Геннадий Александрович Смолин

Русский Моцартеум

© Г. А. Смолин, 2019

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2019

Посвящается памяти барона Эдуарда фон Фальц-Фейна (1912–2018), мецената и последнего русского аристократа.

Он благословил проект «Русский Моцартеум» перед своим трагическим уходом.

В Петербурге в домовой церкви Воронцовского дворца отслужили панихиду по барону Фальц-Фейну, погибшему в пожаре.

Книга первая

Берлинский цугцванг

Выражаю большую признательность директору частного Института экологии культуры тропиков известного археолога Джефри Уилкерзона (Веракрус), талантливому кубинскому художнику Омару Годинесу (Гаванна), ведущему секретарю посольства Никарагуа в Москве Альбе Торрес. Фото-мастеру международного класса Валерию Масленникову.

I. Вместо увертюры

Серия книг автора (Геннадия Смолина), собранных в единое целое под общей обложкой «Русский Моцартеум», посвящена одной из самых таинственных страниц истории мировой культуры – причинах болезни и скоропалительной смерти Бога музыки Вольфганга Амадея Моцарта. Мистико-эзотерическое расследование этого скандала века в области культуры, выстроенного на документах, фактах и современных изысканиях, где дни нынешние тесно связаны с днями минувшими, апеллирует к святая святых человека, заставляя его задуматься над главными вопросами бытия. Нонконформизм и свобода духа вместо приспособленчества и подчинения воле сильного, добро и любовь вместо зла и ненависти, бескорыстие и доброжелательность вместо стяжательства и зависти.

В историко-публицистическом расследовании, которое проводит герой книжного сериала Рудольф Смирнов, описываются события, происходившие уже в объединенной Германии (начиная с 1989 года – падения «Берлинской стены».

Сюжет книжного сериала динамично разворачивается по обе стороны Атлантики – в пределах трех европейских государств: России (Москва), Германии (Берлин, Бонн, Мюнхен) и Франции (Париж), а также в США (Квинс, Форт-Лодердейл) и Мексике (Веракрус, Эль-Питаль).

В книге действуют реальные исторические персонажи, но гриф секретности, которым помечены еще некоторые служебные страницы архивов российских спецслужб, проливающих свет на предлагаемые в детективе события, довлеет над теми или иными страницами книги.

Тут и ведущий генерал Штази Маркус Вольф, имя которого было овеяно легендами ещё при его жизни, и высокопоставленный представитель ЦРУ Джонни, в настоящее время предприниматель, пытавшийся склонить экс-руководителя Штази к эмиграции в США. Причём, развитие сюжета начинается с кульминации: правительственный агент Рудольф Смирнов, выехав в Бонн на встречу с партнерами по разведке, обнаруживает двойное убийство наших друзей – известной в ФРГ политической пары: руководителя «зелёных» ФРГ Петры Келли и генерала Бундесвера Герда Бастиана. Они успешно работали на СССР и вдруг были обнаружены мёртвыми в особняке под Бонном, в Танненбуше. Коллективный суицид или замаскированное убийство?…

И наконец, археологические находки в Мезоамерике (Эль-Питаль, Мексика), найденные директором частного Института экологии культуры тропиков известным археологом Джефри Уилкерзоном (Веракрус) и связанных с сенсационным открытием города – самого древнего в Америке из известных племён ацтеков, майя – ольмеков.

Все представленные в «двухкнижии» перипетии, – своеобразный «след» Бога музыки Вольфганга Моцарта, его урок, преподанный нам своей жизнью и смертью, что как лакмусовая бумажка все прошедшие годы отделяло «своих» от «чужих». И такой расклад, не связанный ни с национальными особенностями, страной проживания, религией, языком, имущественным цензом человека, пребудет всегда. Причём, главное – взять ответственность за свою жизнь на себя и поступать так, на что способен любой из нас, а это в свою очередь предопределено каждому свыше. Это диктует нам не только вечная музыка Вольфганга Амадея (возлюбленного Богом) Моцарта, но излучающий путеводный свет пример его жизни и даже смерти.

Автор построил сериал как социально-психологический детектив, В большей части книги, где приводятся малоизвестные и заново осмысленные старые данные, относящиеся к последним месяцам жизни композитора, а также подвергаются анализу действия его реального окружения, стиль строгий и взвешенный. Скрупулезное исследование этих более двух веков сознательно искажаемых действий и мотивов окружения делают честь автору книги, а также его добровольным помощникам в России, Германии и Австрии. Выводы и доказательства, представленные в оригинальном опусе автора так существенны, имеют такие далеко идущие последствия, что я позволю себе дать не только краткий их пересказ, но по ходу дела и свои комментарии к ним.

В книге собраны все документы, касающиеся последней болезни и смерти Моцарта. В первую очередь – показания его семейного врача доктора Николауса Франца Клоссета, которые представлены в виде записок разных лет, так как архив и дневниковые записи, которые он вёл, наблюдая Моцарта в последний год его жизни, не исчезли бесследно. Чудом сохранились лишь несколько листков бумаги, исписанных его почерком. Так вот, по утверждению доктора Клоссета «история болезни» Моцарта вплоть до лета 1791 года была пуста, о чем свидетельствует и его сверхнасыщенная творческая, личная и интимная жизнь. Получившая хождение после смерти композитора легенда о якобы «чистой, спокойной уремии», свойственной ему, должна быть отвергнута уже потому, что он до последних часов находился в полном сознании и сохранял гигантскую работоспособность. За три предсмертных месяца им создано две оперы, две кантаты и концерт для кларнета, не говоря уж о том, что он ездил в Прагу для управления праздничным представлением «Дон Жуана» и премьерой оперы «Милосердие Тита», дирижировал первым спектаклем «Волшебной флейты» в «Виденертеатре» Шиканедера и своим последним сочинением – «Небольшой масонской кантатой на основании храма» (за две недели до смерти! – 18.11.1791 г.). И это больной хронической уремией?! Ведь известно, что они неделями, даже месяцами не способны к работе, а последние дни проводят в бессознательном состоянии. Если и говорить о болезни почек у Моцарта, то острая почечная недостаточность на базе токсико-инфекционного заболевания, что в эпикризе о смерти предлагал написать консультирующий Клоссета доктор Саллаба, главный врач центральной венской больницы, гораздо ближе к истине – «острому токсическому некрозу». И тут, по словам Клоссета, приведённым автором, «меня на минутку попросил уединиться герр Готфрид Ван Свитен. – Каков Ваш вердикт, доктор Клоссет? – Да как Вам сказать, герр барон… Мы с доктором Саллабой расходимся в диагнозе… – Есть мнение, что это острая просовидная лихорадка, – болезнь, всегда сопровождающаяся характерными изменениями кожи, – вдруг резко заявил Ван Свитен. – У вас все эти симптомы налицо. И потому никаких вскрытий тела не производить, эпикризов не писать!» Этим дали понять, что для истории и общественности речь должна идти о заразном заболевании – все указывало на быстрое разложение тела. Такой диагноз во многом развязывал руки, позволяя пренебречь даже сложившимся правилом, по которому погребение усопшего может совершаться «не ранее 48 часов».

Моцарт потерял сознание только за два часа до смерти, наступившей 5 декабря 1791 года около 00 часов 50-ти минут. А в три часа пополудни 6 декабря у входа в Крестовую капеллу собора Св. Стефана, где маэстро был главным органистом, уже шло отпевание его тела. Проводить его в последний путь собрались немногие: доктор Клоссет, Ван Свитен, Сальери, Зюсмайр, органист Альбрехтсбергер, благодарный почившему за протекцию в закреплении за ним места главного органиста собора. И никого из родных и семейства Вебер – ни тёщи, ни вдовы, ни её сестер. Единственной женщиной, пришедшей проститься, была его ученица, жена друга по масонской ложе, Мария Магдалена Хофдемель, прекрасная и в горе утраты (ей мы и обязаны сохранению пряди волос Моцарта, данной ей графом Деймом-Мюллером!). Барон Ван Свитен, оплативший похороны Моцарта по третьему разряду, сообщил собравшимся, что согласно декрету Кайзера Леопольда II от 17.07.1790 г. для воспрепятствования возможному распространению инфекции оставить тело маэстро в специально отведенном месте капеллы до наступления темноты. Сопровождать тело на кладбище Св. Марка запрещено. Погребение совершится в отсутствие каких-либо людей, кроме могильщиков. Такой предстаёт скорбная картина проводов в последний путь величайшего из музыкантов мира Вольфганга Амадея Моцарта. При этом автор замечает, что диагноза «острая просовидная лихорадка» не встречалось ни до, ни после смерти Моцарта.

Страшная кончина того, чье имя было известно многим, усугубленная посмертным вздуванием тела и его быстрым разложением, вызвавшая необходимость спрятать его так, чтобы никто никогда не смог найти и следа его останков, и потому совершенная без свидетелей, породила массу толков. «Предполагают даже, что он отравлен» – вот лейтмотив тогдашних разговоров и писем венцев. Моцарту отказано в элементарном: ни горсти земли не упало на его гроб из рук близких, ни вдовы, ни друзей, ни братьев масонов не было при его погребении, и все это ради того, чтобы заговор против его жизни полностью удался. Пришлось смириться даже с тем, что все это не могло не вызвать нежелательных разговоров среди разных слоев жителей не только Австро-Венгрии, но всей Европы. Главное сделано – Моцарта нет, и он уже не сможет никого смущать своим свободомыслием и поисками справедливости. Неизвестна могила Моцарта, да и трудно сказать – существует ли она вообще. Гроб с телом Моцарта был после отпевания внесен служителями внутрь Крестовой капеллы, а когда он был оттуда вынесен и куда под покровом темноты отбыл, – сия тайна велика есть. Те, кто сумел проделать все это, заинтересованы в сохранении этой тайны на все времена, а силы эти – ох как значительны!

Заговор сильных мира сего, увидевших в Моцарте с его ярким гением, чувством собственного достоинства и нонконформизмом угрозу вечной своей власти, впрочем, как потом в Пушкине и Лермонтове, тоже обреченных на раннюю насильственную смерть, без статистов свершиться не мог. А их, готовых ради сиюминутных привилегий безоговорочно исполнять все приказы, во все времена предостаточно. В книге эти статисты, сыгравшие разную роль в гибели Моцарта, и обрисованы по-разному. Вот – один из самых близко стоящих к маэстро в последние месяцы людей, его ученик и почти что прислужник – Франц Ксавер Зюсмайр. Да-да, тот самый, который завершил его Реквием и по его подсказке написал некоторые, не слишком значимые фрагменты «Милосердия Тита», так как сам Моцарт просто не успевал все сделать в спешно заказанной ему Леопольдом II для коронации в Праге опере. Но ведь Зюсмайр, попросившийся к Моцарту в ученики, прежде был учеником Сальери, все время сохранял к нему добрые чувства и хорошие отношения, а в 1794 году по протекции Сальери был определен капельмейстером Венского оперного театра! Маэстро Сальери даже не требовалось самому подсыпать в чашу Моцарта яд. В последние месяцы был к моцартовскому семейству этот «свинмайр» был так близок, что часто, когда сам композитор был занят (а занят он был постоянно), тот сопровождал на воды в Баден жену Моцарта Констанцию, которая и стала, как считали тогда многие венцы, его любовницей и даже родила от него сына – Франца Ксавера Моцарта.

Плохо, однако, кончают свои дни апологеты и статисты зла. В 1803 году 37-летний Зюсмайр скончался при симптомах, похожих на симптомы Моцарта и был похоронен в общей(!) могиле. Кстати сказать, 1803 год был критичен и для властных недругов Моцарта: в этот год приказали долго жить Зальцбургский архиепископ Иеронимус Коллоредо и Венский архиепископ Кристофоро Мигацци. Сальери умер в психиатрической лечебнице.

Те, кто были убеждены, что, скрыв тело Моцарта, они тем самым сделали невозможными доказательства насильственной смерти, оказались посрамлены. Пришла пора сказать, что утверждение – Вольфганг Амадей Моцарт отравлен сулемой – HgCl_2, доказано. Ещё в 1958 году три немецких врача Иоханнес Дальхов, Дитер Кернер и Гунтер Дуда на основе симптомов болезни Моцарта, главными из которых были депрессия, бледность, обмороки, общий отек, лихорадка, дурной запах, специфический привкус и при этом ясное сознание и способность владеть пером, выдвинули и обосновали версию отравления Моцарта ртутью, которая в первую очередь вызывает нефроз почек. Это удалось установить в результате проведения нейтронноактивационного анализа волос Моцарта, вскоре после смерти сбритых под корень императорским и королевским камергером графом Деймом-Мюллером тогда, когда он делал гипсовый слепок его лица, с которого впоследствии отлил бронзовую посмертную маску.

