не время. Поберегите себя.

— А кому я вреден, Глебушка? Кому дорога или будет помниться моя жизнь, мои мысли, вот и ты меня уже осуждаешь…

— Что вы, Исак Исаевич, и не думал. Но сейчас неопасно только с девушками под ручку в парках и то разденут и разуют или надругаются, если жизни не лишат. Как тут у вас по ночам? Шалит шпана?

— Дома горят на окраинах, — тут же согласился старик. — А ночью постреливают.

— Вот. И я к вам с большой опаской пробирался, — выложил Корновский перед собой на стол браунинг.

— Беда! — отшатнулся от него собеседник и долго не отводил глаз.

— А вашего Ключевского спасла не спасла, в общем, уберегла от позорной кончины смерть после неудачной операции. Не слышали, наверное. Он в политику, по правде сказать, особенно не лез, но мнение на всё имел своё и не боялся озвучивать. Это он заявил, что в двадцатый наш век угодил случайно, по ошибке судьбы, позабывшей убрать его вовремя. Умнейшая, светлая голова!

— Гигант! Вот я о нём тоже в своих писаниях высказался…

— А Бердяева забудьте, его уже арестовывали несколько раз.

— Николая Александровича? Он же был в Союзе освобождения? И приговаривался к ссылке в Сибирь ещё в тринадцатом году!

— Не идеализируйте, Исак Исаевич. Бердяев всё больше философствовал по поводу мировоззрения революционной интеллигенции и к ссылке той приговорён за антиклерикальную статью. Читали его "Гасителей духа"? Так, кажется, она называется, я уж и не помню. В общем, в защиту монахов.

— Ну что ж, — не сдавался старик. — Мысли и демократическая философия некоторых передовых священников тоже сыграли значительную роль. Я как раз об этом не забыл упомянуть в своём труде. И ничего удивительного в том, что господин Бердяев арестовывался чекистами, не нахожу. Полагаю, это делает ему честь.

— Выдворили его за границу после того, как сам Дзержинский учинил допрос и предупредил господина Бердяева, если станет упорствовать или попытается возвратиться нелегально, будет расстрелян без суда и следствия.

— Принял мучения… — сник Исак Исаевич, осторожно поставил чашку с недопитым коньяком на краешек стола. — Ну что же. От злого, но, наверное, истинного пророчества — суд вершит победитель — не уйти. Это закон, вынужден согласиться, но и против Божьих законов восставать находятся смельчаки!

— Ильин ваш, Иван Александрович, с позором изгнан. Отплыв пароходом с сотней подобных ему сотоварищей, уже в Штеттине, наверное, шастает, а может, и в Берлине. Зарабатывает на антикоммунистических митингах, — сам с собой, уже не с собеседником, мрачно рассуждал Корновский, роясь пальцами, подыскивая в закуске подходящий кусочек съестного, слегка запьянев, гость не церемонился. — Но он может доиграться до серьёзных неприятностей. Товарищ Дзержинский — послушная смертоносная игрушка в руках Сталина. Ильина уберут в два счёта, достанут и за границей, если не утихомирится.

— Ты так близок с ним, Глебушка? — сжался на стуле старик. — С ними?

— Они — победители, вы же сами только что изрекли, — не взглянув на собеседника, окутался дымом папиросы Корновский. — Обанкротившихся игроков гонят от игрального стола.

— Ты к ним несправедлив, Глебушка.

— Думайте, как хотите, а мы с вами пригубим ещё и расскажите о себе. — Отхлебнув из чашки, он закинул ногу на ногу и глубоко затянулся папироской. — Как Евгения? Что Угаров? Где они? Что случилось? Я проторчал за углом их дома не один час, надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо, но тщетно. Дом словно вымер. Она не в больнице? Где Угаров? Темнело, когда, потеряв терпение, я отправился искать вас.

— Жива Евгения…

— Писать мне она не могла… Некуда было писать. А весточку, записку со знакомыми?.. Не с кем!

— Дочка твоя жива, Глебушка. Правда, я её и сам не видел давно.

— Так что же?

— Пока жила с Угаровым, нужды не знала. Ребёночек у них. Мальчик. Уже большой, должно быть. — Старик запнулся, неуверенно глянул перед собой и тут же отвёл глаза.

— Продолжайте, не молчите, — махнул папироской Корновский.

— Но эти…

— Чекисты, хотели вы сказать? Можно. Я ж говорил, я для них свой.

— Для них?

— И для вас, Исак Исаевич, и для вас. Пусть это вас не волнует.

— А что ж ночью?.. Я, право, не знал, что думать…

— Не стоит беспокоиться. Так надо. Я тут у вас в городе неофициально. Чтоб зазря не будоражить местное начальство в гэпэу и власть.

— Вы?..

— Ну сколько нужно убеждать! — Корновский даже изобразил улыбку. — Для вас я прежний Глеб Корновский, если хотите. И никто более. Так что с Евгенией? То, что она расторгла брак с Угаровым, мне недавно стало известно. Собственно, этим, можно сказать, и объясняется мой визит сюда.

— Угарова инициатива! — вскинулся, опрокидывая посуду, старик. — Женечка была у меня. Бедняжка! Она думала обратиться к вам за помощью, коль уж вы сами ей рекомендовали его в женихи когда-то…

— Не совсем так.

— А я ей ничем не смог помочь.

— И что же?

— Они расстались, — смолк, но тут же вспыхнул старик. — Он бросил её в дикую пору с ребёнком на руках! Поступок непорядочного человека! Попросту выгнал из дома.

— Да-да… Это как раз тогда, когда Радек угодил в опалу впервые, — без эмоций, с пустыми глазами, буркнул Корновский, будто анализируя какие-то только ему известные события.

— Кто? Радек? При чём здесь Радек?

— Я был тогда с ним рядом.

— Вы с Радеком?

— А что вас так удивляет, Исак Исаевич? Радек сумел отвертеться, он в Коминтерне[83] и теперь не второе лицо.

— Я, право… У нас с газетами давно…

— Да что газеты?! Об этом никто никогда не напишет. Разве только тогда, когда открутят голову совсем!.. Мне с группой товарищей было поручено помогать Карлу Бернгардовичу организовывать восстание в декабре восемнадцатого года в Берлине. Но мы опоздали, сил и опыта не хватило. В январе девятнадцатого на Берлин были брошены правительственные войска, фрайкоров-цы. Это их Белое движение, сформированное из бойцов гвардейской кавалерийской стрелковой дивизии. Они были неудержимы. Силы неравны, арестовали лидеров восставших Карла Либкнехта и Розу Люксембург, тут же их подло убили без суда и следствия. Забили прикладами и застрелили те же сволочи из бойцов фрайкора. Разгром был полный. Радека схватили, и он оказался в Моабитской тюрьме, вы, конечно, ничего не слыхали об этом адском застенке, бежать оттуда не смог бы даже легендарный граф Монте-Кристо, но мы готовили побег. К счастью, обошлось, его освободили из-за недостаточности улик… мы старались…

— Кому же всё это известно?

— Вы удивительный человек, Исак Исаевич, — хмыкнул Корновский. — За такие разглагольствования я и сейчас могу лишиться головы от своих же друзей-товарищей.

— Вы доверяете мне такие секреты?

— Вам не поверят, даже если бы вы и решились. И потом, Исак Исаевич, вы неспособны на доносы. Нас столько связывает, и я вас так изучил!.. Вы — благородное сердце русской интеллигенции, не способное на подлости. Таких, как вы, единицы, если ещё уцелели.

— Я благодарю вас, Глеб Христофорович.

— Глеб Романович, — поправил, улыбнувшись, тот.

— Я благодарен за доверие. В наши времена это…

— Да полноте, Исак Исаевич, в этой дыре… К тому же вполне возможно, что тайное скоро может стать явью. Российский пролетариат активно поддерживал революцию у немцев в девятнадцатом, и сейчас наше правительство не скрывает этого. Я недавно из Германии, там ещё всё кипит, хотя тюрьмы переполнены недовольными, те, кто уцелел и на свободе, поражение врагу не простят и уже готовятся к новым сражениям. Немцы — народ упорный, я сумел убедиться, и, поверьте, они чем-то… наверное, неукротимым духом и стремлением к свободе, похожи на нас, русских. Мировой пролетариат тоже на их стороне. Всё ещё может развернуться в обратную сторону. Бумеранг, запущенный немецкими коммунистами в восемнадцатом, вернётся и ударит так, что звон отзовётся во многих странах…[84]

— Вы большевик?

— А как же!

— Вы изменились даже в политических воззрениях, Глеб Христофорович.

— Не бойтесь меня.

— Я старый человек. Чего и кого мне опасаться? Властям, со своими старорежимными философствованиями на краю империи я не причиню никакого вреда. И не мыслю об этом в своих трактатах, как вы выразились. Так, иронизирую от скуки над собственными незрелыми идиллиями. Финита ля комедия, да и только.

Они помолчали.

Корновский затушил окурок в банку, подкрутил лампу светлее. Язычок враз закоптил. Хозяин бросился ему помогать, устраняя копоть.

— Вот и наша жизнь стариковская, — запричитал он, — изменять своим принципам, взглядам опасно, мы если и вспыхнем на миг, то враз и закоптим, а там и потухнем…

— Ох, милый, добрый мой Исак Исаевич, — обнял его за плечи Корновский, — вы напоминаете мне древнего мудреца Диогена из той бочки. — Он обвёл комнату взглядом. — Закупорившись от происходящего в мире, продолжаете баловаться своими выдуманными истинами. Они убаюкивают вас, а жизнь ускользает вперёд. Давайте всё же поведайте лучше о себе. Как вы? Всё это время вы слушали меня. — Он снова плеснул в свою чашку коньяку. — Вас, вижу, тоже потрепало. Прячете, значит, листики? Упаковываете свою жизнь в бумагу и прячете. Грустно.

Он запрокинул чашку, выпив содержимое одним глотком, нараспев продекламировал:

— И нет отрады мне — и тихо предо мной

Встают два призрака младые.

Две тени малые, — две данные судьбой

Мне ангела во дни былые…[85]

Старик смахнул вдруг набежавшую нежданную слезу, стыдясь, отвернулся:

— Вареньку, жёнушку вашу, мы схоронили.

— Знаю. Сообщили с запозданием, да и не было меня в стране.

— Так и жила одна. Скончалась тихо. В забытье. От тифа. Как сознания лишилась, рассказывала София, за ней ходившая, так и сгорела. За гробом никого. Я, Софка, да ваша дочка Евгения.

— Где лежит?

— Я уж и не найду. Тогда тифозных каждый день пачками в землю клали. В одну яму порой. Но Женечка маму не позволила… Тут, Глебушка, такое было!.. Я сам-то своего дома лишился при пожаре. Вымерли все мои ближние, словно одной безжалостной косой подрезанные, а ночью дом подпалили, как прокажённое место. Думали, злодеи, что нет в живых никого. Я чудом выполз. Как спасся от огня, не помню. Приютила вот здесь, — он поклонился стенам, — родственница дальняя, Софа, чай нам подавала, когда у меня собирались, помните? Напевала под рояль "Розу чайную". Славный такой голосок. Забыли?

Корновский качнул головой, полез ковыряться в закуске.

— Конечно. Столько лет… Вы юношей тогда… глаза помню, у вас блистали, лицо от них светилось… В бой рвались… За волю, за правду, справедливость…

Корновский дожевал, откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

— А я вот здесь… Недавно навещали… из чека.

— Гэпэу.

— Да-да. С обыском.

— И что же? — лениво поднял веки Корновский, он начал дремать.

— А что у меня? Голые стены.

— Это они перед судом над эсерами всех бывших шерстили. Слышали о суде?

— Ну как же! Докатилось и до нас. По улицам митинговали. Про нашу дыру не забыли.

— Значит, вспомнили и про вас?

— Что взять со старика, который одной ногой за порогом. Для формы, конечно, всё перевернули, а я, как чуял — записки-то свои в собачьей конуре схоронил.

— Вот, значит, как. Зачищают они до последнего. Как велено было.

— Угаров постарался. Так я думаю.

— Угаров? Вадим!

— Он ведь власть большую имеет в губкоме. Поэтому, помня ваше прошлое, поспешил с Евгенией расторгнуть отношения. Про вас-то, конечно, достоверных сведений не имел. Прознает, где вам быть приходилось, за голову схватится. Это существо отвратительное!

— А внучок? Сашок где?

— С ней. Аркашина Дарья Ильинична их на квартиру пустила. Скучно ей одной. Муж-то плавает. Софья к ней бегает, а уж мне вести приносит.

— Я приехал, чтобы увидеться. Помочь. Возможно, нескоро теперь встретимся.

— Чем вы поможете? Угаров всё порешил. Если он ради вас и согласится, Женечка подлецу не простит.

— Вы полагаете? У меня хватит сил, чтобы сломать ему хребет, — сжал кулаки Корновский.

— Возможно, но этот негодяй, лишь вы уедете, отыграется на вашей дочери. А ребёнок? Что станет с ним?

— Александр… да-да, я о них не подумал.

— Спрятать бы обоих. Или увезите с собой.

— С собой не могу. А везти куда-то нет времени. Я не свободен собой распоряжаться. Завтра, послезавтра — срок. Меня ждут в другом месте.

— Советовать вам, Глеб Христофорович, не смею. Уж и не знаю. — Старик тронул чашку. — Может, коньяк помутил рассудок, уж не обижайтесь, только с Угаровым вам отношения лучше не усугублять. Как-нибудь его не трогать. Ужалит исподтишка гадкая змея. Не вас, так Женечку достанет или ребёночка.

— Так страшен?

— Послушайте старика. Не знаю как, кем вы в Москве или в Питере, только здесь своя власть. Советская, конечно… так называется, однако у Угарова хлеще личности в друзьях-товарищах.

— В гэпэу?

— Послушайте меня, Глебушка.

— Ладно. — Допив остатки и опрокинув содержимое в рот, Корновский вскинулся на ноги. — Утром на свежую голову разберёмся. А сейчас… — Он бросил взгляд на кровать.

— Укладывайся, укладывайся, Глебушка, я на полу устроюсь. Найдётся, что кинуть под спину, да и печку сейчас раскочегарю.

— Нет уж, увольте, Исак Исаевич, хозяина, хоть и положено слушаться, но я на стульях устроюсь, знаете ли, привык. Лишь бы не разъехались. — Он принялся собирать себе лежбище, невольно ударился о шкафчик на стене, потёр ушибленное плечо, грустно хмыкнул:

— А это бросьте. Опасно для вас. Не нужен теперь никому ваш "тяжких дум избыток"[86].

VIII

С трудом он всё же уложил длинноногое своё тело на нескольких разъезжающихся стульях; застеленный под спину тяжёлый тулуп, откуда-то принесённый Исаком Исаевичем, накрепко придавил их к полу. Но главного во всей той процедуре приготовления ко сну, успокаивал себя Глеб, он добился — улёгся удобно, теперь бы заснуть, и до рассвета глаза сами не откроются, уж очень он намучился за весь день. Обвёл взглядом из-под смыкающихся век вынужденное своё пристанище, словно прощаясь, и замер, наткнувшись на старинную в рамке под бронзу небольшую картину, висевшую над кроватью хозяина.

— Притушить лампу? — коснулся его груди, поправляя одеялку Исак Исаевич, проходя в коридор.

— Отчего ж, — задержал он его, всматриваясь в картину внимательней. — Пусть горит.

— Я вот только за дровишками сбегаю, протоплю часок и сам улягусь. Спите.

— А кто ж там на картине?

— Не узнаёшь, Глебушка?

— Занятная группа. С фотографии писано?

— Учудил когда-то. Лишь вы, мои любимые воспитанники, разлетелись по белому свету себя попытать, не удержался, упросил знакомого любителя изобразить на память. Фотографии-то не сберечь.

— Вы — в центре, прямо в ангельском окружении, с Варенькой моей и с Софьей. — Приподнялся на локте Глеб. — А наша буйная компания за вашими спинами: Маевский, Гурденко Костя и Бобрик.

— Лев не поспел.

— Льву тогда не до нас было. Он увлёкся одной дамочкой, с которой только пыль не сдувал.

— Молодость, — вздохнул Исак Исаевич, — пора великих надежд.

— И великих разочарований.

— Да уж, натерпеться пришлось и мне за своё чудачество.

— Вы это про что?

— Про картину эту, — горько усмехнулся старик. — Когда про некоторых из вас чека дозналась, заинтересовались и ей товарищи. Ты уже прости меня, Глебушка, просидел я у них не один день, пока про всех вас допытывались. А что я знал? Только сегодня вот и ясно мне, кем ты стал. Как сложилась судьба остальных, мне неведомо. По умершим, вот, скорблю. Тому ли учил?..

— Не корите себя, Исак Исаевич. Успокою я вас или нет, только и Толстой учил, и мудрецом сказано, что дьявол в той или иной мере присутствует в каждом из нас. Каждый из нас волен находить своё и выбирать.

— И соглашусь, и возразить хочется, — покачал головой старик. — Не учёл ты, Глебушка, обстоятельств, которые бывают выше нас и диктуют, а порой и управляют нами. Вот ведь в чём весь катаклизм природы человеческой сущности.

— Вы, помнится, воинствующего материализма всегда придерживались, а теперь, слышу, на волю всевышнюю ссылаетесь или к фатализму клониться стали?

— Хватит, хватит, Глебушка, на сегодня, — засуетился старик. — Не то заговоримся снова и забуду я про печку. Замёрзнем ночью оба. Да и поздно уже.

— Простите.

— Это всё я, старый. — Засеменил хозяин в коридор, загремел в темноте чем-то сбитым, захлопнул за собой дверь во двор.

"Утомил я Исака, — забывшись, Глеб попытался повернуться на бок, но стулья, угрожающе заскрипев, пришли в движение, и он оставил опасную затею; хорошо голове на нежёсткой удобной подушке, а тело само смирится со временем, рассудил он. — Да, Исак Исаевич здорово сдал. Раньше в спорах подавлял всех, главенствовал в диспутах, дрался за свои убеждения и побеждал, молодых затыкал за пояс. А теперь сед как лунь. Но в седине его лицо, испещрённое морщинами, приобрело ореол мученика-отшельника. Забравшись в нору, удалившись от мира и соблазнов, он посвятил остаток жизни единственной страсти — пишет книгу и в этом, возможно, находит нравственные силы для спасения чистоты души. А что всё ещё ищем мы?.."

Воспоминания нахлынули на него, он потянулся к столу за папиросами. С риском слететь с непрочной лежанки закурил. Но события былой юности, навеянные старой картинкой со стены, быстро выветрились из сознания, уступив место тревожным нынешним.

"Полжизни промелькнуло, а что приобретено? — морщился он. — В чём удалось по-настоящему разобраться? Что стало главным?.. Утратил жену, почти забыл дочь, никогда не видел внука… Всё бегал, кого-то спасал, палил в людей, ставших заклятыми врагами. Сам стал для многих, прежде своих, заклятым врагом. Теперь вот охотятся. Убили бы, не спаси неизвестный…"

В его памяти запечатлелись, будто отпечатанные на машинке детали, предшествовавшие этой поездке, последние напутствующие беседы с начальством ГПУ. Выпросив разрешение наконец-то навестить дочь с ребёнком, Корновский был крайне удивлён и обескуражен, каким таинственным фарсом и немыслимыми до смешного секретами, окружает его поездку на пароходе Буланов. Потребовав изменить до неузнаваемости внешность, он вручил ему фальсифицированные документы личности, обратив его в некоего Устинова, благо Глебу удалось отстоять хотя бы имя. Последний аргумент — дочь напугается до смерти — смутил Буланова, а вот категорические отказы от оружия — браунинг за пазухой изрядно надоел в Германии — не были приняты во внимание. Буланов настоял на своём, твердя, что в поездке личное оружие не будет лишним. Неуместной и зловещей прозвучала его глупая шутка, брошенная экспромтом, мол, хоть вокруг парохода только вода, но лишь оказавшись за бортом, поймёшь, что пистолет бесполезен. Упорствуя, Глеб продолжал возражать, убеждая, что его поездка вызвана желанием восстановить измотанные нервы, повидать родных и не составит осложнений, не вызовет озабоченности у местных властей и тем более у гэпэу. Он не собирается даже там показываться.

— Вот здесь наши интересы совпадают, — криво усмехнулся Буланов. — Наконец-то мы нашли общие точки соприкосновений. Появляться у властей и в нашей конторе вам не следует, хотя, — шутя погрозил он пальцем, — при острой необходимости не брезгуйте заглядывать. Кому положено, мною предупреждены.

— Как?

— Не помешает. Вас не будут опекать или надоедать, но без внимания вы не окажетесь.

— Но позвольте! Я не нуждаюсь в соглядатаях, сующих нос в мои личные дела.

— Никто не собирается покушаться на это.

— Может, вы и охрану ко мне приставите?

— Ну-ну, товарищ Корно, не горячитесь из-за пустяков.

— Как вас понимать, Павел Петрович?

— Только в рамках сказанного.

— Значит?..

— Вы и не заметите.

— Но я категорически возражаю!

— Это приказ.

— Кем он подписан?

— Приказ есть приказ, товарищ Корно, — криво усмехнулся Буланов. — Работая с товарищем Радеком, вы, наверное, привыкли все вопросы обсуждать коллегиально, в дружеской, так сказать, обстановке, за кружечкой баварского?.. — Ирония была нескрываемой и злой, Буланов даже побагровел лицом и непроизвольно сжал кулачки, скрипнув зубами. — Заграница расслабляет…

Глеб смолчал, хотя удалось с трудом сдержать нахлынувшие эмоции.

— Вы там забыли, — продолжал Буланов, не спуская с него жёстких въедливых глаз, — что давно стали ненавистным врагом для ваших бывших единомышленников.

— Позвольте, я порвал с эсерами раз и навсегда и доказал это там, в боях на баррикадах немецких революционеров. Товарищи Дзержинский и Менжинский не раз выражали мне благодарность и доверяли ответственные поручения, не задумываясь.

— Кто бы в вас сомневался, товарищ Корно, — сменил выражение лица Буланов. — Но вы не учитываете другое, а мы вас ценим и беспокоимся за вас. Из бойца большевистского актива вы давно обратились в значимую личность. Если Семёнов, перешедший на нашу сторону и оказавший помощь в разоблачении бывших дружков на суде, так и остался для них лишь мелким предателем, интриганом, на которого они жалеют и пули, то вы, и ранее ходивший в идейных лидерах наравне с Гоцем, Спиридоновой и другими, открыто перейдя на нашу сторону, побывав в Германии и зарекомендовав там себя великолепным организатором берлинского восстания, стали ещё более значимым политическим их противником и, я бы сказал, ненавистным врагом, на уничтожение которого они бросают лучших своих профессионалов. Убрать вас с политической сцены теперь, в самый накал нашей борьбы, их заветная цель. Уверен, охота на вас объявлена, лишь вы возвратились из Германии.

— И вам это достоверно известно?

— Иначе бы не убеждал.

— Так запретите поездку! Что ж, мне прятаться в клетке?

— Не юродствуйте, Глеб Романович.

Буланов впервые назвал его по имени-отчеству и это ещё больше разозлило Корновского.

— Я прагматик, Павел Петрович, — попытался поймать его бесцветные невыразительные глаза Глеб и хмуро усмехнулся. — Политическая борьба давно перелицевала мои лозунги юности. Скажите откровенно, если вам позволено, я вам нужен для какой-то особой акции или миссии? Что вы носитесь со мной, как с дорогой игрушкой?

Буланов смутился на миг, вопрос застал его явно врасплох, и не найдя нужного ответа, он растянул губы в вынужденной улыбке:

— Мы в одной упряжке, Глеб Романович, в единой, я бы сказал… И ездовой один. Он правит уверенно, а главное, к желаемой нами цели. Поэтому мы несёмся без понуканий. Мы знаем, куда нам надо. И всем нужны силы. Так езжайте и отдохните, товарищ Корно. Вам следует хорошо отдохнуть. Но бдительности не теряйте. Берегите себя. Мы нуждаемся в каждом квалифицированном и умном бойце…

Двойственное чувство преследовало Глеба после этого последнего разговора, он пытался разобраться в сути, но потом плюнул, оставил на потом. И что же? Буланов оказался прав.

Уже за Саратовом Глеб интуитивно почуял недоброе за спиной во время вечерних прогулок по палубе. Забыв, когда случалось подобное последний раз, досадуя на нелепую нервозность и вдруг зародившуюся подозрительность, он всё же как-то решил проверить себя: нагнувшись к полуботинку, будто устраняя неполадки со шнурком, в десяти метрах у себя за спиной он успел засечь глазом метнувшегося за стойку незнакомца крепкого телосложения. Следующий вечер каюты он не покидал, а когда появился на палубе снова, выслеживавший его незнакомец уже не появлялся.

Этим утром, за полчаса до прибытия парохода в порт, Глеб с приготовленным с вечера чемоданчиком заранее направился вниз, чтобы, не привлекая внимания, покинуть надоевший корабль с шумливой толпой нетерпеливых пассажиров. Непредвиденное случилось, когда он, уже миновав каюту капитана, торопился вниз к трапу. Вздрогнуть его заставил выстрел за спиной и стон упавшего человека. Глеб бросился к нему и онемел — шпион, следивший за ним, с неестественно вывернутой головой и кровоточащей раной в затылке, уже не подавал признаков жизни, пальцы правой его руки продолжали сжимать не выстреливший револьвер. Это был убийца, охотившийся на него. Мгновения спасли Глеба от смерти. Он огляделся — спаситель, пожелавший остаться неизвестным, сумел скрыться, коридор был пуст. Не медля ни секунды, Глеб бросился к трапу, сбежал вниз и постарался смешаться с людьми. Здесь каждый, отталкивая соседа, пытался оказаться первым у сходней. Ему повезло. Останься он на месте, пустись отыскивать капитана или кого-то из команды, занятых суетой, связанной с маневрированием парохода у причала, быть ему первым подозреваемым. Мороки с оправданием допустить себе он не мог. Тревоги другого рода одолевали сознание. Мысли о том, каким образом Буланов там, сидя в Москве, мог предсказывать — предвидеть или предугадать — покушение на его жизнь, не покидали его, пока плутал по городу, прячась и отсиживаясь в уединённых скверах, прежде чем решиться на поиски дочери. Не покидали они его и теперь, когда, утратив желание уснуть, мучился с закрытыми глазами, докуривая вторую папироску.

Шум в коридоре привлёк его внимание. "Не упал бы Исак там с дровишками, — успел соскочить он с лежанки, роняя стулья. — Убьётся старик в темноте!"

Споткнувшись на пороге и роняя поленья, в распахнувшуюся дверь ввалился Исак Исаевич, вид его настораживал. Пытаясь что-то говорить, он с перекошенным от страха лицом лишь моргал глазами. Сзади его высился свирепого вида мужик с выпирающим из-под локтя маузером. Ствол ходил ходуном, и наконец угрожающе упёрся в грудь Корновского.

— Руки, руки, господин хороший! — втиснулся в комнату владелец маузера, подтолкнув старика и прячась за ним, как за щитом; ствол дёрнулся вверх, недвусмысленно подсказывая, что следует делать Корновскому. — И не рекомендую шалить. Стреляю без предупреждения!

Кожаная фуражка, глубоко надвинутая на глаза, и полумрак не позволяли различить лица, грозно отдающего команды.

— Оба к стене! — не унимался тот же жёсткий голос.

— Я же вам объяснял, — будто оправдываясь, забормотал, чуть слышно Исак Исаевич. — Мой гость имеет к вам самое прямое отношение. Он только сегодня приехал…

Договорить он не успел; от неловкого движения оставшиеся в его руках поленья посыпались на пол и, воспользовавшись этим, Корновский ударом ноги попытался выбить оружие незнакомца. Выстрел грянул в потолок, за ним другой, третий…

— Назад, мать вашу! — взвизгнул незнакомец. — Перестреляю и а бьенто[87] на том свете!

Подчиняясь, Глеб попятился, Исак Исаевич, свалившись, давно уже сидел на полу.

— Я же вам объяснял, — повторял он невнятно. — Я же вам говорил… мой гость из чека, как и вы…

— Вот мы его и послушаем, — оборвал его незнакомец, — узнаем его отношение к советской власти. Пока что он только ноги задирать соизволил. Подкрутите же эту чёртову лампу наконец! А ведь я предупреждал. На улице светлей. Там хоть луна.

Исак Исаевич, предприняв попытку подняться, свалился на пол снова.

— Вы-вы, любезный! — Маузер, наведённый в грудь Корновского, подрагивал; ввалившийся едва сдерживал себя. — Займитесь лампой, но при малейшей попытке я раскрошу вам грудь, как и чёртов потолок!

Корновский не обращал внимания на ругань и угрозы, он вслушивался в голос и, словно пытаясь что-то разгадать, молчал.

— Живей! Живей! — повёл маузером незнакомец. — Вас осенила ещё одна каверзная затея? Не пытайтесь, не советую!

Под пальцами Корновского наконец-то завертелся рычажок лампы, разгорающийся фитилёк, медленно обрастающий в яркий огонёк, осветил и комнату, и лица обоих.

— А ты значит, Лев, так очками и не обзавёлся? — вдруг рассмеялся Корновский. — И французский твой так же паршив, как и прежде? В чека-то помогает общаться с народом?

— В гэпэу, товарищ Корно, в гэпэу.

— Лев!

— Корно!

Они бросились обниматься.

— Я же говорил, — плакал, ползая на полу, пытаясь встать, Исак Исаевич. — Я же говорил…

IX

Накурено было так, что казалось, лёгкий туман плавал в кабинете начальника губотдела ОГПУ. Хватались за портсигары время от времени многие, и постоянно не выпускал папиросы изо рта сам Луговой. Он допрашивал Чернохвостова и, конечно, решал его судьбу, поэтому заметно нервничал; по всем статьям бывшему командиру опергруппы грозило наказание вплоть до расстрела, а принимать такое решение в мирное время в отношении собственных подчинённых лично ему ещё не приходилось. Конечно, всё пересматривали бы потом в Москве, прежде чем утвердить, но оценку своим действиям он бы уже получил соответствующую. И из Москвы на его звонок ответили неоднозначно: Феликс распорядился решать вопрос на месте по обстоятельствам, но обстоятельства доподлинно ещё неизвестны, а тем, кто взял телефон, по аппарату этого не объяснить. Там разговор короткий: да — да, нет — нет, и точка. Если признаться, Луговой не был уверен, что поступает правильно, однако любое промедление могло грозить ему неприятностями, истолковать оттяжку могли по-разному. Вот и решил он пригласить на заседание не только постоянных членов Осинского и Дручук из губкома партии, но и руководителей всех подразделений, а также некоторых сотрудников, так или иначе причастных к обсуждаемому чрезвычайному происшествию.

В одном торце длинного стола под знаменем и портретом Ленина, подпёршись локтями, восседал сам, то и дело поддёргивая короткие усики. Бледность обросших лёгкой щетиной щёк и тёмные круги под глазами свидетельствовали о бессонной ночи, проведённой накануне. У противоположного конца стола — горбившийся Чернохвостов. Стул ему не предлагали с самого начала, как ввели, так переминался с ноги на ногу, пробежав хмурым взглядом из-под бровей отводивших глаза присутствующих; голова взлохмачена, без ремня в распущенной до колен гимнастёрке.

— Не брился Михалыч дня два-три, — шепнул Верховцев на ухо Ксинафонтову, сидящему рядом. — А прежде не терпел и волоска на щеках.

— Тут не только бриться, рюмку опрокинуть забудешь, — буркнул тот в ответ, ему явно претило всё происходящее.

Драчук, сразу занявшая место рядышком с Луговым, словно услыхав, сурово вскинулась на них и поправила очки, спадавшие с носа.

— Обстоятельства, в общем-то, ясны, — подводя черту над допросом, а может, и под всем заседанием, Луговой прошёлся вопрошающим взглядом по каждому за столом. — Наш, в общем-то, товарищ, старший опергруппы Чернохвостов, превысил полномочия на пароходе. Наплевал, можно сказать, на моё доверие к нему. Да что там моё доверие!.. Бросил пятно на весь наш, преданный партии коллектив! Во время ответственной операции избил до смерти человека. Важного, ответственного человека. Капитана на пароходе. И всё из-за чрезмерного усердия добыть нужные ему признания. Хотя, надо сказать, мои уважаемые товарищи, приказа такого он не имел, да и повода тоже. Гражданин ему не сопротивлялся, не бесчинствовал. Сам додумался суд учинить, вместо того, чтоб в допр[88] отправить. Вот…

Луговой долго говорить не любил и не умел, хотя понимал собственную слабость в этом и по примеру Осинского старался читать газеты, а то и за какую-нибудь подброшенную тем книжицу брался, выписывая себе в блокнот понравившиеся слова или даже коротенькие цитаты, которые потом заучивал наизусть. Но пока дело продвигалось медленно, не хватало времени. Набрав больше воздуха, он продолжил:

— А ведь перед ним не громила какой-то был, не волк[89]зубатый с вылыной![90] Капитан такой же командир, только с корабля.

Помолчав внушительно, словно вдумывался в сказанное, он вдруг вспомнил про недокуренную папиросу, дымившуюся перед ним в пепельнице, пальцем втёр окурок в стекло и зло изрёк:

— Только сотрудник Кузякин заметил, что с Аркашиным неладное. Он и уберёг старика от гибели там, в каюте. Здесь товарищ Кузякин?

— Его не приглашали, — подскочил со стула Осинский. — Только тех, кто…

Махнув рукой, Луговой усадил его на место.

— Поздно уже было, вот что я хочу сказать. А товарищ Кузякин и насчёт врачей советовал, гонца послал под свою ответственность, но торопыга шею едва не сломал. Как он сейчас, в больнице-то?

— Состояние удовлетворительное, — подал голос Осинский.

— Это и есть одно светлое пятно во всём этом тёмном деле, товарищи. — Луговой, видимо, вспомнил одну из понравившихся ему книжных цитат и оглядел внимательных слушателей. Верховцев поторопился ткнуть в бок задремавшего Ксинафонтова, но тот только сонно подмигнул ему, приоткрыв один глаз.

— И что же вы думаете, товарищи? — продолжал Луговой. — По своей глупости, а я подозреваю и дурного усердия, Чернохвостов, ничего не добившись от умирающего старика, вместо больницы доставил его ко мне в кабинет!

Всем, если только не Драчук, происшедшее было уже известно до деталей, но пауза затянулась, а Драчук даже искренне вскрикнула и тут же зажала рот ладошкой.

— Врач, конечно, мною был немедленно вызван. Лишь слепой не мог заметить, что происходило со стариком. Ни на один наш вопрос с Осинским он толком не мог ответить. Бормотал одно — не знаю, не виноват.

— После того как в чувство привели каплями, — поддакнул Осинский.

— В моём присутствии и при товарище Осинском он так и скончался. Врачи помочь не смогли.

Тягостное долгое молчание нарушил чей-то голос:

— Но кто же знал, что у капитана больное сердце? Капитан всё же…

— Наверное, комиссию обязательную проходил? У них без этого тоже нельзя… — поддержал ещё кто-то.

— А возраст? Как такого старикана медики пропустили? Рейс-то ого-го! Туда и обратно.

— Точно за пятьдесят!

— И поболее, — последним в поднявшемся ропоте отважился буркнуть Чернохвостов.

— Вы нанесли ему такие повреждения, которые, как утверждают медики, не совместимы с жизнью! — хлопнул по столу Луговой. — И здоровый человек мог скончаться!

— Не я один…

— Наконец-то. У вас, значит, и подручные были? Кто же?

— Нервы сдали. Всем не понравился старикан. Буржуй недобитый. Не иначе из царских морских офицеров, — шмыгнул носом Чернохвостов. — У него в шкафу мертвяк с простреленной башкой, кровь ещё не остановилась, а он упорствует, что ничего не видел и толком его не знает. А ведь тот механик! Тут поневоле кулаки зачешутся… — почувствовав поддержку зала, Чернохвостов заговорил громче. — Я, товарищ Луговой, весь перед вами, как на духу. Виноват, конечно. Но приказ исполнял, не сдуру или по самоволке. Вражина в нём за версту виден. А кто б другой иначе поступил? Враг он и есть, я и теперь нутром чую. А кулаки чешутся, так это только на таких, как он…

— Вот! Про эту вашу страсть мне слышать уже приходилось, — перебил его Луговой. — А вы ведь старший опергруппы, других обязан остерегать от мордобоя в отношении безоружных подозреваемых! Да что тут говорить!..

Чернохвостов сник, руки за спиной дрожали.

— Как вы оказались в чека? Кто давал вам рекомендацию?

— Да, это интересно! — втиснулась Драчук, и даже сняла с носа мешавшие очки.

— Когда это было…

— Забыть такое! — Драчук вскочила со стула, но без очков глаза её, близоруко щурившиеся, никого не пугали.

— Нет, конечно. Товарищ Камбуров давал.

— Это ещё до вашего назначения, Яков Михайлович, — подсказал Осинский.

— Зарублен бандитами товарищ Камбуров, — мрачно встрял Ксинафонтов, к удивлению Верховцева вдруг подавший голос. — Пал в неравном бою. И тела изрубленного не нашли… чтобы похоронить по-христиански.

— Но уцелел же кто-то с тех пор, кто может внести ясность по этому вопросу? — Луговой вскинул глаза на Осинского, упёрся в Ксинафонтова, запнулся.

— Федякина бы сюда, — буркнул Ксинафонтов. — Тот про всех всё знал.

— Да, Макар Савельевич бы, конечно, — закивал головой Осинский. — Макар Савельевич — наш партийный архив.

— Умирает Савельич, — глухо оборвал его Ксинафонтов. — Я вот его навещал недавно…

— Что же это? — Луговой постучал ладошкой по столу, требуя внимания. — Всех старых бойцов растеряли?

— Со мной в облавы и засады ходил, — заговорил Ксинафонтов, не подымаясь. — Ничего плохого за ним не замечал. Проявлял излишнюю смелость, одним словом, на рожон лез Чернохвостов, но пуля его не брала. Криклив изрядно, это правда. И кулаками горазд, но в рукопашной без этого нельзя. Зол становится безмерно. Приходилось его утихомиривать, но то по молодости. А уж как старшим назначили, не скажу. Я с ним не бывал. Мне товарищ Осинский теперь только в бумагах рыться позволяет.

— Игнат Ильич! — подскочил с места Осинский, — У нас, между прочим, приказы отдаёт начальник губотдела!