Нейтронно-активационный анализ волосков из пряди Моцарта был проведен в Государственном научном центре (ГНЦ), и результаты были опубликованы в «Бюллетене по атомной энергии» за август 2007 года.

Ртуть, попадая в организм человека, оседает и в его волосах, а точность метода такова, что проведение исследования возможно даже на одном волоске. Известно, что волосы растут с постоянной скоростью, примерно 0, 35 мм. в день, т. е. за 6 месяцев они вырастают до 9-10 см. Моцарт очень дорожил своими волосами и заботливо за ними ухаживал, так что волоски из пряди, сбритой графом Деймом-Мюллером, были от 9 до 15 см. Методика эксперимента такова. Волосок, запаянный в кварцевую ампулу, бомбардировался в активной зоне реактора для активизации исследуемого вещества (Hg). Далее пронумерованные, начиная от корня, сегменты этого волоска длиной по 5 мм., вновь загруженные в кварцевые ампулы, помещались в ядерный реактор на предмет облучения их нейтронами, после чего измерялась их вторичная эмиссия.

Результаты, полученные для более длинного волоска, где по оси абсцисс отложена его длина, а по оси ординат – содержание ртути в граммах на тонну веса, показали, что в день смерти (0 – по оси абсцисс) концентрация ртути у Моцарта составляла 75 г.! на тонну веса, в то время как среднее содержание ртути в живом организме – 5 мг. на тонну веса (более, чем тысячекратное превышение!). Кроме того, видно, что за последние 6 месяцев Моцарта травили сулемой сериями, перемежаемыми относительным покоем. Первая – с 15.06 по 15.07.1791 г., далее 15.08–07.09.1791 г., 15.11–20.11.1791 г. и, наконец, последняя 28.11-4.12.1791 г. Если сопоставить эти даты с тем, как разные источники описывали состояние Моцарта в последние 6 месяцев, то поражаешься, как через промежуток в два века можно точно проследить всю картину преступления день за днем. Вот так в XXI веке русская наука подтвердила то, о чем в веке XIX во всеуслышание сказал Пушкин. Как говорили древние римляне – Quod erat demonstrandum!(Что и требовалось доказать!). Замечу, что авторами работы, представившей научное доказательство отравления Моцарта, являются к. х. н. Николай Захаров и автор данного опуса (писатель Геннадий Смолин), ранее – физик-атомщик.

Итак, тайное и на сей раз стало явным. Но доколе же мы будем терпеть это тайное, да и явное зло тоже? Ведь страшно не только убийство гения. Страшна посмертная диффамация его имени. «Гуляка праздный» – это еще самое мягкое из того, что до сих пор слышишь и смотришь о Моцарте.

Слушая музыку Моцарта и отмечая ее гармонию и красоту, часто не хотят замечать ее глубины, свободы и света. К постижению его музыки идешь всю жизнь, а ведь ему было только 35, когда его убили. И кроме «покоя и воли», ему всего-то и было надобно – любви окружающих. Так давайте хотя бы на будущее не забывать, что «когда хронопы поют свои любимые песни, они приходят в такое возбуждение, что частенько попадают под грузовики и велосипеды, вываливаются из окон и теряют не только то, что у них в карманах, но и счет дням». И потому стараться еще при жизни окружать их теплом и заботой.

II. Прелюдия в «Берлинер Ансамбль»

Я даже согласна быть пешкой, только бы меня взяли в игру

Л. Кэррол, «Алиса в Зазеркалье»

Назавтра мне предстояло вылететь утром из аэропорта Шёнефельд рейсом «Люфтганзы» до Москвы – я возвращался из загранкомандировки домой, скажем так, на время очередного отпуска. И, как всякий русский интеллигентный человек, решил сделать для себя небольшую «культурную программу». Под занавес. Мне хотелось увезти с собой из объединенной Германии приятное воспоминание. И я пошел в театр Бертольда Брехта на спектакль «Карьера Артуро Уи, которой могло не быть». Как писали газеты, знаменитый столичный театр «BerlinerEnsemble» на Бертольд-Брехт-Платц № 1 стал другим – новым, экспериментаторским, средоточием молодости, дерзости, высокого полета. Например, корреспондент «Ди Цайт» в своей статье утверждал, что спектакль режиссера Хайнера Мюллера «Карьера Артуро Уи» – это окончательное подведение итогов XX века, а журналистка из «Берлинер Цайтунг» утверждала, что роль актера, обучающего Артуро Уи правилам поведения на публике, – в исполнении актрисы Марианны Хоппе, бывшей звезды Третьего рейха, близко знавшей фюрера, а главное – тема ее «мастер-класса», преподанного Артуро Уи, обрела какое-то иное, гротескно-историческое и страшноватое предзнаменование.

Кто-то вошел в ложу и задержался позади меня. Я даже не пошевелился. Человек сел в кресло и искоса посмотрел на меня. Свет со сцены слабо освещал его лицо.

– Тулé, – неожиданно назвал он ключевое слово (с ударением на последний слог) и добавил: – Извините, что помешал вам…

– Не имеет значения, – ответил я. – Через минуту антракт.

– Разрешите мне присесть рядом, герр Риттер, – мягко произнес он в самое ухо. – Меня зовут Виктор.

Я не двинулся с места.

– По-видимому, вы обознались. Я заказал ложу номер семь для себя. Ваша, наверное, номер один. Иногда путают эти цифры.

– Я пришел сюда потому, что здесь удобно побеседовать. Разрешите приступить к делу. Я пришел никем не замеченный, и, если вы согласитесь отодвинуть ваше кресло назад, нас никто не увидит при таком освещении, – тихо произнес Виктор.

– Вы, наверное, ошиблись. Мне придется позвать администратора, – ответил я.

– Ваше поведение понятно, и вы можете апеллировать хоть к самому Бертольду Брехту, – сказал он.

В нашем диалоге прозвучал весь набор требуемого пароля, и я придвинул свое кресло к нему.

– Слушаю вас внимательно…

«Туле» было ключевым словом пароля, произносимым при вступлении в контакт с нашим агентом. Далее шел обмен фразами, в которых для пароля должны были встречаться слова: «Туле», «разрешите», «позвать» и «апеллировать».

Когда в ответ на «позвать» прозвучало последнее слово «апеллировать», то, согласно нашим правилам, я должен был подчиниться и выслушать его. Хотя… хотя я не желал больше никаких контактов, никаких новых заданий.

Мне порядком надоело два года подряд мотаться без отпуска, включая шестимесячное пребывание в Германии; я мечтал только об одном: о возвращении в Россию, а вернее – об отпуске и отдыхе в заветном таиландском Пхукете с моей пассией Соней Шерманн… Но к сожалению, это был связной из Центра. Да еще с амбициозным именем Виктор – значит победитель!..

… Сложная мизансцена закончилась, а с нею и первое действие. Антракт. Вспыхнул свет, который казался особенно ярким после мрака. Раздались громкие аплодисменты.

Я мельком взглянул на связного. В очках в тонкой золотой оправе на простом лице он напоминал то ли заштатного скрипача, то ли заурядного учителя пения, по недоразумению оказавшегося в ложе солидного театра.

Виктор продолжил в неспешной манере:

– Я вылетел из Москвы сегодня утром с приказом тайно связаться с вами. Причем было запрещено встречаться в отеле или в другом людном месте. Мне повезло, вы заказали ложу в театре.

Внимательно слушая связника, я стал рассматривать в ложах осветителей расставленные гротескные фигуры ослов, крокодилов и козлов; потом перевел взгляд на первые ряды партера, где продолжали сидеть несколько актеров с нежно-зелеными головами, напоминающими капустные кочаны.

«Срочностью высшей категории» назвал связной ситуацию, которая заставила его прилететь этим утром из Москвы на встречу со мной. Это был серьезный сигнал.

– Наш агент Хантер убит вчера, – донеслось до моего слуха. – Мы хотим, чтобы вы заняли его место.

Я был ошарашен, поскольку хорошо знал Хантера. Меня словно ударило током. Воротник рубашки стал мокрым от пота, хотя благодаря постоянному тренингу я научился внешне не реагировать в стрессовой ситуации, а спокойно смотреть и слушать. Я не сводил глаз со связного и только чувствовал, как весь обливаюсь потом.

Хантер убит…

Я попросил Виктора рассказать о подробностях, и он ответил:

– Ему даже не дали шанса сопротивляться. Его обнаружили в подсобке салона по продаже икон на Курфюрстендамм. Судя по всему, убийц было двое, один держал его руки, а другой хладнокровно выпустил пулю из пистолета с глушителем.

– Хантер… – сказал я. – Мне приходилось встречаться и сотрудничать с ним по одному делу. В Праге, пару лет назад… – Я приумолк, потом спросил: – Его ведь застрелили прямо в лоб, да?

Связной кивнул.

– Увы, да…

Хантер в Германии был неплохим профессионалом, и он, конечно же, резонно считал, что имеет дело всего лишь с одним противником. Он был уверен в себе и полагал, что выйдет из любой тупиковой ситуации. Ему и в голову не приходило, что кто-то может так грубо и без затей завалить его самого.

– Я предупреждал его. За время моей работы мы потеряли не одного человека, но Хантер считался неуязвимым. Эх, черт побери! Прощай, Хантер…

Мы помолчали, потом я сказал:

– Помнится, он был буквально помешан на собирании монет и наконечников для скифских копий.

Он довел меня до того, что я готов был заставить его проглотить коллекцию монет – золотой десятирублевик за десятирублевиком! С другой стороны, ему нельзя было отказать в смелости, да и щук он спининговал мастерски.

– Мы знаем. – Связной даже не взглянул на меня. – Это вторая причина, по которой в Центре решили, что вы согласитесь нам помочь, хотя это и заставит вас на некоторое время отложить свой отпуск с какой-нибудь сексапильной красоткой.

Я рассмеялся.

– Вашими бы устами, герр Виктор, да мед пить. Есть вещи, которые нельзя откладывать. Должна же быть, черт возьми, у меня личная жизнь. Нынешние особы не из тех, кто умеет ждать или терпеть разлуку, как Пенелопа.

– Теперь к делу, – сухо проговорил Виктор. – С точки зрения постороннего, у вас классически-простая миссия – встретиться с известной политической парой Германии. Встреча назначена в Танненбуше, под Бонном, у Петры Келли, в ее в загородном доме, – пояснил связной, протягивая мне ключ от её особняка. – Нужно будет немедленно войти в контакт с одной из ключевых фигур «зеленого движения» в ФРГ Петрой Келли и ее партнером, генералом бундесвера Гердом Бастианом из движения «Генералы бундесвера за мир». Мы обратились к вам еще и потому, что вы были лично знакомы с этой политпарой Германии по прежней работе, – в сферу вашей компетенции входили совещания, конгрессы, манифестации по ядерной и ракетной тематике. Ну, а по ходу выяснить, кто стоит за убийством нашего агента-нелегала, поскольку на подступах к этой политической паре Хантер столкнулся с численно превосходящими силами. Похоже, что почерк здесь не профессионалов из спецслужб, не мифической «атомной мафии», а серьезной третьей силы…

С этого момента мы перестали говорить о Хантере, словно его никогда и не существовало. Герр Виктор принялся опутывать меня условиями «игры на чужом поле»; правда, я и не сопротивлялся, уже начиная ненавидеть его за тихий и вкрадчивый голос. И даже немного съязвил:

– Похоже, Петре Келли придется здорово попотеть, у нее прямая дорога в большую политику. Мало того, что ей нужно поддерживать свои великолепные шансы еще полгода, но и пестовать имидж генерала Бундесвера Герда Бастиана, как поборника мира, – все в контексте кодекса «зелёных» или, грубо говоря, обвести весь этот бомонд вокруг пальца и въехать в Европарламент на белом коне…

– Генерал Бастиан не такой уж беспомощный, – возразил Виктор. – Ему шестьдесят, но он крепок как железо, и женщины находят его привлекательным. Возглавляя общественную группу «Генералы Бундесвера за мир», своей активной антиядерной борьбой, проводимыми акциями протеста против размещения в ФРГ американских ракет средней дальности он сделал очень много.

Немного помолчав, я подытожил:

– То есть Петра Келли не только продефилирует в евроапартаменты и станет еврофигурой, но и заберет с собой в большую политику генерала Бундесвера?

– Да, герр Риттер, вы, как всегда, правы.

– Я предпочел бы оказаться в передряге с таким генералом бундесвера – гвардейцем старой закалки, пусть даже немощным и беззубым, нежели со своим коллегой, циничной «гендеткой»[1], готовой сдать своих коллег даже дешевле, чем за 33 сребреника, как это сделали Гордиевский, Резун или Калугин.

Связной как будто меня не услышал:

– Ваша миссия, – сказал он, – миротворческая, как у этих, как их… врачей без границ. Кроме стандартных задач вам нужно будет выполнять некие мелочи, может, несвойственные привычной технологии нашего агента-нелегала. И все пойдет само собой.

Посмотрев на него, я подумал, что ослышался.

– Я туго соображаю, герр Виктор. Объясните, пожалуйста.

– Итак, во имя общего дела в Центре порекомендовали упорядочить вашу бурную холостяцкую жизнь – чтобы вы изменили свой семейный статус…

– ?!

– Да, да, не удивляйтесь! – Связной полулёг в кресле, вытянув ноги. – Операция называется «Голубки»… Интрига тут такая. Как бы цинично ни звучало, но вы должны заменить Герда Бастиана. Причем изящно и красиво, как вы это прекрасно умеете делать… Ему уже трудно, пора на покой, он к тому же попал нынешней весной в ДТП…

– В общем, стать профессиональным Ромео? Как это было в случае с Хайдрун Хофер и Хансом Пушке[2]?

– Вы, как всегда, попали в «яблочко». Сеть вокруг Келли создается только с одной целью – для обеспечения безопасности нашего настоящего источника. В общем, операция «прикрытие».

– По шахматной терминологии, это будет всего лишь жертвой пешки?

– Как бы цинично это ни звучало – да!.. Надо с ней поработать, разыграть серьёзные намерения, любовь – в общем, довести объект до кондиции… Если ваша миссия состоится, а главные проекты материализуются согласно нашему расписанию – прекрасно! – терпеливо пояснил связной. – Однако, как вы сами справедливо подметили, некие внешние обстоятельства могут подставить вам, а значит, и нам всем подножку. И нужно быть готовым к разным превратностям судьбы.

– Даже к самому худшему?

– Даже так… Вы получите чёткие и ясные инструкции, – сказал Виктор. – Не вижу причин держать вас в неведении, тем более что этих же инструкций придется придерживаться и вам, если вы вдруг окажетесь в провальной ситуации. – Связной внимательно посмотрел мне прямо в глаза и отчеканил: – Инструкции эти таковы. Ни под каким видом сведения о нашей работе с этой парой и Мишей и все, что связано с ними, не должны высветиться и стать достоянием третьих лиц, то есть наших соперников. Никаких форсмажорных обстоятельств не должно быть! Как достигнуть этого результата – целиком и полностью зависит от возможностей агента-исполнителя. В противном случае, грянут выстрелы – причем все в яблочко, а один, как и положено, контрольный. Все понятно?

Я глубоко вздохнул.

– Да, сударь. Теперь все понятно. Как в том анекдоте про Горького и Сталина.

Связной оживился.

Я озвучил слова вождя с характерным акцентом:

– «Товарищ Горкий, ви написали великолепный роман „Мать“, не могли бы ви создать не менее знаменитый роман „Отэц“?». Максим Горький ответил, заметно окая от волнения: «Да что вы, товарищ Сталин, разве попытаться…» – «Ви подумайте, товарищ Горкий. Попытка – нэ пытка. Правилно я говорю, Лаврентий Павлович?»

– Занятно, занятно, – с долей отстраненности проговорил связной.

Я поинтересовался:

– А если не поверят этой политической паре Келли-Бастиану? Если они не сумеют убедить истеблишмент в том, что действуют искренне, на Благо Германии?

– Тогда будет не просто плохо, а очень плохо. В таком случае у нас есть определенные проработки – вплоть до выхода из игры, до сворачивания контактов и вашей деятельности, герр Риттер, до нулевых оборотов – до точки замерзания.

– У Петры Келли много шансов пройти в Европарламент?

– Я бы сказал, что немало, – терпеливо проговорил связной. – Впереди у нее – стометровка с Триумфальной аркой на финише. И год известен: следующий по счету.

Я сидел, закрыв глаза. Люстра и огни в зале погасли. Действие на сцене развивалось в точном соответствии с пьесой Бертольда Брехта, интерпретированной талантливым драматургом и режиссером Хайнером Мюллером. Связник молчал. Он хорошо понимал, что, когда желаешь убедить кого-либо, нужно делать паузы и давать собеседнику время для размышления.

Заиграла музыка. Музыковеды, проанализировав фонограмму этого спектакля, наверное, сравнили бы услышанное с атональной какофонией. Прямо при нас, здесь, разлагалась классическая гармония, травя ухо и душу диссонансами. И как бы в насмешку над гуманистическим искусством прежних эпох в спектакль то и дело врывались аккорды то Верди, то Шуберта, то Моцарта, убеждая зрителя своей неуместностью.

Я смотрел на сцену, на актера Мартина Вуттке, игравшего Артуро Уи, невольно сравнивая его с прообразом – Адольфом Гитлером: передо мной был кто угодно, но только не homo sapiens. Человека тут не было в помине. И то, что артист выделывал на сцене, попросту не рассказать. То он поскуливал, как собака. Часто дышал, как огромная свинья. Становился на четвереньки и показывал ярко-малиновый язык. И постоянно извлекал из себя странные звукосочетания. То ли это был шариковский сленг, то ли немецкая абракадабра – поди-ка разберись. Он классно висел на лацкане чьего-то пиджака, демонстрируя завидную хватку, или же снайперски плевался. Иногда выставлял локти и колени, и тогда из артиста Вуттке рождалась геометрическая фигура, подозрительно напоминающая свастику. Но постепенно эта диковинная зверюшка, это кафкианское членистоногое превращалось в подобие человека. В узнаваемый типаж с челкой, усиками бланже и ногами в третьей позиции. Происходящая метаморфоза разительно напоминала то, как «вылеплялся» Шариков в булгаковском «Собачьем сердце»…

Связной, должно быть, полагал, что я категорически буду против. И вот он, решив, что пора действовать, выпрямился и ловко положил папку на мои колени.

– Ваш меморандум и прочие ЦУ, – произнес он скороговоркой и впился глазами в происходящее на сцене.

Я шевельнулся, и папка скользнула на пол. Я оставил ее там, где она упала. Там была, очевидно, полезная информация: имена и фамилии, досье, разработки, указания – все, собранное в архиве Центра, полный и исчерпывающий анализ предстоящих моих шпионских действий в следующей серии игр на чужом поле. Сердце теплила лишь одна мысль: они обратились ко мне еще и по той причине, что я знал больше их всех вместе взятых.

– Герр Виктор, если уж я возьмусь за это, то только на своих условиях, – сурово проговорил я.

Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на сцену. Потом наклонился ко мне:

– Что вы имеете в виду, герр Риттер?

– Мои условия таковы: снимите вашу «прослушку» с моих телефонов, уберите прикрытие – чтобы никого и ничего рядом «не стояло». Если я услышу в трубке посторонние помехи, то хочу быть уверенным, что это включилась противная сторона. Если замечу хвост, то буду на сто процентов уверен: это мои коллеги из БФФ[3].

Я умолк.

– Хорошо.

– И никакого прикрытия.

– Ладно.

– Связь как обычно.

– Хорошо.

…А на сцене разыгрывалась самая ударная мизансцена спектакля: Артуро Уи брал «уроки» у заштатного актера в исполнении старейшей актрисы Марианны Хоппе, этой «театральной Рифеншталь», близко знавшей Алоиза Шикльгрубера (Гитлер). И тема «урока» для Артуро Уи обретала теперь зловещий смысл.

Вот Артуро заметался в поисках центра тяжести, вот Артуро лихорадочно перебирает руками, вот Артуро нашел для них самое приличествующее положение, – прикрыв мужское достоинство. Вот, от усердия высунув язык, Артуро прошмыгивает пару раз по сцене на носочках. И наконец, перед нами возникает сам Гитлер. Это Гитлер-материал. В технологическом «процессе», только что показанном актером Мартином Вуттке, на наших глазах из бесформенной протоплазмы воцарился на престоле великий дегуманизированный диктатор XX века.

Он до того велик, что дегуманизированные массы с капустными головами в партере в любой миг готовы идти за ним в бой. И как один умрут за своего фюрера…

Сцена начала заполняться действующими лицами, и музыка Вагнера зазвучала громче.

Я поднял папку с пола. В ней находилась другая – серенькая, поменьше. Это был меморандум, в котором тезисно было начертано мое будущее, мой дальнейший образ жизни. Там только ничего не говорилось о том, каким образом я отдам Богу душу. Это был документ исключительно профессионального порядка…

Итак, теперь я, Рудольф Смирнов, согласно моей легенде-биографии, буду проходить в определенных официальных досье под кодовой кличкой Гансвурст или под именем Ганса Фрайера, агента по недвижимости из Франкфурта-на-Майне. Любой полицейский, заинтересовавшийся моей персоной и достаточно дотошный, чтобы послать отпечатки моих пальцев по линии криминальной полиции, узнал бы, что в определенных кругах во Франкфурте-на-Майне я известен как Гансвурст (Ганс-колбаса), человек с неординарной репутацией, контактирующий с одной из влиятельных группировок, занимающейся антиквариатом. Иными словами, если верить этой биографии, я не слишком идеальный гражданин Германии и даже не патриот страны. И в этом был, как мне казалось, своеобразный оберег. Это даже успокаивало…

И вот конец спектакля, дали занавес. Актеры выходили к рукоплещущей толпе, кланялись, поднимали брошенные из зала цветы.

Я покинул ложу чуть раньше связного.

Связной, спускаясь в пестрой громко говорящей толпе по главной лестнице, не видел меня.

Я стоял, прислонившись к стене, и провожал его взглядом. Поскольку я согласился заменить Хантера, то уже имел план действий (так в голове шахматиста возникает вся картина предстоящей партии еще до того, как он начал разыгрывать гамбит). Я предупредил связного о том, чтобы он передал в Центр, что я буду действовать в одиночку, потому что эту операцию следовало провести быстро, как говорится, по свежим следам. Или развить, в своем роде, блицкриг, или выйти из игры.

Уже у себя в номере я мысленно воспроизводил беседу со связником Виктором, а после горько думал, что завтра надо будет сдать билет на самолет до Москвы…

Читая газету «Ди Цайт», я добрался до рубрики «Котировка валют», отбросил газету в сторону и вспомнил про Соню Шерманн. Говоря по правде, в том московском разговоре со своим шефом Сансанычем про Соню я специально преувеличивал значимость информации о наших с ней планах – я еще тогда предупредил фройляйн, что мои действия носят спорадический характер, поскольку в моей работе все слишком быстро меняется. Однако еще будучи в Москве я допустил ошибку – отправил ей «успокоительную» депешу о том, что все складывается в нашу пользу, она терпела еще полгода. Теперь придется посылать новое письмо с иными словами. А ведь Соня и отдаленно не была похожа на дочь испанского колониста, способную годами дожидаться своего возлюбленного – русского графа Николая Рязанова…

III. «Контора». Вместо отпуска срочное спецзадание

Я бы хотел, чтобы мы имели трех-четырех человек, таких как Рудольф Абель в Москве.

Экс-директор ЦРУ США Аллен Даллес «Искусство разведки»

Мне было назначено время встречи в одной из заштатных гостиниц Москвы, расположенной далеко от Лубянской площади и Кремля. Сюда, если не помешают пробки, можно добраться на машине минут за тридцать. Откровенно говоря, я в этих окрестностях (за ВДНХ) не бывал, не заносила меня сюда нелегкая. Если честно, то люди нашей профессии никогда точно не знают, где могут оказаться на следующий день. Военная дисциплина, круто замешанная на секретности и помноженная на характер нашей работы со спецификой той или иной страны.

Не доезжая до гостиницы пару сотен метров, я бросил взгляд на наручные часы и убедился, что подъезжаю точно по графику, ровно к пятнадцати ноль-ноль. Свой мышиного цвета «Ниссан» я бросил на стоянке среди множества других машин с самыми разнообразными номерными знаками. Если верить моему паспорту, то я законопослушный гражданин России, москвич, технарь, побывавший в горячих точках на Кавказе, в подтверждение чего у меня была припасена подробнейшая и абсолютно вымышленная биография.

Моя настоящая фамилия – Смирнов, Рудольф Смирнов, хотя в определенных официальных досье (перед загранкомандировкой в Берлин) я значился под именем Вольфганга Риттера, немца, проживающего в Берлине на Унтер-ден-Линден, сотрудника компьютерной фирмы «Гандвик». По моим документам значилось, что я занимаюсь поставками комплектующих для компьютеров из Германии в Австрию, Польшу, Венгрию, но в то же время не раскрывался ни род деятельности компании, ни характер моей службы.

На случай возможного сбоя в работе или провала проекта у меня был еще один (резервный) паспорт на имя Владека Функе, русского немца из Казахстана, в настоящее время азюлянта[4], политического беженца, временно проживающего в хайме (общежитии для переселенцев) у сестры Анны. С учетом этих обстоятельств и формировалась легенда-прикрытие «позднего переселенца», или по-немецки «шпэти».