— А я что?.. Сатаной поневоле становишься, когда жизнь на волоске. Тут уж и кулаком, и зубами…

— Это в Гражданскую можно было себе позволить, товарищ Ксинафонтов, — перебил его Луговой. — В открытом бою с очевидным врагом. А капитан Аркашин — гражданский человек, пожилого возраста… безоружный… только подозреваемый. Он не заслужил такого обращения.

— А труп в его каюте? Кто убил механика? Кто этого неизвестного человека, не установленного до сих пор покойника, на пароход взял своим помощником? — зашумел над столом Ксинафонтов; помалкивавшего всегда здоровяка, никогда не лезшего наперёд без особой надобности, было не узнать; сжав кулаки, он будто шёл в атаку, сверкая глазами из-под серых лохматых бровей.

— Капитана не было в каюте, когда выстрел услыхали. Есть свидетели. Капитан в это время в рубке у себя командовал, чтобы к причалу пароход подогнать, — отмахнулся Луговой, усаживая Ксинафонтова на место.

— А что ж тот механик? Кто он? Личность его надо бы было установить, — не удержавшись, закинул удочку Верховцев. — Тогда многое могло бы и проясниться.

— Умники задним числом! — пристукнул по столу Луговой.

— А что ж горячку гнать? — не унимался и Ксинафонтов.

Резкий его выкрик словно только и ждали, по залу пошёл ропот недовольных голосов, но Луговой вскинул голову, неслыханной дерзости от Ксинафонтова он явно не ожидал. Долго поедал грозным взглядом наглеца, наконец пришёл в себя:

— Вы, товарищ Ксинафонтов, только что возмущались, что штаны протираете в кабинете, бумаги вам надоели, вот и займётесь этим. Из Саратова тот механик. Отправитесь туда и всё проверите. А вопрос об ответственности Чернохвостова мы перенесём до вашего возвращения и выяснения всех обстоятельств.

— А с этим как же? — кивнул Осинский на Чернохвостова.

— С этим? Под арестом рассиживаться не дадим. Пусть побегает в рядовых агентах, помогает концы искать в запутанном этом деле.

— Я его с собой возьму, — подал голос Ксинафонтов. — Поучу уму-разуму.

— Вы вдвоём, Игнат Ильич, при всём моём уважении к вам, как бы чего там ещё не состряпали… — Луговой запнулся, поймав настороженный взгляд Драчук, теребившей очки в руках. — В общем, поедет с вами товарищ Верховцев. Вы, гляжу, рядышком, единое понимание вопроса обрели, спецы опытные, к тому же Лев Соломонович к нам из Саратова когда-то прибыл. Так, товарищ Верховцев?

— Так точно! — подскочил на ноги Верховцев, проклиная себя за глупую несдержанность.

— Не забыли город? Знакомые, наверное, найдутся среди наших товарищей? Помогут?

— Я родом из местных, Яков Михайлович, — вытянулся тот, — в Саратове пробыл недолго, но знакомые, конечно, имеются.

— Сегодня и выезжайте. Откладывать — перекладывать, что муку в ступе толочь, а времени у вас мало. — Луговой развёл руки в стороны. — Неделю даю. Обернётесь раньше — благодарность! А мы расходимся, товарищи.

Верховцев, пропустив спешащих к выходу, покурил в коридоре с Ксинафонтовым, дожидаясь его реакции на неожиданный для обоих оборот, но тот всё время только хмурился и, отворачиваясь к форточке, зло пускал струйки дыма на волю.

— Игнат Ильич, я хоть и знаю Саратов, верно товарищ Луговой подметил, но какие там у меня знакомые? Сколько лет пролетело, хорошо, если в живых кто остался. Там же давно и голодуха, и мор круче наших напастей.

— Ну?

— Я с поездкой этой не лез. Вылетело само собой, чёрт попутал!

— Отказаться хочешь?

— Теперь уже Луговой и слушать не станет.

— Что предлагаешь?

— Возьмись за старшего? Хоть и двое нас, а кто-то руководить должен.

— Ответственности испугался?

— У тебя опыта больше. А ответственность что? Разделим пополам. Не раздерёмся.

— Решили. Ещё что?

— К начальству бы надо зайти перед отъездом.

— Советы, напутствия получить?

— Ну да.

— А ты не скумекал, что от нас требуется? И почему мы с тобой в одну ложку угодили?

— Ложку? Ничего не понимаю.

— Значит, не слышал ещё про своего Сивко?

— Не видел его с вечера. С утра прямо на заседание, едва успел.

— Опаздываешь ты, Лев, вечно. Это плохо.

— Так что с Сивко?

— Вот ты и зайди к Луговому, пока он тебя сам не вызвал. И совет получишь, и ещё чем-нибудь порадует. А я собираться пошёл.

И, крякнув, Ксинафонтов тяжело зашагал по коридору. Задумавшись над его хитромудрыми намёками, Верховцев бросился было его догонять, но было поздно.

— К поезду поспей! — донеслось из-за спины, и дверь захлопнулась.

X

Приёмная пустовала, и Верховцев, не раздумывая, торкнулся в оббитую кожей дверь. Недосказанный намёк Ксинафонтова на предстоящие неприятности встревожили его. В таких случаях он предпочитал атаковать первым. Приём, не раз испытанный, приносил успех. Что мог натворить Сивко? С тем, что тот подвёл его с механиком, обошлось гладко — труп унёс с собой все тревоги. Но что случилось вчера?..

Накануне ночью, оставив за порогом дома старика Заславского, Платона он больше не видел. Но так и было условлено, Сивко должен был дожидаться в укрытии, не вмешиваться ни при каких обстоятельствах и только отслеживать происходящее. Верховцев не собирался объяснять Платону причин своих странных поступков; тайн собственного прошлого он не доверял никому. Обеспокоился сам в тот момент, когда поздно ночью старик, сдавшись на уговоры Корно, повёл их двоих на розыски Евгении и ребёнка к пианистке Софьи. Платон, видно, устав дежурить, покуривал за деревом и едва успел скрыться, замеченный лишь им. Но пронесло. Больше промахов подопечный не допускал. Когда же под утро всей гурьбой они брели к особняку Гертруды Филькенштейн, присутствие Платона поблизости ничем не отметилось. Мысль спрятать остатки семейства Корновского у Гертруды осенила Верховцева, когда взбалмошная внезапным визитом нежданных гостей перепуганная Софья пыталась сообразить, что от неё требовалось. Мудро рассудив, что о лучшем убежище не мечтать, Верховцев тут же посвятил в историю проклятого особняка Корновского и тот, не раздумывая, согласился. Такое решение устраняло тревоги многих и прежде всего — Корно. Глеб не находил слов, как отблагодарить бывшего приятеля. Верховцев был сдержан, он старался улыбаться, хотя было не по себе — знал бы друг, кому расточает хвалебные слова, так ли бескорыстен поступок и чем грозит в будущем собственная легкомысленность!..

Дверь наконец поддалась и в открывшуюся щель Верховцев услышал:

— Но потерпи, дорогой…

Он надавил сильней и сделал шаг вперёд:

— Разрешите, Яков Михайлович?

— По вопросу поездки? — Луговой поспешно отступил от Драчук.

Смутившись его внезапным появлением, отшатнулась и завотделом губкома.

— Хотелось бы уточнить некоторые вопросы, — застыл Верховцев, не подавая вида.

— К Осинскому! К Осинскому! — сунулся за портсигаром Луговой и поторопился к столу. — Я поручил ему подготовить приказ о командировке.

— Но…

— Нас с Ольгой Николаевной ждут в губкоме партии, затянулось наше заседание. — Начальник окутался дымом и торопливо зарылся в бумагах, словно отыскивал нужное.

— У меня неотложное, — упёрся столбом Верховцев, злорадствуя, он внезапно почувствовал удовольствие издеваться над беззащитностью этих двух важных особ, только что изображавших на заседании величие и безграничную власть над остальными, но вдруг застигнутых врасплох пусть не за явным адюльтером, но близким к тому разоблачением.

— Товарищу ехать, — первой нашлась Драчук, сухо кивнув, она поспешила к выходу. — Мы вас ждём в губкоме, Яков Михайлович.

Не скрывая недовольства, пустив дым в потолок, Луговой с большей яростью стал расшвыривать бумаги:

— Ну что там у вас неотложного?

"Любезничали, значит, голубки, ворковали, а я вас вспугнул, — собираясь с мыслями, с ехидцей наблюдал за ним Верховцев. — Попались с поличным, голубчики, теперь, хоть и ненадолго, а верх мой, попляшете под мою дудочку. Яков, мужик холостой, а дамочке, партийной вертихвостке, да замужней и при детях, гореть синим пламенем, если перечить станет. Амуры за спиной мужа — толстобрюхого аптекаря, который напрасно подозревает её в шашнях с Осинским, налицо. Муженёк лишь любовником ошибся. Ему шепни, сутяжник всех на ноги подымет. Несдобровать тогда и самому Луговому. А уж как ими крутить-вертеть, надумаю…"

— Я дождусь объяснений? — Не сдерживаясь, Луговой отбросил бумаги, уставился на Верховцева, готовый смешать его с землёй. — Кстати, Лев Соломонович, где всю ночь пропадал агент Сивко, которого вы забрали с собой на задание у Чернохвостова?

— В моём подчинении, — ожидая всего, но только не этого, смутился Верховцев, но вида не подал.

— Агент Снегурцов жену умершего капитана кое-как опросил в больнице. Ничего толком от неё не добился. Работать с ней, тревожить, врачи не советуют. Сами не надеются, выживет ли. А вам удались ваши поиски?

"Кто же тебя больше интересует? — исподлобья зыркнул Верховцев на покрасневшего от гнева начальника, — Платон или Корно? Ну, о Корновском ты, голубок, от меня информации не дождёшься. Да она тебе и ни к чему. Важный гость, которого тебе поручалось выудить на пароходе и следить за каждым его шагом, уже тю-тю, поездом в столицу укатил. Так что за мой счёт благодарности тебе не предвидится. Жди только взбучки. А птенцов его я для себя надёжно припрятал. На всякий случай. Мне они нужней".

— Вы что же, ничего не добыв, решили развлечься на пару, а потом бросили его под утро? — скрипнул зубами Луговой.

— Кто вам донёс этот бред?

— Курьер Верховцев, вы забываетесь!

— Виноват, товарищ начальник, но…

— Никаких но! Агент Сивко рано утром подобран работниками милиции в придорожной канаве вусмерть пьяным и с разбитой головой. Объяснить ничего не мог, бормотал, что ничего не помнит.

— Как? Где? Не может быть! — Верховцева качнуло к столу, но он постарался взять себя в руки.

— Я слушаю ваши объяснения.

— Сивко пожаловался на недомогание… угробил его в подручных Чернохвостов, да ещё бессонная ночь накануне, бедлам на пароходе. В общем, под свою ответственность отпустил я его отоспаться. Ну и сам решил отдохнуть, дав необходимые распоряжения агенту Снегурцову. Тот, кстати, справился с моим поручением… А насчёт агента Сивко, могу поклясться — тот вовсе не пьющий. Никогда замечен не был. Чернохвостов, если что, молчать бы не стал. У них взаимопонимания не было, Сивко — противник кулаков, на этой почве и…

— Вы мне о Чернохвостове не напоминайте. С ним всё ясно.

— Разрешите мне самому попытать Сивко? Может, удастся добиться истины…

— С ним товарищ Осинский работал.

— Тем более. Я к Сивко подход найду.

— Попытайтесь! Вы же его рекомендовали к нам!

— Я сделаю всё возможное. Он заговорит.

— Если действительно ему память не отбили, — буркнул уже совсем другим тоном Луговой. — Врач подтвердил, что затылок разбит серьёзно. Одним словом, куда не кинь — кругом клин! Может, враги у него были?

— Враги? Не больше, чем у нас с вами.

— Надо дознаться, кто его так.

— Я постараюсь. Он где?

— В собачнике[91] при дежурке. Не отправлю же я его в лечебку! И поторопитесь, Ксинафонтова отпускать одного в Саратов нельзя. Игнат Ильич хоть и без претензий, но горяч, а там придётся осторожно действовать, единственная ниточка теперь — тот покойник, проникший на пароход механиком. С важным заданием его кто-то отправил. Если оборвётся эта нить, до истины не докопаться.

— Разрешите исполнять?

— Ступайте, но перед отъездом найдите меня, в случае чего — к Осинскому.

Особых надежд на встречу с Сивко Верховцев не питал. Тот, хоть и хитёр, а перед начальством лукавить не стал бы, если и знал больше, выложил. Верховцева интересовали детали, о которых дилетант Осинский, допрашивавший Платона, мог и не задумываться. Хорошего не ждал и всё же вид подопечного его прямо-таки ошеломил — голова в бинтах, одни глаза щёлочками среди опухших синих век и щёк, губы чёрные, издававшие невнятный хрип вместо ответов. Как жизнь держалась в теле? Неведомо. Санитар, приставленный к нему, вероятно, сердобольным Осинским, суетился, то и дело бегал к рукомойнику над парашей, мочил тряпку и прикладывал на грудь под рубашку. Духота, вонь, мечущаяся тощая фигура в грязном халате мешали Верховцеву сосредоточиться. Но кое-что важное для себя он сумел выяснить — неизвестный следил за ними и Платоном с того самого момента, как они ночью покинули дом Заславского. Удар неизвестный нанёс Платону по голове, когда вышли от Софьи. Верховцев повёл Глеба с дочерью и внуком в особняк к Гертруде. Софья оставила старика ночевать у себя. Эту важную деталь отчаявшийся Верховцев всё-таки выудил у измученного бедолаги.

— Его в больницу надо, — с порога заявил он Осинскому.

— Решать Якову Михайловичу, — попытался возразить тот. — Не мной Сивко помещён в собачник.

— До вечера, а то и раньше концы отдаст. А к Луговому я заходил. Нет его. Решайте, мне ехать надо.

— В губком иди, туда собирался Яков Михайлович.

— Сивко не преступник, а пострадавший от рук опасного врага. Напавшего надо искать, а не нашего агента мучить. Случись что — шум дойдёт до верхов.

— Так звони Луговому!

— Нет уж, увольте. То, что мне Луговой поручил, я выполнил. Остальные вопросы на вас оставлены. Так Яковом Михайловичем и сказано было.

— А, чёрт возьми! — схватился за трубку Осинский.

— Всего доброго! — шагнул за дверь Верховцев.

— Куда вы?

— Опоздаю на поезд, Луговой с меня голову снимет!

Собственно, оказавшись на улице и вздохнув полной грудью, Верховцев не думал спешить на вокзал — время позволяло, а ему ещё надо было переговорить с Гертрудой; общие их знакомые в Саратове ждали информации, и её следовало получить у Филькенштейн. От этой мысли его лицо перекосила гримаса — теперь балом временно правила она.

Ворота открыла хромоножка.

— Гертруда Карловна у себя? — заметив неладное на лице прислуги, забеспокоился он.

— Наверху. Одна.

— А гости?

— Беда у нас, Лев Соломонович, — всплеснула та руками.

— Выкладывай. Мне уже не привыкать.

— Мальчик-то, Евгении Глебовны сынок, чуть не утоп в сливной яме.

— В сливной яме? Ты чего мелешь? Совсем сдурела!

— Отмыли его вдвоём. Обошлось, а то и утоп бы в дерьме. В фуфайчонке был, заигрался с соседскими ребятишками, а на воле-то, видать, давно не бегал, вот и угодил. Фуфайчонка его и спасла. Разбухла и удержала мальца, не давала ко дну пойти. Перепугался мальчик до смерти, в крике зашёлся. Ребятишки бегают, а достать не могут. Я пробовала — глубоко, руки коротки, чтоб схватить…

— Ты уши мои побереги, дура! — оборвал её Верховцев. — Кто спас его? Кто вытащил?

— А бог его знает. Незнакомец какой-то. И имени не назвал, и появился откуда не видели. Сунулся прямо в яму с головой и вытащил на белый свет. А с мальчонки-то вся та погань льётся, как из ведра. Фуфайку он ножичком взрезал, сбросил с ребёнка да так в дом и занёс. Евгения Глебовна упала в обморок, как увидела, а наша Гертруда Карловна молодцом, она Сашеньку враз разула, раздела и купать. Я ей помогала. Дух чуете от меня? Потом окна все расхлебанили, но не выветрилось до сих пор.

— Как мальчик?

— Спит. Мы его чаем с вареньем отпаивали. Еле успокоили.

— Евгения Глебовна?

— С ним прилегла. Без врача обошлось.

— Да зачем же врача? Гертруда на что?

— Вот она, слава тебе, Господи, всех и спасла.

— А человек тот? Незнакомец?

— А про него-то мы забыли. Он Евгению Глебовну в чувство приводил, когда Гертруда Карловна с Сашенькой занималась. А как Евгения Глебовна очухалась, так он и ушёл, никто и не заметил.

— Кто он? Как звать? Откуда?

— Да кто ж его знает! Я и теперь встречу — не скажу, он не он. Высокий и чернявенький.

— Молодой, что ли?

— Ну скажете тоже, солидный и симпатичный мужчина.

— Вот дура. Что ж вы его и не отблагодарили?

— А кто думал об этом? На нервах все.

— Ладно. От тебя никакого толка не добьёшься. Я в дом подымусь. Гертруда, наверное, больше скажет.

Однако Гертруда Карловна Верховцеву о незнакомце большего рассказать тоже не смогла. Случившееся перепугало всех, а беспокоить мать с ребёнком Верховцев не решился. Так и уехал. Настойчиво билась и тревожила одна мысль: "Что же происходит вокруг меня? Мрачная круговерть загадок… Так и поверишь в проклятье чёртова особняка…"

Часть третья

СТЕРВЯТНИК ЖАЖДЕТ ПАДАЛИ

I

Генрих проник в явочную квартиру не без помощи сопровождавшего, отстранившего его от двери и уверенно справившегося с секретным замком.

— Серьёзные люди, — с уважительными нотками хмыкнул тот. — Павла Петровича заперли так, что выбраться не смог, а телефон не повредили, позволив ему до вас дозвониться.

— Нам бы таких не помешало, — буркнул Ягода.

Внутри царил полумрак. Фигура Буланова маячила перед ним, мешая проходу. Не дав открыть рта, Ягода бесцеремонно отстранил его и узким тёмным коридором решительно прошагал в комнату, служившую, вероятно, залом. Открывшаяся картина заставила его замереть: у стены напротив, на диване, плохо освещённом торшером, свесив руку до пола, покоился труп мужчины в костюме и ботинках на ногах, будто прилёгшего отдохнуть на минуту, если бы не пересекавшая открытую шею глубокая от уха до уха рана с почерневшей кровью на краях и запёкшиеся тёмные пятна на распахнутой рубахе и пиджаке. Нестерпимо воняло давней смертью.

Видя, как Ягода сунулся в карман за платком и судорожно поднёс его к носу, Буланов, хрипя и кашляя, бросился к закрытым шторам, добираясь до окна.

— Я уже пытался проветрить, — пробился у него голос. — Но подумал, не опасно ли.

— Ничего не трогайте, Павел Петрович, — остановил его сопровождавший. — Те, кто привез покойника сюда, давно скрылись. Да и были они давно. С неделю, не меньше.

— С неделю! — ахнул Буланов. — Вот почему мурыжили мне мозги всё это время.

— Прекратите, — осёк его Ягода. — Поговорим в другом месте. — И резко развернулся к сопровождавшему: — Надеюсь, найдётся что-нибудь подходящее поблизости?

— Так точно, Генрих Гершенович, — вытянулся тот. — Весь этаж в этом доме пуст, но есть ещё одна вполне приличная квартира. Как раз свободная для таких целей.

— Ведите, — оборвал его Ягода. Он уже не помнил, когда последний раз испытывал подобное. Его тошнило. Почти пробежав коридор, он вывалился на лестничную площадку и ткнулся в угол, не сдерживаясь.

— Повыше, — подсказал сопровождавший, когда плечи начальника перестали вздрагивать.

— Посвежее и почище надеюсь?

— Не без этого. Но согласно инструкции форточки отсутствуют.

— Вентиляторы найдутся?

— Этого добра хватает.

— Хорошо.

Они поднялись двумя этажами выше. Буланов плёлся сзади, не смея издать и звука. Решалась его судьба, а может, и жизнь. И он это прекрасно понимал.

II

"Карлушки человек, — наблюдая, как сопровождавший их оперодовец[92] копается с замком у двери, хмурился Ягода, — вышколенный. Лишнего слова не проронил, а из кожи лезет что-нибудь выведать. Всё за перепуганным Булановым подглядывал, вдруг что ляпнет, но у того ума хватило, язык — в задницу, глаза — в пол. По собственной глупости угодил в западню, нашкодил, а главное — меня подвёл…"

— Ты что же, не сладишь никак? — хмыкнул Генрих с нескрываемой угрозой, поторапливая замешкавшегося. — Ключи не те? Секрет забыл? Нас с Павлом Петровичем ненароком не запрёшь, как с ним подшутили? Или терпение моё испытываешь?

— Виноват, Генрих Гершенович! — замер, вытянувшись в струнку, тот. — Я мигом!

— Разболтались, гляжу, вы у Ивана Захаровича, — поморщился Генрих, не спуская. — Но товарищ Паукер порядок наведёт. Подскажем.

— Виноват! Заела что-то, гнида! Намедни проверял. Исправен был механизм. Я его для верности даже маслицем смазывал. Давно не было никого, — разговорился, заглаживая вину, сопровождавший.

— Меньше болтай!

"Карлушка без году неделя на новой должности. — Полез за портсигаром и задымил папиросой Ягода. — Служивых подбирает под себя, здесь, видать, ещё не успел, хотя малый из удалых. Ишь какая спесь! А в Опероде таким уже не место. Здесь теперь следует учиться оставаться в тени, но всё знать, иначе долго не засидеться. Это прежде нужда была в обезбашенных и послушных лягавых, головорезы отчаянные значились в ходу — работа обязывала, а теперь без умников беда. Паукер с февраля месяца, кое в чём уже проявил себя, не тот, что корявый тугодум Сурта. У Ивана Захаровича, его предшественника, конечно, тоже хватка имелась, но с новичком его не сравнить, в аппарате среди своих старички-чекисты Паукера уже окрестили за глаза Пауком, уж очень скоро, а главное, тихо и надёжно опутал он невидимой паутиной таинственности деятельность своего отдела. Шептались ещё доверявшие друг другу, будто информацию Паук имеет чуть ли не на каждого, а как, от кого получает, не узнать".

Буланов доложил об этом Ягоде сразу, лишь зашушукались про новичка. "Ты считаешь, плохо?" — попытал Генрих. "Да как взглянуть? — не потерялся тот и жадно, как изголодавшаяся крыса, оскалил мелкие острые зубки. — Шекспира почитать, так там в каждой трагедии карлик за портьерой прячется. Причём не чурается и королевских палат". "Дуришь? Ты это к чему?" — "Так зарежут, в конце концов…" — "Кого?" — "И шпиона, и короля… Только короля, кажется, после… отравленным кинжалом. Или королеву…"

Буланову при всех его недостатках в глубоких аналитических способностях не отказать, отменно вычислил — до Кобы подбирается новичок, сапоги будет ему лизать, лишь угодит в фавориты. Но в выводах Буланова не скрывалась поразившая Генриха новая, жуткая двусмысленность: Паук плетёт вокруг Кобы, но для кого та паутина?..

Побаивался нового начальника отдела Ягода и тайно завидовал. Изучил весь путаный след в ГПУ бывшего парикмахера. Карлушка, оказывается, и родом был из пройдохистой еврейской семьи лембергских цирюльников Галиции. То ли родившись, подобно библейским героям, под удачной звездой, то ли натурой своей, гладко скользящей меж жизненных невзгод, был так устроен, но в будущем своём бытие в какое бы дерьмо ни попадал, выплывал на поверхность не только целёхоньким, но обязательно с прибавкой для себя. Успех и удача следовали по его пятам.

Окончив четырёхклассное начальное училище, везунчик примазался в театральные парикмахеры и на этой ниве проскользнул аж в гримёры оперного театра Будапешта. Первая мировая война попыталась прервать его брадобрейско-лакейскую карьеру, и всё же в австро-венгерской армии дослужился он до фельдфебеля. Угодил в российский плен, но отыскал дыру для спасения, — учуяв ветер революционных перемен, сообразил Карлушка записаться участником движения военнопленных-интернационалистов и в 1917 году в Самарканде был освобождён. На окраине разваливавшейся империи брил бородачей, питая особую страсть к большевикам, оформив членство в партии и только успели дотянуться они до власти, заполучил ушлый малый должность помощника военного коменданта всей Самаркандской области. Следом и того круче — совсем уж неведомым образом в вихре каких кровавых событий, только занесло бывшего цирюльника в кресло председателя полевого революционного трибунала. Сколь голов непокорных пришлось ему уже не брить, а снести с плеч, вскорости стал сотрудником местной ЧК и, хотя отец его всю жизнь звался Беньямином, перелицевавшись в Викторовича, возглавил секретнооперативную часть. "А что ж от него ждать иного? — чесал затылок Ягода, листая страницы личного дела новичка. — Звенели тогда повсюду имена великого Карла Маркса, Карла Либхнехта, тогда в них очень нуждались".

Лишь замаячила перспектива запрыгнуть выше, добился Карлушка путёвки в столицу, о чём мечтал несказанно; понял к тому времени — это трамплин в большую жизнь и рядом с великими всё время. Закончил в 1920 году шестимесячные курсы в Коммунистическом университете имени Якова Свердлова, так провозгласили главнейшую свою кухню большевики, спеша печь кадры для высшей советской и партийной администрации.

Ректором был поставлен сам товарищ Невский[93], большевик до мозга костей, изведавший тюрьмы и ссылки на собственной шкуре, а не понаслышке, хлебнувший мытарств подпольной жизни по самое не хочу, право на собственное имя потеряв в царских застенках, из которых бежал не единожды. Ну а лекции слушателям читали Ленин и Сталин, Свердлов и Бухарин, Луначарский и Горький, а уж всяческих пиантковских, ярославских, покровских не запомнить. Естественно, после завершения курса выпускника ждало место достойное — в РККА[94], где смышлёный малый не засиделся и нырнул уполномоченным Иностранного подразделения Особого отдела ВЧК, быстро добрался до должности заместителя начальника самого отдела, а уж оттуда, не мешкая, подтолкнул зазевавшегося Ивана Захаровича Сурту.

Словом, насобирал Ягода сведений о Карлушке столько, что за самого стыдно б стало, если способен был на нравственные муки. "Такой хватки восхищаться не грех, — грыз ногти он, — не удивлюсь, если этот цирюльник из Галиции скоро станет брить самого Кобу. Если ему башку не открутит сам же Генеральный, ждать недолго. Но врагу его не завидую, такого бы в друзья заполучить, в прислужники — опасно и пытаться. Сдаст сволочь и по твоим костям пройдётся, не поморщится. Но попытаться стоит…"

Невольно вспомнилось одно из последних коротких заседаний у Дзержинского, тот, распекая начальника охраны Генерального секретаря за нелепые погрешности, не скрыл намёка на возможные санкции в отношении провинившегося. Известное дело, без назидания Кобы Феликс никогда себе такого не позволял, а значит, вождь, бдительности не теряя, начал поглядывать вокруг себя, подыскивать стал более надёжного и ответственного охранщика, но, как обычно, не спешил, выбирал, опасаясь промашки. Подозрительным взглядом ощупывал со всех сторон, искал преданного.

— Я вас оставлю, Генрих Гершенович? — прервал мысли Ягоды распахнувший наконец непослушную дверь оперодовец. — Прикажете заниматься трупом? С минуты на минуту криминалисты на ту хату поспеют, если уже не там, со следами будут работать.

— Да уж сделай милость, любезный, — осклабился Ягода, не скрывая злой издёвки, оглядывая шикарные апартаменты и залюбовавшись богатой мебелью. — Интересно, кто здесь с агентурой встречается? Полагаю, персоны важные сюда хаживают?

Сопровождавший, сделав вид, что не расслышал вопроса, сунулся на кухню.

— Я вам чайку крепенького приготовлю, — донеслось оттуда.

— Ну приготовь, приготовь, — подойдя к шкафу, Ягода наугад открыл дверцу, сверкнувшую позолотой. — У них, думаю, тут и коньячок найдётся, а, Павел Петрович? Как ты полагаешь? Не случалось здесь сиживать с какой-нибудь красоткой-агенточкой? Что примолк?

— Никак нет, Генрих Гершенович. И в голову не приходило. Да и не мне распоряжаться такой роскошью.

— Так я тебе и поверил.

— Вы же видели явочную квартиру товарища Аустрина. Ничего подобного там не наблюдалось. Всё для дела.

— Ладно, присаживайся, — опустился в одно из глубоких кресел Ягода. — Чай не помешает, но водки-то он нам найдёт. Никак в себя не приду от иезуитского злодейства. Поиздевались над тобой, Павел Петрович, поиздевались. И продумали всё до малейшей подлой детальки. Корёжит меня до сих пор, как на покойника глянул. Малый-то приодет прилично, иностранная обувь, пиджачок английский, будто с дипломата. Внешторг марки не теряет… А суки и в карман его не глянули, хотя догадывались, конечно, что поживиться есть чем. Брегет[95] позолоченный, обратил внимание, не тронули. Не из коллекции султана Селима[96], конечно, но денег немалых стоит.

— Вы, прямо, знаток, Генрих Гершенович! — не без удивления вытаращил глаза Буланов, оживая.

— Поживи с моё, — буркнул тот и словно только заметил переминавшегося с ноги на ногу, прислушивавшегося к их разговору оперодовца, вбежавшего с чаем. — Найдёшь водки, любезный?

— Водки? — вытянулся тот, но удивления не выразил. — Не знаю, есть ли.

— Ты поищи. Который час?

— Третий, кажись…

— Что?

— Третий час ночи. — Тот поискал глазами часы на стенке. — Четверть четвёртого.

— Вот. Нервы у нас на пределе. А нам ещё здесь париться и париться. Тебя с результатами ждать. — И уже строже приказал. — Неси!

Минуты не понадобилось, чтобы рюмки и бутылка, услужливо раскупоренная, оказались на столе.

— Ну вот, — поднявшись с кресла, скинул Ягода плащ с плеч на руки оперодовца. — Располагайся и ты, Павел Петрович. Нам теперь здесь до утра коротать придётся. Раньше-то не получится, любезный?

— Постараемся, — вздрогнул оперодовец. — Оперативники у меня шустрые, лихо оббегут дом, мёртвых на ноги подымут, если понадобится, криминалисты тоже головастые, медик может затянуть.

— А ты сам на что?! Ты уж напряги своих орлов, любезный. Без результата нам отсюда нельзя. Как убили? Когда подбросить сюда смогли покойника? С чьей помощью удалось? Не один шутник мозговал. На явочную квартиру труп агента подкинуть! Это ж надо суметь! Шагай, что застыл!

— Мне б два слова… с товарищем Булановым.

— С Павлом Петровичем я сам пообщаюсь. У нас времени достаточно. А следы там, всё остальное, ты обеспечь. И головой отвечаешь!

Буланов всё ещё изредка подрагивал, зябко поёживался, не подымал головы.

— Распустился народ, — когда захлопнулась дверь, отхлебнул горячего чая Генрих. — Ты разливай водочку-то, Павел Петрович, разливай. От чая, хоть и кипяток, мозги не заработают. А им, мозгам нашим, теперь кипеть надо. Малой этот побежал звонить Карлу Викторовичу. Ему с тобой-то толковать особой нужды не имелось. Это он так, удочку закидывал, для отвода глаз. Свою версию, как ты в дерьме оказался, уже выстроил и мне соответствующую роль в ней отвёл. А Карл Викторович кому побежит звонить? Кумекаешь?

Буланов попытался было открыть рот, но Генрих его осадил:

— Ошибаешься. Наш Феликс для Карлушки давно уже не фигура. Товарищ Паукер наберёт завтра утром прямой телефон Генерального секретаря. Да-да, товарища Сталина. И утром же, но попозже, я буду навытяжку стоять перед Кобой… А может случится это и гораздо раньше.

Ягода затянулся папироской, горько усмехнулся.

— Мне трудно всё объяснить… — залепетал Буланов.

— Да что уж тут, — ожёг его взглядом Генрих. — Наливай, Павел Петрович. Влип ты!.. — Он выхватил из-под бутылки наполовину ненаполненный стакан и опрокинул в рот содержимое. — Ты мне не объясняй, ты рассказывай. И подробно всё, без утайки. А то там, в той хате, из твоей истеричной болтовни разобрать было трудно.

Буланов отпил из своего стакана, утёр трясущиеся губы рукавом, глаза его заметались, как у нашкодившего бродяжки.

— Когда вы поручили мне самому встретиться с вашим знакомым из Внешторга, я, виноват, перенёс встречу на другую дату.

Генрих вскинул брови и плеснул водку в свой стакан.

— Что на меня нашло, уж не вспомнить, только решил его помурыжить, чтоб созрел, не канючился, как в первый раз.

— Тактику, значит, иную изобрел? — зло сощурил глаза Ягода.

— Виноват.

— Ну-ну…

— А перед назначенной встречей он сообщил, что заболел и сам мне позвонит, как сможет.

— Ты дал ему телефон?

— Не служебный.

— Сообщил адрес явочной квартиры?

— Что вы! Ни в коем случае!

— А как же ты нашёл труп?

— Он сам или голосом похожим на его мне позвонил мужчина и в тот же вечер назначил встречу. Я даже засомневался, но мужчина говорил уверенно и со знанием дела начал объяснять о вашей заинтересованности…

Голос его с первой встречи я особенно не запомнил, поэтому сомнения были…

— Дальше!

— В назначенном месте и в условленный час он не появился.

— И тебя понесло на явочную квартиру одного! Зачем?

— Не могу объяснить. Я был близко. Время довольно позднее. Подумал заночевать там.

— Выспаться на явочной квартире решил! От тяжких трудов! Чёрт знает что!

— Встреча должна была состояться в одиннадцать ноль-ноль. Я прождал его. После полуночи…

— В таких случаях ждать не положено. Следует немедленно уходить.

— Теперь я каюсь. Удерживало, что подведу вас.

— Профанация чистой воды!

— Виноват.

— Остальное можешь не рассказывать. Они проследили за тобой ещё в первый раз, выяснив всё про явочную квартиру. Моего знакомого захватили где-то врасплох — это уже детали. Пытали, прежде чем зарезать. Видел следы на груди? Труп машиной привезли к дому. Дождались, когда ты поднимешься в квартиру… Кстати, где ты там устроился отдыхать?

— Я тогда ужасно перенервничал, да и день был исключительно напряжённым. В зале спать не решился, не хотел нарушать обстановки, сами понимаете.

— Подвела тебя излишняя деликатность! — Ягода выпил водки ещё, его всего будоражило от несдерживаемых эмоций. — Впрочем, неизвестно, как всё обернулось, проснись ты случайно. Могло случиться так, что живым бы я тебя больше не увидел.

— Я уснул за кухонным столом. Не раздеваясь.

— Похвально. Это на тебя похоже.

Они помолчали.

— Вот всё и встало на места, — закурил новую папиросу Ягода. — Они подняли труп. Разместили его на диване, чтоб тебе не мешал. — Он хмуро хмыкнул. — И даже не повредили телефона, чтобы ты смог поднять меня на ноги. Эта устрашающая акция направлена против меня. Да-да! Именно только против меня. И возможно, она поучающая меня, дурака. Злая шутка великого и жестокого режиссёра.

— Но зачем всё это?

— Я, кажется, догадываюсь… И если интуиция меня не подводит, скоро найдутся подтверждения.

— Но ключ? Вы забыли про ключ! Откуда у них доступ к секретам замков, специально изготовленных для каждой нашей явочной квартиры? Воровской отмычкой их не взять, вы сами могли убедиться, как мучился товарищ из Оперода с дверью.

— Загадка с ключом лишь лишний раз убеждает меня, что я на верном пути. Автор злодейского урока, мне преподнесённого так жестоко, — человек не сводящий с меня глаз, человек, всё ещё испытывающий меня, а значит… — Генрих потянулся к бутылке водки. — Значит, всё ещё он сомневается. Не надо быть картёжным шулером, чтоб угадать его следующий ход…

— Мне за вас страшно, — съёжился Буланов, будто ожидая удара. — Стоит ли вам продолжить игру? Слишком неравны силы. Если утром многое прояснится и вас потребует к себе Генеральный, может быть, не стоит больше пить? Как вы будете выглядеть?

— Это даже лучше, — горько усмехнулся Генрих. — Он наконец поверит, что ему удалось напугать меня.

— Напугать вас?

— Запуганный до смерти слуга опасности не представляет. Это уже послушный раб, готовый безропотно исполнить любое желание хозяина. Не мои это слова, кого-то из великих, но временно можно с ними согласиться, чтобы не оказаться в худшей ситуации.

III

Машину выделил оперодовец, сам сопроводивший к ней и услужливо распахнувший переднюю дверку перед Ягодой. Генрих, словно не заметив, прошёл мимо и, пропустив вперёд замешкавшегося от неожиданности Буланова, устроился на заднем сиденье рядом, пальцем поманил провожатого.

— Держите меня в курсе всех новостей, что добудете, — буркнул он.

— Есть! — закрывая дверку, вытянулся тот и не отводил глаз, пока машина не рванулась с места.

Ехали молча. Изрядно трясло. Лихой малый, сдвинув на затылок фуражку, видно, получив команду, пытался гнать, надрывая мотор, но видавший виды бельгийский страдалец артачился, больше ревел, как затравленный зверь, то и дело влетая в ухабины, с запозданием выхватываемые светом фар.

— Врёшь, буржуйское барахло! Покатишь, как миленький! — не поспевая выворачивать, яростно крутил баранку шофёр, скрипя зубами, но поделать ничего не мог: рахитный рассвет, пробивающий время от времени клочья тумана, лишь мешал видимости.

До Лубянки оба так и не проронили ни слова.

— Кто спрашивал? Звонил? — лишь оказались в кабинете, гаркнул заметно нервничавший Ягода вбежавшему следом Саволайнену.

— Тихо всё. Штоколов вон даже отпросился спать домой.

— Феликс?

Курьер покачал головой.

— Любопытно… Очень даже любопытно. — Подозрительный взгляд Ягоды ожёг Буланова. — Паузу выдерживает наш Карлуша? На него не похоже. Мало времени командует, а нрав успел показать. Что-то случилось ещё? Может, появилась некоторая информация по нашему делу? Раздумывает, как выгодней поступить, как использовать, чтоб не промахнуться, а, Павел Петрович?

— Генрих Гершенович, — нерешительно подал голос тот, — я ещё в автомобиле подумал, но не смел говорить. Шофёр больно ушлый, так и крутился на заднице.

— Лучше б за дорогой глядел, лихач, — поморщился Ягода. — Загубил мне поясницу. Если б время не торопило, я б показал ему кузькину мать.

— В общем, появились у меня некоторые соображения на этот счёт.

— Соображения? Интересно. Поделись.

— На товарища Паукера есть у меня, — он замялся, — можно сказать, некоторые выводы. В далёком прошлом меня знакомил с ним армейский земляк, ещё во времена Первой мировой.

— И как же ты его не забыл?

Буланов многозначительно скосился на курьера.

— Сава?.. Не опасайся.

— Может, всё-таки Иван Михайлович принесёт нам чайку?

— Ну что ж, — сдался Генрих, но далось ему это нелегко, недовольно крякнув, он сдвинул брови и, лишь Саволайнен удалился, проворчал: — Продолжай.

— Забыл бы, конечно, но недавно Карл Викторович сам обо мне вспомнил и обратился с просьбой по поводу одного человечка. Проштрафился тот серьёзно, помочь его перевести просил, откомандировать. Дело сугубо интимное, личное, со службой не связано.

— Баба?

— Так точно. Не поделили. Ну и набили морды друг другу.

— В конторе?!

— Что вы! Один другого на квартире со своей паршивкой поймал.

— И что ж, жеребцы сами замять не смогли?

— В больницу угодил один с серьёзными повреждениями.

— Большая беда — подрались…

— Сакуров, рассказывали, себя в гневе не помнил. Одним словом, искалечил известного агента. К прежней службе тот оказался не годен. Если только амбары да склады охранять.

— И что же?

— Удовлетворил я просьбу Карла Викторовича.

— Это как же понимать?

— Жаловаться пострадавший не стал. Женщина с ним осталась, а все формальности были соблюдены. Откомандирован был провинившийся для выполнения особого задания.

— Без меня? С кадрами козни провернули!

— Рядовой вопрос, Генрих Гершенович. Виноват — распорядитесь, но я руководствовался не личными целями, а, выполняя ваши указания, подыскивал подходящую кандидатуру в помощники товарищу Корновскому для выполнения возможной операции.

— Ах, стервец! Да что ж ты!.. Что ж вы держали меня в неведении столько времени! Это тот агент, который сопровождал и охранял товарища Корно в его поездке к родственникам?

— К дочери и внуку.

— Да, Павел Петрович, вы способны на многое, я догадывался, но авантюриста такого масштаба вижу перед собой впервые.

— Простите, Генрих Гершенович, но не мог же я отправить товарища Корновского в опасную поездку одного. Карл Викторович рекомендовал его, я доверился, но проверка его качеств всё же была необходима, согласитесь. Вот он и поехал.

— Хорошо, — перебил его Генрих. — Хватит пока ваших исповеданий. — Он закурил, походил по кабинету взад-вперёд, но, так и не погасив возмущения, остановился напротив подскочившего со стула подчинённого. — Выводов я пока не делаю, но раз уж у нас завязался такой откровенный разговор, выслушайте и вы меня, да зарубите себе на носу!

Буланов не смел моргнуть.

— Я не держу в этом кабинете загадок и тайн, когда нет врагов. Нет у меня секретов и от преданных товарищей даже рангом ниже. Этого я требую и от них. Сава, конечно, поймёт и не обидится. Но впредь в его присутствии, чтоб подобного я не слышал. Есть необходимость — выбирайте ситуацию и другую обстановку, чтоб делиться тайнами.

Буланов шмыгнул носом, как нашкодивший мальчишка.

— И, кроме того, что это вас так прорвало, любезный Павел Петрович? Ради бога, не гневите меня. Самодеятельности я не потерплю! Выжигать буду калёным железом.

Буланов прочувствовал ужас наступившей тишины нутром, спина захолодела.

— И ещё, пока мы одни. Зачем демонстрировать свою осведомлённость в личной жизни доверенного мне товарища? Да, он не Сава, а Иван по паспорту, но, кстати, это тоже не его родное имя, у него есть и своё, финское, однако я…

Вошедший с чашками курьер прервал его, и, лишь они вновь остались одни, Буланов с пылающим лицом повалился на колени.

— Это что за фокусы?! — отшатнулся Ягода.

— Я хочу выразить вам свою признательность и благодарность! — взвизгнул Буланов истерично. — Я мучился и переживал там, видя, чувствуя, как вы, спасая меня, моё достоинство, благородно поступили, не дав изгаляться надо мной тому напыщенному уроду! Я понял, вы поступали так, чтобы он, видя ваше участие в моих бедах, видя ваше пусть наигранное уважение, а я не смею рассчитывать на иное. — Буланов смолк, словно захлебнувшись на минуту, но проглотив слюни, продолжал, вылупив глаза. — Видя ваше желание не дать меня в обиду, не смел обольщаться, что я раздавлен, не расписывал бы в приукрашенном виде ситуацию своему начальству! Вы пощадили меня и защитили мою честь! Вы!..

Он снова задохнулся от переполнявших его эмоций, готовый расплакаться.

"Если это и был спектакль, то сымпровизировал он актёрски", — скривился Ягода, как был, с чашкой в руке, он наклонился над Булановым, потрепал его по плечу.

— К чему эта бабья истерика? Успокойтесь. — Постучал ногтем по краю чашки. — Вот уж не думал. С нервишками у вас давно подобное? — голос его был холоден и сух. — Я тронут, но, простите, не заслуживаю этих панегириков по свою душу. Я поступил, как и должен был поступить сильный, защищая слабого, угодившего в западню. Подымитесь и приведите себя в порядок. Теперь, после всего здесь вами высказанного, можно надеяться, — после вашего раскаяния, я прошу ещё раз запомнить. Это яма, в которую угодили, для нас обоих, любезный Павел Петрович.

— Я столько причинил вам неприятностей…

— Гадостей, — поправил его Ягода, хмыкнув.

— Я осознал, как многому вам обязан…

— Всё главное впереди.

Казалось, они разговаривают на разных языках и не слышат друг друга.

— Только теперь…

— Всё впереди. Надо дождаться, что они ещё преподнесут нам. Многое в руках Паукера, многое от него зависит. Информация прежде всего поступит к нему. Этот человек новый, подступы к нему пока только намечаются.

— И вот эта гадкая, подлая ловушка, в которую я по собственной глупости угодил! — поднялся наконец, пошатываясь, Буланов.

— Теперь поздно, надо думать о другом.

— Но поверьте, это случилось невольно! Ненамеренно!

— Что за бред! Я не сомневаюсь.

— Мы с Рудольфом Ивановичем пережили столько!.. Наверное, поэтому я утратил бдительность.

— Прониклись, значит. Крепкий чертяка этот ваш Аустрин. До сих пор не зашёл душевно объясниться. Тоже гадает, не поздно ли отступиться?

— Что вы! Нас обоих измучила затянувшаяся ваша неопределённость. Рудольф Иванович уже стал сомневаться, что вы убедились в нашей преданности. Мы не ваши соперники и уж тем более не ваши враги!

— Ну-ну, любезный, позвольте. О каких врагах речь? В нашей конторе врагов нет и не было. Существует, я бы сказал, некоторое недопонимание среди молодых. Особенно проявляется на первых порах их деятельности. Приходят с периферии, не успевают оглядеться, тычутся, словно слепые щенята, не зная, чью сиську сосать. А остепеняться, всё встаёт на своё место. Вот и у вас с Аустриным затянулся процесс. Но теперь, надеюсь, вы с ним определились. Ваша искренность меня почти убеждает.

— Рудольф Иванович уже не знал, как поступить, собирался подавать рапорт товарищу Дзержинскому о переводе в глубинку, чтобы вы не заподозрили нас в больших грехах.

— А вот это зря. Вы мне оба необходимы здесь. Без надёжных помощников испытываешь трудности. Козни, жертвами которых мы можем стать, устранить возможно, лишь объединившись.

— Вы нам доверяете?

— Хотелось бы ближе пообщаться с вашим земляком, бывшим пензенским начальником. Прямо кроту подобен, из норы не вытащить.

— Теперь всё изменится.

— Надеюсь. У вас в Пензе остались друзья?

— Конечно.

— Друзей много не бывает. Это опасно.

— Наши пойдут за нами без сомнений.

— Ну, вот, вы опять про своё. Павел Петрович, куда это вас забирает? Я никуда не призываю, а вот сомневаться всегда надо, но только, — Ягода со значением поднял большой палец, — до принятия решения.

— Я клянусь в своей преданности, Генрих Гершенович.

— Довольно, — грубо прервал его Ягода, сдвинув брови. — Не следует серьёзные чувства превращать в дешёвые мелодрамы. Я вас услышал. А это ко многому обязывает. Надеюсь, вы понимаете?

— Так точно.

— И вот без этих "есть, так точно" впредь обойдёмся, — поморщился Ягода. — Не люблю солдатского жаргона.

Смутившись, Буланов опустил голову.

— А теперь давайте перейдём к нашему делу.

— Да-да, конечно, — вытянув шею, Буланов старался завладеть глазами Ягоды.

— Обмозгуем ситуацию ещё раз в спокойной обстановке. — Генрих вернулся к своему креслу, отставил пустую чашку, закурил и, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку. — Так что вас осенило в автомобиле?

— Я почувствовал ещё там!.. — подхватил, словно ждал этого вопроса, Буланов. — Меня прямо осенило!.. Теперь я начинаю догадываться, почему вас до сих пор никто не разыскивал по телефону.

— Разгадывать загадки не в моём вкусе, я же предупреждал.

— Виноват. Я, пожалуй, начну с Сакуры…

— С кого?

— С Сакурова Артура Аркадьевича, сотрудника особо секретного отдела. У нас он недавно. Переведён, а вернее, откомандирован из Иностранного отдела. Нелегально работал в Маньчжурии, возглавляя разведгруппу "Самурай", где и получил эту агентурную кличку за знание японского языка и совершенное владение искусством восточных единоборств с любым видом оружия.

— Это тот самый молодчик, искалечивший сослуживца?

— Он самый.

— Из бывших циркачей, колесивших в поисках приключений по белому свету? Отечественный Гарри Гудини?[97] Ты мне не сказки плетёшь?

— Революция взорвала сознание и не таких, Генрих Гершенович, вывернула Россию наизнанку. И не одних мерзавцев наживы ради прельстили наши ряды.

— Ну-ну… Давайте-ка без лозунгов.

— Есть и похлеще ребята. Но в рукопашной схватке Самурай равных не знает. И стреляет по-снайперски с обеих рук. У него даже психология на этот счёт своя, он, конечно, особенно не придерживается, устарели некоторые средневековые учения Бусидо[98], но благородство, славное кредо самурая, чтит, за что и пострадал серьёзно в Монголии.

— Вы упоминали Маньчжурию?

— В Гражданскую, когда изрядно намозолил глаза пресловутый барон Унгерн, объявивший себя царьком Дальнего Востока и реставратором империи Чингис-хана от Тихого океана до Каспия, Сакурова направили нелегально в Монголию для ликвидации зарвавшегося негодяя. Вам, конечно, известно, как прекрасно он справился с поставленной задачей. Уже в августе прошлого года барон был арестован, публично осуждён и расстрелян.

— Насколько мне известно, арест был произведён монгольским князем, а отряду красных партизан под руководством Щетинкина Унтерн был лишь передан с рук на руки.

— Кто же посмеет рассекречивать имена наших лучших агентов, Генрих Гершенович? За крупными операциями всегда маячат их тени. Товарищи Дзержинский и Менжинский владеют надёжными ключами, а потомки когда-нибудь узнают имена настоящих героев, сыскать же монгольских князей на эту роль в ту пору было нетрудно.

— Ну-ну, — хмыкнул Ягода, — сказано отменно. Однако, какое отношение ваш герой имеет к той яме, в которую угодив, вы затащили и меня?

— Как вы не догадываетесь? Я, наверно, нескладно изъясняю, извините, — заторопился Буланов. — Они же хорошо знают друг друга ещё по Иностранному отделу и были друзьями.

— Ваш Самурай и Карлуша?

— Виктор Карлович, смею напомнить, руководил в своё время Иностранным отделом. Поэтому, прознав про неприятную историю, случившуюся с Сакуровым перед самым награждением за успешную ликвидацию барона, товарищ Паукер обратился за помощью ко мне. Я помог ему спасти товарища. Сакуров, хоть и лишился заслуженных почестей, но уцелел. После откомандирования к нам для выполнения важных операций он готовился по вашему приказу.

— При полном моём неведении.

— Не было возможности представить его вам. В самый последний момент прибыл товарищ Корновский из Германии и попросился в отпуск. Вы дали согласие.

— Та самая поездка на юг пароходом?

— Совершенно верно.

— И ваш Самурай сопровождал его в качестве телохранителя?

— Был его тенью и блестяще справился. Кстати, на пароходе Корно пытались убить.

— Как? Кто?

— По-видимому, эсеры. Убийца подменил одного из помощников капитана на одной из стоянок и мог бы довести акцию до трагического конца, не вмешайся вовремя Самурай.

— Чёрт возьми! Сегодня просто день грязных сенсаций! Если б вы сами не были пострадавшим в одной из них, я бы заподозрил вас в их специальной инсценировке! Надеюсь, Корно не пострадал?

— Оба целы и остались незнакомы друг другу лично. Я счёл это нежелательным без вашего одобрения кандидатуры Сакурова. Но они оба в той поездке зарекомендовали себя настоящими профессионалами и, мне представляется, справятся с любым вашим поручением.

— Я решу, когда встречусь с каждым, — пробуравил уничтожающим взглядом Генрих Буланова. — Вам помогает либо сам бог, либо дьявол. Мне порой становится даже не по себе… Значит, убийца уничтожен Сакуровым на пароходе, а Паукер вам обязан серьёзным образом?

— Ну… — изобразил скромную улыбку Буланов, лицо его сияло.

— Значит, вы полагаете поэтому молчат до сих пор телефоны в моём кабинете?

— Я сомневаюсь, что Карл Викторович станет рапортовать товарищу Сталину всякую несуразицу, не подумав. Вполне возможно, что он, вспомнив наши с ним отношения, моё положение теперь и наши тревоги, не будет слишком торопиться. То, что расскажут, а вернее, уже успели ему доложить со слов засранца, следившего за каждым нашим шагом у подброшенного трупа на явочной квартире, его озадачит и заставит задуматься. Тем более, я уверен, убийцы, организовавшие нам ловушку, до сих пор не найдены. Если обладать здравомыслием, чего Карл Викторович не лишён, никакой необходимости трезвонить не имеется. Лезть к товарищу Сталину с непроверенной информацией, в которой много тумана, опасно.

— В ваших рассуждениях присутствует логика, если бы не одна закавыка, — закурил Ягода. — Но факт остаётся фактом: телефоны в этом кабинете молчат. Феликс с утра собирался к питерским товарищам на короткое время. Но это ничего не значит. Если бы Коба его потревожил по этому поводу, он бы успел меня выдернуть к себе, а если уже в дороге, нашёл бы возможность телеграфировать.

— Есть ещё время.

— Нет, он выехал рано. Но все дела были бы отложены.

— Значит, я прав. Карл Викторович всё ещё раздумывает.

— А вот нам раздумывать нельзя! — ударил кулаком по столу Ягода. — Мы должны действовать!

Буланов вскочил на ноги без команды и замер.

— Вам следует негласно встретиться с Паукером, Павел Петрович. Негласно! Чтоб ни одна вошь! Есть канал?

— Есть. Он сам по нему выходил на меня, когда понадобилось, во время той истории с Самураем.

— Лучшего не придумать. Действуйте!

— Сейчас же?

— У нас нет лишней минуты.

— Мне бы помощника.

— Возьмите Саву.

— Вашего курьера?

— Вы плохо слышите? И ступайте к себе, подготовьтесь, а Саву пришлите ко мне. Я проинструктирую его сам.

IV

Сопроводив Дзержинского в Питер под предлогом убедиться, сколь реальную опасность представляет в Северной столице заявляющая о себе почти открыто сколоченная оппозиция неугомонного в тайном коварстве Зиновьева, Коба смог наконец всерьёз поразмыслить и заняться собственными проблемками в Москве. Он чуял назревающий момент, упустить который значило потерять многое в борьбе за власть, если не всё. Решительный удар следовало наносить немедленно, пока ситуация на его стороне.

Засидевшись в кабинете допоздна и покончив с текучкой, он попросил принести крепкого чая и, закурив трубку, развернувшись вполоборота к карте республики на стене, скользил задумчивым взглядом по флажкам, ромбикам и красным точкам на ней, понятным немногим. Их он наносил сам, оставаясь в одиночестве, отмечая значками города, где руководство беспрекословно, как он считал, подчинялось ему и было готово выполнить любой его приказ, либо предательски увиливало, колебалось, имея на его счёт сомнения.

Красный флажок, коряво нарисованный им, подтверждал бесспорную преданность, ставить его на карту доставляло ему особое удовольствие. Враз возникали в сознании знакомые лица верных партийцев, последние встречи с ними и доверительные разговоры. Желание услышать близкий голос и лишний раз убедиться, что всё нормально, брало вверх и, несмотря на глухую ночь, он сам накручивал их по прямой связи. Те будто ждали звонка, коротали время в своих кабинетах, не смея и подумать, что дома ждут. Тут же хватали трубку, но длинными беседами и любезными наставлениями он их не баловал. Несколькими сухими и жёсткими фразами заставлял дрожать даже ни в чём не провинившихся и обрывал разговор, не прощаясь. Здороваться и прощаться с подчинёнными он не был приучен. Знал, тот — на другом конце провода, пусть и его фаворит, а лишний раз задумается, где он не то произнёс, что не так сделал, чем вызван поздний и внезапный звонок, не угодил ли в опалу, оступившись.

Сам Коба в таких случаях тут же успокаивался, в его ушах будто продолжали звучать эхом подобострастные заверения, согревающие душу, и он хмуро ухмылялся в усы: "Подумай, подумай теперь, дорогой. Всё ли ты сделал, как приказывал хозяин? Хозяин никогда не спит. И не позволит дремать тебе. Он контролирует каждый твой шаг, тебя лишь кольнуло, а он уже знает твою тревогу. И спросит с тебя в любую минуту. Мне не нужны советчики и подпевалы в политике. Их достаточно. Мне требуются готовые на всё исполнители. Так что подумай, кацо…"

Другие значки на карте означали разное. Но их становилось меньше. Став Генеральным секретарём, Коба получил могучую власть сам подбирать кадры на руководящие и важные посты. Он приглашал к себе по необходимости и жёлтым тигриным оком сверлил души, добираясь до подноготного, жутким чистилищем становились такие испытания для многих, но кто их проходил, в своём будущем не сомневался: товарищ Сталин для себя ковал только стальных бойцов.

Меньшинство на его необычной карте, обязательно укрываемой шторкой от чужих глаз, формировалось задолго до его возросшего могущества, он их лишь систематизировал. Эти и были помечены тёмным цветом и были для него, словно бельмо на глазу. Коба им не доверял. Некоторые представлялись ему пустозвонами и способными лишь на красное словцо, иные вовсе себе на уме, готовые повернуть в сторону Каменева и Зиновьева в один миг, либо скатиться на позицию Троцкого. А были совсем бесцветные, их он окрестил бесхребетными. Изучая причины краха Французской революции, он проникся идеями якобинцев, презирал жирондистов и возненавидел представителей так называемого "болота"[99]. Уклоняясь от борьбы, те и сгубили, по его мнению, великую революцию. Немало находил таких он в России, подмечая затесавшихся и в среде большевиков. Это по их вине Коба уже несколько раз становился центром партийных баталий и междоусобиц, обвиняемый в диктаторских замашках. Тогда, чтобы отрезвить им мозги, он пускался на хитрые уловки и, опережая злые языки, сам заявлял о добровольном уходе с поста Генерального секретаря, не забывая напоминать крикунам, что должностью этой обязан самому Ленину. Для самых бешеных горлопанов и его врагов эти грозные заявления враз становились отрезвляющим ледяным душем, имя Ленина действовало на каждого, словно вспышка молнии, способная сразить любого. Смирялись самые обезбашенные, уговаривая взять заявления обратно. Желающих выставить собственную кандидатуру не находилось. Братцы-кролики Каменев и Зиновьев переглядывались, не смея заикнуться, шептались за спинами, единого мнения — кому занять кресло — не находилось. Троцкий, опускал голову, судорожно царапал в блокноте рожицы звероподобных существ и изображал демоническую отстранённость, но Коба подозревал, что тот надеялся и ждал, когда выкрикнут его имя, но самые отчаянные набирали в рот воды.

Бесхребетные составляли достаточное количество и здесь, в самом сердце ЦК партии. Коба прекрасно чувствовал и это, и ростки недовольства методами его руководства. Но, гася обвинения и заявляя самоотвод от должности Генерального секретаря, он был уверен — замены ему не найти среди таких слизняков. К тому же его поддерживали Молотов, Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов, Микоян — кремлёвская элита партийцев, они были готовы раздавить всех, покушающихся на его лидерство.

Поэтому, чтобы надолго погасить шушуканье за спиной, на одном из таких заседаний, вспылив, он не стал больше сдерживаться в выражениях и грубо одёрнул саму Крупскую, успевшую спеться с Каменевым и Троцким, поставил её на место, напомнив, что она лишь партийная жена товарища Ленина, мучающегося на койке, а ЦК способен подобрать ей не одну достойную замену, сторонницу современной линии партии. Содрогнулись ли бесхребетные от его грубого окрика в адрес известной матроны, чуть не рухнувшей с ног, ему было безразлично. Впрочем и теперь, покуривая трубку и расхаживая по кабинету, он не упрекал себя. Вовремя тогда одёрнул зарвавшихся, дал понять, кто поведёт страну за собой, когда не станет вождя. Эти бесхребетные покорными овечками побредут за ним и будут делать всё, что он прикажет. А пока пусть их забавляет говорун-умник Бухарин, набирающий дешёвый авторитет на глазах и заработавший фиглярскими выходками кличку Бухарчик. Шалун крепчает день ото дня, балуется карикатурными рисунками с тонкой подоплёкой, называя их безобидными дружескими шаржами. Шаржи его получили немалое распространение, даже среди отцов-партийцев вызвали невероятный ажиотаж. Хоть одним глазом, как малые дети, их жаждали видеть серьёзные неглупые люди. Странное творилось с важными государственными особами. Казалось бы, узрев себя в непотребном виде с искажёнными гиперболическими низменными страстями и недостатками, когда рядом смеются и перемигиваются соратники, они должны были возмущаться и негодовать, но обескураженные чиновники начинали требовать того же самого видеть в пародиях на других, не желавших угодить в лапы искусного мазилы. Эффектом чужого зерцала метко окрестил сей ортодоксальный процесс кто-то из зрителей.

Авторитет Бухарина, заявившего о себе к тому же как о талантливом экономисте, пытавшемся спорить по некоторым вопросам с самим Лениным, достиг таких высот, что позволил ему посягнуть на членов Политбюро. Грозного наркомвоенмора он изобразил в позе лениво отдыхавшего льва, а председателя Совнаркома с огромной лысой головой и ножками паучка. Коба свирепо неистовствовал и едва не разорвал поганый листок. Однако успокаивать его принялся сам Ильич. С интеллигентной ухмылкой он спрятал рисунок в папку с бумагами и почти весёлым взглядом обвёл сгрудившихся подле него любопытных чинов. "Что-что, а в главном Бухарчику не откажешь. Всё, что требовалось, он уловить смог, — прищурился вождь и щёлкнул двумя пальцами чуть ли не по носу возмущённого Кобы. — А получилось отменно! То-то посмеётся Наденька. Нет, товарищ Сталин, сей экспонат следует сохранить пренепременно. Потомкам он, конечно, не достанется, бумага неважнецкая, а вот её изрядно позабавит. И потом… Размышляйте, друзья. Размышляйте над тем, кто мы на самом деле. Размышляйте. Без подсказок. Пренепременно рекомендую заняться этим каждому…"

Коба и теперь, вспоминая тот переполох, скрипел зубами от гнева, так бы и откусил поганцу руку вместе с карандашом. Придёт, придёт время, фигляр заплатит за все издевательства по большому счёту. Он остановился над чистым от бумаг столом, поискал на гладкой поверхности что-то, но открывать ящик передумал. По старой привычке, заимствованной у того же бывшего кумира, он с некоторых пор убирал всё незавершённое в специальный пакет в конце рабочего времени и запирал в ящик на ключ. Взъерошенные пакостными шаржами чувства внезапно натолкнули его на мысль, что треклятая смятая бумажка подобного рода может валяться где-то в глубине ящика вот этого стола!.. На него и Дзержинского фигляр замахиваться долго не отваживался. Однако час грянул. Кто-то из разоблачённых в тайных низменных страстишках (Коба подозревал Зиновьева), должно быть, прижал мазилу к стенке, и мерзкая карикатура появилась многим на радость. Коба тогда не дал им особо наслаждаться, выхватил из рук, смял и, бросив в ящик стола, запер на ключ, запомнив всех ядовито хихикавших. В особенности испепелил взглядом того, который съязвил, назвав его Чингисханом, не дочитавшим Маркса. Сказано было шёпотом в одно ухо, но разлетелась острота среди членов ЦК стремительней телеграфного сообщения. Против сравнения с восточным императором Коба особо не возмущался, великого хана монгольского государства он ценил, полководец, завоевавший полмира и основавший самую крупную в истории человечества континентальную империю, превзошёл, по его мнению, даже легендарного Александра Македонского, а вот злопыхать насчёт его малограмотности в политических науках так легкомысленно и нагло явно не стоило. Книжек такого рода ещё в юности и особенно в местах ссылок почитал он немало, благо товарищам присылали их ящиками — разрешалось, были бы деньги. Жадных среди политических на это добро не водилось, делились с охотой научными трудами классиков, а некоторые, зная наизусть отдельные места из прочитанного, цитировали с воодушевлением. Видя его горящие глаза, без тени зазнайства разъясняли сложные, казалось бы, вопросы, а то, заспорив меж собой, устраивали такие глубокие дискуссии, что после этого Смита, Фейербаха, Шопенбауэра или Ницше тревожить не стоило, добирались до Конфуция и Спинозы. Сам он зачитывался Вольтером и Руссо, предпочитал с гимназических пор чтиво лёгкое и захватывающее. Увидев однажды на столе у товарища "Государя" Макиавелли[100], попросил на ночь и, проглотив до утра, "зачитал" насовсем, не расставаясь с поразившей его книжкой и по взрослости, другим на глаза не показывал, прятал, перечитывая и заучивая наизусть отдельные наставления. А вот бородатый немец с его многочисленными нудностями пришёлся Кобе не по вкусу. Германских умников он почему-то вообще терпеть не мог, но зная отношение к сочинениям Ленина, не раз с тоской брал перед сном в руки "Капитал" и отбрасывал через несколько минут, крепко засыпая. Наука, как делаются деньги и состояние, не интересовала его, он сам довольно рано научился завладевать чужим добром гораздо проще и быстрее с меньшими затратами. Скуки ради, он всё же пролистал "Манифест", отметив пришедшиеся по душе последние строчки[101]. На большее не снизошёл, мрачно сетуя над судьбой человека, величаемого уже при жизни толпой умников великим гением, хоронить которого не набралось и дюжины.

Коба выбил трубку, набив заново ароматной и крепкой "Герцеговиной флор", жадно затянулся и вдруг закашлялся.

"И всё же доставляет хлопот этот Бухарин! — мелькнуло в сознании. — Не то чтобы всерьёз кусался клоп, но допекает постоянно, кровь пьёт, словно вошь. С шаржами унялся, остепенившись, занялся статейками в газетах да трактатами по поводу нэпа, строчит их и к завтраку, и к ужину поспевает, ошарашивает обывателя заумной трескотнёй…"

Он наконец прокашлялся, заглянул в туалет прочистить нос. Тревоги не покидали его, и здравый рассудок подсказывал: Бухарин — это лишь выскочивший наружу прыщ, опасаться следует тех, выразителем чьих идей он является, кто за ним стоит.

Коба всё же отпер замок ящика; нет, не интересовал его старый клочок листка с карикатурой, он вытащил и разложил перед собой последние газеты со статьями, помеченные им же красным карандашом. Вгорячах стал вчитываться в подчёркнутые строчки то одной, то другой статьи, но в конце концов бросил это занятие — минутный нервный стресс покинул его.

Кто теперь опаснее?.. Кто ближайший реальный противник?.. Кем раскручивается эта ужасная кровавая камарилья?..

Он обхватил голову обеими руками, ясности сознанию не доставало, видно, начинали сказываться ночные часы. Но он пересиливал себя, напрягая и напрягая мозг…

Что удалось сделать?.. Повержен и сгинул Свердлов — ненавистный главный когда-то соперник за власть. Его кончина и похороны прошли как-то по обыденному незаметно. Партийные карлики, сторонясь закрытого гроба, семенили на расстоянии, опасаясь заразы. Он тогда зорко следил за каждым, прячась за спинами. Старики большевики пошушукались меж собой, догадываясь, что не в пресловутой испанке причина, но рта открыть никто не посмел. Несимпатичен он им был, уральский молодой выскочка, не по нраву пришлось бесцеремонное его поведение после выстрелов в великого их кумира, кремлёвским царьком — самозванцем заскочил тот в освободившееся кресло председателя Совнаркома, команды раздавал направо и налево, с мнением других не считался, держал при себе лишь Дзержинского с подручными, а тот никого к нему не подпускал, исполнял любое желание, как верный цепной пёс. Учинил он собственное скоротечное следствие, уничтожил все следы преступления, приказав сжечь и труп сумасшедшей фанатички, закрыл дело.

Почуяв себя полегче, не вытерпел, взмолился сам больной о возвращении в Кремль, мелькнуло, видно, в его мерцающем сознании, что, проваляйся в постели и далее, уплывёт насовсем из-под задницы кресло правителя республики. С руганью выбирался тогда больной вождь из глухой деревушки. Но покомандовать особо не смог, жестокий недуг, прицепившись основательно, свалил его заново.

Тогда-то Коба окончательно определился в решении, что пора вмешиваться, пора укорот дать ушлому уральцу, бывшему сотоварищу по царской ссылке. В коварных способностях его он не сомневался, помнил, как тот, издеваясь, громил его в шахматных баталиях; настала очередь отомстить за всё.

Ну а позже, лишь приступил к обязанностям новый председатель ВЦИК, безликий и бессловесный Калинин, как раз до второго удара, свалившего вождя всерьёз[102], решил Коба поинтересоваться причиной затянувшихся страданий умиравшего, не раз обращавшегося к нему за ядом, чтобы избавиться от непереносимых болей. Вождь, к общей радости, чувствовал себя в то время вполне нормально, хотя стал теперь подозревать, будто болен прогрессирующим параличом, но Коба всё сделал, чтобы убедить страдальца в необходимости срочной операции и удалить, наконец, последнюю пулю, возможную причину всех бед: вдруг в ней содержался и ещё содержится медленно действующий неизвестный яд. Арестованные по делу эсеров Семёнов и Коноплёва божились на следствии, что лично начиняли пули ядом, Ягоде по его поручению удалось отыскать их лабораторию и обнаружить смертельно-опасные запасы — эти аргументы Кобы убедили вождя; умирающему, как известно, лишь протяни соломинку. Ну а Кобу уже мучило другое: если пуля окажется с нетронутой, с неповреждённой оболочкой, придётся ломать голову над новой закавыкой — искать более эффективное средство…

В апреле под большим секретом Ленина доставили на Ходынское поле в Солдатенковскую больницу. Пациент сильно переживал; кто-кто, а он прекрасно знал Кобу, умевшего разделываться с политическими соперниками чужими руками, поэтому пациент потребовал, чтобы операцию делали иностранцы и желательно немцы в присутствии высокопоставленных лиц, тоже соображавших в медицине. Кобу покорёжило от явного недоверия, но он сдержался, потому что не задумывал творить худого дела на глазах всего мира. За происходящим в Кремле, за болезнью вождя первой на планете победившей революции следили не только вся страна, а всё цивилизованное человечество. Коба отдавал отчёт, что рискует и сам, что его судьба, как политического деятеля, висит на волоске и полностью зависит от результатов операции. Случись с пациентом непоправимое, в последствиях обвинят только его одного. Убил, зарезал — а больше ничего не скажут.

Но он сознательно пошёл на это. Ему осточертело ждать, играть затянувшуюся и мучительную комедию, корча из себя страдающего клеврета подле постели умирающего короля, жаловаться членам Политбюро, что терпение его выслушивать мольбы больного о яде небезгранично, он сам может свихнуться рассудком.

И всё же Кобе хватило мудрости, чтобы подавить пожирающие его тщеславные помыслы.

За операцией поручено было следить известному знатоку медицинских тонкостей наркому здравоохранения Семашко, которого Ленин уважал и ценил, познакомившись ещё в Женеве до революции, тот остановил выбор на немецком профессоре Борхарде и русском хирурге Розанове — старшем враче хирургического отделения больницы. Операция была проведена блестяще и завершилась успешно…

Коба попытался затянуться табаком, погрузившись во всё тяжкое, забыл про трубку, нянчил в зубах уже потухшую. Чертыхнувшись, попытался присесть в кресло, разжечь табак, но, вздрогнув от острой боли в ноге, замер. Это внезапно стреляющая и прошивающая весь позвоночник острая боль появлялась лишь в затянувшиеся часы бессонных ночей и отпускала под утро, когда, измучившись, он мог доковылять под обжигающий горячий душ. Тогда забывалось, что нога короче другой, и чтобы оставаться незамеченным в недуге, он подкладывал под пятки кружки картона, что с трудом сгибается в локте высыхающая левая рука и пальцы скрючились на ней, не разгибаясь. Всё это было известно лишь Надежде, надоедавшей требованиями обратиться к врачу, но он с детства пугался их всех, угодив однажды под фаэтон[103] и особо возненавидев последнего, регулярно обследовавшего его уже после больницы в гимназии. Тот, сам уродистый горбатый старикашка, подозревая воспитанников в гомосексуализме, с пристрастием всех допрашивал, изгаляясь в исследованиях голых подростков. Извращенца позже нашли с проломленным черепом в канаве, но полицейский урядник, догадываясь, чьих рук дело, не стал копаться в грязных подробностях…

Боль в ноге не отпускала, надежды на горячий душ не было, и он, всё же раскурив трубку и кое-как вытянув ноги, пристроился на кресле. В памяти невольно всплыли события, когда он едва не свалился на пол от этой адской боли, прострелившей его впервые. Грохнулся бы, не подхвати его Ворошилов. Верный Клим, хотя и прилично выпивший вместе с ним с расстройства после жестокой взбучки, устроенной им обоим председателем Совнаркома, оказался, как всегда, рядом.

А отвечать дружкам пришлось за то, что натворили под Царицыном летом восемнадцатого, в самый разгар Гражданской.

Генерал Краснов рвался к городу во главе Войска Донского. Для удержания в руках важного пункта, снабжавшего республику нефтью и продовольствием, наркомвоенмор Троцкий создал Северо-Кавказский военный округ, укомплектовав его опытными военспецами и политическими кадрами, руководил которыми бывший царский генерал-лейтенант Снесарев, добровольно перешедший на сторону большевиков. Коба оказался там, посланный руководить продовольственными вопросами, Ворошилов попал во главе группы войск, пробивавшихся с боями с Украины.

Ни Коба, ни Клим не знали военного дела и в армии никогда не служили, но царским военспецам и генералам не доверяли. Обвиняя Снесарева во всех грехах и малейших поражениях, они немедленно сообщали Ленину, требуя особых полномочий, уверяя, что рука не дрогнет, если ситуация потребует прибегнуть к расстрелам трусов и изменников. Вмешался Троцкий, ибо Снесарев жаловался, что отменявшие его распоряжения и тот, и другой, действуют непрофессионально, во вред красным войскам, вносят сумятицу. Коба внушениями Троцкого пренебрёг, затеял безалаберные неоправданные и необеспеченные имеющимися силами наступления, которые привели к разгромным поражениям красных войск. В результате Царицын был окружён белыми со всех сторон и штаб мог поддерживать связь с центром лишь по Волге через Астрахань.

Наколобродил бы Коба немало, вусмерть поцапавшись с Троцким, защищавшим военспецов, в конце концов рассердил вождя и был отозван с Южного фронта. Климу досталось больше, он был не только отстранён с поста и понижен в должности, но и заслан командовать милицией на Украину.

Однако разъярённый вероломством обоих "стратегов" и зарвавшихся интриганов вождь на этом не успокоился. Когда в марте восемнадцатого года на VIII съезде партии Ворошилов попытался оправдываться, представляя их преступные проделки с Кобой ценнейшим опытом, Ленин жестоко раскритиковал выступавшего, а Кобу осудил за расстрелы в Царицыне и за военные просчёты.

Тогда, в зале, Коба ещё держался молодцом, лишь хмурился и всем своим видом давал понять, что виновным себя за расстрелы врагов революции и трусов не считает, а остались вечером вдвоём с Ворошиловым и выпили крепко, распсиховался, на грузинском языке, себя не помня, ругаться стал, его и прострелило. Словно огненной стрелой пронзило сердце, не знавшее позора и унижения. Схватился тогда за наган, но Клим выбить успел.

Всё закипает внутри снова, когда настигают те пережитые обиды. Вот и теперь, скрипнув зубами и постанывая, Коба подёргал усы, покачал головой в тяжёлом раздумье: "Да, Ильич, поучил ты меня всякому, потыкал носом в дерьмо, не задумываясь, что с грузином так поступать нельзя. Полоскал, не щадя, на публике, на потеху толпе. Не извинялся никогда, твердил, что для пользы дела. Заверял, не чужим тебе был и нашему делу, но в советчики никогда не звал, учеником у тебя оставался посредственным, на вторых ролях держал всегда, исполнителем, с которого строго спрашивал… Думал, наверное, что вечно так и будет, но отстучали часы твоё время. Переметнулась судьба, и старуха с косой за спиной твоей замаячила. Учуял ты её и не таким уж бесстрашным оказался… Мучений не выдержал, боли испугался… Быстрой и лёгкой смерти пожелал… А вместо исповеди заметался в поисках преемника. И на Троцкого глаз клал, и с Бухарчиком шуры-муры разводил, не считал лишь меня достойным. А ведь так и получится, вопреки тебе! Головастей всех я оказался, потому что враги революции о собственном величии мечтают, а я не мечтатель-идеалист. Я — исполнитель, страж наших революционных идей. Таким и останусь в памяти народной…"

Молитву ли творил Коба в состоянии умственной прострации, клятву ли давал, преодолевая боль, только бился головой о стол и мычал, будто зверь, пока совсем не смолк, забывшись тяжким сном.