Задание, выпавшее на этот раз, было многоплановым и довольно хлопотным, причем с непредсказуемым исходом.

Маркус Вольф, к которому меня направляли, занимал высокий пост в службе разведки ГДР – «Штази». Он знал меня с давних пор как «обаятельного русского», в общем как сотрудника отдела, курировавшего в советских спецслужбах определенные сферы в Германии. Время от времени я попадал в его поле зрения, когда он приезжал в Москву или в ГДР – в порядке деловых контактов в Восточном Берлине. По правде говоря, у нас было мало общих точек соприкосновения, но в отличие от других коллег моего ранга я знал, что был ему симпатичен. И потому старался вести себя с ним корректно и демократично. И это срабатывало на сто пять процентов. При полном соблюдении рамок и прочих политкорректных штучек, к которым меня обязывало положение младшего по званию, я старался излучать дружеское участие к генералу и быть непринужденным в общении.

– Состав задачи у тебя двуединый: заморский гость Джонни и наш друг Миша-Маркус Вольф, – рассуждал Сансаныч, меряя шагами свой кабинет на втором этаже допотопного зданьица в одном из районов Москвы; где именно – скромно умолчим. – Причем ты для американского коллеги – сотрудник контрразведки БФФ Вольфганг Риттер, а для немецкой стороны – агент ЦРУ; мы об этом постарались загодя… Прежними методами руководить подобными операциями за кордоном уже невозможно – по причинам тебе известным. Нужны в некотором роде импровизации. У нас, в России, сам знаешь, как в том умном изречении: король умер, да здравствует король! Но запомни: сейчас все возможно, и если вдруг случится что-то непредвиденное, тогда останется запасной аэродром – в Берлине. Осядешь в столице у своей сестры. Там у тебя все в норме; легенда простая: приехал посмотреть, как живётся– можется на исторической родине. И окончательно решить Гамлетов вопрос: эмигрировать или нет. Времени хватит, чтобы наладить связи и продлить нужные нам отношения. СССР больше нет, Германия едина. Главное сейчас – дело: нужно реанимировать прерванную работу. А то развели здесь, в России, на свою голову эту интеллигентскую болтовню: многополярный мир, врагов нет – сплошные друзья да единомышленники, безопасность как в Элладе во время Олимпийских игр, идиллия кругом! Понаслушались политических крикунов, а как доходит до дела – в кусты!

– К сожалению, сейчас работать у нас, в России, может быть, на порядок сложнее, нежели за рубежом, – признался я. – Подчас не знаешь, что истинно, а что ложно. Дело даже не в компетентности или профессионализме…

Сансаныч пропустил мимо ушей мои слова и перешел к делу:

– В Германии ты уже бывал и не раз, нравы немцев знаешь, язык твой безупречен. Судя по твоему досье, до нас ты занимался ядерной физикой и пробавлялся журналистикой: писал статьи, репортажи – в солидные немецкие СМИ, не гнушался командировок в горячие точки Средней Азии и на Кавказ. Материал для тебя хорошо знакомый, так что оставалось время для культурных программ и развлечений.

– Да, шеф, но я что-то не припомню, чтобы нам выделялось время на культурные мероприятия. Потом я уже давно понял, что мягкостью и корректностью нынче, как в старые добрые времена, ничего не добьёшься.

– Мне очень жаль наши старые добрые времена, – ответил старый ас и глазом не моргнув. – Но в изменившихся обстоятельствах мы не должны терять лицо. Теперь мы с американцами не враги, а даже партнеры. Будем исходить из этих постулатов. Не можем же мы ставить под угрозу исход операции из-за того, что некие оппозиционные силы пытаются вставить нам палки в колеса.

– Нет, шеф.

– Надеюсь, я не нарушаю никаких твоих личных планов? – ни с того ни с сего брякнул Сансаныч.

– Разумеется, нет, шеф, – сухо ответил я. – В Берлине меня ждет одна сударыня с интригующим именем Соня. Имею я право на личную жизнь?

– Понимаю, – спокойно ответил он. – Та самая фройляйн из финансово-экономических сфер?

– Вы не одобряете моего выбора, шеф? Все-таки она нас здорово выручила в том непростом деле, связанном с Дойче Банком. Главное, что мы в том деле получили фору.

– Против своей воли, – сказал Сансаныч. – Насколько я припоминаю, ей хотелось как раз обратного. Она еще молодая, по мне – совсем девчонка, взбалмошная, ревнивая, неуправляемая и совершенно ненадежная.

Этой тирадой Сансаныч невольно выдал себя. Теперь все встало на свои места. Сансаныч был против моего дальнейшего общения с молодой женщиной, которая в его представлении была для меня неподходящей парой – так некоего отпрыска именитой фамилии засылают учиться в Кембридж, чтобы он выкинул из головы смазливенькую студентку из ГИТИСа. Я попытался унять свое раздражение. Принадлежность к моей профессии не оставляет места для личной жизни.

Я сказал, аккуратно подбирая слова:

– Соня Шерманн из Берлина – наш человек, шеф. Другое дело, она не знает в действительности, какую страну я представляю. Но это вопрос техники… Она видела нас, по крайней мере меня, в деле и знает, что мы не артисты из любительского театра на Бродвее. С ней мне не нужно прикидываться знаменитым писателем Зюскиндом или голливудским киноактером. И ей ни к чему строить из себя скромницу и недотрогу. Я ведь знаю – и она знает, что я знаю. Поэтому даже общаться с ней – одно удовольствие, шеф. Надеюсь, вы не собираетесь предложить мне покончить с ней, с этим адюльтером?

Было ясно как Божий день, что Сансаныч имел в виду именно это, но вопрос в лоб в сочетании с мнимой покорностью немного сбил его с панталыку, на что я и рассчитывал.

– Ты меня обижаешь, ты меня уже обидел, – иронично отозвался он. – Нет, конечно, мы такими операциями не занимаемся. Однако я попросил бы тебя немного отложить рандеву со своей пассией, пока ты не разберешься с нашими профессиональными делами.

– Хорошо, шеф.

– А теперь сходи в кабинет № 225, там получишь необходимые документы, а потом зайдешь ко мне.

Я не собирался комкать дальнейший инструктаж, а потому стал заниматься рутинной работой – обходить разные кабинеты и специалистов, чтобы познакомиться со всеми нюансами. Я побывал у «персональных управленцев», как мы их называли за глаза, получил необходимые бумаги у жизнерадостного и абсолютно бездушного молодого сотрудника. Вернувшись через час, я прошел дополнительный инструктаж у Сансаныча.

Подытоживая сказанное, шеф разоткровенничался:

– Вся эта чехарда в Германии вокруг Михаила нас весьма и весьма беспокоит. – Сансаныч посмотрел на меня. – Твое присутствие там крайне важно и необходимо. Для него и для нас. Сразу по нескольким позициям. Во всяком случае, такое впечатление мы пытаемся создать – усиленно пытаемся. И у него тоже. Ему нужна моральная, нравственная поддержка, что мы и предпринимаем: якобы «защитить» его с помощью ЦРУ. Я понятно выразился?

– Да, шеф, – ответил я. – Вполне ясно, хотя и несколько парадоксально.

– Собственно говоря, именно поэтому мы и подобрали тебя для этой роли. Ты должен сыграть ее лучше, чем все остальные… – Сансаныч приумолк, потом продолжил: – В целом ты и прежде справлялся с такими делами. Я имею в виду Русский Кавказ и республики Средней Азии. Ты был всегда вменяем и, если проявлял довольно убедительные признаки недовольства и даже явного неповиновения, то все в рамках цивильного поведения самодостаточного человека нашего времени…

Я понимающе кивнул.

– … И главное – естественность в поведении с Маркусом. С ним ты делаешь интервью для гамбургской влиятельной газеты «Ди Цайт» или респектабельной «Франкфуртер Альгемайне» – смотря по обстоятельствам…

– Все должно быть естественным? – механически переспросил я. – Согласен, шеф. Знает ли наш большой друг в Берлине о том, что его ждет в рамках проекта германской Фемиды?

– Знает, – заверил меня Сансаныч. – В общих чертах; подробности с нашей стороны он слушать не захочет, что вполне объяснимо. Он отдает себе отчет в том, каких собак ему должны навесить, и ему будет довольно некомфортно. Но недели через две-три всё устаканится. Победа будет наверняка за ним. Теперь о тебе. Разумеется, с ним все согласовано. Он не возражает.

Сансаныч посмотрел на меня и нахмурился:

– Ты же должен иметь в виду следующее. Во-первых, твоя миссия должна выглядеть убедительной. Ты отличный журналист, кроме того, у тебя хобби: ты страстный коллекционер холодного оружия. Не мне тебя учить!..

– А могу я поинтересоваться, для чего все это нужно, шеф, или вы предпочитаете держать меня в неведении?

– Чтобы не упустить там одного человека, – произнес Сансаныч. – Одного американца зовут Джонни, а жену его – Инге. Этому американскому эмиссару нужна агентура Маркуса из списка Управления «А». За пару-тройку листов они будут сулить ему золотые горы: гражданство, полную свободу и, конечно же, особняки, яхты, счета в солидных банках. Вводя в апартаменты Маркуса «засланного казачка» Джонни, облегчаем тому миссию в достижении сверхзадачи. Разумеется, с нашей стороны – доброжелательное партнерство, в некоем роде даже сотрудничество.

– Понятно. Если потребуется культурная программа по объединенному Берлину, то можно оказать такую любезность?

– Ради Бога! Нужна будет поездка в Москву – пусть состоится вояж в столицу. Но имей в виду, до сих пор серьезных ошибок допущено не было. По дипломатическим соображениям в настоящее время мы не проводим операций как за рубежом, так и в определенных районах страны, и в том числе, в Москве и ее окрестностях. Мы не должны прибегать к активным действиям. – Сансаныч поморщился. – Вполне логично для этого смутного для страны времени, но это очень нас связывает. Руки опускаются.

– Вы правы, шеф.

– Когда субъект прибудет наконец из Штатов в Берлин, ты должен встретиться с ним и войти в активную разработку, хорошенько прощупав его, а уж потом направиться прямиком к Маркусу Вольфу и представить его лично, как «нашего хорошего и доброго друга». В общем, все должно быть у нас под контролем.

Я приподнял брови.

– Итак, ошибок не должно быть? Меня учили, что позволить оставить нашего партнера по работе без должного надзора – это достаточно серьезная ошибка.

– Разумеется, – сказал Сансаныч. – Так вот, объект будет в Берлине 20-го числа, то есть через два дня после того, как ты объявишься у Маркуса.

– Какой смысл разыгрывать такую трудоемкую операцию? – неожиданно рубанул я, имея в виду то, что можно не только наломать дров, но и спалить меня как агента.

– Комментарии излишни! – резко парировал шеф и продолжил в обычной манере: – Итак, Джонни – как и ты, – коллекционер оружия. Он опубликовал несколько богато иллюстрированных фолиантов. Запомни: у него своя целенаправленная миссия. Тебе ничего не нужно предпринимать, кроме как играть самого себя – до мозга костей немца, агента из БФФ. Это своеобразный «парадный вариант». Он о тебе, скажем так, уже осведомлен: кто ты и что ты. В общем, ты держишь связь с Центром – прежнее подобие наших деловых отношений. Твоя квартира на Унтер-ден-Линден. Здесь будет задействована твоя «сестра» Валентина, как хозяйка апартаментов. Тут будете встречаться с Мишей-Маркусом Вольфом и Джонни. Оба с супругами. Все под контролем обоих ведомств: закордонного и нашего. Проработан и другой проект на случай ЧП. Ты превращаешься в перемещенное лицо – азюлянта, позднего переселенца Владека Функе из Казахстана – («шпэти»), и ныряешь в общежитие для кандидатов на ПМЖ[5]. Как мне дали понять после контактов с другими отделами по поводу твоей кузины Анны из хайма, она о тебе тоже в курсе и знает только то, что должна знать. Не более того…

– Представляю, шеф, как трудно отыскать в таком хайме Владека Функе.

– Ты прав, оппоненты могут лишь догадываться, что среди «азюлянтов» есть наши люди, – с усмешкой проговорил Сансаныч. – Учитывая наши ограниченные на данный момент возможности, выявить в таком муравейнике хорошо замаскированного агента – все равно что выловить оброненное в море колье.

– Вообще-то мне казалось, что у нас несколько иная специализация, шеф. А что делают все эти шустрые папины детки со Смоленской площади? Они великолепно могут часами говорить ни о чем. Неужто им такое задание не под силу?

Сансаныч поднял глаза.