V

Очнулся он ближе к полудню среди газет, разбросанных на столе и по полу. Никто входить не посмел, осмотревшись, понял он. Никто не пытался и подумать о какой-либо уборке. Тревожить без вызова боялись даже в будни, не то чтобы когда он оставался в кабинете на ночь. Звонить могли, но до звонков ли ему было, когда провалилось сознание в бездну тяжких воспоминаний и успокоилось лишь спасительным, внезапно обрушившимся забытьём вместо здорового сна, отчего голову прямо-таки раскалывало в висках и теперь.

Плеснул в лицо воды из графина, жадно сделал несколько глотков.

"Расшатались совсем нервишки!.. Ни к чертям! Давно подобного не случалось. Нога тоже… Так и покликаешь костоправа, а то и в психушку побежишь…" — Мрачная гримаса исказила его физиономию, ругаясь, собрался раскурить трубку, но глянул на пол, скользнул взглядом по столу, почесал затылок и принялся собирать газеты в ящик.

В голове постукивало, словно дятел долбил клювом, мешал сосредоточиться. Он привык к этому назойливому неведомому вторжению в свой здоровый когда-то организм, неприятные ощущения допекали по утрам и дома, но Надежда протягивала таблетку и стакан воды, торопясь по своим делам, напоминала уже у дверей про доктора, и всё этим кончалось.

— Желающие ко мне есть? — позвонил в приёмную.

— Были, товарищ Сталин.

— Кто?

— Амаяк Макарович первым с утра дожидался.

— Что у него?

— Личное. Просил сообщить, как…

— Зовите, — перебил он, поморщившись. — Но прежде Каннера ко мне.

И без того тяжёлый день с хорошего не начинался — Назаретян первый с утра да ещё "по личному", значит, жди серьёзных неприятностей. Коба плотнее уселся в кресле, готовясь ко всему, зло буркнул в трубку:

— И чаю. Погорячей.

Держа в одной ладошке чашку на блюдце, влетел моложавый шустрый еврейчик, брюнет с курчавой головой. Коба вообще не терпел евреев, но этот любимчик мог позволить себе и не то; глаза и уши Генерального в секретариате, что о ком не спроси, всё знает. Склонен к аггравации[104], примечал Коба, но с молодостью пройдёт, а пока способен нафантазировать и по злобе — что ближе кто-то к хозяину, и по зависти — что выше по должности, но доносы его по-своему интересны. Коба порой узнавал о таких пикантных подробностях собственных подчинённых и знакомых, что диву давался; врёт, скорее всего, Гришка Каннер, завидует другим, поэтому и перебарщивает. Опасная змейка для многих этот юнец в секретариате, но Кобе без таких не обойтись. Ему ведь только намекни и на самого Назаретяна, заведующего, компру насобирает, а укажи на кого поопасней, дурак голову в подворотне проломит, глазом не моргнёт. Чашку вон, перехватил у секретаря в приёмной, будто у дверей кабинета караулил, на стол поставил перед ним, благодарности дожидается.

— Как ночь прошла? — буркнул Коба, осторожно отхлебнул кипяток.

— Тихо.

— Назаретян не отлучался?

— Не замечен.

— Гости были у него?

— Никак нет.

— Дзержинский на связь не выходил?

— Сведений не имеется.

— А ты что же, в сапогах и спал? — хмыкнул вдруг Коба. — Сколько тебе твердить? Молодой, жалей ноги. Пригодятся ещё бегать.

— Я, как вы, товарищ Сталин.

— Что?!

— Рассказывали, вы тоже с малолетства…

— Это отец мой сапожником был, — прищурился Коба. — Слушай дураков больше.

Помощник смутился, но глупая улыбка ещё стыла на его физиономии.

— Тебе до меня!.. Не с сапог начинай, если уж…

— А я к ним привык.

— И рож не строй. Ты же помощник мой, а не половой, чтоб чаи разносить.

— Учту, товарищ Сталин.

— Ступай, раз сообщить нечего.

Сконфузившись, тот скрылся за дверью.

"А что, вырастет со временем в послушного и неглупого исполнителя. На лету схватывает… — раздумывал между тем Коба, допивая чай. — Его только из рук не выпускать раньше времени да не баловать; хорошая лягавая потому и служит исправно, что по башке больше получает, нежели в пасть ей кладут".

Раскурив трубку, он приказал наконец звать рвущегося ещё с утра заведующего бюро секретариата ЦК. С Назаретяном судьба свела Кобу во времена партийной работы на Кавказе задолго до революции; теперь в Кремле тот стал не просто лицом особой важности, но и особо доверенным, о чём все знали, но о главном никто не догадывался. С культурным и вежливым, вышколенным интриганом и хитрой лисицей Назаретяном Коба решал вопросы особой деликатности и секретности, которые не доверял ни Орджоникидзе, ни преданному Ворошилову. Лишь Дзержинский, тайно отслеживавший все связи высших партийных лиц, догадывался Коба, был осведомлён о характере их взаимоотношений. Но Дзержинский помалкивал до поры до времени, имея, как считал Коба, на то свои соображения. Их отношения заметно изменились. Общения наедине давно уже не доставляли удовольствия обоим. Оба старались их избегать. Хватало едких, конкретных разговоров по телефону, редких встреч на заседаниях. Такого, когда Феликс бегал к Свердлову или не вылезал от Ленина, с Кобой между ними никогда не замечалось и ранее, а теперь, когда Генеральный открыто заседал в освободившемся кабинете Кремля, а вождь дожидался мучительного конца в глухой деревушке, и подавно.

После покушения на вождя или несколько позже, уже после вынужденного ухода его от активной работы и затянувшегося прозябания в Горках, после принятия жёсткого решения членами Политбюро о невозможности посещения больного и запрещении передачи ему любой почтовой информации, Дзержинский однажды позволил себе "посекретничать" с Лениным без спроса. Своего начальника тут же сдал Кобе верный подчинённый, и Коба жёстко раскритиковал Дзержинского на заседании Политбюро. С того знакового инцидента их отношения ещё более ухудшились. Дзержинский ввёл в практику в случаях острых ситуаций коротко оповещать о том Наза-ретяна, ссылаясь на занятость Кобы на заседаниях. Порядок этот никто специальным приказом или служебным циркуляром не регламентировал, но Коба оставался лишь членом комиссии в ОГПУ, представляя ЦК, а решающая роль на заседаниях комиссии принадлежала его председателю, которым оставался Дзержинский. Коба скрипел зубами от злости, но перезревший царедворец не был так глуп, чтобы не понимать — убери или сдвинь он Феликса, в партийной верхушке да и во всём циковском муравейнике и при отсутствующем Ленине бунта не миновать, а дойдёт до крови, верные чекисты — огромная выдрессированная армия, не задумываясь, пойдут за своим командиром, лишь тот подаст знак. За Кобой, хоть и важным, но всего лишь партийным функционером, — такие же крикуны-чиновники: кагановичи, молотовы да Микояны, тараканы, восседающие за дубовыми столами, а за Железным Феликсом — вооружённые спецы, профессионалы.

У Кобы имелся свой тайный кабинетик, специализирующийся на мелких террористических акциях по устранению неугодных лиц — группа, уцелевшая после чисток, кучка преданных ему боевиков старых времён. Назаретяну принадлежала там не второстепенная роль, он регулярно подбирал в обойму секретного этого инструментария молодых, отчаянных бойцов, преимущественно с Кавказа; народ крепкий телом, понятливый и бесстрашный, а главное — преданный и в своём кумире души не чаявший.

Собирали они и компрометирующие материалы на любого, кого заказывал хозяин. Копилась пухла такая папка и на Дзержинского. Не вмешайся Ленин, Коба убрал бы соперника ещё во времена жестокой борьбы, вспыхнувшей между руководителем республики и противниками заключения Брест-Литовского мира[105], большинство которых составляли левые эсеры. Их хватало и в ЦК, и в Совнаркоме, и в руководстве ВЧК, а также в других важных государственных ведомствах и учреждениях.

Вот тогда Дзержинский, сам из бывших польских эсеров, открыто и предал вождя, высказавшись на ответственном заседании против договора и воздержавшись при голосовании.

Не остыли ещё страсти, хотя юридические формальности подписания бумаг удалось урегулировать, к ликующему председателю Совнаркома ворвался сам Коба с доказательствами, уличающими Дзержинского в измене. Из его гневных доводов следовало, что якобы вероломный Дзержинский, давний эсер и активный лидер партии "Социал-демократия Королевства Польского и Литвы", специально затесавшийся в семнадцатом году перед революцией в ряды большевиков, не по недомыслию вредил подписанию мирного договора, а действовал сознательно, имея на то вражеские намерения. Оставаясь на ответственном посту и теперь, заключал Коба, среди своих многочисленных единомышленников эсеров, Дзержинский способен причинить партии и республике ещё больший вред, а то и нанести смертельный удар в спину в пользу враждебно настроенной Польши с Пилсудским[106]во главе. Верные люди, плевался Коба, донесли ему, будто ещё сопливым юнцом Феликс мечтал стать невидимым, то есть разведчиком, и уничтожить всех москалей, настолько ненавидел Россию. Ладно бы трепался об этом несмышлёным подростком, но исповедовался в том уже взрослым в узком кругу. Можно бы и это отнести к злому вымыслу, однако имеется факт, которого нельзя оставить без внимания — Коба выложил перед вождём, слушавшим его не без интереса, бумагу с подписью известного многим чекиста, свидетельствующего, что в 1904 году эсер Дзержинский с напарником пытались взорвать зал в городе Ново-Александрии, где проходило собрание русских офицеров, но акция сорвалась — сбежал, струсив, напарник, а оставшийся террорист с бомбой не справился. В этом же заявлении излагалась целая концепция структуры ВЧК, которая базировалась на враждебных взглядах бывшего командующего Отдельным корпусом жандармов Джунковского, активно занимавшегося внедрением агентуры среди революционеров. Дзержинский, одобрив эту концепцию, и Джунковского сделал своим консультантом по внедрению системы в ВЧК. Информация по Джунковскому полностью подтвердилась.

Заинтриговать вождя Кобе удалось, но убедить во враждебных намерениях Дзержинского не получилось, сколь он ни пытался. Единственное, что последовало, — отныне Ленин пресекал все попытки председателя ВЧК проникнуть в члены Политбюро, а Кобе приказал не подымать шума. Однако мучившие обоих сомнения насчёт лояльности Дзержинского буквально через три месяца стали подтверждаться в самом что ни на есть худшем варианте. Недовольные договором о мире высшие руководители партии левых эсеров Спиридонова, Черепанов, Карелин, Комков, демонстративно выйдя из правительства, вместе с окружавшими Дзержинского чекистами-эсерами и прежде всего с его заместителем Александровичем, решились на открытый вооружённый мятеж. Акция была организована с большим коварством. В то время, когда проходило заседание V съезда Советов, чекисты Блюмкин и Андреев с документами, позволявшими им проникнуть в особняк германского посольства, открыли стрельбу по послу Мирбаху, бросили бомбу и, в конце концов, смертельно его ранили. В то же время боевики эсеров под командованием Попова захватили почтамт и попытались овладеть электростанцией; в их распоряжении насчитывалось до 2 тысяч человек пехоты, артиллерия, пулемёты и ручные гранаты. Командующему отрядами верных красногвардейцев Троцкому всё же удалось в течение нескольких дней разгромить мятежников, ему же поручили немедленно сделать доклад депутатам Съезда о причинах мятежа. Изобличая в предательском заговоре руководителей партии левых эсеров, Троцкий попытался выгородить Дзержинского, с присущим ему ораторским искусством расписывая депутатам отвагу и бесстрашие Железного Феликса, когда тот, узнав об активном участии в мятеже эсеров-чекистов, с кучкой преданных товарищей и с одним наганом не побоялся отправиться усмирять восставших в отряд к Александровичу и Попову, но был разоружён, избит и арестован чекистом Александром Протопоповым. Только пришедшие на помощь латыши Вацетиса ликвидировали угрозу кровавой расправы над ним и спасли от неминуемой гибели.

За Дзержинского тут же вступился и подал голос Яков Свердлов, но на съезде большинством было решено провести тщательную проверку причин мятежа и разобраться во всех тонкостях. Дело осложнялось, а виновность Дзержинского усугублялось тем, что на документах, позволивших террористам-чекистам беспрепятственно проникнуть в кабинет немецкого посла, стояла подпись Дзержинского, скреплённая большой печатью ВЧК.

По приказанию Ленина Дзержинский был отстранён от должности, хотя и пробовал оправдываться, что подпись подделана, а печатью воспользовался его заместитель Александрович. Ему было разрешено написать заявление самому, а отставку обозначили временной — Свердлов уговорил вождя, и тем не менее над Дзержинским нависла реальная угроза смещения с должности, возможного суда, если не за измену, то за халатность и отсутствие революционной бдительности, а также, чего греха таить, всё это значило, что Железный Феликс мог, наконец-то, навечно кануть с политического горизонта. Коба потирал руки, он даже не пытался нагнетать ситуацию, она и без того грозила опалить многих. Выглядело очень странным, что прозорливый руководитель самого грозного стража власти не предвидел и не предотвратил мятеж. Если он пытался бороться с эсерами, окружавшими его, то почему много главных постов как раз занимали они, основные заговорщики. Кроме того, главарь мятежа — его заместитель, убийцы посла — сотрудники, хвалённые в пример другим, а злодею Попову, начальнику штаба Боевого отряда ВЧК, председатель сам накануне мятежа принародно крепил почётную награду на грудь. Таким аргументам Кобы ни Ленин, ни Свердлов противопоставить ничего не могли, они опасались уже и за свою репутацию. Поэтому в июле Дзержинский всё же ушёл в отставку с поста председателя ВЧК, но надолго она не затянулась; в конце августа Феликс возродился из пепла.

Коба тут же затеял борьбу по своим каналам. Схватка грозила серьёзно встряхнуть всю партийную верхушку, многие партийные бонзы готовились к самому худшему, но грянула новая беда, страшнее прежних — эсеры совершили покушение на Ленина, при этом Протопопов, тот, что арестовывал председателя ВЧК во время мятежа, теперь стрелял в Ленина и был убит сразу при задержании или во время его — в уголовном деле, что вёл Свердлов на первых порах, как доложили Сталину, не оказалось даже протокола его допроса, а полоумную, полуслепую Каплан расстреляли и сожгли. Свердлов, допрашивавший её лично, приказал предать её тело огню и пепел развеять, чтобы и крохи её поганого существа не могли найти покоя в земле. Сделано было это по канонам еврейского закона либо с целью навсегда уничтожить возможность установить истину, грузин Коба особенно не допытывался, он развил тревогу в Политбюро, что чекисты снова не смогли предотвратить трагедию, что при таком председателе ВЧК, который вместо обеспечения вождя надлежащей охраной на митинге, уезжает из города, реальна угроза жизни любого партийного лидера, отважившегося выступить перед народом.

Словом, Коба метал гром и молнии и требовал сурово спросить с ответственных лиц. Но Свердлов и здесь перехватил инициативу. Он первым рванул узды готовой встать на дыбы неуправляемой республики. Он никого не слушал и никого не принимал. Запираясь с преданным аппаратом сотрудников в апартаментах вождя, он рулил страной. Для управления ею там было всё необходимое. Нужных людей он отыскивал по телефону и телеграфом, днём и ночью сочинял и строчил воззвания, призывая к красному террору.

Свердлов спасал красную Россию, и народ пошёл за ним. Коба понял, что опоздал.

Ну а Дзержинский?

В октябре он окончательно перестал заниматься делами в ВЧК и был отправлен за границу. Хотя к тому времени Ленин уже почти выздоровел и потихоньку вникал во все проблемы, рекомендовал Дзержинского в заграничную командировку председатель ВЦИК Яков Свердлов.

Чего опасался Свердлов в этот раз, настаивая на отъезде Дзержинского, Коба мог только гадать. Но гадать на картах или кофейной гуще было не в его правилах. Коба включил все винтики своего тайного кабинетика, чтобы выяснить истинную причину. И кое-что ему удалось узнать, хотя Феликса тщательно опекали в поезде и во всей поездке по Швейцарии люди Свердлова во главе с секретарём ВЦИК Варлаамом Аванесовым…

В дверь кабинета вежливо постучали; культурный Назаретян, какой бы ситуация ни была, без стука к хозяину не входил.

— Что за спешка с утра сегодня? — не здороваясь, Коба набивал трубку табаком, не подымая головы.

Оставаясь на ногах, Назаретян не смел шевельнуться, разглядывая хозяина, словно пытался определить его настроение — то, что тот не спал почти всю ночь, мучаясь бессонницей, ему уже было известно, он гадал о причине.

— На тебе лица нет, кацо, — наконец заговорил он. — Может, мне зайти позже?

— Есть кому настроение портить. Ты ведь тоже с этим пришёл? Чего юлишь, говори. И садись, не маячь столбом.

— Язык не смеет, Коба…

— Ну-ну. Если ты сейчас скажешь, что Дзержинский из Питера гроб Гришки Зиновьева привёз, только порадуешь, — сверкнув тигриными глазами, хмыкнул тот и затянулся табаком.

— Прозорлив ты, Коба. Но сейчас не до шуток.

— Не стращай.

— Аршак зарвался. Готовил капкан нашему выскочке, да сам в него угодил.

— Ты меня за нос водишь, как мальчишку! — посуровело лицо Генерального секретаря. — Не люблю загадки разгадывать. Что с Аршаком? Мой орёл самого дьявола за бороду схватит и не дрогнет! — Коба разразился грубой бранью. — Его мне сам Камо рекомендовал! Или ты забыл? Или совсем сдурел Аршак, чтобы в капкан чей-то угодить? Куда попался? Почему не привёл с собой, чтоб его самого услышать?

— Оплошал наш Аршак в этот раз.

— Ты мне зубы не заговаривай.

— Прозорливый ты, Коба, сам про гроб сказал.

— Что?!

Назаретян попятился от стола.

— Что мелет твой поганый язык?!

— Успокойся, Коба.

— Ты пришёл мне сказать, что Аршак, мой любимый Аршак?..

— Убит Аршак.

Коба, уже было поднявшийся из-за стола, рухнул в кресло, не устояв на ногах.

— Что я слышу?.. — наконец вымолвил он. — Мой мальчик… орёл… боец… преданный мой Аршак… — Голова его опустилась, трубка выпала из руки.

Когда наконец он поднял глаза, в них стояли слёзы. Назаретян не поверил бы никому, если бы не увидел их. Хозяин их не стеснялся, не скрывал и не смахивал с лица. Он их не чувствовал — горе было сильнее.

Ещё долгое время оба хранили молчание. Назаретян уже начал беспокоиться, не случилось ли что худое с хозяином, но вздрогнул, уловив два тигриных ока, пожирающих его с нечеловеческой яростью.

— Что я отвечу Камо?.. — шептал Коба. — Гибнут его лучшие воспитанники, которых он мне доверил… Что я ему скажу?

— Успокойся, дорогой! — бросился обнимать его плечи Назаретян. — В себе ли? Подумай, что говоришь? Нашего героя Камо нет в живых! Ты же сам посылал меня в Тифлис, когда Камо был сбит грузовиком и скончался в больнице…

— Его убили подлые враги, которых ты не смог найти.

— Все виновные понесли наказание! — выкрикнул Назаретян. — Я сам допрашивал каждого!.. Я сам им морды бил! Я их расстреливал!..

— Тебя обвели вокруг пальца! — оборвал его Коба. — Настоящих убийц Камо ты не нашёл. Тебе подсунули первых попавшихся. И ты доволен.

— Я вернусь, Коба! Я расстреляю всех, ты только скажи!

— Умерь пыл. Раньше надо было думать.

— Клянусь! Я доберусь до самого последнего негодяя, покараю их жён и детей! Они будут ползать у твоих ног и молить о пощаде!..

— Замолчи! Те, кто это организовал, успели забраться на самый верх власти в Грузии, тебе до них не дотянуться. Они мстили мне.

— Жизнью клянусь, кацо! — упал на колени Назаретян. — Дай мне время. Я всех выволоку к ответу. Назови имена.

— Встань! — рявкнул Коба. — Распустил сопли, как баба! Не скули. Не трону я тебя.

— Дорогой, кацо, ты меня знаешь, я клятвой дорожу выше чести. — Пошатываясь от пережитого ужаса, Назаретян попытался подняться, держась за стенку.

— Все вы на один манер, пока за горло не схватишь. Сядь. Рассказывай, что с Аршаком. И не смей мне врать. Кто, где и какую ловушку ему устроил? Я лично допрошу каждого негодяя. Где они? В "нутрянке" у чекистов?

Назаретян замялся, не решаясь с чего начать.

— Они арестованы?

— В деле много неясностей… — наконец выдавил он из себя.

— Не защищай и не щади никого. Натворил что не так Аршак, не пугайся. Я разберусь сам в его ошибках и просчётах. Ну! Я слушаю.

— По твоему поручению Аршак собирал компрометирующий материал на этого выскочку…

— На кого ты сказал?

— На выскочку из ГПУ.

— Не смей его так называть, — сдвинул брови Коба. — Если слышал это от меня, забудь. Что дозволено льву, не…

— Виноват, дорогой кацо.

— Для тебя он заместитель председателя ГПУ. Что станет с тобой, если он прознает, достигнув своей цели, ведь ты так и будешь протирать штаны на стуле у моего кабинета?

— Я буду счастлив и тогда.

— Льстец и дурак! Седина, гляжу, мудрости тебе не прибавила.

Коба поднялся и, дымя трубкой, заходил по кабинету, Назаретян тоже было двинулся следом, но тот пригвоздил его взглядом к месту:

— Что удалось сделать Аршаку? Или ты боишься говорить? Какая ловушка помешала ему?

— Погорячился он. Перегнул палку, — заторопился Назаретян. — Я его отговаривал. Но вы же его знаете! Если шлея под хвост попадёт, его не остановить.

— Что?

— Это его и сгубило.

— А яснее?

— Шельму из Внешторга они с Гиви вычислили быстро, отыскалась и генеральша, с которой Ягода валандался по ресторанам. Оказалась женой известного царского придворного. Красавица, курва. — Он вытащил из папки фотографию и подсунул под глаза Кобе, тот, особо не всматриваясь, отвёл трубкой.

— Без похабщины нигде не обходится. Она что же, проститутка? Почему голая? Не сбрехнул? Так уж и генеральская?

— Шельмец представил её женой генерала, а у меня и родословная её есть. Как и бывший муженёк, тоже из дворян. Удрать пытались оба за границу, но его шлёпнули наши, а она по рукам пошла, на жизнь зарабатывала.

— Увлёкся ты. Сам баб таких не пропускаешь?

— С моей-то должностью? — покривился, пытаясь пошутить Назаретян. — Бумагами, если не сжечь, не разбирая ежедневно, заваливают с головой к ночи.

— Так что ж наш Аршак?

— Паршивец из Внешнеторга, наклав в штаны, пообещал устроить Аршаку встречу с Ягодой, но тот будто учуял, в последний момент отложил её, а потом вовсе поручил своему подчинённому побеседовать с ним на явочной квартире, выяснить, в чём интерес.

— А ты не сообразил подсказать, что это капкан?!

— Лишь завязалась у Аршака белиберда с чекистом, я стал его отговаривать, но он и слушать не стал. Шельмецу, который увиливал от встречи и упредил генеральшу об опасности, вгорячах Аршак горло перерезал, а чтобы припугнуть чекиста, труп привёз на явочную квартиру и бросил там. Одним словом, натворил дел и изрядно наследил…

— Щенок!

— Вы ж его знаете, кто ему перечит, долго не живёт.

— Заткнись! Это ты его не остановил. Все мои планы растоптал!

— Его остановишь!.. Он со мной лишь по телефону и общался. И узнал я многое не от него.

— От кого же? Как его убили?

— Чекист, как труп агента нашёл, сообщил Ягоде, тот с оперодовцами сам на место прикатил, подключил Паукера, ну а тот, особо не вникая, по горячим следам всю группу Аршака накрыл. Наш Аршак у них уже на примете был, Ягода его где-то видел с Камо. Его первым и кончили, Гиви попался ещё живым, пытали его, он Андриаса назвал. Его теперь разыскивают.

— А ты как при этом деле оказался? — подозрительная гримаса исказила физиономию Кобы. — Тебя кто во все эти детали посвятил? Не Ягода ли сам или Паукер его опередил?

— Паукер дал информацию, — побледнел Назаретян. — С чего это Ягоде мне рапортовать? Он вам, конечно, докладывать будет. Его люди тоже в операции по ликвидации Аршака участие принимали. И о трупе, что тот подложил чекисту, Ягода, конечно, знает доподлинно. Расскажет…

— Не твоя печаль! — оборвал Назаретяна Коба. — Говоришь, Паукер пустил людей по следу этого… третьего?

— Отрапортовал, будто есть наводка, что Андриас собрался по указанию Аршака из Москвы бежать и где-нибудь в глуши залечь. Есть у них места в Поволжье. Там, мол, не достанут.

— Паукер об этом знает.

— Пытали они Гиви, но что от него добились, неведомо. Умер от ран.

— Надо узнать.

— Тут другой ещё вопросик меня тревожит…

— А чего молчишь?

— Паукеру, похоже, известно, что Аршак выполнял наше задание.

— Думай, что говоришь!

— Уж очень он со мной осторожненько беседу вёл. Будто что-то сказать хотелось, а смелости не хватило.

— Это неплохо. Если даже и так, то Паукер понимает, в какую историю втянул его Ягода. Дай ему понять, чтобы азарта не проявлял. Дело своё пусть делает, но не поспешает особенно.

— Я так думаю… Карлу Викторовичу намекнуть, чтоб мы своими руками Андриаса успели убрать… чтоб лишнего не сболтнул?.. Он мне сообщил, что на поиски Андриаса Ягода ему двух своих бойцов выделил, знают они много о делах Аршака и другой информацией владеют. Эти из любого вытрясут всё, что им надо. И в бою хваткие ребята. Одного аж Самураем прозвали. Я думаю, на этих волкодавов наших орлов спустить надо.

— Ты не думай. Ты исполняй. И опереди смышлёного своего Карла Викторовича. Поставь на ноги всех своих людей. Они лучше нас с тобой знают, где искать третьего… Как его?

— Андриас… Из латышей вроде.

— Неважно. Пусть зачистку произведут. А попадутся под руки, или встанут поперёк опероды Карла Викторовича или эти двое пусть зачистят и их. В бою, как говорится, с озлобленными бандитами пуля не щадит никого. Понял?

— А как же?.. — неуверенно кивнул тот.

— Что стоишь, Амаяк? Действуй! Время не на нас работает!

— А Паукер? Его к вам приглашать?

— Зачем? Своё дело он исполнил, как должен был. Мне его к себе звать — молод ещё. Поглядим, как с новым поручением справится. Светлая ли голова на плечах? А пока рано. Да и видеть его после смерти Аршака нет у меня желания. Возвратится товарищ Дзержинский, вот с ним и поговорим.

VI

Задремавший было на подоконнике Верховцев, продрал глаза — за окном ночь, темнее и тревожней звериной норы.

Вскочив на ноги и на ощупь ткнув разомлевшего и похрапывавшего на широкой крестьянской кровати Ксинафонтова, пытаясь добудиться, выругался, не церемонясь, крепкими выражениями покрыл здоровяка.

Как ни странно, подействовало.

— А! Что? — вскинулся тот да так, что покоившийся на его могучей груди наган скатился и загрохотал по полу.

— Чёрт! — взъерепенился Верховцев пуще прежнего. — А жахнул бы ваш пугач на всю избу! Я ж предупреждал, чтоб тихо. Отберут, как у меня, да ещё повяжут обоих. Веры нам тогда вовсе никакой!

— А ты куда вёл, мил человек? Ты к своим вёл, голубок! Луговому что брехал? Уверял, что вспомнят здесь тебя, что вывернешься…

— Как вы смеете!

— Чу! Оскорбился бывший офицерик?

— Как вы смеете! Я давно…

— Смею! Сказки распевал, будто примут нас, как родных, а у самого враз пушку-то отобрали. Хорошо, я свой наган успел спрятать. Могли и морды набить или, хуже того, к стенке поставить. Стервозная твоя братва на слово-то не верит.

— А разве моя вина в том?! — Верховцев аж весь затрясся от негодования, слюной забрызгал. — Я сам не ожидал такого приёма. Этот урод Чернохвостов нас с вами подставил, сам того не ведая. Он так переусердствовал, избивая катана Аркашина, что тот, не помня себя, наплёл ему сущую чушь, перепутав всё. С чего он взял, что механик подсел на пароход в Саратове, а не в этой глухой деревушке у богом забытой пристани? Хорошо, что про монастырь вспомнил, что поблизости. Да обормот чухонец Гринька Саврас меня признал, перехватив нас на полдороге, а то бы пёрлись мы с вами, Игнат Ильич, чёрт-те куда до самого Саратова!

— Не твоя в том заслуга. Ты ж Луговому про Саратов заикнулся — я помню.

— Когда я там был?! Вы в разум возьмите! Там тогда власти почти не было. Впрочем, и теперь не знаю, что там творится. Мы в лапы каких-то бандитов угодили. Покончили, видно, с теми, кто сопротивление оказывал. Одного чухонца Савраса встретил, а что осталось от былого центра, мне неведомо.

— Тебе веры-то никакой. Выживем, если разберутся.

— Меня на испуг не взять. Я смерти в глаза нагляделся.

— Пособачься, пособачься… Только и я тех кровей. Что ж ты заплутался в двух соснах? Если б не Гринька твой, и в землю класть не стали, в речку и выбросили бы обоих.

— Он нам жизнь спас.

— На время.

— Ваша правда, — сник Верховцев, видно, пересохло его горло от крика и пустой ругани, вернулся к подоконнику, глянул с тоской в темень за окном, прохрипел: — Что-то не торопятся. Ждут главного? Может, из бывших офицеров кого дожидаются. Хорошо бы из знакомых…

— А то что?

— Что ж вы совсем не догадываетесь, Игнат Ильич?

— Не дурак. Для проверки нас поближе к пристани да к монастырю привезли. Туда, наверное, и поведут.

— Верно. В этой халупе не то чтобы допрашивать и опознание проводить, развернуться негде, да и задохнуться от вони можно.

— Ишь, как белая кость-то в тебе заговорила!

— Вам бы только позлобствовать без причины.

— А чего ты мне про монастырь вдруг запел? Пристань в глухомани приплёл?.. К чему?

— Пристань, я ж вам говорил, здесь рядышком. Она к Астрахани ближе, нежели к Царицыну по реке. И монастырь заброшенный в деревушке. Изба эта, где мы кукуем с вами, на самой окраине.

— Ну?

— Вот в этой избе, где вы на кровати дрыхали только что, изволил я когда-то валяться с пулей в боку.

— Прятался?

— Скрывался.

— От кого же? — Ксинафонтов, разглядев на полу наган, потянулся прямо с кровати и, заграбастав его лапищей, прокрутил для верности барабан с патронами.

— Целы?

— На тебя хватит. Так от кого же, голубок, ты здесь ховался да раны кровавые зализывал?

— От вас, конечно, Игнат Ильич, от красных. Только вы особенно хвост-то погодите пушить, товарищу Луговому про всё моё прошлое известно, он меня не раз пытал и проверять не ленился. Как видите, я цел и невредим. Значит, поверил в меня наш председатель ГПУ и не только поверил, а даже доверил вместе с вами большое опасное дело.

— Погляжу, как ты у своих дружков выкручиваться станешь.

— Не завидуйте. Одолжите лучше свою пушку.

— Не для этого я наган ховал там, куда ушлая баба лезть постыдится. Не дам. Самому понадобится, когда тебя кончат и за меня примутся.

— Не тронут ни вас, ни меня.

— Это почему же?

— Раз Гринька меня опознал, значит, опознает и его баба, Настёна.

— Ишь ты! Ты и ей мозги задурил!

— Две недели — глаза в глаза в этой халупе, считай, задница к заднице на этой вот кровати кучумали.

— Во, гусь! — охнул Ксинафонтов, не сдержав чувств. — Мужику липу втёр, а бабу его за титьки! Чтоб спалось крепче?

— Мужик-то её на пристани шкипирил, да рыбу удил, чтоб кормиться. Тогда я того механика случаем и видел несколько раз. Но механиком от него не пахло. Офицер он, выправка видна была. Понял я, да и Гринька Саврас по глупости болтал, что подсаживался тот с подручными на пароходы, задерживавшиеся почему-то у монастыря. Раненых красных в Астрахань вывозили из-под Царицына. За ночь они добивали, сколь могли, и лодкой по воде возвращались назад.

— Сволочи! — дёрнулся с наганом Ксинафонтов.

— В потолок не пальни! Придут за нами скоро.

Ксинафонтов заскрежетал зубами:

— Я их там, в монастыре, и перестреляю всех!

— Тех, кто был, уже в живых нет, наверное. Я прежнему нашему начальству про то докладывал и принявшему руководство Луговому тоже.

— Герой, значит?.. А я вот считаю, что разобраться следует с тем, что у нас под носом творилось. И тщательней надо быть товарищу Луговому. Очень уж быстро твоим россказням он доверился.

— Так вот, наган-то! В твоих руках! Разбирайся сейчас! — Верховцев приподнялся с подоконника, шагнул к кровати, распахивая рубаху на груди.

— Поумерь пыл, оборотень! А то вынудишь, отправлю к праотцам и глазом не моргнёшь! Я не такой доверчивый, как Луговой.

— Стреляй! Ночь тёмная. Дорогу назад знаешь. Удерёшь, — рванул рубаху Верховцев.

— Только без истерик!

В окошко несколько раз постучали, мужской голос, прокашлявшись, захрипел:

— Эй, жильцы! Не дерётесь? Аж здесь слыхать! Выходи по одному!

— А ты трыидел, тебя одного поведут? — Ксинафонтов живо сунул наган в штаны за спину.

— Без моей команды не вздумай палить, — предупредил Верховцев и шагнул за дверь первым.

— Ступай вперёд, — ткнул его в спину стволом винтовки бородач в тулупе и малахае, глубоко надвинутом до лохматых бровей.

Ксинафонтов потянул было руку за спину к нагану, но перехватив настороженный взгляд бородача, усиленно принялся чесать поясницу, раздирая лапищей.

— Блохи? — ощерился тот. — У нас им раздолье. Друг на дружку кидаются, не то чтоб на человека. Голодают, стервы.

— Сожрали до крови! — скривился в гримасе Ксинафонтов, подыгрывая. — Уж не знаю, вши иль блохи.

— В избе так, — совсем развеселился мужик. — Не серчай, в монастырь поведу, там обстановка спокойней, дружеская обстановка. — И захохотал во всю глотку. — Соврёшь — пуля в башку, и вся беседа.

— Шутник, — едва сдержался Ксинафонтов, но от двери отступил в глубь хаты.

— Митрюшка! — окликнул между тем кого-то бородач.

— Я здесь, дядька Степан, — высунулся из-за его спины паренёк с обрезом, тоже в тулупе и малахае.

— Присмотри за этим кабаном, — кивнул бородач на Ксинафонтова, — да повяжи ему лапы на всякий случай. Вдруг зашалит.

— С чего ты это? — успел выговорить Ксинафонтов, лениво протягивая ладони малому и охнул, присев от острой боли — тонкий жёсткий жгут с хрустом сковал запястья его обеих рук.

— Порежешь кожу, стервец! — взревел он.

— Терпи, дядя! — подстегнул его сзади крик малого. — Да вали в хату обратно. Не студи. Ночи у нас холодные. А дровишками на вас не запаслись.

VII

Времени минуло немало. Ни шума, ни вестей от монастыря, куда был уведён Верховцев, не поступало, и Ксинафонтова снова начало клонить в сон. Не теряя надежд на лучшее, впрочем, как и без особого оптимизма, двумя-тремя часами ранее он с наганом и отобранным у малого обрезом примостился в углу избы подальше от двери, где соорудил подобие небольшой баррикадки из перевёрнутого стола, табуреток и разной хозяйской утвари. Пока хватало терпения, внимательно вслушивался в малейшие звуки снаружи, принимая за подозрительные передвижения или шаги неизвестных, похрустывание сухих веток, сшибаемых на землю ветром, шум вороха листьев и хвороста. Убеждаясь в мнимости угроз и опасности, нервная система отпускала, постепенно сбрасывала напряжение, бдительность утрачивалась, глаза слипались, и он вздрагивал лишь от вспышек недовольства не успокаивающегося обезоруженного и связанного малого. Тот хоть и с кляпом во рту, но барабанил ногами и головой в стену, падал с кровати, катаясь по полу, и досаждал до бешенства, пока не был накрепко привязан под кроватью к её ножкам. Только после этих жестоких, но вынужденных мер, пленник смирился, повёл себя спокойнее, пока не затих вовсе.

Холонуло нутро у Ксинафонтова, когда вздрогнул он от грохота, полыхнувшего вдалеке пламени и от говора приближающейся к избе пьяной толпы. Подняв голову и весь напрягшись, попытался уловить среди гула знакомый голос, какой-нибудь понятный для него одного выкрик Верховцева — мог ведь тот знак подать, к чему ему готовиться: надежду на жизнь услыхать или страшный конец встречать.

Вместо этого в дверь, дырявя и отваливая щепы, ударило несколько винтовочных выстрелов, пьяные выкрики сопровождали их: "Вылазь, красная нечисть!.. Кончай его, ребята!", — грубый мат следом.

"Порешили Соломоныча! — взорвалось в голове и у Ксинафонтова. — Не смолчал бы он, если б живым сюда волокли. Бога не побоялись, бандюги! В монастыре добили!"

Патронов было немного, он пересчитал их ещё заранее. Но не разглядеть в темноте, чтоб прицельней бить… Чтоб каждый выстрел не впустую… Если всё, что есть с пользой выпустить, с десяток свалить можно. Сколько их? Лишь при распахнутой двери или выбитом окне в просвете можно будет уловить пьяную дурную башку. Наган напоследок приберёг. Для себя. Ствол в рот — и прости, мать родная, грешного твоего Игната…

Первым вылетели окно с дверью, и он, не целясь, свалил наповал две или больше бесшабашные головы, влетевшие с матом и криком. От гранаты его спасло чудо: крышка стола приняла на себя все осколки, он даже продолжал видеть что-то мелькавшее в дыму, но ничего не слышал. Схватился за уши, по пальцам потекла густая жидкость. "Кровь!" — догадался он и ужаснулся ещё более, но не от страха приближающейся гибели, а, не разобравшись, в творившейся перед ним сцене: вместо того, чтобы добивать его, палящего из нагана, нападавшие убегали назад, а их настигали пули людей, стрелявших по ним сзади. "С ума схожу", — подумал он, падая от удара навалившегося на него мужика в малахае. "Нет уж, я сам!" — мелькнуло следом, и ствол нагана оказался меж его зубов.