– У нас тоже есть принципы, есть честь, и мы просто не имеем права смотреть сквозь пальцы, когда кто-то нарушает наши планы, а тем более, когда убивают наших людей. Вот почему я попросил, чтобы эту операцию поручили нам. – Сансаныч криво усмехнулся. – По-видимому, существуют политические соображения, которые делают эту твою миссию в определенных сферах не самой желанной. Ты должен иметь это в виду, Рудольф.

– Да, шеф, – сказал я. – Значит, главная цель состоит в том, чтобы еще раз доказать всем, а главное, нам самим, что мы не сдаем своих друзей, а чужаков просто учим уму-разуму – пусть в следующий раз не зарываются, а лучше смотрят в святцы, на кого они замахнулись мечом.

– Ты все правильно понял, – кивнул Сансаныч и, глянув в окно, добавил: – Как заметил наш большой друг и коллега, друзья не умирают…

Мы оба замолчали. Я тоже уперся взглядом в окно – на хмурое низкое небо, серые здания кругом и пролетающие по шоссе лакированные машины, нервно выскакивающие из одной пробки, чтобы вновь через какие-то пять-десять минут застрять в другой. И подумал, что там люди на улице открыто трудятся на благо государства, встречаются, любят, а после работы идут в театр, в гости другу к другу, просиживают в клубе, не скрываясь от репортеров. И мне на какой-то миг стало до обидного жаль, что нам никогда не суждено жить и работать в таких условиях. Но это была секундная вспышка, как зарница на небе, которая тут же стерлась в памяти.

А вслух я сказал:

– Да, шеф. Значит, мы попытаемся скоординировать действия наших друзей в новых условиях и посмотрим, что из этого получится. А почему вы считаете, что эти другие силы будут спокойно наблюдать за всеми 36 нашими манипуляциями?

– А уж в этом ты их должен убедить, Рудольф, – ответил Сансаныч. – Не забывай: они сами хотят в это поверить. Не так уж часто мы идем в «открытую», ва-банк, когда три живых сотрудника некогда враждебных стран теперь будут трудиться бок о бок, и более того: вы должны потолкаться друг с дружкой, побеседовать про то, про это. Процесс длительный, рассчитанный на годы. Понятно, что там, за океаном, хотели бы знать о бывших врагах побольше. А тут еще эти наши вольнолюбцы без конца твердят, что в свободном демократическом обществе не может быть организаций, подобных нашей; что мы просто отрыжка тоталитарного режима, и о нас, если кто печется, то лишь оппозиция, чтобы свалить на контору все скопом: провалы агентов в резидентурах и вспышки шпиономании. Поэтому «радетели» России мечтают придать огласке списки именно тех агентов, кто искренне помогал нам в период СССР. Так что тебе нужно будет держать ухо не востро, а обоюдоостро. Ты для них, в свою очередь, наживка.

Я кивнул.

Сансаныч выдержал паузу, затем посмотрел мне в глаза и негромко сказал:

– К сожалению, мне пришлось внести коррективы в первоначальный план. Мы получили новые сведения. – Он придвинул к себе лист бумаги и, взяв шариковую ручку, что-то написал. Потом отложил ручку, перевернул бумагу и передал ее через стол мне. – Знаешь, что означает это слово, Рудольф?

Я взглянул на бумагу. На ней печатными буквами было выведено «Соня Шерманн». Я выпрямился и уставился широко открытыми глазами на шефа.

– Загадка за семью печатями.

Сансаныч скомкал лист бумаги и поджег его в пепельнице, подождал, пока он сгорит до конца, и аккуратно растер пепел.

– Дело в том, что возможен любой исход операции. И запасной аэродром тебе не повредит.

– Естественно.

– Это очень большая тайна, – серьезным тоном произнес Сансаныч. – Кто его знает, как пойдут отношения между нами и американцами. И еще: пресловутый византийский фактор. У нас в конторе как с погодой: все может быть…

– Понимаю, – произнес я.

– С другой стороны, пока американцам известно меньше, чем они хотели бы знать.

– Да, шеф, так и должно быть.

– Пока наверху царствует эйфория: все кругом друзья, а враги то ли испарились, то ли перебазировались на другие планеты, преимущество у них резко возросло. – Сансаныч посмотрел на меня так, как смотрит строгий преподаватель на нерадивого ученика. – Знаешь, какого оружия больше всего опасаются англо-саксы?

Я пожал плечами.

– Думаю, это межконтинентальные баллистические ракеты, шеф.

– Вот ты и не прав. У тех же межконтинентальных ядерных ракет есть крупный недостаток – их пускают с установок постоянного базирования, которые может засечь вражеская разведка. И все равно: американцам нужно принять целый комплекс контрмер. Какое же асимметричное оружие имеется у нас, у русских?

– Не возьму в толк, – пожал я плечами и спросил: – Может, наше разгильдяйство или неадекватность?

– Пожалуй, ты угадал, самое опасное для них оружие – наша русская непредсказуемость. Иными словами, то, что они не в состоянии нейтрализовать, поскольку этого не видно. Как-то мне рассказывал один американский умник: «Мы постоянно спотыкаемся о ваш чисто „русский феномен“. Так посмотришь, вы такие же – волосы светлые, глаза голубые, а станешь общаться или, не дай Бог, иметь серьезные дела… Что с вами ни затеешь – ничего не получится. Как будто вы инопланетяне. Вот негры – черные, китайцы – желтые, индейцы – красные, – здесь все ясно как день. А вы – другие! Но встречают-то по одежке, то бишь по облику. Так взяли бы и покрасились, к примеру, в зелёный цвет, чтобы нам сразу понятно было: а! это же русские!..»

– В этом что-то есть, шеф.

– Вот почему противник бессилен и при удобном случае сваливает свои поражения на полях сражений на войну без «цивильных» правил, на безжалостного «генерала Мороза», я уж молчу про «штабели» трупов на тех же Зееловских высотах под Берлином, которыми маршал Жуков якобы «вымостил» себе Победу и еt cetera! – Сансаныч замолчал, потом встал и, подойдя к окну, долго высматривал там что-то.

Вернувшись на свое место, он сел. Сложив вместе кончики пальцев, уставился на свои руки.

– Мы не знаем, – сказал он, – планов нашего верховного руководства и, скажем так, нашей внутренней оппозиции. Не знаем, насколько они готовы рисковать: подставляться самим или подставлять нас.

– Понятно. – Я задумчиво сдвинул брови. – Могут подстроить любую помеху или каверзу?

– Вот именно, – кивнул Сансаныч.

Эти московские штучки с подковерными интригами не по мне.

– Подробности нас сейчас не интересуют, как и то, будут ли они действовать нагло, как традиционные янки, или пойдут на мягкий «демократический» вариант. Я имею в виду Мишу-Маркуса. Сам знаешь, его могут заставить выложить все, что ему известно. Современные психологические методы и психотропные средства развяжут язык кому угодно. Вот этого нельзя допустить ни в коем случае. Вот почему нам – а конкретно тебе! – нужно прибегнуть к своеобразной игре, навязанной американцами. Я верю в Вольфа больше, чем в святость Папы Римского. Если нам повезет и наш тандем сыграет как надо и по навязанным нами нотам, тогда наши шансы на успех стремительно возрастут. Но мы должны быть первыми в любом случае.

IV. Страсти и хобби

Et cetera…[6]

И вот я в Берлине. Вольфганг Риттер собственной персоной. По прилету в аэропорт Шёнефельд я добрался до Берлина и позвонил из «автомата» Маркусу. Трубку сняла Андреа, его жена, и передала мужу, что с ним хотел бы поговорить один знакомый. Мы с Маркусом соприкасались по работе нечасто, он сразу узнал меня по голосу.

– О-о! Это вы! – воскликнул Вольф, для которого тембр моего голоса был своеобразным паролем: он утверждал, что меня нельзя спутать ни с кем.

Я представился журналистом из солидной гамбургской газеты «Ди Цайт» и попросил назначить дату для интервью. Мы договорились о рабочей встрече в отеле, где я остановился, – в трехзвездночном «Waldhaus Muehlenbeck»[7], с ненавязчивым движением транспорта, быстрой досягаемостью центра Берлина и сравнительно дешевой платой.

– Может, завтра и приступим к делу? – предложил он.

Как признался во время встречи сам Вольф, журналисты нынешней осенью осаждали его своими просьбами о встречах; интервью он давал почти непрерывно, а домашний телефон на даче звонил постоянно. Это было время череды политических процессов против него, затеянных немецкой Фемидой.

Для Маркуса я был воплощением настоящего русского мужчины, как он неоднократно признавался мне.

С ним я был, как всегда, корректным, поскольку к этому обязывало его видное положение в бывшей системе спецслужб в ГДР, да и его почти что «княжеская» родословная. Сразу создавалась непринужденная атмосфера, в которой возникали искренность и доверие.

– Две тысячи лет назад из тебя получился бы классный христианский миссионер, – подшучивал в таких случаях шеф.

… Мы встретились с Маркусом Вольфом так, как будто расстались вчера. Мне не нужно было начинать с официального представления, да у нас и не было для этого времени. Поэтому я без промедления включился в разработку интервью. Первая часть касалась моего коллеги из Москвы, который в прошлом отвечал за контакты с Маркусом (после его ухода образовался вакуум). Потом были оценки и анализ ситуации после распада ГДР и главное – беспомощность ее тогдашнего руководства предпринять что-либо кардинальное. По ходу беседы я делал краткие заметки. Записанные на диктофон вопросы и ответы для будущих публикаций не заняли много времени. У меня была хорошо отработана система ведения диалогов, на каждую ситуацию – свой наводящий вопрос. С журналистской сноровкой я старался раскрутить собеседника как можно быстрее – за час-полтора, и во время вояжей в лесную резиденцию экс-генерала под Берлином более не допекал его.

Разумеется, я предупредил Маркуса Вольфа о новом американском «друге» из Квинса (район Нью-Йорка)по имени Джонни. И рассказал о том, что наше руководство считает, что ему обязательно нужно встретиться и по возможности наладить приятельские отношения. Но нужно было обставить это событие обоснованной легендой. Для Джонни я – сотрудник БФФ, а официально, под именем Вольфганга Риттера, немца, проживающего в Берлине на Унтер-ден-Линден, занимаюсь вопросами бизнеса в компьютерной фирме «Гандвик».

– У вас, герр Вольф, не должно быть никаких сомнений, – заверил я коллегу. – Джонни – человек честный и заслуживающий доверия. Гражданин США. Он успешный и состоятельный бизнесмен. В общем, с моей стороны вам вручены верительные грамоты, а в остальном вы, как человек самостоятельный, можете согласиться на взаимодействие или… или послать этого янки на три известные в русском алфавите буквы.

Вольф пожал плечами, что означало: ладно, приводи, а там разберемся…

Я несколько раз приезжал к нему в загородный дом и полюбил этот пятачок бранденбургской земли. Недалеко от резиденции Маркуса раскинулось небольшое озеро, которое в любое время суток выглядело всегда необыкновенно. Причем независимо от сезона или времени суток, будь то осенний вечер, когда лучи предзакатного солнца ласкали душу без остатка своей умиротворенностью, или же разгар летней ночи, когда зеркальные блики и серебряная дорожка от громадной полной луны томила сердце какой-то вселенской грустью…

Согласно разработанной еще в Москве операции, мы встретились с Джонни «случайно» в небольшом берлинском ресторанчике недалеко от Европейского центра, и наша с американцем обоюдная страсть к коллекционированию оружия – холодного и огнестрельного – послужила прологом к неформальным дружеским отношениям. И это не было дежурной фразой…

Помнится, еще мальчиком я интересовался оружием. Я родился в Москве. Наш дом стоял напротив Политехнического музея. Мы со сверстниками лазили где попало. По крышам добирались с ребятами аж до Кремля. Охранники, конечно же, гонялись за нами, но только пугали, а так щадили нашу мальчишескую страсть к приключениям. По каким только чердакам и подвалам нас не носила нелегкая! И чего только мы не находили в кромешной темноте каменных казематов!.. Помнится, я отыскал наган с пятью неизрасходованными патронами. Отмочил оружие в керосине, протер, и потом мы брали его с собой, когда собирались в стайку и шли на улицу. Сколько было гордости, храбрости и понта – словами не пересказать. Но взрослые обнаружили этот пистолет. Мать отнесла его в милицию. Наше мальчишеское горе было неизбывно. С тех пор я остался фанатом оружия. Через мои руки прошли трофейные финские ножи, морские кортики, сухопутные кинжалы и даже кривая персидская сабля – ятаган… Любовь к холодному и огнестрельному оружию, моя страсть к охоте – все это, конечно же, сдружило меня с американцем.

Естественно, мы живые люди, и у меня был период, когда я был стопроцентно убежден в якобы существующих опасностях для подлунного мира, исходящих от сионизма и масонства. После падения СССР и вынужденного «самостроительства» я перечитал много литературы, находившейся под запретом, набрался уму-разуму и стал в своем роде «просвещенным» патриотом. А впоследствии, во время наших экспресс-встреч с одним из знакомых Джонни, который входил в одну из масонских лож, я получил возможность продолжительно общаться с ним, задавая прямые вопросы и получая такие же искренние ответы. Не обнаружив ничего криминального, я стал спокойнее относиться к «вольным каменщикам».

При моем участии состоялось первое рандеву Маркуса с Джонни. И уже одно то, что американец оказался в Берлине со своей женой Инге, располагало к доверительным отношениям, было своеобразным гарантом неформальных отношений. Причем супруги Маркуса и Джонни напоминали родных сестер, хотя жена Джонни – Инге – была шведкой, а Андреа – немкой.

«Немецко-американскую» встречу пришлось организовать в «моей» квартире на Унтер-ден-Линден.

Когда гости прибыли с женами в мои апартаменты, их ожидал богатый стол с немецко-русской кухней. Моя «сестра» Валентина сдирижировала наш междусобойчик на светском уровне. Она постаралась на совесть и приготовила все с большим вкусом. Нужно было видеть, какой Валентина организовала стол! Описать невозможно – скажу лишь, что там было все: царское жаркое, котлеты по-киевски, холодец с хреном, расстегаи; рыбные, сырные и мясные платы; мясной и рыбный гриль готовился на глазах у гостей. И пирамиды фруктов, фруктовый коктейль с «кишмишным» виноградом и роскошный выбор напитков.

Первый этап знакомства прошел обычно, без сложностей. Джонни вызывал искреннюю симпатию. Он был точной копией героя-янки, коих мы насмотрелись в голливудских фильмах. От облика американца веяло не только породистостью, но и открытостью, искренностью; его темные волосы, слегка тронутые сединой, придавали ему своеобразный шарм англо-сакса, правда, штатовского розлива.

Джонни довольно хорошо говорил по-немецки, но с английским выговором и совершенно игнорируя падежи. Разговор начался с обычных, ничего не значащих слов, реплик, традиционных шуток и острот. Разумеется, Вульф сразу же стал объектом пристального внимания Джонни. Он удивительно тонко вел с Вольфом и его женой беседу, внимательно посматривая на Маркуса и по очереди задавая вопросы ему, мне, Андреа. Правда, к середине застолья мы перешли к политике – злободневной теме: как Вольфы справляются с бесконечными нападками злобной части общественности и враждебно настроенных к ним СМИ. Разговор стал даже излишне политизированным. Джонни с американской непосредственностью начал расспрашивать Вольфа об общественно-политической ситуации после объединения немецких земель, о возможных перспективах немцев обеих Германий и взаимоотношениях «осси» и «весси»…

…Джонни не раз акцентировал свои монологи важным, по его мнению, понятием в жизни любого человека и гражданина – наличием личной свободы и искренней дружбы между людьми в государстве. Повторы этого тезиса несколько приелись, но в поведении и манерах американца не было ни спеси, ни высокомерия – того, что довольно часто бывает у успешных янки.

Джонни говорил без самодовольства о своих делах, которым он, по его словам, был обязан исключительно своей свободе. Еще будучи на службе в американской армии, расквартированной в Германии, Джонни начал с коллекционирования холодного оружия различных видов, которое нацисты оставили в больших количествах. Вместо того, чтобы, как и другие военнослужащие, довольствоваться отдельными экземплярами военных трофеев и предаваться соблазнительным развлечениям времен оккупации, американец превратил свое хобби в прибыльное дело. Скоро его знания о холодном и прочем оружии Третьего рейха, которое досталось от различных нацистских организаций и подразделений вермахта в Золингене, помогли предприимчивому янки основать процветающий бизнес. Кроме того, Джонни обладал не только талантом коллекционера, прилежанием и основательностью чиновника, но и интуицией, или нюхом, успешного бизнесмена.

Позже он подарил Маркусу Вольфу свою книгу «Die Dolche und die blanke Waffe in Hitlers Deutschland»[8]. Это была серьезная работа о кинжалах, клинках и саблях времен нацизма, чем я тоже интересовался, но в более скромных масштабах. Разумеется, он снабдил книгу дарственной надписью и фразой, приписываемой Наполеону, в которой великий полководец утверждал, что в мире есть только два действенных инструмента: меч и дух, «правда, на протяжении всей исторической перспективы дух всегда побеждал меч».

– Носить бесполезный в современном бою меч было бы слишком архаично и обременительно, – говорил Джонни. – Конечно же, по боевым возможностям кинжал не намного лучше большого кухонного ножа, но обладание кинжалом побуждает человека к осознанию себя воином, а примитивный кухонный нож к этому не располагает. Кинжал, нож, штык-нож, траншейный нож – все это оказалось вполне приемлемым реквизитом и украшением в годы Второй мировой войны.

По словам Джонни, использование девизов и гравирование их на кинжалах восходит, скорее всего, к славным рыцарско-тевтонским временам. На кинжалах штурмовика, эсэсовца или подразделений СС и СА, имеющих одинаковую форму, значились девизы: у СА – «Alles fur Deutschland»[9], у войск СС – «Meine Ehre heiBt Treue»[10]; у RAD[11] – «Mehr sein als scheinen»[12], «Arbeit adelt»[13]; у подразделений гитлерюгенда – «Blut und Ehre»[14]. Кроме того, были кинжалы нацистского Красного Креста или же национал-социалистического летного корпуса (NSFK). Мне показался любопытным, в своем роде, штык-нож с основанием рукояти в форме головы орла. Сабля использовалась как парадное и наградное оружие у офицеров. А сам ритуал вручения офицеру вермахта холодного оружия – сабли, кинжала или подарочного меча с длиной лезвия 70 сантиметров – проводился в торжественной обстановке и в классической форме оккультных наук.

– Что касается пистолетов, то они не получили в Третьем рейхе знакового статуса, – рассказывал Джонни. – Но некоторое движение в сторону их символизации имело место – было принято ношение партийными руководителями именного огнестрельного оружия…

Интерес Джонни к продолжению контактов с видным деятелем разведки ГДР сохранялся постоянно и был продолжен в разных формах. При этом первоначально у американца превалировали любопытство и страсть коллекционера. Его интересовало буквально все: от офицерской «гэдээровской» формы, морских и сухопутных кортиков до чудесных клинков с Русского Кавказа и богатой коллекции охотничьих ружей из России. Чисто по-американски Джонни, не церемонясь, называл цену некоторым понравившимся экземплярам из экспозиции, имеющейся у Вольфа.

Удивлял его типично американский интерес к главным фигурам нацистского режима и всему, что было связано с историей Третьего рейха, начиная от Рудольфа Гесса (нацистской фигуры № 3), заместителя фюрера, этого alter ego[15] Гитлера, улетевшего на «Мессершмитте BF-110» 10 мая 1941 года в Великобританию с некоей секретной «мирной миссией».

Джонни даже встречался и разговаривал с последним британским комендантом крепости Шпандау, а тот с подробностями очевидца событий рассказал о бесславном конце заключенного номер один (Рудольфа Гесса или, может быть, его двойника), кончина которого 17 августа 1987 года более походила на убийство, чем на суицид. Комендант поведал ему также об Альберте Шпеере, личном архитекторе Гитлера, сподвижнике фюрера, единственном, кто признал в Нюрнберге свою вину в преступных деяниях нацистского режима, и отсидевшего 20-летний срок в тюрьме (янки сумел приобрести его мемуары «Внутри Третьего рейха» с дарственной надписью).

Мне тогда показалось, что повышенный интерес американца к материальным реквизитам немецкой истории эпохи Гитлера волей-неволей ставит того же Маркуса Вольфа в некий ряд с этими одиозными фигурами, но сам Маркус с иронией относился к этой страсти американца. Он с едким сарказмом рассказал мне, как однажды поехал с Джонни осматривать остатки помпезного охотничьего угодья и замка рейхсмаршала Германа Геринга в Каринхалле. Американец, следуя своей глубинной страсти коллекционера, ползал среди развалин некогда шикарного дворца рейхсмаршала с бассейном, вода которого подогревалась круглые сутки, забирался в подвалы и вытаскивал из остатков руин смятые кружки, пуговицы, монеты и другие реликвии. А позже Джонни уговорил Маркуса посетить поместье и шале Адольфа Гитлера «Бергхоф», которое находилось в высокогорном районе Оберзальцберг в Юго-Восточной Баварии. Подъем на «Бергхоф» был чрезвычайно крутым, дорога петляла поворотами. Но с высоты горный ландшафт пленял сразу же и навсегда. Очаровательные горы, поросшие лесом, озеро Кёнигсзее казались волшебной картинкой. Вот уже полвека «Горный приют» Гитлера, переоборудованный рациональными янки в отель «Дженерал Уокер», используется армией США – ее солдатами и офицерами «для накопления сил» за счет лыжных гонок, санных переходов, игр в гольф и пинг-понг. Здесь американские солдаты приходили в себя от стрессов после операций в Ираке, Кувейте и Югославии. Высокогорную ставку фюрера ежегодно посещают до 300 тысяч туристов.

Джонни был приятно удивлен, когда заметил, что среди туристов подавляющее число – его соотечественники. И здесь американец остался верен себе: он излазил все вдоль и поперек и даже обнаружил на стене бункера незакрашенную неонацистскую надпись: «Führer lebt in unseren Herzen!»[16]

Правда, этот почти что наивный интерес Джонни к персонажам истории, а в особенности к предметам и свидетельствам прошлого, был традиционно американским: шовинистический дух янки также волновали и пленяли достопамятные времена Римской империи, Египта эпохи фараонов, Шумерской цивилизации, их руины и постройки, скульптуры и атрибуты того времени. Создавалось впечатление, что американцы, имея 200-летнюю историю своего государства, лихорадочно примеряли имперскую тогу величия к США в обозримой хронологии цивилизаций мира…

Джонни, как уже говорилось, окунувшись с головой в мир коллекционеров оружия и торговцев военным имуществом, сумел стать довольно-таки состоятельным человеком. Было любопытно наблюдать, как американец увлекался каким-нибудь предметом, реликвией или объектом и как профессионально оценивал его. Все это происходило как бы между прочим, походя. Причем о цене или оплате он говорил просто, без всяких комплексов. Вероятно, этот небрежный образ действий и естественное дружелюбие были причинами, способствовавшими, среди прочего, деловым успехам янки.

Надо отдать должное персоне Джонни как подвижнику и хранителю памяти о погибших ратниках; причем его равным образом интересовали солдаты и офицеры по обе стороны баррикад, отдавшие свои жизни на поле брани. Например, когда он приезжал в Москву, его интересовало все: оружие, обмундирование, а также захоронения или кладбища павших в боях немецких или русских военнослужащих. Джонни установил контакт с общественными российскими объединениями, которые на подвижнических началах следили за захоронениями немецких солдат, разбросанными по России. Он внёс пожертвования на эти цели и сам собрал найденные опознавательные жетоны эксгумированных погибших вермахта. Если жетоны были целы, то есть распознаваемы, это значило, что родственникам не было известно место захоронения. В Германии Джонни связался с немецкой организацией по уходу за могилами погибших, чтобы через нее оповестить еще живущих родственников. Сколько благодарных людей молились за Джонни, желали ему только хорошее, пели ему Осанну!

V. «Ich will Helm!»[17]

Магда Геббельс: «Своего мужа я, конечно, люблю, но мое чувство к Гитлеру сильнее, за него готова отдать жизнь…»

Лени Рифеншталь, «Мемуары»

Несколько позже Вольф показал мне дом, который купили Джонни и Инге вместе с участком – в тесном соседстве с летней резиденцией моих немецких коллег и друзей. Дом вскоре был перестроен по вкусу рационального янки. Джонни привез из США целый вагон американского хозяйственного оборудования и постепенно заполнил подсобные помещения своими бесчисленными приобретениями – самыми разными военными аксессуарами (радиотехникой, оружием, амуницией и другими предметами, которыми пользуются в армии и на флоте).

Из Америки Джонни регулярно присылал Маркусу письма, одно из которых Вольф показал мне.

«Я хочу выразить тебе благодарность за время, энергию и усилия, которые вы оба, ты и Андреа, употребили для того, чтобы сделать наше пребывание в Берлине таким приятным. Это было действительно нечто особенное, для нас стало большим счастьем иметь таких сердечных друзей, которые, не считаясь со временем, познакомили нас с частью достойного уважения немецкого образа жизни. Без твоего личного и особого внимания нам никогда не удалось бы увидеть и одной десятой того, что перед нами открылось.