VIII

Луговой в который уже раз слушал, почти не перебивая, тараторившего без умолку Осинского. Сдвинув густые брови, он не подымал от стола голову, будто пряча голубые, враз выдающие всё его глаза, потому с необъяснимым упорством сжимал толстый карандаш, зажав его меж пальцев, будто испытывая на прочность. Наконец карандаш хрустнул, переломившись пополам. Осинский осёкся, смолк, уставившись на обломки в ладонях командира.

— Что? Что вы сказали? — Луговой поднял глаза на заместителя.

— Не нашли мы Льва Соломоновича. Сгорело вместе с другими в монастыре или в другом месте его тело, не знаю. Бабка одна, вроде монашка, Настёной её кликали местные, безумная совсем об этом верещала. Но не понять, у неё сынишка сгорел в избе. Плакалась вроде будто в погреб монастыря её водили бандиты и опознавать кого-то заставляли. Нашего Верховцева приводили под винтовкой в монастырь. Там с него допрос снимать собирались, а до этого держали взаперти обоих…

— Выходит, видела она раньше Верховцева! Он уверял меня, что знают его? За своего примут.

— То про Саратов был разговор. А монастырь почти под Астраханью. Правда, пристанишка махонькая там имеется. И деревушка глухая — дворов тридцать — сорок. Бабы одни да старухи, но лодок по берегу хватает. Болтали они, что приставали к той пристани пароходы. Не один. Пассажиры-то не сходили наземь, на монастырь с палубы таращились. Но без интереса.

— Гадать можно всякое, однако узнала старуха Верховцева?

— Не успела дорассказать. Шум подняли бабы, что вроде живой в избе отыскался. Ну, все бегом туда и она с ними. Там её сынишка и нашёлся. Только мёртвый, задохнулся, видать, от дыма. Его под кроватью железной нашли, когда головёшки сверху раскидали. Изба-то сгорела до земли, и вонь вокруг. Горючей смесью, похоже, поливали её бандиты, прежде чем огню предать. Может, отстреливался кто-то оттуда, не подпуская до последнего. Наш Игнат Ильич как раз там и оказался. Голова, тело до поясницы слегка обгорели, а всё, что снизу, — сплошь головёшки. На нём труп мужика оказался, прилип, словно клещ, едва растащили. Бандит его и прикрыл, не дав сгореть полностью. Шнурков Игната Ильича извлекал на свет божий из того кромешного ада. Говорил, что не дался бандиту Ксинафонтов, в рот наган сунул, череп себе разнёс.

— Ты, Марк…

— А я что? Геройской смертью пал наш товарищ.

— Он-то геройской, — процедил сквозь губы Луговой, — а мы с тобой где были? Как проглядели банду у себя под носом!

— Их там, Яков Михайлович, похоже, две банды были. Враждующие между собой. Бабка та полоумная вещала, будто палили они друг в друга, не щадя, ни выбирая, словно остервенелые. А тех, кто полуживой на лодках скрыться по реке пытался, гнобили, пуская вместе с лодками на дно.

— Ты старушку ту не прихватил с собой? Я бы тоже с ней потолковал.

— Какой там! Повесилась она.

— Как повесилась?! Где ж смогла? Ты же говоришь, там сгорело всё?

— Мы, когда телом Игната Ильича занялись, искали подводу, чтоб сюда довезти и захоронить с почестями, как полагается. Она и воспользовалась. Кинулись на поиски, бабы к её двору и привели. В амбаре нашли уже холодную в петле.

— Следов, значит, никаких. Огонь уничтожил. И единственную свидетельницу упустили.

— Да свидетельниц там полно осталось в живых, Михалыч, — заморгал глазёнками Осинский. — Мы б и сюда привезли, но толку от них ни хрена. Одно твердят: пожар, пальба, а чьи трупы — не знают, своих с десяток растащили с воем, вцепились, не отдают, хоронить вздумали. Не станешь по ним палить! Такой вой подняли, за вилы схватились, лишь Чернохвостов поволок было одного. Да и обгорелые все.

— Обгорелые?

— И впрямь такое представление у меня, Михалыч, что уцелевшие в этой бойне, огнём все трупы уничтожить пытались, но бабы деревенские своих попрятать сумели. Я ж говорю, лодки топили вместе с людьми.

— Это чем же они так насолили друг другу? Ведь никакой информации от агентуры не поступало о таких бандах?

— Я дал команду ребяткам, что со мной были, прошерстить всех жительниц поодиночке насчёт этого вопроса — кто, чьи, откуда да из-за чего вся свора назрела.

— Ну?

— После случившегося бабы все без ума. Может, толк какой будет, когда времени мал-мал пройдёт. Не в себе они, Михалыч.

— Нет у меня времени! С Москвы из Центра депешу отстучали. Грозную, хоть сразу стреляйся. Ищут трёх опасных личностей. Один латыш, два других нашей национальности. С приметами вот туговато. Но подозревают, что среди бандитов следует их искать. Среди тех, которые русские, один японскими иероглифами на предплечье левом украшен. Тот, что постарше, владеет немецким языком в совершенстве, возможно, ходит в очках.

— Какие очки! Какой немецкий, Яков Михайлович! Сгорело там всё! И от трупов одни головёшки!

— Но деревенские уцелели?

— Уцелели. Сплошь убитые горем бабы.

— Вот завтра, с утра, собирай всех своих, кто уже там был, и возвращайся. Лично в каждом дворе обыск проведёшь. В монастыре, в избе, подле них хоть землю просеивай, а следы этих двух найди. Лодки пересчитай. Все ли на дне. Может, успел всё же кто-то спастись. По берегу людей пошли до самой Астрахани. Вверх — нет смысла, против течения, если и выжили, не одолеют.

— И сколько ж мне времени отмеришь, Яков Михалыч?

— Пока не отыщешь следы тех трёх. Ну а если и про Верховцева выяснишь окончательно, благодарность безмерная.

— Когда из Москвы снова беспокоить обещались?

— К вечеру жду. Скучать не дадут. Сами бы не примчались. Тогда не мне одному горевать придётся.

— Жди от меня гонца с вестями каждый день, Яков Михалыч, раз так.

— Только с пустыми руками людей не гоняй. Пожалей лошадок.

Часть четвёртая

НЕ СПЕШИ, ТУДА ЕЩЁ НИКТО НИКОГДА НЕ ОПАЗДЫВАЛ

I

Как обычно, повестка дня с вопросами, подлежащими незамедлительному рассмотрению на очередном заседании Политбюро, была переполнена. Этот сырой проект, сляпанный предварительно, наспех, выстраданный частями в разных ведомствах, в заинтересованных государственных службах, именуемых входящим в моду новым словом — инстанцией, и свёрстанный наконец воедино, нуждался теперь в проверке фактов, приводимой цифири, в правках, дополнениях и, хотя на некоторых уже было проштамповано в уголках упреждения: "секретно", "особо секретно", только в конечном итоге мог быть утверждён. В общем-то, ничего особенного или чрезвычайного не происходило, с повторяющимися из раза в раз упущениями, досадными промахами и даже с грубейшими ошибками в секретариате свыклись, стараясь вовремя отловить их и устранить. Бывало совсем невмоготу, и тогда чиновники Генерального попросту возвращали материалы на переделку легкомысленным торопыгам, не единожды это сходило с рук, но в этот раз Коба, пробежав глазами лишь несколько страниц, взорвался и, захлёбываясь от возмущения — это при его-то выдержке! — потребовал в экстренном порядке собрать у него по этому поводу некоторых лиц "узкого состава" Политбюро.

Быстренько явились немало смущённый Молотов[107], ответственный за первую ревизию "сырца", Калинин, редко вникавший в такие вопросы, но всегда спешащий с советами по урегулированию любых проблем миром, Рыков[108], замещавший больного Ленина. Прибежали даже незваные, совсем необязательные, но проведавшие неизвестным образом о случившемся Ворошилов с Микояном[109]. Во мнении или советах остальных Коба не нуждался.

Собравшиеся, усевшись за длинным столом согласно положению и значимости, пошушукавшись, смолкли, поджав плечи, старались не отводить глаз, пока их внимательно и строго оглядывал Генеральный. Покашливал Калинин, не в силах сдерживать недуг, платочек так и держал возле рта.

Коба начал с того, что ещё трепетало в его зажатом кулаке. Документ готовили люди Семашко, которого Коба терпеть не мог, как, впрочем, всех врачей, называя их "докторишками".

— Вот что они сотворили! — произнёс он, потрясая грудой листов, рассыпавшихся по столу и по полу, лишь только он с презрительной гримасой разжал пальцы. Микоян нагнулся было их собирать, на помощь к нему поспешили и Рыков с Ворошиловым, но Коба сурово вздёрнул густые брови, и те поспешно приняли прежние позы, сложив руки.

— Пусть подбирают эти ошмётки те, кто их сочинял, — медленно встал Генеральный, сверкнул жёлтыми глазами, словно метнул молнии в отсутствующих провинившихся, и пренебрежительно прошёлся сапогами по полу, давя разбросанные листки. — Для этого я попрошу моего Назаретяна пригласить их наркома. Может, товарищ Семашко наконец внимательней станет изучать бумаги, забрасываемые нам его великими врачевателями. Наприглашали толпу светил медицины из Европы, русского слова не знают, сплошь гутен морган, гутен абент, шлехт, шлехт, шлехт[110]. Чего у них не спросишь, всё шлехт! А когда же станет хорошо? Мы их наняли лечить нашего вождя! Бешеные деньжища тратим на них и на лекарства! В рот им заглядываем, как ангелам, спустившимся с небес. Верим в лучшее. А Ильичу день ото дня всё хуже и хуже. — Коба закурил трубку, качнул ею в такт словам. — Из Англии нового выпросили. Ехать буржуй не желал в красную Россию лечить красного вождя! Но наши деньги глаза ему закрыли. Приехал. Походил вокруг, воздух, говорят, даже нюхал. Чем наш вождь дышит. У меня был, разводить начал шуры-муры. Но я ему в лоб: что с Ильичом? Как спасать? А он мне — воздух, мол, там чистый, лесной, им и лечить больного. Никаких лекарств не требуется. И кормите той же природной чистой пищей. Он, мол, грибки собирать любит с Машей и Наденькой, вот пусть и кормят его грибным супчиком. Это умник из Европы-то! Вона как рассудил! — Возмущённо выдохнув переполнявший его дым, Коба перешёл на полушёпот, словно секретничая. — И что же? Маша с Наденькой и пичкают его грибками. А тот с них чудить стал. Порой такие сцены творит — посуду со стола сбивает, кричит, слов не разобрать. С грибов этих лесных нервоз его мучает или с другого болезнь в угол загнала? Спрашиваю профессора из Англии — это что ж такое? А он мне тарабарщину городит — больше прогуливать надо больного. Я ему — его часами на коляске катают, он уже в ней спать стал! А тот своё — прекрасно, воздух — это его спасение!..

Коба оглядел собравшихся, будто выжидая, кто отважится заговорить.

— Гнать в шею! — подскочил со стула Ворошилов. — У нас своих дуриков хватает. А эти — наши враги. Им бы быстрей сгубить Ильича. Лишить нас любимого вождя. С одной этой целью к нам и едут.

— Главное, — затянул Калинин, — мы же виноватыми будем. Народ нам не простит, случись самое страшное.

— Да куда уж страшней! — вскинулся Микоян. — На краю стоим! Ильич, я слышал, выговаривать слова перестал, бормочет непонятное, элементарную арифметику забыл, мышление отсутствует, один к двум прибавить не может!

— Залечат они его, эти буржуйские эскулапы! — выкрикнул Ворошилов.

— Весьма тревожная ситуация, — буркнул Молотов, едва приподняв над столом большую свою голову.

— Но их тактика понятна, — бросив уничтожающий взгляд на Молотова, продолжил Коба. — А наши, наши-то чем занимаются! Они давно вождя приговорили. Оптимистического прогноза от них не услышишь. Вот только что глянул я их бумаги, подготовленные нам для рассмотрения на очередном заседании Политбюро. Стерпеть не смог!.. — Коба, топча листки на полу, зашагал по залу, успевая выкрикивать злобные фразы и дымить трубкой. — Сплошь абракадабра из непонятной терминологии! Графические таблицы, где красные линии соревнуются в прыжках с чёрными! Гляди и догадывайся, лучше стало нашему Ильичу в Горках или уже на ладан дышит. А цифири, цифири всякой!..

— Тоже грамотеи! — выкрикнул Ворошилов.

— С иностранцев пример берут… — закашляв, буркнул Калинин. — У них союз единый. Спецы, они друг за дружку держатся, хоть и из разных стран. Арифметикой своей нам глаза замыливают.

— Нет, — покосился на него Коба, — это не арифметика, это информация заученных чересчур докторишек о состоянии здоровья нашего вождя нам в Политбюро! А ведь нам решать на заседании высшего нашего партийного органа, что делать! На нас рабочий со станка смотрит, знать хочет, спросить желает: что с Ильичом? как его лечат? когда же он встанет на ноги? когда на трибуне его снова увидят?..

Коба уже не говорил, а кричал; забыв про трубку, он исступлённо разбрасывал листки, шаркая сапогами по полу и давя их, словно мерзкую тварь. В таком состоянии видеть его собравшимся ещё не приходилось. Наконец, устав или опомнившись, он взял себя в руки, пробежался глазами по присутствующим, стараясь разгадать впечатление, но тщетно — все отворачивались или успевали опускать головы, пряча мрачные лица.

— Не устал рулить страной, товарищ Рыков? — остановил взгляд Коба на вздрогнувшем от неожиданного вопроса заместителе председателя Совнаркома и, не дождавшись ответа, двинулся к столу и тяжело опустился в кресло.

Лицо Рыкова разгорелось жаром так, что капельки пота заструились по лбу и на висках, он попытался вскочить, но подвели ноги.

— Тяжело? — поморщился Коба, не сводя с него глаз и не меняя злобного взора. — Я знаю. Помни, и с тебя спросят коммунисты, если случится трагедия с нашим великим вождём. Мировой пролетариат потребует ответа, потому что следит за нами. А ты что? Ты им картинки с кривыми линиями выставишь поглядеть? Задницу они подотрут этими картинками, а самого на вилы подымут!

— Товарищ Сталин… Иосиф Виссарионович, я ведь не один…

— Знаю. Но не этого ответа от тебя ждать будут.

— В Совнаркоме с меня спрос не только по медицинским вопросам. Там ко мне с такими закавыками лезут, мне бы самому учиться да учиться, чтобы не соврать да правильно ответить. Там мне… семь потов скатит, пока…

— Хватит! — оборвал его Коба. — Куда ты нарулил, нам всем видно. Задумываешься, куда золото и другие ценности российские от нас уплывают за бесценок[111]?

— Да я ль один решения принимаю, товарищ Сталин? Ещё при Владимире Ильиче эти вопросы решались. Война, голод — вот причина.

— Ладно! — отмахнулся от него, как от надоевшей мухи, Коба. — Разбираться будем, когда время придёт. Не для этого собрались сегодня. Ты мне скажи, в курсе, что Троцкий с Зиновьевым творят? Или запылили они у тебя зрение своей заумной говорильней? Кто пресекать их трескотню решится? Или смельчаков в Политбюро не найдётся? Они же историю буржуйской революции выворачивают наизнанку, меня в бонапартистской диктатуре обвиняют! Все теперь на товарища Сталина косятся, забыв, что сами меня же и выбирали в Генеральные. Забыли, как я отказывался, отводы себе заявлял, а все чуть ли не в ножки!.. Товарищ Сталин, товарищ Сталин, только вы один способны удержать в едином кулаке партию, только вы достойны устранить расползающуюся заразу оппозиций!.. Не так, товарищ Молотов?

— Так! — рявкнул, опередив всех, Ворошилов. — Все тогда в одну дуду пели.

— Все за спину товарища Сталина! Первым Ленин сообразил, что, кроме товарища Сталина, эту вошь никому не удержать! — грохнул Коба кулаком по столу. — А что теперь? Никто и не тявкает! Пришипились, опять ждут, кто сильней в этой своре окажется!

— Ну как же, Иосиф Виссарионович?.. — поднял голову Молотов. — Мы же все…

— Мы им башки-то поотрываем! — вскочил Ворошилов. — Ты только скажи, я военных на ноги подыму, кровью захаркает вся мразь!

— Сядь, Клим! — рубанул рукой Коба по воздуху, словно лихой казак шашкой голову врагу снёс; Ворошилов так и рухнул на стул, побледнев.

— Я вот попросил товарища Дзержинского в Питер съездить, — уже спокойно заговорил Коба. — Убедиться, что там при нашем, закусившем удила, воинствующим марксисте Грише Зиновьеве чекисты поделывают? Бдят надвигающуюся угрозу или дремлют, как некоторые в столице. Феликс, уезжая, меня просветил, кто и где ножи точат в спину истинным коммунистам. Вот и решили мы начинать с Питера.

За столом переглянулись. Калинин в бородку чесаться полез, у Микояна торчком маячившие уши, словно подросли мигом, Рыков, мрачнея, зачернел ещё более лицом, Молотов заёрзал на стуле так, что тот заскрипел, предупреждая, не железный, мол, не в пример придавившего его зада мудрого партийца.

— Товарищ Мессинг[112], — продолжил тихо Коба, — наш человек в Питере, конечно, крепкий орешек, из рабочего класса, слесарь, и хоть в типографии потом у большевиков умишка набрался, хлебнул подпольной и тюремной бытовухи, но противопоставит ли матёрому трибунному затейнику? Тот переорёт и переиграет любого. Гришка, он же лозунги нашего Ильича выщёлкивает из его сочинений, перекраивает, переиначивает на свой лад, как ему вздумается, и ими же нас стегает! Так, товарищ Молотошвили[113]? Или я не прав? Ты наш идеологический стратег. К тому же питерских изучил как свои пять пальцев. В редакции "Правды" состоял, там был депутатом и членом исполкома Петроградского совета, на памятном заседании летом семнадцатого, никогда не забуду, ты первым высказался за вооружённое восстание.

— Думаю, достаточно перечислений, — боднул огромной головой воздух покрасневший Молотов. — Спасибо, что не напомнил всем, как я там из Скрябина в Молотова обратился, — и хмыкнул неожиданно для всех, изобразив подобие улыбки.

— А что? И правильно! — тут же захохотал Ворошилов. — Кто там Скрябина знал? Вот Молотов — это да! Вдарить так вдарить по врагу молотом! Звучит!..

— Оппозицию мечтает возглавить Григорий Зиновьев, — перебивая неуёмного весельчака, сверкнул глазами Молотов. — Причём замыслы его глубоки и необъятны. Замахивается на всю страну. Собирает вокруг себя всех питерских политических отщепенцев.

— Только ли питерских? Заблуждаешься, Вячеслав Михайлович, — тут же строго поправил его Коба. — Пройдоха Зиновьев мутит и крутит партийной массой, словно ковёрный в цирке! И никакой ответственности не понёс, хотя такой же член Политбюро, как и мы с тобой! Знаете, что он ещё заколовертил? Года не прошло, как в бонапартистских замыслах он обвинял Троцкого, организовал единодушное, как расписывали в газетках, осуждение в рабочих массах, а что теперь творит этот иуда? Мессинг доложил, а Феликс убедился, что бюрократический аппарат Зиновьева таким же образом организует оппозицию против меня, товарища Сталина, Генерального секретаря партии и против большинства членов ЦК! Теперь уже с примкнувшим к нему Каменевым, которого ещё Ильич перед революцией справедливо назвал за хамелеонство и предательство политической проституткой, обвиняет в бонапартистских замыслах, то есть в диктаторских методах руководства, в узурпаторстве властью! Каково, уважаемые члены Политбюро и кандидаты?

Сказано это было Генеральным не без яркого сарказма, и уважаемые члены, не подымая голов, зорко подглядывали друг за другом, чтобы один не опередил другого с ответом. Однако снова первым заговорил сам Коба. Чуть прихрамывая, он вышел из-за стола, захватив единственный уцелевший лист, у окна задымил трубку и, словно передохнув после нескольких глубоких и жадных затяжек, поднёс лист к глазам, но читать не торопился, а обернулся к следившим за ним слушателям.

— Кто же из нас действительно заслуживает звания этого говнюка — партийного бонапартиста? — Голос Кобы позванивал, словно невидимый кузнец простукивал раскалённый металл. — Я оглашаю повестку дня предстоящего заседания нашего Политбюро. Какими вопросами для рассмотрения напичкана она? Не затрудняйтесь гаданием. Троцкий, Троцкий и только Троцкий здесь со своими военспецами. Он просит, он убеждает, он требует, наконец, от нас денег. Оказывается, у нашего Главвоенмора в них острая нужда возникла. Оказывается, армию следует срочно перевооружить, обуть и одеть и также увеличить жалованье руководству и, конечно, военспецам, которых очень любит и ублажает Главво-енмор. Обнищали красные военспецы, отощали так, что в дверь кабинета своего начальника с трудом протискиваются. Так, товарищ Ворошилов? Или я не прав?

Микоян, едва сдерживавшийся всё это время, всё же громко хмыкнул, ткнув в бок Рыкова. Тот сердито сдвинул брови:

— И у меня в Совнаркоме заявлений подобного рода полно, прямо в банк или в наркомат финансов превратили правительство! Есть утверждённый план, бюджет, наконец! Откуда взять деньги?

— Вот!.. — выдохнул облачко дыма Коба, словно подавая сигнал. — Кто же из нас вооружаться собрался? И что задумал этот бонапартист без подштанников?

— Поговорим на Политбюро… — затянул Калинин, хитро подмигнув Молотову.

Тот ничего не ответил, боднул головой воздух, получилось это у него на этот раз не так многозначительно, скорее по привычке.

— Поздно не будет? — цыкнув сквозь губы, буркнул Коба, всё это время оставаясь с каменным лицом и снизив звук голоса, отчего собравшиеся прижимали головы пониже к столу, чтобы не пропустить ни единого слова Генерального.

Обстановка явно накалялась.

— Вы здесь все мудрые люди. Знал, кого собирал. Надёжные. Не раз мною проверены, — продолжил Коба. — Помните, там, на будущем заседании Политбюро, хватит ли нас?.. Присоединятся ли к нашим голосам остальные? В некоторых я уже сомневаюсь, а кто будет против, — могу назвать сразу. Соберётся народ разный. На бумажках наштампованы грифы "секретно" и "особо секретно", но что в них, известно давно многим, у многих в руках побывали эти бумаги, прежде чем добрались до моего Секретариата. Кстати! — вдруг повысил голос Коба. — Кто отвечает у нас за эту секретность? Кто знает? Скажите? Я, например, не знаю, чтоб у нас был такой человек! Спросите у моего Назаретяна, и тот не сможет назвать. Кому нужна, а может, выгодна такая секретность, о которой посторонние узнают раньше членов Политбюро?

— Китайцы изобрели, — буркнул Молотов. — Но думали они о другом.

— Шутишь, Вячеслав? Китайцы — это порох, бомбы, шёлк, китайская стена. — Коба багровел на глазах. — Мне не до шуток!

— Был у них один такой Шень Бух или Бухай, его и считают основателем этой концепции.

— Основателем чего?

— Концепции умного правителя, которая учит императора вести себя загадочно, таинственно и тем самым вводить в заблуждение врагов. Обманывать их.

— Не пойму я тебя.

— Что ж тут непонятного? Например, быть больным, а выглядеть здоровым и могучим. Чтобы победить обманутого врага. Рассказывать одно, а поступать себе во благо.

— Ты намекаешь, что наша секретность нам же боком и оборачивается?

— Выходит.

— Я вечером руководству ОГПУ, оставшемуся без Дзержинского, встречу назначил. — Коба подёргал усы. — Вот мы поговорим и про эту нашу секретность наоборот. Далеко зашли все эти штучки. Порядок надо наводить.

— В состоянии нашей секретности, стало быть, убедились, Иосиф Виссарионович, поэтому, думаю, будет правильным, — Молотов всё же поднялся со стула, — рассмотрение вопросов, поставленных Троцким, проводить закрытым заседанием, то есть не приглашая военспецов и представителей наркомата, ограничившись лишь докладом Троцкого. Если он поймёт, но всё же отважится, заявится один. А с одним как-нибудь управимся. В этом и будет наша концепция умных.

— Он, чую, готовится серьёзно, — буркнул Коба.

— Надорвётся! — выскочил ёрзавший на стуле от нетерпения Ворошилов. — Я тоже с военными перекалякаю. К себе приглашу некоторых. Вспомним старое, то да сё, я и… Есть ещё порох в пороховницах!

— Давно надо было, — осёк его Коба. — У тебя что-то с запозданием пушки палить начинают.

— Так развернуться негде, — нашёлся не смутившийся Ворошилов, но сник, прячась за широкую спину Молотова.

— Значит, все вопросы Троцкого заворачиваем пока на доработку? — тем же жёстким взглядом ожёг Коба и остальных.

— Без указания сроков, — высунулся Микоян с ядовитой ухмылкой.

— Естественно, — подал голос Молотов. — Серьёзные вопросы требуют серьёзной ревизии.

— И тщательной проверки, — тут же добавил Микоян. — Для этого комиссия потребуется. Её необходимо организовать из сведущих и мудрых коммунистов. Старые большевики — наши верные помощники. Лучших не найти.

— А Подвойский их и возглавит. Зимний дворец брал старик. От него толк будет и авторитет великий. — Ворошилов аж засветился весь. — Лучшего председателя комиссии не найти.

— Он разберётся с бонапартистскими замашками нуждающихся в деньгах, — качнул бородкой Калинин и подмигнул Молотову. — В Поволжье с голодом никак не сладим, на Кавказе — с заразой, тоже косящей людей, а этому деньги на зарплату бывших царских офицеров понадобились.

На этом Коба собравшихся распустил. Молотову было поручено готовить грозное письмо с соответствующими выводами.

II

Ждать возвращения Дзержинского Коба не собирался. Хотя побеседовать с Мессингом, нерешительно корчующим питерскую оппозицию, ему очень хотелось, чтобы глубже знать все тонкости предательского падения Зиновьева, откладывать встречу с оставшимся временно без председателя руководящим ядром ОГПУ не только не входило в его планы, но представлялось и чрезвычайно опасным. Вопрос по Троцкому, давнему политическому противнику, требовал незамедлительного разрешения, причём самым эффективным методом. И если с узким составом членов и кандидатов в члены Политбюро он только что наметил завязать узелок партийных мер воздействия на шее "бонапартистского злоумышленника", то реакция главной карательной государственной службы, членом комиссии которой сам являлся, по его мнению, должна быть решительной, скоротечной и более жёсткой. Прочувствовать настроение, разведать возможный накал страстей среди начальства и разгадать позицию, которую каждый из них займёт, на чью сторону переметнётся в случае тайных акций против Троцкого, ему очень хотелось знать заранее. От внезапного приступа ярости он скрипнул зубами, вспомнив вдруг рассказанную ему верным Гришкой Каннером грязную байку о проделках известного пакостника Радека. Тот вроде входил в зал какого-то заседания, как обычно, вслед за Троцким, и насмешник Ворошилов не удержался его поддеть: "Вон идёт Лев, а за ним его хвост", но тут же был осмеян скорым ответом: "Лучше быть хвостом у Льва, чем задницей у Сталина". Мерзкий остряк, конечно, этот Карлушка Радек, морщился Коба, подёргивая усы, его время настанет, на собственную задницу он неприятностей намотал столько, что будь его воля и другое время, не погнушался бы он, и как его кумир, царь Иван Грозный, развесил бы всех таких острых на язык еврейчиков на столбах прилюдно, чтобы неповадно было другим. В партии Радеку не место, "нутрянка" скучает по нему не один год, но пока в укороте нуждается Троцкий, его подпевалы вместе с Радеком, Раковским, Серебряковым[114] и остальными обязательно загремят попозже следом, хотя пора и теперь поставить их всех к стенке в одном ряду — и конец мороки…

Пасмурный день, насыщенный напряжёнными неприятными будничными заботами с самого утра, казалось, измотал Кобу, но он перекусил на скорую руку приготовленными Каннером холодными закусками, хлебнул горячего чая и, с часок вздремнув на диване, словно ожил заново. Покоя не давали мысли, не покидавшие сознание.

Коба не мог забыть, какой неожиданностью стало для большевиков известие, что возглавляли мятеж и вооружённое сопротивление против Брестского мира именно руководители ВЧК. Злостных зачинщиков потом выковырнули, и жизнь большинства завершилась у стенки пулями в затылки, но остались в аппарате ОГПУ по непонятной причине некоторые, избежав позорной участи. Случись такое теперь, когда за Главвоенмором остаётся регулярная армия и флот с весьма склонными к вольностям командирами, малейшая оплошность в замышляемой атаке на Троцкого, промедление или нерешительность любого звена ОГПУ, понимал и тревожился Коба, могут обернуться большими волнениями в политических кругах и вооружёнными столкновениями среди населения. Только победителей не судят, в конечном итоге при провале его затея грозит большой бедой не ему одному, а всей стране, не залечившей ещё раны от ужаса Гражданской войны.

Коба, задымив трубку, вскочил с дивана, принялся расхаживать от одной стены к другой; задурила голова от нахлынувшего — будто в камере он, в одиночке, и выжить, чтобы не сойти с ума, на стенки бросаться надо, рвать решётки голыми руками.

Возможности трагедии такого масштаба, как новая Гражданская война, Коба не допускал в своих расчётах. Ситуация, считал он, управляема, большинство на его стороне, поэтому оппозиционные вылазки Зиновьева с Каменевым и бонапартистские замыслы Троцкого, находящиеся пока в зачаточном развитии, следует пресечь теперь самым жестоким способом. Он допускал и возможность физического устранения Троцкого, но считал, что сделать это следует так, чтобы ни у кого и мысли не возникло, будто гибель Главвоенмора не случайна, а задумана заранее и, тем паче, дело его рук, об этом Коба неоднократно делал тайные назидания Ягоде, часто остававшемуся исполнять обязанности председателя, отбывавшего в дальние командировки, и в отсутствии страдавшего тяжким заболеванием Менжинского. В преданности и решительности Ягоды Коба, до последнего времени по своей давней привычке никому полностью не доверять, сомневался. Поэтому не раз устраивал проверки намеченному новому руководителю главной карательной машины вместо Дзержинского, не разделявшего его планов по грандиозной облаве на всех, обвинявших его в диктаторских методах руководства и узурпаторстве властью. Но случай с бесшабашной выходкой зарвавшегося Аршака, в обход его учинившего зверскую расправу над агентом ОГПУ и поставившим в идиотское положение подчинённого Ягоды, не только возмутил Кобу, но и убедил в мудрости своего избранника; тот действовал жёстко, но справедливо — немедленно наказал убийцу-авантюриста, вероятно, хотя и догадывался, кто стоит за его спиной. Поступи кто так, как этот мальчишка, с самим Кобой, он реагировал бы таким же образом, а то и жёстче. Поэтому претензий к Ягоде Коба не испытывал, печаль по гибели Аршака мучила его лишь несколько первых мгновений; воспитывался тот в безумной ярости Камо, в молодости который выкидывал и не такие фортеля, за что укорял его не только Дзержинский, но и сам Ленин, но тщетно. В результате, даже отойдя от дел, перечеркнул геройскую свою жизнь учитель Аршака нелепой смертью.

Так, покуривая и успокаиваясь, Коба всё больше и больше убеждался, что выбор на Генрихе Ягоде он сделал верный, мстить за Свердлова тот не собирался, и если сидели в его голове подобные мыслишки раньше, то давно выветрились; мудрость, обретённая в аппарате ОГПУ, взяла своё. Ягода без сомнений выполнит любой его приказ, если станет морочить голову и гадать Железный Феликс. Впрочем, поморщился Коба, так ли тот крепок, и невольная презрительная гримаса исказила его физиономию. Старые чекисты посмеивались над байкой, за что их начальника молва наградила таким прозвищем. Однажды, на заре становления ВЧК, в кабинет Дзержинского на втором этаже, разбив окно, влетела бандитская граната. Разорвавшись, она наделала бы много бед, лишив жизни и самого председателя, как обычно, восседавшего над бумагами за столом. Но он Сообразил броситься к огромному сейфу и спрятаться в нём за бронированными стенками, отделавшись испугом. После этого трагического случая окна кабинета перенесли во двор, а Феликс был награждён почётным званием Железный.

Где злые выдумки, где всерьёз, Кобу мало интересовало, он почему-то сразу поверил, что так оно и было. Дзержинский, подмечал он, в драку с политическими противниками особо не рвался, метался среди партийцев с молодости — это верно, выглядел же вечно сомневающимся даже в том, что сам и произносил, на трибуну лезть не заставишь, а уж, если попадал туда по велению вышестоящих, то обходился общими патриотическими лозунгами, которые писались на плакатах, за что и был прозван Дон Кихотом. Вероятно, гадал Коба, поэтому Ленин и остановился на его кандидатуре, назначая председателем красной гильотины. Опасаясь обвинений, что мстит за брата, повешенного царём, Ильич в подручные взял такого же хитреца, зло хмыкнул Коба и притопнул по полу сапогом — в их борьбе с такими извращенцами, как коварные Зиновьев и Троцкий, мнораздумывающие и сомневающиеся вредны. Рядом должны быть лишь беспрекословные исполнители, как Генрих Ягода. Сам он приказал Назаретяну пригласить только главных лиц, наделённых возможностью самостоятельно влиять или исказить его планы, с остальными, был уверен, — справится Ягода. Больного Менжинского в расчёт не брал совсем, тот — застаревшая мозоль на ноющей пятке, — как удостоверился Каннер, залёг на койку надолго и серьёзно, а Дзержинского поторапливать из Питера Коба не станет. Если и будет надоедать просьбами, объяснит, что в Питере при распоясавшейся оппозиции тот нужнее…

Вроде, всё продумав до мелочей, Коба также тщательно провёл и собеседование с приглашёнными. Они вызывались по одному, встречаясь только у Назаретяна, который и заводил каждого в кабинет по очереди, где Коба демонстративно распивал чаи с Ягодой. Входившие вытягивались в струнку и, тараща глаза, застывали у порога, но подталкиваемые Назаретяном, приближались к их столику, приглашались к незатейливой трапезе, ужасно смущённые, конечно, отказывались, но тут же осваивались и становились разговорчивей, а некоторые даже чересчур, так, что Ягоде приходилось им подмигивать, чтобы умерить пыл.

В общем, Коба остался доволен, задуманная встреча удалась как нельзя лучше. Замыкавшим когорту приглашённых неслучайно оказался Паукер. Посвящённый Ягодой в некоторые тонкости акции, он нуждался лишь в ранее замысленных Кобой обещаний скорого роста по должности в серьёзном подразделении ОГПУ и в уточнении некоторых существенных деталей, касающихся вмешательства подчинённых ему оперодовцев в случае острой необходимости.

Когда, успокоившись после ухода Паукера, Ягода начал подумывать, что пришла и его очередь, Коба, неожиданно помрачнев, кивнул ему на стул подле своего длинного стола и шагнул сам от, казалось бы, дружеского чайного столика.

— Ты от меня главных исполнителей акции специально прячешь или что-то происходит? — тигриными жёлтыми глазами прожёг он Ягоду. — Не затеял игру со мной?

— Простите, товарищ Сталин, — побледнел Ягода. — Они оба были представлены товарищу Назаретяну. Он сообщил, что докладывал вам и вы остались довольны. Я посчитал лишним их общение с вами. Назаретян объяснил, что их участь решена однозначно. Ни следов, ни свидетелей не должно остаться, тем более — исполнителей.

— Он неправильно тебе объяснил, Генрих, — нахмурился Коба. — Или ты неправильно его понял. Один из тех двух — известный в политических кругах бывший эсер, переметнувшийся в наш лагерь.

— Это Глеб Корновский! — вырвалось у Ягоды само собой. — Его же бывшие дружки приговорили за измену партии к смерти. Кстати, пытались реально осуществить угрозу, но наш человек, прикреплённый к нему, уберёг его от гибели.

— Назаретян докладывал, что спас его тот второй, что подобран вами к исполнению нашей акции. Вы не рискуете?

— Сакуров — испытанный чекист, товарищ Сталин, за отвагу в борьбе с врагом неоднократно поощрялся.

— Странная у него агентурная кличка — Самурай, — хмыкнул Коба, — уж не за те подвиги на Востоке он награждён, когда барона фон Унгерна отлавливал?

— Так точно!

— Да, занятно всё сходится, — цыкнул языком Коба. — Но хватит о нём. — Он поморщился, сурово нахмурил брови. — В нашем деле большая роль отведена бывшему эсеру Корновскому. Он главный исполнитель, и он должен остаться жить. Его ждёт трибунал, может быть, и закрытый. Будет суд, но газетки рассвистят по всему миру то, что добиваюсь я этой акцией — эсеры не смирились, уйдя в подполье. Обманом проникая в наши ряды, они продолжают вести террористическую борьбу, покушаясь даже на самых известных наших лидеров, каким станет в данном случае товарищ Троцкий. Достигнув этой цели, мы одновременно справимся наконец со второй задачей — условный приговор будет приведён к немедленному исполнению, осуждённых ранее мы сможем расстрелять. И тогда уж ни одна буржуазная знаменитость лишится возможности обвинять нас в беззакониях, эсеры первыми нарушили условия. — Коба задымил трубкой, и иезуитская ухмылка скользнула по его лицу. — Так что Корновский пусть живёт, но его следует арестовать сразу же после акции.

— А Сакуров?

— Он тоже побудет с ним в камере, может, что выведает у товарища. В любом случае ему это будет только на пользу, а нам — выгода. А что вас так волнует его судьба?

— Ценный сотрудник, товарищ Сталин, — жаль терять. Он бы нам здорово пригодился в работе подобного рода, — осторожно подсказал Ягода. — Его опытом могут похвастать единицы из моих преданных людей.

— Ну что ж, подумаем. Готовьте их.

— Как только они возвратятся, Булавин займётся этим. К назначенному вами дню всё будет готово.

— Как! Они не в Москве?

— Выполняют задание по известной вам зачистке, товарищ Сталин. Операция в стадии завершения.

— Ликвидируют скрывшихся людей Аршака? Но этим занимается Паукер…

— Так точно, Карл Викторович попросил их в помощь. Им известно многое, в том числе приметы и повадки скрывшихся.

— Остался в живых, как мне доложено, один?

— Так точно, но бандит предпринял попытку укрыться среди подобных ему сотоварищей. Махнул аж в Поволжье.

— Поганое гнездо должно быть уничтожено на корню! — сверкнул тигриным взглядом Коба. — И сделать надо так, чтоб этот мерзавец не успел раскрыть рта.

— Перед Корно и Самураем как раз и поставлена такая задача! — вытянулся в струнку Ягода.

— Держите в курсе Назаретяна.

— Будет исполнено!

III

Сивко, отделавшийся выговором с учётом перенесённых увечий и, по существу, помилованный начальством, в отряд, снаряжаемый на поиски Верховцева и недобитых бандитов, как ни просился, не попал. После торжественных захоронений останков Ксинафонтова, не угомонившись, он всё же с трудом уговорил Осинского похлопотать за него, но лишь они заявились на порог кабинета Лугового, тот погнал обоих недовольным взмахом руки, не дослушав патриотического обращения заместителя до конца.

— Охваченные единым гневным порывом отомстить за погибшего товарища и навсегда покончить с бандитским бесчинством Белого движения!.. — заикнулся было Осинский и замер с открытым ртом.

— Работы и здесь хватает! — Луговой едва сдержался от крика, лицо его пылало, ещё не остыв от речи на митинге, он схватил стакан с водой, осушил залпом и перевёл дух. — А ты, Платон Тарасович, совсем совесть потерял! Человеческое отношение, оказывается, тебе во вред. Тянешь последние нервы? Тебе же намедни было сказано — нет! А ты защитников да просителей ко мне гнать?! Обидчиков своих сначала найди и ко мне притащи живыми. Разберёмся, хулиганьё они уличное или кто позловредней. Вот тогда буду решать, что с ними и с тобой делать.

На этом чувственная речь его оборвалась, а Осинский, схватив Платона за локоть, выволок его за дверь, матерясь и приговаривая:

— Ты что же меня ставишь в сволочное положение, товарищ Сивко, сукин ты сын?! — Глаза его метали испепеляющие искры. — И соврал, что был уже у Михалыча, что отгул получил! Я к тебе с открытой душой, а ты, значит, ко мне всей!..

— Лев Соломонович покоя не даёт, — каялся, чуть не плача, Платон. — И днём и ночью живым перед глазами руки ко мне протягивает, только и слышу говор его жалостливый: "Не верь никому, Платоша, не вредничал я, не предавал никого. Жив я, у них, злодеев, мучаюсь. Спаси!.." Вы же, Марк Эдуардович, лучше всех знаете про наши отношения, как я его любил и как он ко мне относился… От лживых наветов Чернохвоста только он и защищал. Камень с души мне не снять, пока его живым и целёхоньким не увижу… Да хоть бы и убиенным, но чтоб земле душу грешную его предать…

— Не ныть!

— Да как же быть-то?

— Цыц! Не трави меня. Не железный. По Игнату Ильичу, как комья по гробу загрохотали, весь заряд своего маузера в небо выпустил.

— А я, доведись, желал бы рядом с ним лечь.

— Цыц, говорю! Жив пока, вот и исполняй, что велено командиром нашим.

— Да я…

— Что у тебя с хулиганьём? — перебил его стенания Осинский, растроганно протягивая раскрытый портсигар и закуривая сам.

— Есть кое-какие мыслишки.

— Кое-какие никому не нужны. Слышал, как отбрил нас обоих Яков? Он с тебя живого не слезет. Мы с отрядом к вечеру выступаем. В последний раз отправляемся, команда дадена точку ставить. И ты балясы да панихиду по Верховцеву не разводи, может, отыщем его, а нет — разузнать удастся, как погиб наш товарищ. Найдём тело или останки какие, не брошу, сюда привезу, слово даю, увидишь останки дружка. Только и ты меня не подведи, крутись здесь волчком. Хочешь, в помощники дам человека?

— Кого? Почти все смышлёные да отчаянные с вами. Уж не Чернохвоста проклятущего? Видел, черней дьявола рыщет. Возле могилы Игната Ильича не слёзы лил, клыки скалил. На меня зверем глянул, я так и шарахнулся от него.

— По всем нам гибель товарища Ксинафонтова пуще кнута вдарила. Его вина в этом больше других. Вот он и злобствует. А ты с него пример не бери, у тебя голова светлой должна быть. У тебя задание есть. Важнее нет ничего. Помни. Мальца тебе оставлю, Егорку Булычёва, здоровьем он окреп, а хватким на такие дела и раньше славился. Я его в первый раз брал с собой, так он там, среди головёшек человечьих от огня уцелевших, в уголь не обратившихся, выщёлкивал трупы и не морщился, глазки не закатывал, как некоторые. Отчаянный паренёк, одно слово — из заводских. Там, конечно, не хватать его будет, но с учётом твоего бедственного положения здесь, подсоблю. Чую я, напавший на тебя не один был. Ты вон какой бугай, в больнице память у девчат по себе оставил. С одним бы ты справился. Если орава была из заводской шпаны, Булычёву легче будет их отыскать, он же всех помнит, сам среди них обитал, но, конечно, не разбойничал. И они его не успели забыть, найдётся, кто и подскажет. Друзья у него остались среди тех, кто завидовал ему, что к нам попал.

— Заводские — парни крепкие, мне приходилось в их кодлах одного разыскивать, помыкался я… Они своих не сдают.

— Насчёт настоящих, крепких согласен, а вот шпана, да пьянь всегда лишь на ор берут, да на халяву, этих прижать к стенке посильней — расколются. Егорка справится. Берёшь или как? Решай, у меня времени в обрез. В этот раз Яков Михайлович посоветовал отряд разделить, одни на лошадях добираться к месту станут, а вторую часть — на лодки приказал посадить и по берегам поглядывать, а где коряги, — шестами и вёслами до дна буравить, вдруг тела утопших обнаружат.

— Задумка верная, но времени упущено много, в реке сомы, как раз в таких заманихах у кустов, а на берегу голодного зверья полно, лисицы да волки рыщут стаями. Надежд никаких.

— Ладно, — отмахнулся, хмыкнув, Осинский, — проверим, а вдруг повезёт утопленникам. Так что с Булычёвым? Мне бежать надо.

— Спасибо, Марк Эдуардович, за заботу, — затушив окурок и с ненавистью, как червя надоевшего, втоптал его сапогом Сивко. — Мне самому раскрутить это дело надо. Обойдусь.

— Доказать хочешь, что не глупей других?

— Есть мыслишки, Марк Эдуардович, не зря же я на койке больничной бока вылёживал, голова незанятой оставалась.

— Ну бывай, умник. Только помни, Якову Михайловичу результат нужен. Боюсь, требовать станет — мы возвернуться не успеем.

Платон не лукавил, соображений на счёт нападения у него накопилось достаточно, версии рождались одна за другой, но многие умирали, оставляя лишь горечь в беснующемся сознании. Поделиться, посоветоваться было не с кем. Не хватало Льва Соломоновича. С ним бы он юлить не стал, а высказав, что засело в голове, ответ от Верховцева услышал бы достойный и разумный.

И ещё не доставало Платону одного человечка. В Верке Сидоровой, в хромоножке, прислуге Гертруды Карловны, нужда имелась, но та не появлялась на улице, не встречалась и на базаре, куда забегал Сивко, — знал, та рыскала там порой в поисках провизии. Интересовал Платона один вопрос — не задержался ли на жительство в особняке кто-либо из тех гостей, которых приводил на ночлег старый еврей Исай Заславский. От самого бывшего учителя услышать правдивого ответа он не надеялся, а беспокоить грозную Гертруду Карловну не решался, помня её нрав и больше всего опасаясь, что вдруг начнёт сама она его пытать по поводу долгого отсутствия Верховцева. Словом, приходилось ждать появления прислужки, однако состоявшийся разговор с Осинским натолкнул Платона на новую мысль, показавшуюся ему весьма здравой, и, отправившись провожать сотрудников ГПУ, укладывавшихся в лодки, он, расцеловавшись с агентом Снегурцовым, возглавлявшим эту часть отряда, решил поболтать с любопытствующим происходящим народом, выбравшимся из ближайшего жилья на берег. Его интересовала прежде всего мужская половина, глазеющая на отплывающие лодки. Во-первых, их рассуждения представлялись Платону толковыми, хотя и немногословными, во-вторых, их ответы на его вопросы вызывали доверие, не то, что беспорядочная трескотня, перебивавших друг дружку болтушек, тут же засыпавших интересующегося степенного дядьку пустобрёхством.

Отплывающие скрылись из виду, а любопытствующие разбежались, когда Сивко набрёл на дремавшего старичка с затухшей самокруткой, готовой выскочить из жёлтых его пальцев в любой момент. Пригревшись в лёгком тулупчике в лучах не закатившегося ещё солнышка, тот не подавал признаков жизни, и Платону потребовалось немало усилий привлечь его внимание и разговорить. Старожил, подбодрившись от поднесённого огонька, любезно поблагодарил за дорогие папиросы, назвался Тимофеем Сидоровичем и оказался настоящим кладезем находок, интересовавших Сивко. Он знал хозяев всех лодок, только что отплывших с отрядом, и охотно назвал скупердяев, пожалевших своей "байды[115]" для нужного дела "государевым людям", так он уважительно поименовал сотрудников ГПУ.

Но самой важной удачей, отчего Платон, притулившийся к деду и тоже лениво покуривавший, едва не подскочил на ноги, стала услышанная им история, случившаяся с Тимофеем Сидоровичем на днях. Точную дату тот вспомнить не смог, как ни старался, а вот троих незнакомцев, либо в стельку пьяных, либо уставших, высадившихся из одной лодки поздно под вечер, не забыл. Лодку они с большим трудом выволокли на берег, причём мучились с этим двое, третий без движений лежал на днище и лишь стонал. Словно мешок, болезного взвалил на плечи один, а второй, так же, как Сивко, угостил его папироской и сунул к глазам наган, пригрозив, что приехал к дружку поблизости и каждый вечер будет навещать деда, а руки у него длинные, если сбрехнёт, дотянется до всех, а соседей спалит. Разбойничает народ под городом, а добычу привозят своим, подмечал сообразительный Тимофей Сидорович, в этот раз, видать, не зафартило, уж больно сильно стонал тот, которого из лодки вытащили. Кто как выглядел, вспомнить он и не пытался, — глаз не тот, по этой причине и лодку, на которой приплыли, показать не мог, а вот направление, куда отправились двое с третьим на плече, указал сразу, не мешкая. Приметной выглядела та местность и от берега недалеко — высилось там одинокое строение.

— Особняк Гертруды Карловны! — охнул Платон и рот ладонью прикрыл, но зря опасался; глуховатый старик бурчал уже что-то своё и различить его слова было сложно.

— Видел их ещё? — нагнувшись к нему, прокричал Платой.

— Да что ты, милок, — отшатнулся от него дед. — Чего ж орать. Не глухой я. А из тех троих больше никто не объявлялся. Хотя один и грозился проведать.

— А ты кому рассказывал, Тимофей Сидорович?

— Да что ж я? — вытаращил глаза тот. — Я ещё поживу на этом свете. Их тут такого народа полно шастает. С ними свяжись — могилки заказывать не надо, камень на шею — и как собаку. Воды-то вон сколь!

С берега Сивко не шагал, а нёсся. Это поначалу, от захлёстывавшей, перехватывавшей дыхание радости. Но, не добравшись до ГПУ, остыл, даже пришлось присесть на подвернувшуюся скамейку под деревом близ какого-то дома. "К Луговому с этой троицей заявляться нельзя, — опомнился он. — Ещё неизвестно, что это за народ. К Гертруде Карловне и при Верховцеве многие наведывались и ночлег имели. Раз их не разыскивают, и в ГПУ про них ни слуху ни духу, значит, и интереса ещё не имеется. А на лодках разбойничков хватает, старик врать не станет. Те, что были, могли уже далеко и дальше уплыть. Он же не помнит, когда их видел. Нет, пока определённости в этом вопросе не имеется, соваться к Луговому опасно. Боком станет мне открытие, дряхлым глухим стариканом поведанное, когда нагрянет Луговой к Гертруде Карловне, почтенной даме, совсем недавно красноармейцев в своём госпитале от тифа спасавшей, а там — по сусекам скреби — пусто…" Действовать надо наверняка, решил Платон, но Гертруда Карловна в этом деле ему тоже не помощница…

IV

Выследить Верку-хромоножку Платону удалось лишь через несколько дней неустанного дежурства близ местного рыбного базара. Странно, из особняка, где он ждал удачи, никто не выходил ни днём, ни вечером, хотя пасся он там до поздних часов. В особняке почти и света не зажигали, кроме как в окошке Гертруды Карловны Филькенштейн. Казалось, куковала в проклятом доме одна вдовушка. Платон уже стал подумывать, не сбрехал ли ему старик, но неожиданно повезло. Он даже и не заметил, откуда появилась шустрая хромоножка. Словно прячась, та вынырнула меж рядов кричащих торгашей, не приценяясь, бросила в сумку несколько сомьих хвостиков, добежала, переваливаясь уточкой к птичьему ряду за яйцами, отоварилась луком и картошкой и, явно перегрузившись и сильнее припадая на больную ногу, запрыгала восвояси. Дождавшись, когда она свернула в тихий переулок на полпути к особняку, Сивко неслышно настиг её и, выхватив тяжёлую ношу из рук, подхватил шарахнувшуюся было от него девку.

— Не боись, хозяйка, — изобразил он смиренность и расплылся в улыбке. — Небось семейство-то большое дожидается тебя, а помощников нет? А я вот тебе как раз и подмогну.

— Ой! — ослабла Верка на обе ноги и, не будь забора, к которому прислонилась, лежать бы ей на земле, потому как одной рукой удержать её Сивко не смог. — Платон Тарасович, напугали-то вы меня до смерти! Как вы здесь? Прямо снег на голову!

— А вот давай-ка, девонька, — увлёк он её к ближайшей скамейке у забора, — присядем рядышком да покалякаем. Виделись-то когда в последний раз?

— Да я и не помню, — приходя в себя, выдохнула уже спокойнее и послушно опустилась она на скамейку, впрочем, не забыв перехватить из его рук сумку и при-строить её ближе к своим коленям.

— Боишься, умыкну? — лыбился Платон. — Как Гертруда Карловна шуганула меня от вас, сразу и отвыкла?

— Да вы ж к нам и не заглядывали с тех пор, Платон Тарасыч. — Осваиваясь, она даже принялась прихорашиваться, убрала со лба под косынку волосы, повела бровями.

— А вот сегодня и загляну, — сделал попытку прижать её к себе Сивко, но тщетно, та мигом отодвинулась на самый край, едва не слетев совсем. — Что это ты так меня боишься, Верунь? — пустился любезничать Платон. — Раньше такого не бывало.

— Напугалась, когда сумку у меня выхватили, — парировала та, — а теперь-то чего мне вас боятся. Идти надо. Гертруда Карловна небось уж заждалась.

— А с ней и остальные, — поддакнул Платон, играючи ущипнув её за бок. — Проголодались, наверное, гости нежданные?

— Это кто?! — вскинулась и зарделась девица. — Вы про кого, Платон Тарасыч? Евгения Глебовна с сыночком, если, так они, словно воробушки, им бы лишь поклевать.

— Не про них я, Верунь.

— А про кого ж?

— Будто не понимаешь?

— Пойду я, Платон Тарасович, правда, мне поспешать надо.

— Завтрак или уже обед готовить троим постояльцам? — смахнув ухмылку с лица, сурово впился глазами в растерявшуюся хромоножку Сивко. — Не шути со мной, девонька, не советую. Гертруда Карловна, думаю, успела тебе объяснить, где я работаю?

— Да что вы такого говорите, Платон Тарасыч?

— Хватит! — резко повысив голос, оборвал её Сивко. — Повторять и пугать не стану. Следил я за тобой только что и видел, как шныряла ты по базару, набирая жранья для мужиков, которых прячете в особняке. Кровь на них видела? Не сама ли раны им бинтовала? Или Гертруде помогала? А ну-ка, рассказывай всё!

Лицо девушки побледнело, она ткнулась носом в ладони, не сдерживая внезапных слёз.

— А вот реветь поздно! — грозно рявкнул Сивко. — Вдруг кто увидит, хуже будет. Раны не в драке с хулиганьём получены. Огнестрельные, правильно я говорю? Ну!

Верка, не переставая рыдать, закивала головой.

— Понимаешь, чем это грозит? За решётку угодишь мигом за то, что бандитов от чекистов прячете!

— Не бандиты они, — всхлипывая, выдохнула Верка.

— А ты почём знаешь?

— Глеб Романович, батюшка Евгении Глебовны, сам от бандитов пострадал. Мы его еле-еле выходили. Недавно в себя пришёл и кушать начал.

— А второй, который его на себе к вам притащил? — не давая опомниться, дёрнул за локоть Сивко.

— Ой! — вскрикнула та. — Больно!

— Второй кто?

— Друг его. Артур Аркадьевич. Но у него ранений почти не было. Так, царапины на лице. А вам откуда известно?

— Не перед тобой мне отчитываться! — оборвал её Платон. — Третий жив? Что про него знаешь?

— Я его почти не видела, — снова заревела Верка. — Артур Аркадьевич, пока Евгения Глебовна над батюшкой своим хлопотала, приводя в чувство, в подвал запер того мужика.

— Это как так?

— Гертруда Карловна тоже возмутиться пыталась, но Артур Аркадьевич так на неё зыркнул, что она отскочила от него, словно змеёй ужаленная. Там ему самое место, сказал он, и на замок дверь подвала запер. Сам ходит к нему, сам кормит, а тот днём и ночью под замком. Орал поначалу, словно зверь дикий. Связанный был, а головой в стенку бился и кричал. Рот ему и закрыли чем-то, Глебу Романовичу очень досаждал, тот сам в бреду метался.

— Вон какой госпиталь-то у вас прячется, — покачал головой Сивко, — а вы, значит, помалкиваете?

— Гертруда Карловна посылала меня Льва Соломоновича поискать. Хотела с ним посоветоваться.

— А ты?

— Бегала к нему на квартиру. Нет там никого. А к вам в контору боюсь.

— Что так?

— Мне и Гертруда Карловна не велела ходить.

— Понятно…

— Мне что ж теперь, сказать Гертруде Карловне? Льву Соломоновичу вы сами всё расскажете?

— Льву Соломоновичу?

— Ну да. К кому же ещё обращаться? Глеб Романович, батюшка Евгении, кажется, добрый человек. От кого пострадали, они молчат, а спросить я не решаюсь. Может, Женечке известно что, но она тоже мне ни слова. Шушукаются они с Артуром Аркадьевичем. Однажды видела я, даже целовались вроде и засмущались оба, меня заметив.

— Шпионила?

— Подглядела нечаянно.

— Любовь, значит, разводят? — хмыкнул Сивко. — Отец при смерти, третьего на замок и рот заткнули. Хороша компания.

— Глеб Романович добрый. И не при смерти он, а на поправку уже пошёл. Меня всё спрашивал, что да как.

— Третий-то не загнулся в подвале-то? — буркнул Сивко. — Так на цепи его и держат?

— Про цепи я вам не говорила.

— Неважно. Как его кликают? Как звать зверя?

— А мне откуда знать. К нему никто не ходит, кроме Артура Аркадьевича. Я же говорила.

— Говорила, говорила… — задумался Платон. — Слышал я, не глухой.

— Так что делать-то, Платон Тарасович? — принялась утирать невысохшие слёзы Верка. — Что Гертруде Карловне передать? Ждать нам Льва Соломоновича?

— Ну что ж?.. Ждите, пожалуй. Только о нашей встрече — никому ни гугу. Ясно?

— А ей как же?

— Никому, я сказал! — рявкнул Сивко как можно суровей. — Следующий раз когда на базар пошлют?

— Не знаю, — с тоской глянула на сумку Верка. — Дня на два-три точно хватит. Мы не жируем, да и менять не на что, чтобы крохи добыть, Сашеньке молочка удаётся доставать у знакомой, хватает надолго, он мальчик не капризный. Женечка ничего почти не ест, не знаю, на чём и держится, светится вся, а мужикам… Да, дня на два-три…

— Вот и встречу я тебя на прежнем месте, — оборвал её Сивко. — Тогда, может быть, и Верховцев заявится, в командировке он, днями должен быть. А нет, сам буду. Ты только помни — никому ни слова до этого!

Платон нахмурился так, что, подхватив сумку, Верка, не прощаясь, пустилась во всю прыть к особняку, забыв и про больную ногу.

V

— Уважаемая хозяйка, так и будете в темноте нас держать? Словно мыши по углам да чердакам мыкаемся, — отложив в сторону ножик вместе с очищенной картофелиной, подал голос Сакуров, подкинул пару поленьев в печку под плитой с закипающей кастрюлей и потянулся к занавеси, наглухо закрывавшей высокое окно.

— Не следует ничего тревожить, Артур Аркадьевич, — решительно остерегла его Гертруда Карловна Филькештейн, оторвавшись от разделочного стола. — Вы же сами взялись подменить Веронику, пока она наверху с Евгенией Глебу Романовичу повязки меняет. Наберитесь терпения, мой друг.

— А там, у нас на чердаке? Вы нас будто прячете от кого-то.

— Ох! Ох! Ох! Несколько дней назад вас это не беспокоило! И к кому?.. Ко мне же претензии! Что изменилось? Помню, когда заявились в ту ночь в кровище и в грязи, по-другому верещали. Если бы не Евгения Глебовна и её сынишка, узнавшие вас, ворота бы не открыла. — Гертруда Карловна сердитым взглядом впилась в Сакурова, упёрла руки в широкие бёдра и укоризненно покачала головой. — А мне какая благодарность с того? Ни слова не соизволили, чтобы объясниться. Как же прикажете с вами? В подвале своего же товарища заперли. Там вовсе никакого света, сыро, холодрыга. Концы не отдаст? Уже не беснуется, затих что-то, но вам хоть бы хны.

— Я его навещаю регулярно.

— Ваш враг? За что такая немилость?

— Узнаете в своё время.

— Так что ж ко мне с претензиями, любезный Артур Аркадьевич. Одела, обула, кормлю.

— Вам всё компенсируют.

— Кто? Сомневаюсь. С кого прикажете спрашивать? Я в гэпэу обращаться не решаюсь. Не трогают, и на том спасибо.

— И правильно. Меня Глеб Романович, когда в сознании был, заверил в вашей порядочности. Сюда и рекомендовал. Далеко, долго пришлось добираться, но вы нас спасли. Низкий вам поклон.

— Позвольте узнать от кого? И можно ли вам верить? В прошлый раз с Глебом Романовичем Лев Соломонович Верховцев был. Не скажете, что с ним?

— Не знаю.

— Так от кого же поклон?

— Пока вам знать необязательно. Скажем так, низкий вам поклон за приют прежде всего от нас с Глебом Романовичем.

— Услышу ли, когда он заговорит? Что же вы сами не посетите гэпэу? Там быстрее на ноги поставят.

— А мы желаем собственными ножками.

— Так в чём же незадача? Что ж у меня мыкаетесь?

— В некоторой степени вы ж в этом и виноваты, Гертруда Карловна.

— Я?!

— Вы сожгли одежду, в которой мы с Глебом Романовичем были, а в ней документы. В гэпэу без них, слышали, наверное, как без рук.

— Да, худо. Но поймите и меня, я береглась от заразы. У нас здесь холера свирепствовала страшным образом. И вы явились грязными, кровавыми, насквозь промокшими чудовищами. Благо керосин в доме держу. Без него не сгорело б ваше барахло. Но гарью ужасной тогда воняло за версту и без моего керосина. От пожара спасались? Замученные до смерти от усталости и ран, все трое вы уснули, лишь переступить порог успели.

— Я приношу извинения, Гертруда Карловна, за всё, чем корил.

— Да хватит уж вам, — отмахнулась она. — Не пойму, где всерьёз вы, где шутите, а где в игры заманиваете.

— Пока Глеб Романович на ноги не встанет, нам отсюда трогаться нельзя. Вы умная женщина и сразу догадались, что тот в подвале — наш пропуск в гэпэу, пока мы без документов. Так что бояться нас не стоит.

— Ну-ну, — буркнула Гертруда Карловна, — огонь в печи не прозевайте. Мокрые, с берега дрова, не разжечь потом.

— Артур Аркадьевич! — сбежала, спустившись вниз по лестнице, прихрамывающая прислужка. — Вас Евгения Глебовна зовёт. Батюшка её желает с вами побеседовать.

— Принимай вахту, Верочка, — поднялся Сакуров. — Договорим ещё, Гертруда Карловна, — махнул он ладошкой и хозяйке, отправляясь на чердак.

Корновский, исхудавший, с головой, сплошь обмотанной бинтами, без единой кровинки на землистом лице, ждал его на меховой лежанке, устроенной прямо на полу, не сводя тоскливого взгляда с оконца, в которое каким-то чудом заскочил и распрыгался, верно, последний тёплый осенний лучик.

— Загрустили, Глеб Романович? — подсел к нему Сакуров, заглянул в отливающие голубизной глаза.

— Давно мы здесь застряли?

— А с дочкой не объяснялись?

— Ей наши приключения лучше не знать. Она у меня впечатлительная. Вся в покойницу, в мать.

— Любите вы её.

— Внучка, Алексашку, прошу ко мне поднять. Она не позволяет. Боится, что напугаю своим видом. Видел-то всего один раз.

— Это когда дружок вас сюда устраивал на ночлег?

— Тогда, только не наигрались мы с мальчиком.

— Занятный мальчуган. Подвижный не в меру.

— Тебе откуда известно?

— А Евгения не рассказывала?

— Эжен? О чём это ты?

— Утаила, значит. Ну тогда и мне нечего трепаться.

— Я не барышня кисейная, чтоб меня жалеть, да и заживает на мне, как на собаке. Давай, рассказывай.

— Спасал я вашего внучка в тот день, когда укатили вы раньше меня на вокзал.

— Как это спасал?

— В яму сливную малец упал, заигравшись. И тонуть вздумал. Ну а я рядом оказался.

— И мне, значит, ничего?

— Повода не было. И вас не хотелось тревожить.

— Это ж сколькими жизнями я тебе обязан?

— Сочтёмся, если вдруг… но уж лучше без этого. Того, что было у монастыря близ пристани, хватит обоим до конца жизни, если целёхонькими отсюда выберемся.

Они помолчали оба, наблюдая за солнечным лучиком, не желающим выбираться из оконца.

— Ты мне не ответил, Артур Аркадьевич, — оторвал глаза от занятного зрелища Корновский. — Давно мы здесь кукуем?

— Неделю, как в себя приходим.

— Ты меня на себе тащил?

— На лодке плыли. Ну и нашего битюга вместо верблюда грузил, а что ему дурковать. Он хоть и подстрелен в один бок, но силён бандюга. Я ему маузер меж лопаток ткнул, он и волок лодку, как бурлак, когда в корягах застревали.

— Андриас?

— Он самый. Последний из той московской оторвы, которая над Булановым подшутила.

— Живой, это хорошо. Ты где ж его спрятал? Что-то не видать.

— В подвале держу. Он у меня под замком. Пытался дёру дать.

— Будет что предъявить товарищу Буланову.

— За вами дело, Глеб Романович. — Сакуров изобразил улыбку. — Напугали вы нас. Гертруда Карловна, оказывается, не только отменная хозяйка и блестящая врачевательница. Она вас и выходила, ну и, конечно, дочка ваша. Женечка, Верочка, девчушка здешняя, ночами дежурили. Теперь вы орлом выглядите, но надо ещё постараться.

— Ты мне дифирамбы не распевай, Артур Аркадьевич. Не заслужил. Под пулю дурную голову сунул.

— То не пуля, Глеб Романович, то горящим бревном вам шарахнуло по голове. Вовремя я подоспел, вытащил вас из-под головёшки той, могли и сгореть заживо.

— Ты расскажи мне, как всё было, — попробовал дотянуться до бинтов на голове Корновский. — Шумит порой так, будто ветер гуляет. Помню происходившее местами, яркими эпизодами, как говорится, но потом всё сваливается в одну кучу.

— Отлежитесь. Полегчает, — посочувствовал Сакуров. — Со мной хуже бывало.

— Да и я изведал в Германии, по нашим баррикадам однажды так шарахнули из пушки, фрайкоровцы Пабста, мало кто уцелел.

— Ну раз и пушка вас не взяла, долго жить будете.

— Ты, чувствую, всё помнишь, в какую передрягу мы угодили у монастыря? Вроде всё шло, как рассчитал Мартынов?

— Положил всех своих оперодовцев командир Мартынов! — невольно вырвалось у Сакурова, и он, прикусив губу, тихо закончил: — И сам погиб нелепой смертью.

— Он нас разделил на две группы, когда окружён был погреб у монастыря, — начал припоминать Корновский, наморщив лоб. — Мы с тобой и ещё с несколькими бойцами направились к избе, откуда два мужика под винтовкой привели к погребу какого-то арестованного.

— С винтарём бородач был, а с ним парнишка.

— Да-да.

— В погреб они его вели, вроде как на допрос, — подсказал Сакуров. — Вот там потом и шарахнуло так, что погреб разнесло в щепки и из огня люди выскакивали то ли сами, то ли их взрывной волной выбрасывало. Бочки с горючим, похоже, взорвались. Не тот ли арестант их жахнул, очутившись в безвыходном положении?

— Выходит, наш был товарищ?

— А кто его знает. Может, из банды соперников тот молодец, — пожал плечами Сакуров. — Не уцелел никто, я думаю. Наш Мартынов скомандовал добивать живых, не щадить никого. Ну и пошла пальба. Бандиты сопротивлялись до последнего, а уцелевшие, кто к избе рванули, а кто к лодкам пробиться попытались. Помню, из избы тоже стрельба пошла, гранатой дверь с окном выбило, ну и вспыхнула изба, как свечка. Вот там вас и ударило.

— Я ещё раньше пулю схватил куда-то в грудь. Не соображал ничего.

— Мне посчастливилось. Там у избы я Андриасу на хвост и сел. В общей суматохе, когда вернулся, вас в лодку на берег оттащив, наткнулся на него нос к носу. Повезло перехватить его руку с наганом, ну уж а маузером свалил его с ног, так что и его на себе к лодке волочить пришлось. Однако в огне, в пальбе, в суматохе уцелели оба. Они про лодку вспомнили, когда я уже нашу со свету от пожара далеко отогнал, но видел, как расстреливал гадов, прыгавших в лодки, товарищ Мартынов. А потом свалился и он в воду. Гребец из меня не ахти, но нужда заставила. В темноте скрылись.

— Погиб, значит, товарищ Мартынов, — помрачнел Корновский.

— Бесшабашный мужик, — сурово сдвинул брови Сакуров. — Такого в конницу с шашкой наголо, а не оперативным отрядом командовать. Сорвал он всю операцию и людей погубил.

— Ты как добирался?

— Вас растребушил легонько, в сознание пришли ну и успели подсказать, куда править по течению, а бандюгу Андриаса я не жалел, он у меня и грёб, пока на дно не падал, и бурлачил, пока ноги держали. Лодка-то с течью оказалась. Прострелили борт. Я и черпал воду, чтоб не утонуть. В общем, добрались.

— Тебя мне сам бог послал. — Сухо улыбнулся Корновский.

— Веруете?

— По-другому не скажешь. — Блеснул заслезившимися глазами Корновский.

— Ну-ну, Глеб Романович, — осторожно погладил его перебинтованную грудь Сакуров. — Нам ли теперь раскисать!

— Это так… невольно, — смущаясь, прошептал Корновский. — Простите.

— Да чего уж. Мы теперь с вами словно родные братья.

— А вы знаете, — улыбнулся тот. — Я ведь давно гадал и гадаю, кто это нас и зачем так породнить задумал? Мы с вами впервые увидели друг друга у товарища Буланова. Так ведь?

— Вы — да, а я вас гораздо раньше.

— Интересно?

— Меня ж к вам охранять приставили.

— Шутите?

— Побожусь. Я как раз верующий.

— Ещё один сюрприз.

— Вы пароход астраханский помните?

— Это когда я отправился после Германии Евгению с внучонком проведать?..

— Совершенно верно. А помощника капитана, механика или боцмана, пытавшегося вас убить, не забыли?

— Я был взбешён и удивлён одновременно.

— Вас собирались убить ваши же бывшие приятели по партии. Эсеры.

— Я догадался уже потом. Впрочем, мне разъяснил и товарищ Буланов.

— А мне пришлось отправить на тот свет неудачника, вас выследившего на том пароходе.

— Признателен… весьма, — скривил губы Корновский. — Странно всё это. Эсеры давно начали со мной борьбу, но чтобы приговорить к смерти? Чем заслужил?

— Разве товарищ Ягода не вёл с вами душеспасительных бесед?

— А ну их всех!.. — попытался махнуть рукой Корновский, но застонал, лишь согнув её в локте. — Я право, сейчас не готов рассуждать о высоких материях, тем более строить догадки.

— А кто собирается?

— И до каких пор вам велено меня беречь как зеницу ока? — хмыкнул Корновский.

— Этого пока не сказано. Но не думаю, что всё закончится приключениями, в которых мы теперь очутились. Нас отсюда Буланов вытащит раньше, чем мы попытаемся выбраться сами. Им невыгодно надолго терять нас из вида.

— Вы что-то знаете такое, о чём мне знать не велено?

— Не спешите, Глеб Романович. Мы пока в одной обойме. И пусть всё идёт своим чередом. Изменить что-то не в наших силах.

— Вам приказано держать меня в страхе?

— Я должен сделать всё, чтобы вы жили.

— Пока не прикажут иного?

— Чего не знаю, того не знаю. Смею лишь догадываться. Но что значат мои домыслы, если за нас решают люди выше нас рангом?

— Мрачную картину вы мне расписали, а ведь я собирался побеседовать с вами на совершенно другую тему.

— Я готов.

— С учётом услышанного от вас, Артур Аркадьевич, отложим разговор на некоторое время.

Снизу донёсся громкий стук в дверь, затем послышались шум и беготня.

— Глеб Романович! Артур! Ну где же вы! — раздался крик Гертруды Карловны.

— Они наверху! — взвизгнула прислужка.

— Папа! — вся не в себе, влетела на чердак Евгения и бросилась к отцу. — В дверь ломятся люди! Они вооружены!

— Дождались, — поднялся Сакуров и, перехватив рванувшуюся к Корновскому дочь, прижал её к груди. — Не пугайся, дорогая. Нет оснований. Это за нами.

VI

— Да-да! Совершенно верно! — с красным от волнения лицом, в гимнастёрке, взмокшей на груди, Луговой, вытянувшись стрункой у стола, орал на весь кабинет в телефонную трубку и, завидев вбежавшего наконец Осинского, замахал ему свободной рукой, подзывая ближе. — Чёрт возьми! — уловив момент, он отстранил трубку от зудевшего уха на несколько мгновений, гневно выкатил глаза на заместителя. — Где вы пропадаете? Я же велел позвать срочно! Москва на проводе! Сам Павел Петрович!

— Буланов?! — ахнул тот. — Сам?!

— Стал бы я!.. — задохнулся Луговой от возмущения. — Ему детали задержания нужны. Вы ж должны понимать, пустяки его не интересуют! А вас не найти!.. — начальник не докончил грозный монолог, из трубки посыпались ругательства покрепче, прижав её к уху и выслушивая их, Луговой всё шире и шире открывал глаза и отмахивался головой, словно его одолели налетевшие мухи или стаи комаров.

— Да-да! — заорал он снова. — Я ж докладывал дежурному. Документов при них не имеется. Сожгла по ошибке вместе с грязной одеждой приютившая их хозяйка особняка. Её?.. Задержали, конечно, и её. Разбираемся. Один назвался Корновским… Глеб Романович. Христофорович?.. Нет, он весь в бинтах и говорит с трудом. Да, в здравом рассудке и утверждает, что именно Романович он. Ах, вы забыли? Ну вот, значит, я прав, Павел Петрович…

В телефоне затрещало, Луговой чертыхнулся и с облегчением откинул руку с трубкой в сторону.

— Это что ж у нас со связью творится? — вопрошая, взглянул он на Осинского, словно тот главный виновник неполадок. — Сколько я просил, я требовал навести порядок! Что подумают о нас в столице? Из центрального аппарата с нами нормально поговорить не могут! Под суд отдам негодяев! Всех без разбору вместе с их главным связистом! Как его?

— Новенького недавно назначили, — подсказал Осинский. — В обкоме с ним встретились на бегу, поговорить даже не удалось. К нему с претензиями со всех сторон.

— Упрячь его в тюгулевку, тогда и познакомишься, и наговоришься! — рявкнул Луговой, но в трубке заверещало, и он, хлопнув ею себя по уху, переусердствовал, чтобы не пропустить ни слова.

— Фамилия второго? Сакуров. Артур Аркадьевич. И на него данные передавал, — отвечал Луговой уже гораздо тише и спокойнее, видно, связь налаживалась.

Осинский облегчённо вздохнул, и даже слегка улыбнулся, закивал, поддакивая.

— Этот Сакуров самый разговорчивый, — затараторил он. — Обстоятельно отвечал на вопросы. Всю воду из моего графинчика выпил, пока я допрос вёл. Не нервничал, как его старший товарищ. Сопротивления не оказывал. А маузер свой добровольно сдал ещё там, в особняке.

— Что ты там бормочешь? — оторвался от трубки Луговой. — Мешаешь.

— Я говорю, этот Сакуров, хоть и помладше, но именно он сразу попросил, чтобы мы в ОГПУ звонили лично Павлу Петровичу, а нет его — побеспокоили бы самого товарища Ягоду.

— Это теперь неважно, — остановил его Луговой. — За старшего у них Корновский. Тот, что весь в бинтах. Помолчи, пожалуйста. Опять помехи одолевают. Ты бы лучше с другого аппарата со станции дозвонился да их образумил.

— Лечу! — рванулся к двери Осинский. — Я им уши пообрываю!

— Стой! — опередил Луговой, выражение лица его изменилось. — Можешь понадобиться. Пробивается крик какой-то. Вроде требует Павел Петрович что-то. — И, надув щёки, заорал в трубку: — Арестовали, конечно, всех троих! И четвёртая — хозяйка! Дочку Корновского и её мальчонка оставили под присмотром в особняке. А прислужка хозяйки у нас, язык у неё подвешен! Подвешен язык, говорю! И глазастая! Она их всех и сдала!

— Сивко чисто сработал, — шепнул от себя Осинский, подбираясь ближе к столу начальника. — Сделал выводы. Он ещё себя покажет.