Я надеюсь, что смогу принять вас как своих гостей и дорогих друзей в моем доме в Квинсе. Мне доставило бы большое удовольствие не только показать вам наш чудесный город Нью-Йорк, но и прекрасно провести вместе время в дружеской обстановке. Будем надеяться, что ваши проблемы вскоре останутся позади, а в твоей жизни вскоре настанут лучшие времена. Рядом с нами есть два сокровища, ведущих нас через бури и трудности, которые мы порой сами создаем себе.

Наши жены – это самое лучшее, что у нас есть. Без них мы бы просто пропали.

Если я чем-то могу помочь тебе, звони мне как другу. Я воспринимаю дружбу, наряду со свободой, как важнейший фактор жизни. Я нашел цитату, о которой говорил тебе. Это из Роберта Бёрнса, и звучат слова поэта так: „Я думаю, ведь это чудесно, что мы будем братьями. Братья не должны любить друг друга. Братья должны знать друг друга и заботиться друг о друге. В этом все дело“.

Еще раз большое спасибо за все, а больше всего – за сердечную дружбу.

Твой Джонни, Квинс, США».

Эта странная, скорее психологическая поддержка Джонни в непростых обстоятельствах, выпавших на долю Маркуса и его жены, казалась мистически-загадочной. В общем, моё сердце и сердце американца бились в унисон: мы переживали за судьбу нашего коллеги и друга Маркуса Вольфа, желали, чтобы у него все сложилось хорошо.

Это смутное время, которое корректнее всего назвать переворотом, изменило нашу жизнь. Во всяком случае, я знал, что пройдут годы, и я буду с благодарностью вспоминать бурные обстоятельства тех месяцев, потому что мне пришлось играть своеобразную роль коренника в этой тройке русского, немца и американца (правда, для янки я был контрразведчиком из БФФ). Хотя последующее наше общение было мимолетным и мы более уже не встречались втроем, я продолжал ощущать себя членом своеобразного экипажа, который мчался вперед, как русская птица-тройка…

В то время мы узнали много такого о судьбах и внутренней жизни каждого из нас, что в естественных условиях прошло бы незамеченным.

… Как-то, рассказывая о тяге Джонни ко всему тому, что было связано с Третьим Рейхом, Маркус Вольф поведал мне удивительную историю о своем отце Фридрихе Вольфе, происшедшую накануне Первой мировой войны… признался, что поражался умению Вольфа-старшего создавать необыкновенные эссе о животных. Он мог часами слушать такие сказки и рассказы о животных, как «Рождественский гусь Августа» или его очаровательные истории о дельфинах, которые Фридрих Вольф рассказывал юному Маркусу и его брату. Поэтому отец Маркуса с удовольствием посмотрел в синематографе (а было это в 1912 году в Берлине) немой ролик Дуровых «Животные могут творить чудеса!» Вольф-старший был полностью покорен русскими дрессировщиками. Главный сюжет кинокартины раскручивался на вокзале, роли пассажиров играли разные зверушки. Впервые кинематограф показал знаменитую дуровскую железную дорогу, где кассир-обезьяна продает билеты, начальник станции – гусь – перед отправлением поезда звонит в колокол, носильщики-хорьки помогают везти багаж пассажиров. На платформе разворачивалось настоящее мелодраматическое действо: «рубаха-парень» фокстерьер Пик не успевает на поезд, в котором напыщенный сен-бернар Лорд увозит на «собачью ривьеру» свою племянницу, аристократку-болонку Мими…

Прошло какое-то время, и Фридрих Вольф оказался зрителем антрепризы русского циркача Анатолия Дурова. Представление состоялось в берлинском цирке «Зимний сад»[18].

В одном дуровском эпизоде, на первый взгляд безобидном и простецком, получилось нечто знаковое, символическое, предопределяющее грядущий триумф и трагедию нацистской Германии…

Поначалу арену заполнили наездники под руководством знаменитого русского итальянца Вильямса Труцци, этакого «рыцаря цирка». Артисты демонстрировали сложные аллюры на лошадях. Сердца берлинцев, конечно же, ликовали от такого великолепного зрелища. Ну а когда артист с завязанными глазами, мчась галопом, не останавливаясь, доставал с арены карту из различных колод по желанию зрителей, публика просто ревела от восторга.

…И вот на манеже Анатолий Дуров, один из патриархов русской сатирической клоунады. Коверный вынес бутафорский шлем, чрезвычайно напоминающий тот, что венчал голову кайзера Германии Вильгельма. Следом на арену выбежала свинья, эдакая сытая розовобокая хавронья. За ней – Дуров с шамбаньером в руке.

– Дорогая свинья, подойди ко мне[19], – в манере балагура по-немецки произнес Дуров.

В ответ – молчание.

– Случилось что-нибудь?[20] – обескураженно поинтересовался Анатолий Дуров. – Ты больна?[21]

Хавронья все в той же каменной позе.

– Ты хочешь кушать?[22] – терялся в догадках Дуров.

Вновь томительная пауза.

Клоун театрально пожал плечами и, прогулявшись по арене, как будто размышляя о дальнейших действиях, наконец, приблизился к свинье.

– Ладно, тогда я спрошу мадам с глазу на глаз[23], -проговорил Дуров и наклонился к уху хавроньи для доверительной беседы.

Он сделал вид, словно перешептывается с животным, затем выпрямился. И торжествующе обвел взглядом ряды кресел.

Между тем чушка поддала рылом шлем, как будто захотела напялить его себе на морду, и громко хрюкнула.

– Эта свинья заявила мне: «Я хочу шлем!»[24] – громыхнул Анатолий Леонидович в отличной манере декламатора на немецком, да так, что под сводами цирка Wintergarten отозвалось трансформировавшимся эхом:

«Я – Вильгельм!!!»

Алекс Вульф пояснил этот эпизод:

– Надо заметить, что для уха германского бюргера тут прозвучал зловещий каламбур. Во-первых, хавронья действием дала понять, что желает водрузить на свою голову кайзеровкий шлем; ну а во-вторых, прозвучавшим по-немецки «Ich will Helm!», был продемонстрирован полный абсурд для немецкого уха, будто «русская свинья» заявила: дескать, я, чушка, и есть ваш кайзер Вильгельм!

… После такой репризы либерально-демократический запал Фридриха Вольфа сработал, конечно же, на полные обороты, и он взорвался искренним и безудержным хохотом. Его активно поддержали молодые люди, настроенные либерально-демократически: кто топал ногами, кто бешено рукоплескал.

Но вскоре эмоциональный всплеск социал-демократов утонул в гнетущем молчании берлинцев. У добропорядочных бюргеров, любящих всякую власть, а кайзеровскую в особенности, восторги антимонархистов и левых социалистов вызвали не то чтобы неодобрение, а даже клокочущий протест.

Только теперь Вольф-старший заметил полный укоризны взгляд пожилого бюргера, который не замедлил высказать крайнее недовольство «провокационным» номером русского клоуна:

– Может быть, молодой человек, среди вас, нигилистов, считалось хорошим тоном высмеивать кайзеровский двор, но для нас, патриотов Германии, – это просто нонсенс, невоспитанность и даже цинизм. – Двор Гогенцоллернов был и остается превыше всего!..

По словам Маркуса Вольфа, у русского дрессировщика после скандальной репризы были серьезные неприятности с немецкой Фемидой. Власти Берлина решили преподать «пересмешнику» жесткий урок. На следующий день Анатолия Дурова арестовали и препроводили в тюрьму; он провел в заключении полмесяца. Только благодаря блестящей защите известного адвоката-коммуниста Карла Либкнехта Анатолия Дурова освободили из-под стражи, а после выплаты большого денежного штрафа он покинул пределы Германии.

Фридрих Вольф не придал тогда особого значения этой реплике зрителя-соседа, в которой сквозила болезненная реакция и даже нетерпимость. Зловещий смысл нотации в цирке Wintergarten проявился значительно позднее. Довольно скоро многие, можно сказать, на своей шкуре познали, что глава немецкого государства – кайзер Вильгельм, а господствующие классы in Deutschland – юнкерство и буржуазия. А прочувствовали все эти подробности сначала в Первой мировой войне 1914 года, а затем и после «пивного путча» в 1923-м и далее вплоть до 1945 года.

Прологом к нацистской катастрофе была война 1914 года. Тогда в панике бежали из немецких пределов те же русские, кто так или иначе не вписывался в стандарты кайзеровской Германии.

Ну, а утвердившийся на германских землях Третий Рейх поставил все точки над i. Преследовали точно бешеных собак: высылали за границу, сажали в тюрьмы или просто убивали, – не только за инакомыслие, но и по расовой принадлежности, за то, что не немцы. Глумились над всеми без разбора: женщинами, детьми, стариками. И все это на той же германской земле, в том же культурном Берлине, где еще недавно педантичные бюргеры мыли брусчатку улиц водой с мылом…

Маркус Вольф довольно сурово прокомментировал историю, рассказанную его отцом:

– Адольф Гитлер появился уже на подготовленной и удобренной почве, где до него успели вырасти деревья с ядовитыми плодами. Фюреру оставалось лишь слегка потрясти их, чтобы этот страшный урожай просыпался бомбами и снарядами на страны Европы, Азии, Африки…

А о творчестве отца он высказался несколько парадоксально:

– Кто-то из великих сказал: сочинитель тогда состоится как писатель с именем, когда создаст роман от лица женщины и напишет рассказ про собаку или лошадь. Примеры: «Мадам Бовари» и «Холстомер». У отца есть и то и другое. Значит, мой отец состоялся как писатель.

– Недаром нацисты жгли его книги, – добавил некстати я…

Маркус считал меня дисциплинированным и результативным офицером, который не уходил от конфликтов с вышестоящими начальниками. Он даже сравнивал меня с Джонни – но тот по своей природе был игроком и неустанно искал приключения на свою голову; многие из его прошлых авантюр, если бы о них стало известно руководству страны, могли стоить ему карьеры.

Правда, в чем-то, характеризуя меня, Маркус был, несомненно, прав, хотя и преувеличивал мои образцовые качества. Например, в том, что я из-за моей независимости и свободолюбия отказывался от предлагаемых повышений по службе. Откровенно говоря, меня не влекли ни карьера, ни чиновничьи кресла в конторе. Но в одном он был прав: менталитет у меня был все-таки русского человека. Честно признаться, в своих политических оценках я не скрывал от Маркуса и американцев, что не одобряю президента Горбачёва и его политику развала СССР и ГДР. В остальном я был верен своей стране, презирал предательство и предателей. По-своему я ценил одиночество, особенно на природе, и собирался провести остаток жизни где-нибудь в милом сердцу Подмосковье, хотя и был горожанином до мозга костей, а точнее – коренным москвичом.

… Маркусу из-за ограничений Федерального суда Германии и близких сроков судебных заседаний было запрещено покидать свое место жительства в районе Берлин-Митте или лесную резиденцию в окрестностях столицы. Поэтому, как я говорил, гидом у того же Джонни и его супруги приходилось быть мне. Я с удовольствием организовывал вояжи американцев по столице, но без Вольфа, а они, в свою очередь, с неподдельным интересом знакомились с новыми гранями берлинской жизни объединенной Германии.

Джонни, благодаря моим старым связям и знакомым, удалось установить новые деловые отношения, которые он в последующем сумел успешно развить. Как коллекционера его интересовало многое, предметы, ставшие объектами его деловой активности, он, поторговавшись, покупал. Пожимал плечами и простодушно признавался:

– Ничего не поделаешь! Это мой бизнес…

Джонни и Инге как могли поддерживали Маркуса и Андреа Вольфов. Особенно это пригодилось в критические дни первого процесса против генерала «Штази». Работал своеобразный тандем: Инге– Андреа. Американская подруга присылала эмоциональные депеши, искренний текст которых творил чудеса.

Ингебора сообщала в одной милой открытке:

«Я могу только надеяться, что эти ужасные недели быстро пройдут и к Маркусу отнесутся справедливо. Я искренне верю в справедливое решение по его делу, поскольку весь мир следит за этим. Меня больше беспокоит ваше здоровье, эта разорванная семейная жизнь и новые сердечные страдания. Однако я знаю, что ты сильная и у тебя невозможно отнять веру в лучшее. Направь свой гнев против тех, кто нападает на тебя и кто причиняет тебе зло. Думай только обо всех хороших людях, с которыми ты познакомилась в жизни, о цветах, о деревьях, о море, солнце, луне и о нас. Ингебора. Квинс, США».

Был свой шарм во встречах «без галстуков». Когда жены Маркуса и Джонни отправлялись по делам в Берлин, американец без предварительной договоренности заходил к Вольфу и они за бокалом красного вина философствовали о жизни, политике, истории. Царившая в их отношениях гармония помогала Вольфу настроиться на будущие судебные бои «без правил», в которых он не собирался выкидывать белый флаг поражения.