— Уйди! — замахал на него рукой Луговой. — Час от часу нелегче! Разобью этот проклятущий аппарат! Опять захрипело!

Осинский отлетел к порогу, застыл там.

— Третий, спрашиваете, кто? — вопрошал в трубку Луговой. — Сами не знаем. Молчит. А эти двое рассказывали, что бандиты их накрыли у монастыря в одной из деревень. В бою, может быть, третьего этого и контузило. Что? Что вы сказали? Всех троих и хозяйку срочно этапировать под усиленной охраной к вам? Я понял! Так точно, Павел Петрович! Я вас понял и срочно обеспечу этапирование. Не беспокойтесь. Упакуем. И больному Корновскому обеспечим должный уход в дороге. Что?.. Позвонить, когда отправим? Будет сделано!

Трубка запиликала, Луговой, словно сбросив с плеч мешок с песком, охнул, опустился в кресло. Лицо его разгладилось; смахнув капельки пота со лба, он поманил Осинского к себе:

— Чуешь, чем пахнет?

— Ордена чую, Яков Михайлович, — расплылся в широкой улыбке тот.

— Благодарность от самого товарища Ягоды и его хорошее отношение дороже стоит, глупец, — лениво пожурил его Луговой. — Лишь бы проверяющего не прислали, да Буланов сам бы не примчался.

— А чего же? Познакомились бы лично, — облизнул губы Осинский.

— Зубы бы не глотать после его приезда! — отмахнулся Луговой.

— Это за что ж?

— Они ж ему всё расскажут про ту пристань и монастырь. Скольких там оперодовцев полегло? Они ж об этом ещё ничего не знают.

— А заткнуть глотки нашим арестантам?

— Кому? Сакурову глотку заткнуть? Буланов приказал, чтобы дочку Корновского берегли пуще собственных родичей, чтоб ни один волос с её головы!.. Во, как наказывал!

— Что же это за орёлики к нам залетели?

— Готовь поезд для срочного их этапирования в столицу, Марк Эдуардович. И позаботься, чтоб на станциях эшелон не торчал, а мчался пулей.

— Пустой состав?! — вытаращил глаза тот.

— В одном вагоне по-отдельности с охраной разместишь арестантов, — пресёк его недоумение Луговой. — Корновского можно с Сакуровым и санитаром, а бабу с немым и нашими двумя бойцами. Для видимости прицепи несколько вагонов, кому до самого конца ехать. И чтоб в пути пассажиры не шастали по вагонам! Сегодня чтоб отправились. Мне ещё докладывать Павлу Петровичу.

VII

Нервно покусывая кончики усов, Коба перебрасывал листки в куче бумаг на столе, выискивая интересующие его. Нужные найти не удавалось, и он раздражался всё более и более. А разозлил с утра нарушивший его планы напросившийся на срочный визит Назаретян, несмотря на его возражения и плохое настроение. Что можно было ждать от него, Коба наверняка не знал, но догадывался — накануне ночью внезапным звонком потревожил Ягода, никогда не позволявший себе подобных вольностей, не случись чепе; разговор касался неприятностей Паукера, оперодовцы которого угодили в засаду бандитов где-то у монастыря близ глухой деревушки на Волге. Но для Кобы новостью это уже не было. Паукер, не страшась последствий, решился опередить начальство. Не умолчав о собственной ответственности, он коротко извинился и, не миндальничая, поведал о промахах молодого командира оперативной группы. Заслуживавшим внимание и новым в ядовитых сетованиях Ягоды было то, что трое уцелевших задержаны местными сотрудниками ГПУ, по ошибке признаны подозреваемыми и арестованы. Они ранены, но живы, один нем, вероятно, — результат тяжёлой контузии. Коба, взбешённый сообщениями, Паукера отматерил сразу, а Ягоду, выслушав до конца, предупредил, что объяснения обоих станут предметом разбирательств в его кабинете позже, лишь задержанные восстановятся от ран, будут доставлены в столицу и смогут сами объяснить причины и обстоятельства происшедшего.

Назаретяна, не подымая головы от бумаг, Коба сразу сухо предупредил насчёт нескольких минут: назначено совещание с руководством военных. Тот не смутился, приблизился чудаковатой танцующей походкой, слегка повиливая бёдрами, что наблюдалось за ним редко, если не сказать, в исключительных случаях, когда несказанно фартило, сияющие глаза делали его посвежевшим на несколько лет.

— Иосиф, — не дожидаясь приглашения, присел он на стул поближе, — надеюсь, моё известие если не обрадует тебя, то обязательно…

— Давай-ка без этих своих финтифлюшек! — резко прервал его Коба, крутанув вздёрнутой рукой в воздухе. — Меня уже немало порадовали некоторые.

— Неужели успели опередить? — заёрзал на стуле Назаретян, но самодовольство не покидало его лица. — По моим соображениям, этими сведениями не располагают ни Ягода, ни Паукер, тем более кто-либо из их подчинённых.

— Ты не запамятовал о времени, которое тебе отведено? — выходя из себя, сердито сдвинул брови Коба. — Кобениться нечего, что бы ты ни принёс за пазухой.

— Извини, кацо, — встрепенулся Назаретян. — Чувствую, оба высоко возведённых тобой чиновника, рано возомнившие себя великими стратегами, изрядно огорчили тебя, я же, смею заверить…

— Да вываливай наконец! — ожёг его тигриным взглядом Коба. — Всё, что ты мне скажешь, я знаю, если в твоём изображении события не будут перевёрнуты с ног на голову!

— Но позволь!..

— Я слушаю.

— Об этапировании интересующих вас арестованных на Лубянку специальным эшелоном, надеюсь, вам сообщено?

— Они решили всё-таки их везти? — вскинулся Коба. — Кто приказал? Я полагал, их сначала подлечат. Мне докладывал Ягода, что Корновский весь в бинтах, наш, этот… как его?.. Андриас вовсе онемел, а на ногах лишь этот… самурай живучей остальных оказался.

— Ягода и принял решение, — осторожно подсказал Назаретян. — Не терпелось ему Андриаса разговорить. В "нутрянке" язык развязать размечтался. Первым признания его услышать.

— А про контузию тоже всё придумано? — лицо Кобы почернело. — С кем он поиграть вздумал?

— Вот и мне не понравилось.

— Ну про себя бы помолчал, — зыркнул исподлобья Коба.

— А ты зря, Иосиф, так засомневался в моих способностях, — пригнувшись к столу, вытянул шею и повёл змеиноподобной головкой Назаретян. — В проделках зарвавшегося Аршака моего греха нет. Он за твоей спиной творил. Меня признавать перестал, не то чтобы слушать.

— Глупого Аршака сюда не примазывай, — буркнул Коба. — Я сам ему укорот собирался дать, да не успел.

— А мне, дорогой кацо, удалось поставить точку в его пакостях, которые спать не давали ни мне, ни тебе.

— Это как же? — потянулся задымить трубку Коба. — О чём ты?

— Не увидится Ягода, как ни жаждал, с нашим немым. Так Андриас пусть контуженным для него и останется.

— Ты умеешь объясняться русским языком, чёрт возьми?! Терпение моё имеет границы.

— Не ценишь меня, Коба. Неужели действительно Гринька Каннер преуспел во всём? Чаи подавать, конечно, мне уже поздно…

— Хватит! — хлопнул по столу Коба. — Не заговаривайся! Еврейчик — мелкая шавка. Как он под моими ногами суетится, вижу не хуже тебя! Не ослеп. Погоню скоро. А нам с тобой идти да идти вместе ещё долго. Кто первым упадёт, знать неведомо обоим, но вот тебе моя рука. — Коба вгорячах выставил руку с трубкой и, как ни пытался Назаретян пожать её, ему не удалось, но он изловчился обхватить и сжать локоть Генерального секретаря.

— Навеки с тобой, Иосиф! — выпалил он.

— Так что у тебя? Мозги мои закипают! — высвободив руку с трубкой, жадно вдохнул табак Коба. — Догадался я, про Андриаса что замыслил?

— Нет его больше, — перекрестился Назаретян. — И Ягода, даже если б очень хотел, узнать от него ничего не сможет.

— Ты что это?! — опешил Коба. — Что это креститься у меня вздумал? Нехристь, а туда же?

— Да чёрт с ним! — Назаретян ещё не пришёл в себя от жара протянутой ему руки. — Этот немой Андриас задурил мне мозги напрочь. Но моим тревогам конец. Выбросился он из окна вагона этой ночью… Вдребезги!

— Как же случилось?

— Охранник вместе с ним выпал, и баба, которую везли. Она всё помалкивала, но вдруг подняла крик.

— Уместились? — хитро прищурив один глаз, хмыкнул Коба.

— Что?

— Трое-то в одно окно уместились, спрашиваю.

— В окно я сказал?

— Вроде.

— Оговорился. Дверь он сумел открыть и обоих с собой прихватил.

— За компанию, значит…

— У самоубийц такое не редкость. Хилые они люди, оказывается. В одиночку на тот свет — отваги никакой.

— Ну а отчаянную парочку что ожидает? Поправятся они не скоро?

— Шутишь, кацо, — ухмыльнулся Назаретян. — На таких волкодавах, как Самурай, заживает всё в несколько суток. В "нутрянке" парится им Ягода не позволит, отправит в Центр подготовки ОГПУ — время поджимает. Там ими займутся, а, может быть, и смену им подберут. Я, на месте Ягоды, мозгами бы пораскинул. Уж больно шустрая парочка оказалась. Трещали мои мозги от их вывертов!

— Вот и подскажи ему.

VIII

Лишь поздно ночью Лев Давидович Троцкий закончил работу над тезисами к выступлению на ближайшем пленуме ЦК. Недовольный содержанием, ворочался, плохо засыпал; переволновавшаяся Наталья Ивановна несколько раз вставала и подходила к нему с таблетками, но он отнекивался, скрывая раздражение, отворачивался. Жена грустно вздыхала, сочувствуя, поправляла одеяло. Он начинал сопеть носом, затевая игру, она удалялась за дверь, но, помалкивая там, таилась, он начал считать, потом перемножать и складывать цифры, не заметив, как наконец забылся.

Однако с утра снова не заладилось. Пропал аппетит. Из-за стола встал, лишь отхлебнув чаю.

— Ты бы сегодня никуда не собирался, Лёвушка. — Наталья присела к нему на диван, положила руку на колено.

— Надо выбросить всё написанное, — буркнул он. — Всё дрянь! Усатый таракан раскритикует в одну минуту. Всё прочь! Надо работать заново.

— Так уж сразу и выбросить? — посочувствовала она, прижавшись щекой к его плечу. — Позволь мне взглянуть, может…

— Ты? — вспыхнув, не дал он ей договорить, но тут же взял себя в руки, смутившись, потянулся поцеловать.

Она не отстранилась, широко раскрыла всегда чарующие его выразительные глаза, хитро улыбнулась:

— Не забывай, пожалуйста, что я училась в институте благородных девиц, а Ульянов Владимир Ильич не так давно похвалил меня за письмо к нему.

— Бедняжка, — погладил он её по плечу. — Наивное создание. Твои письма к нему в заступничество сотрудников вашего музея, закончились расстрелом Викентия. А ведь личность была незаурядная. Мне довелось знать твоего подчинённого, толковый и умный издатель.

— Я давно их не пишу! — вскочила она и, пряча лицо в ладони, отбежала к окну. — И Ленин в том не виноват. Тебе прекрасно всё известно. ВЧК тогда была неуправляема.

— Эта гильотина такой и остаётся по сей день, но я не укоряю, дорогая. — Он не поднялся вслед, чтобы её успокоить. — Ульянов с некоторых пор не авторитет для некоторых товарищей из Политбюро, а в ГПУ тем более. Там властвуют такие, как Коба, как… Впрочем, достаточно его одного. Вот и на пленуме, где мне необходимо выступить, он приложит все силы, чтобы переманить сомневающихся и ещё верящих в меня на свою сторону. Его голубая мечта заткнуть мне глотку, если ни уничтожить.

— Всё так плохо, дорогой? — Она позабыла про невысохшие слёзы, развернулась, но броситься к нему её что-то удержало.

— Бывало и хуже, — изобразил он подобие улыбки и заспешил в прихожую одеваться.

— Ты что же! — кинулась она следом. — А твой доклад?

— Я допишу его после. Когда возвращусь со свежей головой.

— Уезжаешь?

— Звонил Муралов[116], — приостановился он. — Николай Иванович случайно встретился с Зайцевым из Забо-лотья. Я тебе рассказывал про этого общего нашего знакомого. Чудаковатый прекрасный товарищ. Живёт в селе на реке. Вокруг болота кишат дичью. Сам — заядлый охотник, но там и ягод, и грибов полно. В общем, лесной рай, этим и живёт.

— Ты, гляжу, весь засветился, Лёвушка, — прижалась она к нему. — Тоже заядлый охотник?

— Я что? Я дилетант, — хмыкнул он. — Но пригласят соревноваться — маху не дам.

— Что ж, прямо сейчас и помчитесь в болотный рай комаров кормить?

— Какие комары, Натали? На улице морозом пахнет. Мне у Зайцева валенки придётся просить. У него найдутся. Он мужик запасливый. Завтра, чую, по ледку кое-где бегать придётся. А если из шалаша утку высматривать, без валенок не обойтись.

— Ты уж и тулуп проси, горе-охотник, — улыбнулась она, но глаза тревоги не скрывали. — Ты у меня до первого сурового ветерка — и враз на больничную койку.

— Ну-ну, пошуткуй, антиквар музейный[117], — шутя, похлопал он её по плечу. — Прощаю, перед расставанием.

— Значит, уезжаешь?

— А что время попусту тратить? Не люблю рассусоливать, ты же знаешь. По фронтам в эшелоне гонял, белые не успевали носами водить.

— Там и загубил здоровье, в железном том ящике, — опустила глаза она.

— Ошибаешься, дорогая, это последствия отсидок в царских казематах. Но не грусти, подруга! Мы врагу не кланялись и под снарядами! — бодро накинул он лёгкую шинель. — А уж больничная койка тем более не наша участь. Нам не заказана смерть в постели!

— Да что ты, ей-богу, распетушился, Лёвушка. Уймись. Не люблю я про смерть слушать. Да и не к месту, — нахмурила она бровки.

— Прости. Это я от предчувствия приятной встречи с природой с ума схожу. Язык болтает, обгоняя разум. Прости. Но ведь, правда, дорогая, здесь я всё равно ничего толкового не выстрадаю. А там дичь тебе настреляю…

— Опять ты…

— Наберусь ума-разума, — резво перескочил он с одного на другое. — Там азарт! Охота, это, Натали, такая страсть!..

Глаза его закатились от удовольствия.

— И не жалко убивать?

— Птицу? Она же с неба сама не упадёт. Её поднимать надо да не прозевать, когда на воду сядет. Знаешь, сколько всего придумать надо, чтобы она поверила и попалась?

— А меня в дрожь кидает, Лёвушка, когда слышу такое. Обманом, значит? Не надо мне никаких птичек.

— Работница музея, куда ж тебе…

— Не кичись, пожалуйста. Не вижу отваги в способности заманивать легкомысленных, чтобы лишить жизни. Даже если это и не человек.

— Я своё хлебнул.

— Не вспоминай. Не хочу слушать. И рассказывали о тебе, и начиталась. С Мураловым, значит? — постаралась она сменить тему. — А где же ружья? Он возьмёт?

— Нет. Их у него никогда не водилось, кроме как на войне, а ведь вооружённым восстанием в семнадцатом руководил в Москве, теперь командует в столице военным округом.

— Знаю, знаю про все его заслуги.

— Но я его с собой не возьму. Заболтает, а на охоте тишина нужна. Я по этой причине не раз Ильичу отказывал, когда он просился. Ульянов, оказывается, жуткий любитель пострелять, но говорун, а на охоте такое непозволительно. Любой шум может дичь спугнуть.

— Один поедешь?

— Давыдов, шофёр, мой надёжный дружище ещё по фронту, довезёт до деревни, а там, у Зайцева, может, и на "вечёрку" поспею. А нет, в шалашике и заночуем. Костерок, то, сё. Не замёрзнем. И заскучать не даст. Зайцев прекрасный рассказчик, заслушаешься.

— Ты, Лёвушка, поменьше там слушай, ты выспись по-человечески.

— Там воздух!..

— Вот после и свалишь Сталина неслыханными тезисами! — подхватила она.

— После охоты в тех местах, надышавшись всей грудью да с просветлённым разумом, — развеселился он, — я на всякие подвиги способен!

— Не сомневаюсь, дорогой, — обняла она его, а в ухо прошептала: — Что-то неспокойно у меня на душе, Лёвушка. Я и в дорогу тебе ничего не собрала.

— Нет нужды, — отстранил он её и поцеловал в слезящиеся ресницы. — Это что за мокрота выступила? — нахмурился и встряхнул ей плечи. — У Ивана Васильевича припасов на месяц вперёд заготовлено. Соленья, копченья, варенья — царский стол накрыть не пожадничает! Я вот тебя как-нибудь туда утащу. Уезжать обратно не пожелаешь.

Не загадывай, не сбудется.

— Ты права, давай доживём.

С тем и укатил. В окно глянула — Давыдов в автомобиле уже дожидался, и не видела, не слышала, когда вызван был.

IX

— Планы-то изменились у товарища Буланова, — трясясь на скамейке в кузове грузовика, ткнул в бок Корновского Сакуров. — Прошлый раз, навещая нас в Центре, он утверждал другое. А тут вдруг раньше срока нагрянул.

Корновский сумрачно помалкивал, весь погружённый в собственные размышления. Вцепившись в борт кузова, он с момента поездки не проронил ни слова.

— Одеты мы, словно на свиданьице с дамами, — посмеивался, не унимаясь Сакуров. — Не прихватить бы простуды. Те битюги, — он кивнул на двух бородачей в малахаях и тулупчиках, — уже по-зимнему. Зачем собрались с нами — неведомо, а мы — в шинельках. Вы как себя чувствуете, Глеб Романович?

Тот продолжал молчать.

— Вашим болячкам ещё б в тепле недельку.

— Нормально, — подняв воротник шинели, буркнул Корновский обречённо. — Чем быстрее всё кончится, тем лучше.

Он сидел, не отрывал жадного взгляда от уносившегося мимо мелколесья.

— Берёзки, сосенки, глянь-ка, Артур Аркадьевич, и ёлочка мелькнула. Красота-то какая! Соскучился я по всему этому. У нас, в Астрахани, не увидишь, там пески да степи.

— А море?

— До моря добираться сто вёрст. А тут раздолье!

— Я ночью слышал, вы звали какого-то Сашку. Уж не внучка ли?

— Женя приснилась, Евгения. Бежали они оба за мной. А что кричали, не разобрал. Вроде к себе звали. Не случилось ли там чего? Угаров меня беспокоит. Не оставит он её так просто. Мужик жёсткий, да и у власти теперь. Мальчонку бы не отобрал. Натворит там дел… А я вот…

— Не мучайтесь, всё будет хорошо. Мы их навестим, лишь здесь закончим, — поторопился, уводя его от грустных мыслей, Сакуров. — Я вот спросить хочу, то вы дочку Женькой кличете, а то вдруг Эжен. Не французская кровь замешалась?

— Если что и осталось, так от бабушки-парижанки. Красавица была известная и имя красивое носила, я и не удержался. Но в нашей державе на свой лад переделывают, вот и получилась из Эжен простенькая, но понятная Женька. Артур Аркадьевич, я ошибаюсь, или у вас с моей дочерью завязываются серьёзные отношения?

— Я её люблю. И она меня тоже.

— Хватило нескольких дней?

— Мы оба не молоды. Это серьёзно, Глеб Романович.

— И как вы представляете оба собственное будущее?

— Выберемся из этой ситуации, и всё встанет на место, как в лучших романтичных историях, — улыбнулся Сакуров.

— Вы уверены?

— Выберемся, Глеб Романович…

Договорить он не успел, машину изрядно встряхнуло и, меняя направление, она, повернув от видневшейся вдалеке деревушки, затарахтела к просеке, углубляясь в гущу деревьев, пока не остановилась совсем под развесистым, скрывшим её ветвями старым клёном. Уцелевшие жёлтые, красные пёстрые листья, срываясь, засыпали кузов, головы непрошеных гостей. Буланов, не дав заглохнуть двигателю, выскочил из кабины и быстрым шагом направился в сторону, скомандовав, не оборачиваясь:

— Выгружаемся! И мешки не забудьте!

Команда насчёт мешков касалась бородачей, те, подхватив по увесистым двум мешкам каждый, первыми заспешили на землю.

— Переодевайтесь, Глеб Романович. — Буланов уже возвращался; за ним поскрипывала телега, запряжённая пегим жеребцом и управляемая бородачом, одетым подобно двум близнецам-битюгам. Те, размявшись на земле, выбросили из мешков под ноги Корновскому и Сакурову такие же малахаи и тулупчики с сапогами, в какие наряжены были и сами.

— Из одного курятника цыплята, её-богу, — хмыкнул Сакуров.

— И вы, Артур Аркадьевич, поторопились бы. — Буланов, сказав несколько слов выскочившему к нему водителю, запрыгнул в телегу, поманил остальных за собой. — Как это в деревне говорят — сидайте, хлопцы, нам ещё задницы бить да бить, а меж тем солнышко садится.

— О, русская земля, а ты уж за холмом, — устраиваясь за спиной Буланова, грустно глянул вслед укатившей назад машине Корновский.

— Что? — встрепенулся Буланов. — Что это вы про Русь? Не понял.

— С гимназии вспомнилось про князя Игоря, отправившегося громить хазаров, а угодившего к ним в плен.

— То были половцы, Глеб Романович, — влез Сакуров. — Предал Игоря, обманом заманил его злодей Кончак.

— Один хрен, — хмыкнул Буланов. — Вокруг нас этих половцев и хазаров переродившихся тьма! Но вам это не грозит. Я в плен вас сдавать не собираюсь. Наша цель, наоборот, благородная.

— Какова? — тут же встрял Сакуров. — Вы так и не соизволили конкретизировать нашу задачу. Всё вокруг да около. Теперь, надеюсь, самое время?

— Успеется, — лениво буркнул Буланов, искоса глянув на парочку бородачей, устроившихся позади всех, словно охраняя; в мешках, оставшихся в их руках, явно топорщились стволы обрезов. — На месте всё и услышите.

Деревню они объехали большим зигзагом, даже не слыша лая дворняг.

"Однако глаза человеческого опасается Павел Петрович, — отметил для себя Сакуров, — нас не хочет показать народу, поэтому всех в одинаковую одежду приодел, бороды вот не успели отрасти, но щетина у нас с Глебом приметная. Так что вполне сойдём за компанию деревенских, если вдруг встретят. Буланов в середину затесался, чтобы в глаза не бросаться".

Стелящийся лёгкий туман впереди заставил его напрячь внимание. "Не иначе речка или болото огромное", — мелькнуло в сознании, и он не ошибся: перед ними начались болотистые места, однако жеребцом управлял знающий человек, и телега уверенно двигалась по сухому, пока не замерла близ неприметного шалашика, умело укрытого от посторонних глаз хворостом, листьями и прочей ещё не пересохшей растительностью.

— Глеб Романович, Артур Аркадьевич? — махнул ладошкой Буланов. — Приглашаю размяться.

Он, спрыгнув с телеги, ловко нырнул в известную только ему щель и исчез в шалаше. Сакуров последовал следом, проследив за его сапогами, Корновский постарался не отставать. Внутри было пусто и тесно, но втроём разместиться места хватило.

— Это что ж за закуток? — облазив все углы, Сакуров улёгся на спину в одном из них и похлопал рядышком по соломе, приглашая, Корновский последовал его примеру. Буланов, видно, раньше проинструктировал сопровождавших их бородачей — один из них просунул голову и протянул ему вороной ствол, обернувшийся по мере извлечения винтовкой.

— Вот она, родимая! — воскликнул Сакуров, переглянувшись с Корновским. — Не зря мы с ней тешились в Центре, мишени дырявя! А вы мне не верили, что на охоту нас пригласит Павел Петрович.

— И не ошиблись, верные мои товарищи. — Буланов не скрывал, что ему следует торопиться, он завертелся, передавая винтовку Сакурову, сам же пробрался поближе к лазу из шалаша. — Вам предстоит не просто поохотиться, а…

— Из винтовки-то? — перебил его Сакуров, поглаживая приклад. — С ней только на большого зверя. На кабана, к примеру. Водятся на этих болотах кабаны? Они такие места обживают быстро.

— Зверь вас поджидает опаснее, Артур Аркадьевич, — заворковал масленым тоном Буланов. — Но охотятся тут и на обычную дичь. Так что в эту "вечёрку[118]" услышите, палить будут охотнички. Но вы отдыхайте, не увлекайтесь их забавой, и вообще не вылезайте из укрытия. Зверь на вас выйдет утром. Может, прямо мимо шалашика этого и пройдёт. А вы его прямо отсюда и почти в упор, бац!

— Какая же это охота? Кабана выслеживать интересно, с собачками за ним побегать. А уже потом… — хмыкнул Сакуров, не выпуская винтовку из рук.

— Зверь тот опаснее кабана! — зло прервал его Буланов. — Это враг! И его следует уничтожить!

В тот же лаз, откуда появилась винтовка, были вброшены бинокль, сумка с боеприпасами и снедью.

— Значит, нам отсюда ни шагу? — сощурил глаза Сакуров.

— Сторонитесь чужих глаз. Под утро или позже он сам продефилирует мимо. На другом берегу его будет ждать автомобиль. Вам всего лишь не промахнуться.

— Туман, чёрт его подери! — продолжал рассуждать будто сам с собой Сакуров. — Бинокль-то зачем, если рядом.

— Не помешает.

— Есть другой обход этого болота? Вдруг ему взбредёт в голову через болото путь сократить.

— Артур Аркадьевич, прекратите философствовать! — сверкнул глазами Буланов. — Вы же видите, я спешу.

— А?.. — затянул снова Сакуров, взглянув на помалкивавшего всё это время Корновского, будто пытаясь втянуть в разговор и его.

— Зверь будет один, — опередил вопрос Буланов, лицо его постепенно наливалось краской гнева.

— Но?..

— Все следы уберут мужики.

— Это те, которые охраняли, чтоб мы не удрали никуда в дороге?

— Они самые, — дёрнулся, не скрывая злобы Буланов. — Оба всё время будут неподалёку. К вашим услугам.

— Замёрзнут, бродяги. Морозцем на ночь потянуло, — поёжился Сакуров.

— Привыкшие. У них есть, где укрыться.

— Продумано, значит, всё?

— На такого зверя идти без предосторожностей нельзя.

— А по поводу следов, я что-то не совсем уловил?

— Ну, хватит, хватит, Артур Аркадьевич! — Буланов и голос повысил. — Естественно, труп мои ребятки уберут сами. И всё, что останется…

— От нас с Глебом Романовичем? — хмыкнул набычившийся Сакуров, сжав винтовку.

— Я!.. — Корновский, словно ожив наконец поджав ноги, вскинулся на колени. — Я в убийцы не нанимался! Тем более неизвестного человека!

— Спокойно, спокойно, товарищи, — поднял руки вверх Буланов. — Вы так напугались, что совсем забыли про готовящуюся акцию, о которой я вам твердил не раз. Иначе, к чему я вас готовил? Проверки вам устраивал? Не верю в ваше легкомыслие, извините.

— Павел Петрович, — напрягся Корновский, — это товарищ Сталин выбрал меня в убийцы?

— Да, Глеб Романович, стрелять приказано вам, — не моргнул глазом тот.

— Но он не удостоил даже встретиться со мной? Соглашусь ли я?

— Не будьте так наивны, милейший Глеб Романович. Иосиф Виссарионович тщательно изучил ваше личное дело, несколько раз беседовал по этому поводу с товарищем Ягодой. Ваша кандидатура долго обсуждалась. Вы, как нельзя лучше, подходите. Тот, кого вам предстоит убрать с арены политической борьбы, и ваш враг.

— Я бы не стал из-за угла с ним счёты сводить.

— Да как вы смеете? — взвизгнул взбешённый Буланов.

— Стрелять я не стану, — не опустил глаз Корновский. — И не смейте на меня кричать. Решили, раз в Германии мне пришлось это делать, то и на подобное я способен?

— Нет, вы посмотрите на него! — развёл руки Буланов. — Сцены закатывать вздумал! Тогда это придётся сделать вашему товарищу.

— Со мной разговора не было, — нахмурившись, отвернулся Сакуров.

— Вот они, демократы, борцы за свободу! — Буланов аж присел на корточки. — Полюбуйтесь! Как до настоящего дела довелось притронуться, завопили, чистоплюи проклятые! Вы уж не белая кость, случаем? Как это я проглядел? Листал ваши личные дела, зачитывался, а главное проглядел. Здорово замаскировались, враги революции.

— Вам ли судить! — вспылил Корновский, сжимая кулаки.

— Ну-ну, утихомирьтесь, — попятился Буланов. — Ваше поведение толкает меня на крайние меры.

— Не сомневался, что вы так просто нас не отпустите, — хмыкнул Сакуров.

— Что? Что вы задумали? — вырвалось у побледневшего Корновского.

— Не забывайте о дочери и внуке, Глеб Романович. Их жизнь теперь в ваших руках.

— Это подло!

— Прошу без истерик и без фокусов! — выхватил револьвер Буланов, видя, как Сакуров потянул на себя приклад винтовки. — Пристрелю обоих, как бешеных собак! А о детках рекомендую серьёзно подумать. И вас, Артур Аркадьевич, призываю к благоразумию. Мне известно, что вам небезразлична судьба Евгении Глебовны. Мальчонку её вы из дерьма вытащили, утоп бы пацан, а вы его от смерти уберегли. А тут из-за какого-то партийного трибуна сраного, грязью обливающего нас, большевиков, взъерепенились!.. Что с вами случилось, товарищи дорогие?

Гнетущая тишина длилась недолго, Буланов, одарив поникшие головы презрительным взглядом, заговорил, бодрящим голоском:

— Смею думать, я вас образумил…

Оба не проронили ни слова, стараясь не глядеть друг на друга.

— Ваше молчание расцениваю, как согласие, — продолжил Буланов. — А вы уж тут без меня, уверен, договоритесь, кому стрелять. В конце концов, это не главное. Я вас покидаю. Чую, я всю ночь так и прокатаюсь туда-сюда. К обеду ждите. Прибуду пренепременно. — Он хмыкнул и выскочил из шалаша, но из-за спины донёсся его ядовитый смешок. — Ребятки мои за вами присмотрят. Не обижайте их.

— Вот тварь! — схватив винтовку, бросился вслед Сакуров. — Перестреляю всех! И кончено дело!

— Стой! — схватил его Корновский. — Забыл о моих? Буланов предупредил, что нас ждёт в случае отказа. Командовать всем будет Ягода. Этот не пощадит никого.

— Что же делать?

— У нас есть время подумать.

— Думай не думай, я в ситуации, хуже этой, не попадал, — рухнул в солому Сакуров.

— Вот и помозгуем, — опустился рядом Корновский. — До утра времени достаточно.

— Удивляюсь я вашему хладнокровию, Глеб Романович. Или вы решились всё же стрелять?

— Давай, помозгуем до утра, Артур Аркадьевич. Ужасный день нам достался…

— Вы заснёте?

— Попытайтесь и вы, право, во сне, иногда разум находит нужное решение, а силы, уверен, завтра понадобятся, как никогда. — И Корновский повернулся на бок.

— Вот никогда 6 не подумал, — поджал губы Сакуров. — Деревянный вы, что ли? — И закрыл глаза.

Часа не прошло, как оба дружно храпели. Не проснулись они и тогда, когда один за другим в шалаш, стараясь не шуметь, проникли два бородача. Один, поигрывая ножищем остался сидеть у лаза, второй с наганом, пнул Корновского в бок.

— Пора, стрелок! — сунул он бинокль ему, ещё не пришедшему в себя. — Глянь в ту дыру-то. Не появился твой кабанчик на берегу?

— Что? Где? — дёрнулся Корновский, уставившись на бородача.

— Глянь, говорю! — бросил ему на грудь бинокль тот. — Проспишь зверя!

Корновский, не вполне соображая, что от него требуется, подталкиваемый сзади бородатым, очутился у небольшого отверстия в одной из стенок шалаша.

— Не вижу ничего, — пробормотал он. — Туман вроде.

— Бинокль возьми, дура! Он близко должен быть.

— Правда, — пригляделся Корновский и без бинокля. — Человек по льду собирается идти. На другой берег. Ногой лёд трогает. Провалиться опасается.

— Замёрзло болото-то! — оживился и бородач. — То-то холодрыга нас донимала, Христофор, — повернулся он к приятелю, не выпускавшему ножа из рук.

— Винтарь, винтарь ему дай, Силантий! — рявкнул тот. — Чего валандаешься? По льду труп скользить будет. Легче тащить нам, чем по кустам надрываться.

— А то! — встрепенулся Силантий и ткнул винтовкой в Корновского. — Чего залюбовался? На, держи!

— Артур! — оторвался от дыры Корновский, отыскивая зарывшегося с головой в солому Сакурова. — Артур! Там Троцкий, слышишь?! Там Лев Давидович! Я узнал его! Проснись, Артур! Вот кого убить собираются!

— Ах, ты орать! — размахнулся наганом Силантий, но передумал, отбросил револьвер под ноги и кулаком пристукнул Корновского по голове. — На помощь звать?! Стреляй, сука! — Он сунул ему винтовку. — Держи винтарь!

— Не буду! — отбросил её в сторону тот.

— Стреляй сам, Силантий! — заорал, не сдерживаясь, Христофор. — Упустим мы гада, Пал Петрович с нас шкуры живьём сдерёт!

От кулака Силантия Корновский отлетел в угол, а озверевший бородач, выставив ствол винтовки наружу, завертел головой, прицеливаясь, но глухой выстрел свалил его раньше, чем он успел нажать на курок, и грузное тело его без стона рухнуло вниз, придавив под собой Корновского.

— Сговорились, сволочи! — взревел Христофор, и нож сверкнул над его головой в руке. — Порешу обоих!

Однако револьвер Сакурова, выпустивший только что смертоносную пулю, опередил и в этот раз: бандит, захрипев, опрокинулся на спину.

— Тот битюг, кажется, кулачищем мне голову проломил, — выбрался из-под бездыханного Силантия Корновский. — Не успела зажить. Глянь, Артур, крови нет?

— Бежать надо, Глеб Романович, — ощупал его голову Сакуров. — Убираться отсюда. Нас только ноги и спасут. А голова ваша вроде цела.

— Ты глянь на болото, — простонал тот, ощупывая голову, — Троцкий до берега добрался?

— Его лёд-то не держит! — присмотревшись, охнул Сакуров. — Он по колено в воде, еле передвигается. Но живой. Хорошо, что не так глубоко. Утоп бы. Холод-то какой!

— А машина? Шофёр?

— Автомобиль на берегу дожидается.

— Как думаешь, слышали пальбу?

— Да что вы! На таком расстоянии, да ещё провалившись под лёд! У него мысли теперь только об одном, как быстрее добраться до машины.

— Значит, в попутчики нас не возьмёт?

— Не до нас ему, Глеб Романович, и пытаться рвать глотки не стоит. Не услышит.

— Вот она, благодарность спасённого, — горько ухмыльнулся Корновский и занялся собственной головой. — Вам, наверное, перевязать меня придётся. Мочи нет.

— Крови нет, терпите, — успокоил его Сакуров, осмотрев ещё раз его голову.

— Саднит.

— Нам осталось рассчитывать только на себя, — осмотрелся по углам шалаша Сакуров. — Даже если бы Троцкий услышал наши крики и согласился довезти в город, нам с ним не по. пути. Трупы кто убирать будет?

— Буланов справится, — поморщился Корновский. — Его акция, ему и бандитов убирать. Мы только время выиграем. Нам ещё надо успеть предупредить Евгению.

— Как?

— Я буду звонить Угарову. Попрошу позвать её к телефону.

— Тогда вперёд, может, действительно успеем к машине.

— Пусто, — высунув голову наружу, огляделся Корновский. — Укатил товарищ Троцкий.

— Оледенели ноги. Вот и погнал водила. Теперь его очередь спасать начальника. А у нас надежда одна — на попутку.

— Глухие здесь края…

— А охотнички?

— С Булановым бы не встретиться.

X

"В особняке, конечно, засада, — следя за покуривающим на корточках под деревом агентом, оценивал ситуацию Сакуров, прячась в кустарнике. — Эта "наседка" вечера дожидается, раззява; не допускают они и мысли, что днём к ним сунутся. А не попутать ли мне их планы? Те, внутри, наверное, от безделья дрыхнут…"

Он выбрался из кустарника и, шагнув на дорожку, лениво поплёлся к дому — ни дать ни взять полупьяный рыбак с базара, распродавший улов и загулявший на радостях: кепка набекрень, притухшая цигарка в углу рта, с пустым мешком за плечом и на заплетающихся ногах.

Его появление враз привлекло внимание агента, тот долго его разглядывал и, поднявшись, окликнул, лишь Сакуров коснулся калитки особняка:

— Тебе чего, рожа?

— А чо? — начал ломиться в калитку Сакуров, не удосужив агента и взглядом. — Куда хочу, туда и ворочу.

— Тут люди почтенные, а ты с чем прёшься? Пошёл вон! — Агент выплюнул окурок и набычился, не обещая ничего хорошего.

— Я к Верке. Хромоножка всегда у меня рыбу брала. Я ей оставлял. А теперь носа не кажет. Рыба тухнет.

— Пошёл вон, дурак! Или проводить? — Сивко, дежуривший у ворот не первый день, напрягся, шагнул к нахалу.

— Мне в убыток! Сюда надоумили. Здесь сказывали, живёт, — заплетался язык у настырного рыбака.

— Ну я тебя отважу! — Сивко схватил его за шиворот, но тут же обмяк, почуяв укол ножа под животом. — Ты что?!

— Пасть закрой! — Кулак Сакурова влепился в его брюхо с такой силой, что Сивко, охнув, тяжело присел, задыхаясь и хватая ртом воздух.

— Знаешь, как Верку вызвать? — совершенно трезвым голосом заговорил Сакуров.

Тот испуганно закивал.

— Только молодчиков вроде тебя не беспокой. Прирежу! — Нож в руке Сакурова описал дугу по коже агента, тот едва не вскрикнул, но Сакуров второй рукой зажал ему рот. — Давай без шума! Кто в доме из твоих? Много?

— Двое. Чернохвост и Шнурок.

— Прямо воровская публика, — хмыкнул Сакуров.

— ГПУ.

— Не врёшь?

Сивко прямо-таки по-козлиному замотал головой.

— Ну тогда тем более помалкивай, а то пристрелю их.

Сивко с ужасом ощутил ствол нагана под собственным брюхом вместо ножа, и ноги его задрожали.

— Веди в дом, служивый, — подтолкнул его Сакуров пистолетом к калитке. — Ключ-то имеется?

Пока Сивко трясущимися руками никак не мог открыть замок калитки, Сакуров обхлопал его одежду и извлёк револьвер.

— Повезло мне с тобой. Вооружил до зубов, — изобразил он улыбку. — Научен, как стучать в дом надо?

— Три подряд и…

— Тогда поспешай, служивый, — подвёл его к двери в особняке Сакуров. — Мне недосуг.

Сивко забарабанил особым, ему лишь известным звуковым набором.

— Громыхаешь не слишком? Собак на улице напугаешь.

— Не услышат иначе. Там хоромы, — сипло прохрипел Сивко.

— Ну-ну. У меня два ствола, — сунул ему под нос револьвер Сакуров. — Один — твой. Если дуришь, из твоего тех двух уложу, а уже подыхать тебе от моего придётся. Понимаешь, чем дело для тебя обернётся?

— Кто тебе нужен? Неужели действительно хромоножка?

— Слабо соображаешь, служивый…

Шум за дверью заставил обоих замолчать. Загремели засовы, скрипнул ключ во внутреннем замке один раз.

— Платон Тарасыч, ты, что ль? — послышалось оттуда.

— Ну! — ткнул револьвером агента Сакуров. — Поговори с дружком.

— А кто ж ещё? — выжал из себя слипшимся горлом Сивко.

— Что у тебя с голосом-то? — удивился тот за дверью, не решаясь открывать.

— Дрыхнуть меньше надо, Шакуров! — взбодрённый впившимся меж лопаток револьвером Сакурова, изменившегося в лице, рявкнул Сивко что было духа. — Курево кончилось, одолжишь?

— Вот приспичило, мать твою! — выругался тот, распахнул дверь. — А что орать-то?..

И рухнул за порог от страшного удара рукояткой револьвера в лоб. Сакуров немедля затолкнул туда же и онемевшего Сивко.

— Где Евгения и мальчонка? — сдавил он ему шею, прижав к стенке.

— Ты меня лучше спроси, голубок! — раздался голос у него вверху за спиной. — Здесь она. Обернись, только оружие брось к ногам. Тебе револьвер-то больше не понадобится.

— Артур! — услышал следом сдавленный голос Евгении Сакуров и, отбросив наган, обернулся.

С маузером у виска в объятиях тощего чернявого верзилы билась плачущая Евгения.

— Заждались мы вас, спасители дорогие, — начал осторожно спускаться с женщиной вниз по чердачной лестнице Чернохвостов. — А где ж папаша? Внучок тоже весь в слезах. И вас, дядю Артура, часто спраши…

Договорить он не сумел. Кровь, брызнувшая на лицо Евгении от пули, пробившей ему лоб, свалила женщину в обморок, и оба они покатились вниз, к рукам бросившего навстречу Сакурова. Труп был отброшен в сторону, Евгения упала ему на грудь. Сивко, наблюдавший всё это, не шелохнулся с места.

— Сволоки обоих в подвал, — пряча револьвер, скомандовал Сакуров и осторожно опустил бесчувственную Евгению на диван. — И найди мне мальчика с Вероникой. Куда их спрятали. Только живо, живо крутись. Мозги растерял от испуга?

— Лучше б ты и меня пристрелил, — буркнул, подымаясь, Сивко. — Жить они мне не дадут.

— Не спеши, туда ещё никто никогда не опаздывал, — хмыкнул Сакуров. — Везучий ты, меня не помнишь?

— Откуда?

— Тебе со мной возле этого особняка уже не повезло один раз, когда ты выслеживал Глеба Романовича, ищейка, — расплылась в улыбке физиономия Сакурова. — В третий раз не прощу. Сменил бы ты профессию.

Зачесав затылок, Сивко двинулся выполнять его задание, а после сам проследовал в погреб с поникшей спиной. Туда же Сакуров отправил и плачущую прислугу, снабдив её тулупом.

— Иначе нельзя, Верочка, — успокаивал он, запирая погреб на замок. — Они тебя не посмеют тронуть, а с нами тебе опасно, да и ни к чему, ты же здесь остаёшься за хозяйку.

— Артур, дорогой, — пустилась умолять его сердобольная Евгения. — Но, может, ты что-то придумаешь?

— Не волнуйся, любовь моя, — упорствовал тот. — Замёрзнуть она не успеет. Их хватятся к вечеру, если не раньше. Нас бросятся искать и подымут все силы, а нам надо ещё прихватить по дороге Глеба Романовича.

— Что с папой? Почему он не с тобой?

— Жив. Ему надо немножко отлежаться. — Сакуров поднял мальчонка на руки. — Хочешь к дедушке, дружок?

Тот, не говоря ни слова, крепко обнял его за шею.

— Тогда поспешим! — подал он команду.

XI

Когда их пригласили, войдя и сразу замерев за закрывшейся дверью, как-то само собой они притиснулись, словно прячась за спины друг друга.

— Провалили операцию, голубчики, — зыркнул Коба из-под бровей, не подымая головы. — Жив Лев.

— Жив, но мертвее убитого, — осмелился первым Назаретян, подтолкнув локтем онемевшего Ягоду.

— Упакован врачами в постели с высокой температурой, — сиплым голосом продолжил тот. — Купание в ледяной воде, что устроили ему на болоте, обернётся для него полугодовым заточением в кровати, если посчастливится выздороветь.

— Хочешь сказать, что выбили его надолго из строя твои недотёпы, которыми ты так хвастал? — Коба вроде пытался изобразить издевательский смех, но обернулось всё угрожающим хрюканьем.

— На все его бонапартистские затейки, — смелее поддакнул Назаретян. — На всё время дискуссии, разворачиваемой против нас, он выбит из строя.

— А ты, Амаяк, попугайничаешь? — потянулся за трубкой Коба, но подыматься не стал, лишь развернулся к обоим боком. — В защитники записался. Чуешь, где прохлопал?

— Случившемуся, конечно, стоит дать строгую оценку. — Выступил на шаг вперёд тот. — Но нельзя сбрасывать со счёта и то, что было бы, если Льва как раз теперь отстрелили ребятки Генриха Гершеновича.

— Что? Что ещё тебя пугает? — казалось, Коба прожёг Назаретяна тигриным взглядом, тот так и отпрянул назад.

— Шум бы подняли такой среди нашей партийной братвы, что их предполагаемая дискуссия выглядела бы детской болтовнёй.

— Перекинулись бы на их сторону и некоторые старики из большевиков, — нерешительно добавил и Ягода. — Мне докладывают уже про некоторых.

— А ты принимай меры! — рявкнул Коба. — Тоже мне, стратеги нашлись!

— Дзержинский обещался на днях… — Ягода пригнул голову.

— Я его ещё помурыжу в Питере! — отбрил Коба. — Действуй, но обойдись пока беседами с каждым, материально помоги, жрать, видно, нечего, голодранцам. Открой свои закрома.

— Да что ж там у меня…

— Знаю, не хнычь. Найдётся, чем стариков ублажить.

— Есть! — вытянулся Ягода и, смелея, затараторил: — Товарищ Сталин, операция завершилась действительно не так, как была задумана, но я согласен с Амаяком, последствия после физического устранения Троцкого могли быть непредсказуемо опасными. Теперь же он надолго выпал из борьбы. А если посодействовать врачам и отправить его на санаторное лечение… Куда-нибудь на юг. Хорошие здравницы заработали в Ялте, в Кисловодске, в Сочи…

— Подумаем, — буркнул Коба. — Вы оба легкомысленно недооцениваете горлопана. Завалит газеты ядовитыми статейками.

— Газетками такого рода управлять опыт имеется, товарищ Сталин.

— Не просочатся гадости?

— Не дадим.

— Включайтесь оба и немедленно, — буркнул Коба и, грохнув ладошкой по столу, дал понять, что разговор окончен.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ОТ АВТОРА

В автобиографической книге "Моя жизнь" Л. Троцкий рассуждал, что в его внутрипартийной борьбе за власть с "необузданной тройкой" (Сталин, Каменев, Зиновьев) "нужно было, чтобы я на время выбыл из строя. Это и случилось осенью 1923 года. Нельзя не отметить мимоходом, как услужливо случайное помогает закономерному".

Далее описывает, что накануне важного партийного мероприятия, где он собрался выступить, поехал охотиться на болота близ села Калошино на реке Дубне и, возвращаясь, провалился под лёд. Оказавшись в ледяной воде, побежал к берегу, где ждал шофёр в автомобиле, но простыл и дома слёг. "После инфлуэнцы, — писал он, — открылась какая-то криптогенная температура. Врачи запретили вставать с постели. Так я пролежал весь остаток осени и зиму. Это значит, я прохворал дискуссию 1923 года против троцкизма… Ленин лежал в Горках, я — в Кремле. Эпигоны расширяли круги заговора".

Дальнейшая судьба Троцкого известна. Сталин выиграл борьбу за власть у всех троих, а потом, в 1940 году, уже скрываясь от Сталина в Мексике, Троцкий был всё же убит тайным агентом НКВД ударом ледоруба.

Но это уже другая история.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор В. И. Кичин

Художник Ю.М. Юров

Корректор Г. Г. Свирь

Дизайн обложки Д. В. Грушин

Верстка Н.В. Гришина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения:

127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес:

129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 28.03.2022. Формат 84x108 1/32. Гарнитура "KudrashovC". Печать офсетная. Бумага газетная. Печ. л. 10,5. Тираж 2000 экз. Заказ 0-0860.

Отпечатано в типографии филиала АО "ТАТМЕДИА" "ПИК "Идел-Пресс".

420066, Россия, г. Казань, ул. Декабристов, 2.

Примечания

1

Поезд Троцкого — личный бронированный железнодорожный состав, сформированный по приказу Наркомвоенмора Л. Троцкого в 1918 г.; в нём Троцкий разъезжал по фронтам в Гражданскую войну, командуя войсками и принимая военные решения об утверждении операций, назначении и снятии провинившихся командиров, от награждения до расстрелов. В поезде издавалась газета, велась агитация на фронтах; он подвергался авиационным и артиллерийским налётам и обстрелам белых; экипаж участвовал в боевых действиях. С изгнанием Троцкого из СССР история поезда канула в Лету. (Здесь и далее — примечания автора.)

2

Крыленко Н.И. (1885–1938) — государственный и партийный деятель, Верховный главнокомандующий российской армией после Октябрьской революции. С 1922 по 1929 г. — зам. наркома юстиции РСФСР и старший помощник прокурора РСФСР, на судебном процессе по делу социал-революционеров (эсеров) в 1922 г. возглавлял Верховный трибунал и одновременно был главным государственным обвинителем; осуждён и расстрелян в 1938 году, реабилитирован в наше время.

3

М.М. Володарский (Гольштейн) (1891–1918) — революционер, большевик, главный редактор "Красной газеты" Петроградского совета, убит эсером перед митингом на Обуховском заводе.

4

М.С. Урицкий (1873–1918) — революционер, большевик, председатель Петроградской ЧК, в день покушения на Ленина в Москве 30.08.1918 г. убит эсерами, после чего Свердловым был провозглашён красный террор всем врагам Октябрьской революции.

5

Кураре (вурали) — яд растительного происхождения, приготовляемый из коры южно-американских растений; индейцы в бассейне Амазонки смазывают им наконечники стрел, отчего раненые животные теряют подвижность и погибают от остановки дыхания.

6

Н..И. Бухарин (1888–1938) — революционер, советский политический, государственный и партийный деятель, член Политбюро ЦК ВКП(б) с 1924 по 1929 г., главный редактор газеты "Известия". В 1934–1937 гг. расходился со Сталиным по политическим взглядам, расстрелян после суда в 1938 г. как "враг народа", реабилитирован в наше время.

7

В.Р. Менжинский (1874–1934) — преемник Ф. Дзержинского на посту в ОГПУ, руководил с 1926 по 1934 г., часто болел, умер, кремирован, прах помещён в урне в Кремлёвской стене в 1938 г. На Третьем московском процессе было заявлено, что Менжинский был умерщвлён в результате неправильного лечения по приказу Г. Ягоды.

8

Н.И. Подвойский (1880–1948) — русский революционер, большевик, в партии с 1901 г., организатор боевых рабочих дружин, неоднократно арестовывался жандармами, один из организаторов Октябрьской революции, руководил штурмом Зимнего дворца; во время Гражданской войны с ноября 1917-го по март 1918 г. — нарком по военным делам РСФСР, затем член Высшего военного совета, председатель Высшей военной инспекции.

9

В.Л. Бурцев (1862–1942) — публицист и издатель, прославившийся лютой ненавистью к большевикам. Эмигрировал из России после Октябрьской революции в 1918 г.

10

П.П. Пакалн (1886–1937) — начальник охраны В. Ленина, капитан госбезопасности, возглавлял охрану Ленина до самой его смерти. Занимал пост начальника отделения отдела охраны руководителей партии и правительства, был начальником охраны И. Сталина, арестован в 1937 г. по специальному Списку, осуждён в особом порядке по обвинению в контрреволюционном заговоре в органах НКВД, расстрелян, посмертно реабилитирован в 1956 г.

11

А.Я. Беленький (1882–1941) — большевик, один из первых сотрудников в советских разведывательных службах, майор госбезопасности, арестован в 1938 г., в 1939 осуждён Особым совещанием при НКВД за антисоветскую агитацию к 9 годам лишения свободы; в 1941 г. расстрелян, реабилитирован в 1956 г.

12

Отфрид Фёрстер (1873–1941) — немецкий врач, невролог, лечащий врач В. Ленина в 1922–1924 гг., которому Ленин доверял, практически являлся главным врачом до самой его смерти; именно он настаивал на том, чтобы в его лечении предпочтение отдавалось не медикаментам, а успокоительным упражнениям, прогулкам и походам в лес.

13

Отец В.Р. Менжинского — Р.И. Менжинский — выпускник Петербургского университета, преподавал историю в Петербургском кадетском корпусе, тайный советник, профессор Римско-духовной академии.

14

Соломон — согласно Библии правитель Израильского царства в период его наивысшего расцвета, его будто Бог наделил невиданной мудростью и терпением.

15

Лев Розенфельд — Л.Б. Каменев (1883–1936) — российский революционер, видный большевик, старейший соратник Ленина, член ЦИК (1917 г.), Председатель Президиума исполкома Моссовета (с 1918 по 1926 г.); осуждён как враг народа и расстрелян в 1936 г., реабилитирован в наше время.

16

Гершен Радомысльский — Г.Е. Зиновьев (1883–1936) — российский революционер, большевик, соратник Ленина, член Политбюро ЦК РКП(б) (с 1921 по 1926 г.), председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов (1917–1926), осуждён как враг народа и расстрелян в 1936 г., реабилитирован в наше время.

17

А.М. Шанин — комиссар госбезопасности 2-го ранга, в органах ВЧК с 1920 г., в 1922 г. — заведующий отделом личного состава Управления делами, расстрелян в 1937 г.

18

Нестор (Печерский, Киевский) — выдающийся сочинитель, историограф, внёсший огромный вклад в развитие славянской культуры, важнейший труд — "Повести временных лет", умер в 1114 г.

19

Г.К. Орджоникидзе (прозвище Серго) (1886–1937) — большевик, участник вооружённого восстания в 1917 г. в Петрограде, член Политбюро ЦК ВКП(б), друг Сталина ещё со времён политической работы в Грузии, впоследствии разошёлся с ним во взглядах на вредительство, пытался препятствовать репрессиям, внезапно скончался в 1937 г. от инфаркта.

20

Коба — одна из первых подпольных кличек Сталина, известная только старым большевикам.

21

Клим — К.Е. Ворошилов (1881–1969) — революционер, большевик, участник Гражданской войны, один из организаторов 1-й Конной армии, первый из пяти маршалов СССР, преданный сторонник Сталина, в 1925–1934 гг. наркомиссар по военным и морским делам СССР, нарком обороны СССР в 1934–1940 гг.

22

Амаяк — А.М. Назаретян (1889–1937) — государственный и партийный деятель, участник революционного движения в России, в своё время вёл партийную работу на Кавказе со Сталиным, был его личным помощником в Грузии; в 1922–1923 гг. — заведующий бюро Секретариата ЦК ВКП(б), затем работал в газете "Правда", арестован в 1937 г. по обвинению в организации покушения на членов Политбюро, расстрелян, посмертно реабилитирован.

23

"Нутрянка" — тюрьма ВЧК — ОГПУ — НКВД — КГБ расположена во внутреннем дворе дома К? 2 на Лубянской площади. Сразу после Октябрьской революции здание дополнили четырьмя этажами, и оно стало шестиэтажным.

24

Цитата из "Евгения Онегина" А. Пушкина, гл. 8.

25

Тора — первая часть Библии, так называемое "Пятикнижие Моисеево" (букв, иврит — учение, закон), в широком смысле, совокупность иудейского традиционного религиозного закона.

26

Чарлз Дарвин, Путешествие вокруг света на корабле "Бигль".

27

"Варшавянка" — песня польского поэта и революционера В. Свенцицкого, написанная им в 1879 г. в сибирской ссылке; автор русского текста Г. Кржижановский, создавший его в 1897 г. в Бутырской тюрьме. Песня получила известность и распространение с 1900 г.

28

3. Гиппиус. Стихотворение "Я (От чужого имени)", 1901 г.

29

Саша Чёрный. Стихотворение "Марии Фёдоровне".

30

Строки того же стихотворения.

31

Мельпомена (древнегреческая мифология) — одна из девяти муз, покровительница сценического искусства.

32

Л.Б. Красин (1870–1925) — российский революционер, руководитель Боевой группы при ЦК РСДРП, член ЦК ВКП(б), умер от паралича сердца в Лондоне, где работал полпредом. Кремирован, урна с прахом помещена в Кремлёвской стене на Красной площади в Москве.

33

Якобинцы (Робеспьер, Марат, Сен-Жюст, Кутон и др.) — наиболее радикально настроенные революционеры в эпоху Французской революции (1793–1794), вожди эпохи террора.

34

Жирондисты (Жан-Пьер Бриссо, Пьер Вернсо, мадам Ролан), дантонисты (Жорж Жан Дантон), эбертисты (Жан-Рене Эбер, Пьер Гаспар Шомет) и феляны (Антуан Барнав, Жан Сальвен Байи) — умеренные революционные группировки и их вожди.

35

Февральская революция (конец февраля — начало марта 1917 г.), начавшаяся всеобщей забастовкой и переросшая в вооружённое восстание, закончилась отречением от престола Николая II, когда власть взяло Временное правительство буржуазии под председательством князя Г. Львова.

36

Особняк М. Кшесинской (1872–1971) — артистки балета Императорского театра, фаворитки царских особ, любовницы цесаревича Николая; в 1921 г. она вышла замуж в эмиграции за Великого князя Андрея, получив титул княгини.

37

А. Блок. Поэма "Двенадцать" (так поэт завершил своё произведение).

38

Положение о чрезвычайных комиссиях, принятое на Всероссийской Конференции Чрезвычайной комиссии от 10.06.1918. (ВЧК-ГПУ, 1989 г., стр. 7-12).

39

Знаменитый адвокат, прославившийся оправдательными делами в царской России и красноречием в судах.

40

Вендетта (итал.) — кровная месть, существовавшая среди некоторой части населения островов Корсика и Сардиния.

41

"Октябрь" — литературная группа писателей-коммунистов, существовавшая в 1922–1925 гг. в Москве. Среди руководителей группы были Г. Лелевич, Артём Весёлый, Юрий Либединский, Дмитрий Фурманов и Леопольд Авербах. "Октябрь" жёстко противостоял группе "Кузница", выступавшей за независимость писателей от коммунистической партии, проводил догматическую и самоуверенную политику в литературе, претендуя на роль единственного защитника истинно коммунистической идеологии.

42

Название внутренней политики Советского государства, проводившейся в 1918–1921 гг. в условиях Гражданской войны. Её характерными чертами были крайняя централизация управления экономикой, национализация всей (и даже мелкой) промышленности, государственная монополия на многие продукты сельского хозяйства, продразвёрстка, запрет частной торговли, свёртывание товарно-денежных отношений, уравнивание в распределении материальных благ, использование армии, милиции, ВЧК в народном хозяйстве.

43

Гордиев узел — согласно греческой легенде сложнейший узел, опутавший ярмо повозки, стоявшей в храме Зевса — Верховного бога. Считалось, что тот, кто сумеет его развязать, станет повелителем всей Азии. Александр Македонский разрешил эту задачу просто: он разрубил узел мечом.

44

В.М. Примаков (1897–1937) — советский военачальник в Гражданскую войну, командир украинского Червонного казачества, комкор (1935 г.), арестован в 1936 г., осуждён и расстрелян в 1937 году, реабилитирован в 1957 г.

45

Г.Л. Пятаков (1890–1937) — активный участник революции и Гражданской войны на Украине, 1-й секретарь ЦК КП(б) Украины, советский партийный, государственный и хозяйственный деятель, арестован и осуждён как "враг народа" и расстрелян в 1937 г., реабилитирован в 1988 г.

46

Острое нарушение мозгового кровообращения, иначе — инсульт.

47

И.Ф. Арманд, урождённая Элизабет Пешё д'Эрбанвилль (1874–1920), француженка, известный деятель российского революционного движения. Оставив семью, увлеклась революцией, в 1904 г. вступила в РСДРП, в 1909 г. встретилась с Лениным, стала его доверенным лицом и по мнению ряда историков его любовницей, в 1919–1920 гг. возглавляла женский отдел в ЦК РКП(б), умерла от холеры в Нальчике, заболев на станции Беслан.

48

П.Д. Мальков (1887–1965) — советский военный деятель, занимавший в годы Октябрьской революции и Гражданской войны должность коменданта Смольного и коменданта Кремля.

49

Сразу после переезда руководителей республики из Петрограда в Москву в марте 1918 г. Ленин, члены Совнаркома, Свердлов и члены ВЦИК были расселены в гостинице "Националь", но вскоре все они переехали в Кремль и заняли квартиры в здании бывшего Сената. В московском отеле "Националь" на ул. Моховой разместили общежитие для чиновников советского правительства, и гостиница была переименована в 1-й Дом Советов, где имелись номера и для временного проживания именитых иностранцев.

50

Советские буржуа — разговорное название предпринимателей в Советской России в период НЭПа (1921–1931) — Новой Экономической Политики, провозглашённой Лениным в борьбе с разрухой на смену политики военного коммунизма.

51

К.Б. Радек (1885–1939) — революционер, журналист, деятель международного социал-демократического и коммунистического движения, советский политический деятель, в 1919–1924 гг. член ЦК РКП(6), секретарь исполкома Коминтерна (1920 г.), сотрудник газет "Правда" и "Известия", сблизился с Лениным после Первой мировой войны, в декабре 1918 г. был в Германии для поддержки немецкой революции (нелегально), арестован в 1919 г. и посажен в Моабитскую тюрьму. Освобождён в 1920 г., с 1923 г. активный сторонник Л. Троцкого, в 1936 г. исключён из ВКП(б), осуждён к 10 годам лишения свободы, убит в тюрьме после судебного процесса.

52

В.М. Чернов (1873–1952) — политический деятель, один из основателей партии социал-революционеров (эсеров) и её основной теоретик, член ЦК ПСР, в 1918 г. после разгона Учредительного собрания участвовал в борьбе с большевистской властью, потом бежал за границу.

53

Посёлок на севере Енисейской губернии, где в 1913 г. Свердлов отбывал ссылку вместе со Сталиным.

54

Камо (партийный псевдоним), С.А. Тер-Петросян (1882–1922) — профессиональный революционер, организатор подпольных типографий, транспорта оружия, политической литературы, денежных экспроприаций для большевиков, неоднократно арестовывался, приговаривался к смерти и совершал побеги, в Берлине спасся от смертной казни, симулировав сумасшествие и нечувствительность к боли. Легендарная личность, погиб при загадочных обстоятельствах — сбит грузовиком в Тифлисе, когда ехал на велосипеде, умер в больнице, не приходя в сознание.

55

В первый период после победы революции коммунистов называли Кожаными по одежде, моду на которую ввёл Я. Свердлов, с ног до головы — от сапог до фуражки — он ходил в коже.

56

Я. Петерс (1886–1938 гг.) — российский революционер, латыш, один из создателей и первый руководитель ВЧК, заместитель Ф. Дзержинского в 1918 году; осуждён и расстрелян в 1938 году, реабилитирован в 1956 году.

57

Речь В. Ленина на открытии VIII съезда РКП(б).

58

С февраля 1922 года ВЧК (Всероссийская Чрезвычайная Комиссия) была преобразована в ГПУ (Главное политическое управление) также под председательством Ф. Дзержинского, который и готовил основополагающие документы. По предложениям В. Ленина — председателя Совнаркома, это преследовало цель сократить карательные функции ведомства по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией, однако вопреки прогнозам их число лишь возросло.

59

Отделение по охране общественной безопасности и порядка, структурное подразделение департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи, ведавшее политическим сыском.

60

Отымалка (воровской жаргон) — кепка с маленьким козырьком.

61

Действительно, в 1922 г. после соответствующего разрешения ЦК РКП(б) такое распоряжение вступило в силу. Прежде всего стоял вопрос о борьбе против влияния в рабочей и крестьянской среде социалистических партий меньшевиков и эсеров. А. Орлов. Тайная история сталинских преступлений. Москва, 1991.

62

Отдельный корпус особого назначения (полицейского) в составе Вооружённых сил Российской империи, политическая полиция, ведущая борьбу с революционными выступлениями.

63

Театр с садом, ресторанами и развлекательными сооружениями, самое популярное место отдыха горожан. Лишь был построен в 1886 г., получив название в честь древних райских садов, сгорел (1898 г.), восстановлен краше прежнего. Окончательно сгорел в советское время (1976 г.) и больше уже не восстанавливался.

64

Орден Святого Георгия учреждён императрицей Екатериной II.

65

Г.А. Атарбеков (1892–1925) — участник борьбы за советскую власть на Кавказе, в 1919 г. — председатель ЧК в г. Астрахани, начальник Особого отдела и председатель трибунала на южном фронте, прославился массовыми расстрелами, в том числе и среди гражданского населения, за что был арестован, доставлен к Дзержинскому, но признан невиновным после вмешательства Ленина, назначен с повышением на новую должность. Погиб в авиационной катастрофе при загадочных обстоятельствах.

66

Кариатида (в архитектуре) — статуя одетой женщины, введённая в употребление древнегреческим зодчеством для поддержки перекрытия, заменявшая собой колонну или пилястру.

67

Исправник — глава полиции в Российской империи, подчинённый губернатору.

68

Е.Д. Кускова (Есипова) (1869–1958) — политический и общественный деятель, активист революционного либерального и масонского движения.

69

С.Н. Прокопович (1871–1955) — российский экономист, политический деятель, участвовал в деятельности либерального "Союза освобождения", был членом Конституционной демократической партии (кадетов), после Февральской революции — министр торговли и промышленности Временного правительства, при советской власти стал противником большевиков и выслан с женой Кусковой Е.Д. за границу.

70

П.Б. Струве (1870–1944) — русский общественный и политический деятель, редактор газет, экономист, публицист, к октябрьскому перевороту отнёсся отрицательно, после покушения на Ленина бежал в Финляндию, а затем в Лондон. В РСФСР был заочно по решению суда приговорён к расстрелу, скрывался в Париже, где и скончался.

71

П.Б. Аксельрод (1850–1928 г.) — российский социал-демократ, народник (в 1870 г.), член марксистской партии "Освобождение труда" (1883–1903), с 1900 г. один из редакторов газет "Искра" и "Заря", впоследствии лидер партии меньшевиков, после октябрьского переворота — в эмиграции, противник советской власти.

72

Г.А. Гершуни (1870–1908) — террорист, один из основателей "боевой организации" партии социал-революционеров, готовил убийство Николая II; тяжело заболев (саркома лёгкого), умер в Париже.

73

Е.Ф. Азеф(1869–1918) — эсер, революционер-провокатор, организовав и успешно проведя ряд терактов, в том числе убийство великого князя Сергея Романова, секретный агент Департамента полиции, выдал полиции множество революционеров, умер в тюрьме Моабит от почечной болезни.

74

С.В. Балмашёв (1881–1902) — российский революционер, родившийся в семье политического ссыльного, народника, учился в Киевском университете, за активное участие в студенческом движении арестовывался, кроме убийства Сипягина планировал с Азефом совершить убийство К.П. Победоносцева — обер-прокурора Святейшего синода, "серого кардинала" правительства Александра III.

75

Крепость Орешек, с 1907 года ставшая каторжной тюрьмой (централом), где содержались многие знаменитые политические заключённые, особенно эсеры и террористы, приговорённые к смерти.

76

Ф.Ф. Раскольников (1882–1939) — советский военный и государственный деятель; в революционном движении с 1910 г. (большевик), в ходе Октябрьской революции принимал участие в подавлении похода генерала Краснова на Петроград, участвовал в боях в Москве, в 1918 г. — комиссар Морского генерального штаба, член Реввоенсовета Восточного флота, с августа 1918 г. — командующий Волжской военной флотилией, с июня 1919 г. — командующий Каспийской флотилией, участвовал в обороне Царицына.

77

А. Пушкин, Воспоминание. Собрание сочинений в 10 томах, том 2.

78

А. Аргунов — руководитель Северного союза социал-революционеров.

79

Девиз партии социал-революционеров (эсеров).

80

В.О. Ключевский (1841–1911) — один из крупнейших российских историков, заслуженный профессор Московского университета, блестящий лектор, в 1905 г. участвовал в Комиссии по пересмотру законов и печати и в совещаниях по проекту учреждения Государственной думы и её полномочий.

81

Н.А. Бердяев (1874–1948) — русский религиозный и политический философ, был семь раз номинирован на Нобелевскую премию по литературе, в 1904 г. примкнул к Союзу освобождения, при советской власти попал в тюрьму за свои взгляды, выслан за границу, в 1946 г. получил советское гражданство, но выехать на родину не успел, умер во Франции.

82

И.А. Ильин (1885–1954) — русский философ, публицист и писатель, сторонник Белого движения и критик коммунистической власти в России, непримиримый борец с коммунизмом, в 1922 г. по приказу Ленина выслан из России на "философском пароходе" вместе с другими 160 видными философами, историками и экономистами, умер в Швейцарии.

83

Коминтерн — международная организация, объединившая коммунистические партии различных стран в 1919–1943 гг. Ленин назвал его союзом рабочих всего мира, стремящихся к советской власти во всех странах. Основан 04.09.1919 по инициативе РКП(б) и Ленина. Карл Радек после Февральской революции в 1917 г. в России стал членом заграничного представительства РСДРП, действовал как связной между руководством социалистических партий других стран, участвовал в подготовке вооружённого восстания и революции в Германии.

84

23.08.1923 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) Радек предложил организовать новое вооружённое восстание в Германии. Сталин высказался скептически, но всё было решено создать комитет для подготовки такого восстания под руководством Радека. В последствии ввиду неблагоприятной политической обстановки восстание было отменено.

85

А. Пушкин. Воспоминание.

86

А. Пушкин. Воспоминание.

87

А бьенте (a bientot — франц.) — до встречи.

88

Допр (воровской жаргон) — тюрьма.

89

Волк (воровской жаргон) — преступник.

90

Волына (воровской жаргон) — пистолет.

91

Собачник (воровской жаргон) — камера для задержанных подозреваемых.

92

Оперативный отдел ГПУ для проведения непосредственной разведки, ликвидации, ареста и обысков, борьбы с бандитизмом.

93

В.И. Невский (Ф.И. Кривобок) (1876–1937) — российский социал-демократ, большевик, советский историк, с 1920 г. работал над книгой по истории партии; заместитель Председателя комиссии по истории Октябрьской революции и РКП(б) при ЦК РКП(б), арестован в 1935 г. во время разгрома Сталиным школы партийных историков, осуждён дважды, последний раз в 1937 г., и расстрелян, реабилитирован в 1955 г.

94

РККА — Рабоче-крестьянская Красная армия, созданная 23 февраля 1918 г.

95

Брегет (Breguet) — марка швейцарских часов, первый часовой магазин автор этих часов Абраам-Луи Бреге открыл в 1775 г. в Париже, где его творения завоевали популярность у французской элиты.

96

Селим III (1789–1807) — султан Османской империи, увлекался светским искусством, поэзией и коллекционированием дорогих диковин.

97

Гарри Гудини (1874–1926) — американский иллюзионист, прославившийся сложными трюками с побегами из тюрем и освобождениями из наручников: в 1903 г. был сброшен с моста в Темзу закованным в кандалы и с 30-килограммовым шаром, но всплыл живым, самоосвобождался из камеры смертников в Бутырской тюрьме в 1908 г. и в Петропавловской крепости.

98

Бусидо, путь воина — кодекс самурая, свод правил, норм поведения истинного воина в бою, в обществе и наедине с собой; воинская философия и мораль, уходящая корнями в глубокую японскую древность, сформировалась в XVI–XVII вв.

99

Якобинцы — самое известное и влиятельное политическое движение революции радикального толка, пропагандирующие насилие в достижении целей; жирондисты — сторонники личной свободы, поклонники демократических методов; "болото" — группа депутатов в Конвенте, характеризующаяся колебаниями, нерешительностью и стремлением уклониться от борьбы.

100

Н. Макиавелли (1469–1527) — итальянский мыслитель, писатель, первый оценил роль и значение политики, обосновал принципы сильного государства, роль и качества лидера, способного политически объединить все соперничающие силы и группировки; изложил свои мысли в труде "Государь".

101

"Манифест Коммунистической партии", изданный в 1848 г., первоначально задумывался К. Марксом как "Учредительный Манифест Международного товарищества рабочих" и заканчивался словами: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"

102

Согласно медицинским документам, состояние здоровья Ленина ухудшилось в начале декабря 1922 г., и он уехал в Горки. Здесь и произошёл второй удар 13 декабря; наступил паралич правой руки и левой ноги.

103

Лёгкая коляска с откидным верхом, позднее — тип легкового автомобиля, имеющий кузов с откидным верхом.

104

Аггравация — преувеличение больным какого-либо симптома или болезненного состояния.

105

Брестский мир — сепаратный мирный договор, подписанный 3 марта 1918 г. в городе Брест-Литовск представителями Советской России и Центральных держав во главе с Германией, обеспечивающий выход России из Первой мировой войны. Ему предшествовали соглашения о перемирии на Восточном фронте и мирная конференция, проходившая в три этапа с 22 декабря 1917 г. Чтобы добиться договора, Ленину пришлось угрожать однопартийцам собственной отставкой.

106

Ю.К. Пилсудский (1867–1935) — польский военный, государственный и политический деятель, первый глава возрождённого Польского государства (с 1918 по 1922 г.), основатель польской армии, маршал. На период правления приходится 6 войн, включая советско-польскую, закончившуюся поражением Красной армии над Варшавой в 1923 г.

107

В.М. Молотов (Скрябин) (1890–1986) — революционер, советский политический, государственный и партийный деятель. Один из высших руководителей ВКП(б) и КПСС с 1921 по 1957 г., член РСДРП с 1906 г., с марта 1921 г. по декабрь 1930 г. — секретарь ЦК ВКП(б), до Сталина (по апрель 1922 года) занимал пост Ответственного секретаря ЦК ВКП(6).

108

А. И. Рыков (1881–1937) — революционер, советский государственный и политический деятель, первый комиссар внутренних дел РСФСР (1917 г.), комиссар продовольствия (с 1917 по 1918 г.), заместитель председателя Совнаркома (с мая 1921 г.), с июля 1925 г. — назначен ещё и председателем ВСНХ СССР, с учётом тяжёлой болезни Ленина фактически руководил правительством до его смерти, после чего назначен 05.02.1924 г. председателем Совнаркома РСФСР и председателем Совнаркома СССР.

109

Ни Ворошилов К.Е., ни Микоян А.И. в те времена членами Политбюро или кандидатами в члены не являлись, и, конечно, не были членами так называемого "узкого состава" Политбюро.

110

Доброе утро, добрый вечер, плохо, плохо, плохо (с немецкого).

111

А. Рыков раскритикован Сталиным в декабре 1930 г., снят с должности председателя Совнаркома за вывоз золота в Америку, хотя фактически не был виновен. Затем он был арестован по делу Бухарина в 1937 г., осуждён к смертной казни и расстрелян 15.03.1938 г. Реабилитирован в 1988 г.

112

С. А. Мессинг (1890–1937) — один из руководителей органов ВЧК-ОГПУ, в 1921–1929 гг. — председатель Петро ЧК-ПП ОГПУ по Ленинградскому округу, 2-й заместитель председателя ОГПУ СССР в 1929–1931 гг., расстрелян в "особом порядке" 02.09.1937 г. на полигоне "Коммунарка", реабилитирован.

113

Так иногда по-свойски Сталин среди своих называл В. Молотова (Ф. Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. М.: Терра, 1991).

114

X. Раковский, Л. Серебряков — наиболее известные представители "левой оппозиции" — условного названия политического течения внутри РКП(б) и ВКП(б) в 1920-е годы. Все впоследствии подвергнуты репрессиям.

115

Байда — большая рыбацкая лодка (разг.).

116

Н.И. Муралов (1887–1937) — российский революционер, советский деятель, участник левой оппозиции, во время Гражданской войны — член военсовета Восточного фронта, в 1921 г. — командующий войсками Московского военного округа, в 1924 г. — войсками Северо-Кавказского военного округа, с 1925 г. — член Центральной контрольной комиссии ВКП(б), как участник левой оппозиции выслан в г. Тару Омской области в 1928 г., арестован в 1936 г., осуждён к смертной казни в 1937 г. Реабилитирован в 1986 г.

117

Н.И. Седова (1882–1962) — вторая жена Л. Троцкого, в 1918–1928 гг. была заведующей отделом по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Наркомпроса.

118

"Вечёрка" — вечерняя охота на птицу (разг.).

Content

Окаянные
Белоусов В.П.

Часть первая ЛУБЯНКА

Часть вторая ДВОЕ В ГОРОДЕ

Часть третья СТЕРВЯТНИК ЖАЖДЕТ ПАДАЛИ

Часть четвёртая НЕ СПЕШИ, ТУДА ЕЩЁ НИКТО НИКОГДА НЕ ОПАЗДЫВАЛ

ПОСЛЕСЛОВИЕ ОТ АВТОРА

Примечания