Джонни заболел идеей фикс: в центре Берлина, рядом с бывшим КПП «Чекпойнт Чарли» он вознамерился создать Музей шпионажа. И постоянно был в поиске, доставая предметы, реликвии и прочие вещдоки для будущей экспозиции. Когда в Лондоне проходил аукцион, где можно было приобрести предметы из имущества, оставшегося в наследство от знаменитого Кима Филби, американец летал в Великобританию. Для будущего Музея шпионажа Джонни удалось приобрести некоторые личные вещи и фотографии суперагента СССР с надписью, сделанной рукой вдовы Филби. На фотографиях можно увидеть и Вольфа рядом с этим всемирно известным человеком. Джонни говорил об англичанине с уважением, в отличие от его соотечественников, считающих Кима Филби примитивным предателем.

– У Филби была идея, а не бизнес, – не уставал повторять он, закоренелый бизнесмен. – А «идейность», как и душа, не продается…

Более того, Джонни, будучи на родине, в США, предпринимал шаги в поддержку Маркуса Вольфа, которые не совсем отвечали интересам его бизнеса и даже могли породить дополнительные трудности его гешефта. Это не было просто свидетельством человеческой симпатии. Американец видел в Маркусе, и во мне, и в тех, с кем он и мы работали по разные стороны баррикад в разведке, прежде всего глубоко убежденных солдат холодной войны, которая канула в Лету. Джонни как мог поддерживал чету Вольфов в их стоическом противостоянии с германской Фемидой, прекрасно понимая, что тот же Миша, даже находясь под угрозой заключения, осознает свою историческую ответственность перед «Штази» и коллегами, а потому прилагал усилия для прекращения преследования «ратников невидимого фронта».

… Маркус в шутку назвал неистребимое стремление янки к коллекционированию и создание Музея шпионажа «миссией Джонни», намекая на распоряжение Гитлера в 1939 году создать в австрийском городе Линце грандиозный музей – уникальное собрание произведений искусства – картин, антиквариата, оружия, – сокровищ из всех покоренных Германией стран. Эта акция была закодирована как «Миссия Линца» и возглавлялась известным искусствоведом и знатоком старого итальянского и нидерландского искусства профессором Гансом Поссэ…

Для того же Музея шпионажа Джонни взялся делать видеофильм об Маркусе Вольфе. С помощью киносъемочной группы из США он приступил к работе с Маркусом, которого настраивал на доверительные беседы обо всем, что могло бы «заинтересовать его внуков», – кстати, неплохой технический прием. Так возник ролик, хранящийся у Вольфа, который я смог просмотреть: в течение многих часов Джонни безжалостно интервьюировал Маркуса. В отличие от остальных документалистов-«киношников» Джонни удалось своим американским наивным любопытством и сдержанным участием в беседах вытянуть из Вольфа самые блистательные и откровенные повествования о «секретной» жизни руководителей «Штази». Для американца Маркус казался живым свидетелем событий и знаменательной фигурой эпохи «холодной войны». А непосредственное прикосновение к реальным скрижалям истории будоражило кровь американца большими дозами адреналина.

Надо отдать должное: Вольф провел свои сессии на высоте, в этих продолжительных беседах с Джонни ему удалось не только донести собственную позицию, но и взгляды исторических персоналий, а главное – мотивы действий разведчиков по обе стороны баррикад: НАТО и Варшавского пакта.

Сложно было сформулировать такое понятие, как доверие в разведке и как его завоевывать. Время, профессиональный опыт – вот реальные козыри, или ключи, к этим важным проблемам. И все же интуиция в службе разведки – главное качество в профессии разведчика. Нередко возникали вопросы, когда речь шла о надежности контакта. Тогда я спрашивал: представь себе – война и ты получаешь задание пойти в разведку за линию фронта. Пойдешь с этим человеком? Даже когда речь шла об офицерах высокого ранга из центрального аппарата, я ставил перед собой этот классический вопрос. И не всегда положительно оценивал испытуемого.

Конечно, я не мог быть уверенным в том, что все досконально знаю о деятельности Джонни на службе своей страны. Из его рассказов я понял, что наш американский друг был не так уж далек от спецслужб США, поскольку многие рискованные сделки с оружием без благословения ЦРУ были попросту невозможны. Во время рассказов о своих трудностях с правосудием наш янки мимоходом упомянул имя скандально-известного подполковника Нортона, который своими масштабными сделками с оружием привлек внимание мировой прессы. Из снисходительных замечаний о бюрократах, которые есть во всех административных аппаратах и на Востоке, и на Западе, можно было догадаться, что у него были малоприятные конфликты. Но Джонни не детализировал событий, о которых упоминал.

Естественно, Джонни ожидал таких же недомолвок и от Маркуса Вольфа и что тот поостережется раскрывать бывшему противнику государственные тайны времен своей работы в спецслужбах ГДР. Дружба и взаимное доверие, возникшие у Маркуса и Джонни за то недолгое, но бурное время их знакомства, строились на сугубо личной основе, весьма далекой от их прежней деятельности. Глядя на их взаимоотношения, я почему-то был уверен, что Джонни никогда не предаст Маркуса, не подставит его и не бросит в беде. Это было традиционное поведение бывших классических противников…

VI. Это было убийство

Cui bono?[25]

Превратившись в Ганса Фрайера, агента по недвижимости из Франкфурта-на-Майне, я приступил к следующей операции «Голубки», где многое, а в особенности прецедент с гибелью нашего агента Хантера, было непонятным…

С Келли и Бастианом я познакомился еще в прошлые свои командировки в Зальцбург на международный «Урановый конгресс». Затем мы мимолетно встречались в Берлине на конференции «Жертвы облучения», причем жили недалеко друг от друга, в комфортабельном отеле Кемпински. Погода в столице стояла тогда на редкость солнечная и теплая. Герд и Петра смотрелись очаровательно, были в хорошей форме. Келли была в ударе, дважды выступала с докладами, давала интервью по ТВ, виделась с друзьями и подругами по движению «зеленых».

Перед нашей новой встречей я созвонился с Келли, мы обменялись обычными фразами. Петра пригласила меня к себе в гости, в Танненбуш под Бонном, в свой шикарный особняк. Причем предупредила, что днем она с Гердом бывают в отъезде, а вечером и ночью – на месте. И чтобы я не церемонился и приезжал в любое удобное для меня время. Если я их не застану, то соседка Розмари Лоттерс, дружившая с Келли и Бастианом и жившая рядом, поможет мне попасть в особняк. Но последняя фраза ее была сказана для вида, поскольку она знала, что у меня есть ключи, а войти в особняк я могу самостоятельно в любой момент.

До боннского турне у меня было время, чтобы внести кое-какие коррективы в планы по предстоящему мероприятию за мир «Акции благоразумия». Западные и восточные «зеленые» должны были идти под общим флагом. На сей раз мне повезло: координатор гринписовцев Теодор Бэр тогда был в Берлине, и мы с ним повстречались в их штаб-квартире в здании на Тулпенфельд. Если руководитель союза «зеленых» Бэр торопил проведение акции, то генерал Бастиан, наоборот, – постоянно притормаживал, и мероприятие откладывалось на более поздний срок. Из-за разногласий во взглядах. На меня была возложена дополнительная миссия консолидатора и катализатора событий.

С генералом Гердом Бастианом мы договорились о том, что нужные мне списки и бумаги я заберу у них в Танненбуше – где-нибудь через пару недель. Документы будут лежать в небольшой картонной коробке из-под ножного насоса для надувного матраца, за первым рядом книг на стеллаже, рядом с подборкой журналов «Нейшнл Джиогрэфик» за нынешний год…

В Бонн я приехал довольно поздно и, взяв напрокат неброский «фольксваген», отправился в небольшое предместье бывшей столицы ФРГ Танненбуш. Дорогу я знал по прежним приездам в гости к этой очаровательной «политической паре Германии», как их частенько называли в прессе…

Отшумел первый месяц осени, заканчивалась первая декада октября. Но здесь, на западе Германии, было еще по-летнему тепло. Правда, погода портилась, стал накрапывать мелкий дождь, но стрекот придорожных кузнечиков, залетавших через приоткрытое окно, создавал иллюзию летнего благоденствия…

Поскольку я уже не раз бывал у Келли, профессиональная осторожность подсказала мне поставить свой «фольксваген» метров за двести от ее особняка на Свинемюндерштрассе и в таком ракурсе, чтобы машина не вызывала каких-либо подозрений. А сам пешком направился к апартаментам Келли.

Дом Петры со стороны казался неприступной крепостью. На всех окнах и дверях висели предупредительные тексты: «Просьба не открывать. Оглушительная сигнализация». Кроме того, еще этой весной Петра заказала провести дополнительную проводку в саду – световую сигнализацию на манер ограничительного барьера. Тогдашняя мнительность и всякие там страхи были господствующими моментами в ее насыщенной событиями общественно-политической жизни. И как оказалось, не напрасно…

Когда я подошел в 10 часов вечера к ее особняку, в нем не светился ни один огонек, и его громада, погруженная в полную темноту, казалось, всей своей махиной растворилась в ночи.

Машинально взглянув на почтовый ящик, я обратил внимание, что он был полон корреспонденции – признак того, что хозяева с неделю как отсутствуют. Хотя почту могла забирать и соседка, присматривающая за особняком.

Поскольку Петра не держала сторожевой собаки, я смело выдвинулся вперед и скоро убедился: предупредительная сигнализация была отключена. Значит, дома кто-то был.

Вначале я колебался: как же поступить дальше? Я зримо чувствовал, что за стенами коттеджа кто-то есть – хозяева или их гости, но реальные люди.

Дернул за ручку дверь – заперто.

«Странно! Более чем странно! – машинально подумал я. – И время детское. Петра вообще ложится спать под утро, где-то в 4–5 часов».

Озабоченный догадками, я обошел дом, взобрался на террасу, толкнул дверь – та была незаперта.

Я вошел, прислушиваясь к тишине. Ни шороха, ни звука. Прикрыл за собой дверь. Об отпечатках я не беспокоился, поскольку сразу же надел на руки перчатки. В перчатках я поневоле ощутил себя закоренелым преступником.

Воздух был спертый и тяжелый, как будто что-то испортилось или сгнило. Не было смысла осматривать комнаты в поисках «жучков» и прочих подслушивающих устройств. Сансаныч предупредил, что они здесь есть, да и телефон почти наверняка прослушивался. Если оппозиция (в Центре) и впрямь проявляла активный интерес к этой политической паре Германии, то я, как слишком лояльный к своей стране оперативник, должен был бы убедить противную сторону, что тот имеет дело с подлинником, а не с подсадной уткой.

Я и не помышлял о том, чтобы намеренно выводить из строя их электронику. Напротив, я надеялся, что все оборудование функционирует как подобает, поскольку мои обязанности заключались в том, чтобы придать еще большую достоверность той роли, которую играла эта политическая пара в общественной жизни Германии.

Хорошо, что я предусмотрительно прихватил небольшой фонарик, который приходится постоянно брать с собой в загран– и иные путешествия. Мало ли что – погас свет, нужно тихо пройти, не включая светильники или люстры. И тут фонарик – в самый раз.

Я уже бывал в этом доме и поэтому неплохо ориентировался в здешних апартаментах. Быстро прошел в переднюю. Затем пересек жилую комнату, подошел к роялю Петры и, минуя открытый камин, направился по лестнице наверх, в небольшой рабочий кабинет. На полпути остановился.

Господи, что это!.. Тонкий лучик моего фонаря высветил на ступеньках неожиданную картину. Валялись замшевые мужские перчатки со знакомыми инициалами «Г. Б.», а выше – разбросаны в беспорядке книги. А далее я увидел тело генерала Бастиана, распластавшееся на лестничной площадке…

Картина была ужасная: пуля была выпущена ему в лоб, а потому кровью было залито все кругом.

На небольшом столике в маленькой рабочей комнатке генерала я обнаружил записку Петры Келли своему спутнику, которую она написала, вероятно, перед тем, как лечь спать. Поскольку Герд вставал рано, он мог с успехом выполнить часть ее поручений. Я скользнул глазами по тексту:

«Мой Гердик!

1) Пожалуйста (только пораньше), закажи цветы для фрау Домберг в Бонне и для моей бабушки Бирле (2 букета). Не забудь: у моей бабушки день рождения (одну шаль ценой от 50 дойчмарок). Но шаль должна быть там раньше всего. И еще. Насчет билетов: не забудь заказать, Герд. Привет!

Твоя Петра крепко обнимает тебя в честь 87-летнего дня рождения моей бабушки Бирле.

Божьего благословения тебе.

2) Еще раз напоминаю: билеты на поезд!

3) Где находится Заксенхауз?

4) Завтра до?. (если время терпит до 10.30, то разбуди меня в 10.00).

P. S.: Я люблю тебя!!!»

Я вспомнил, что генерал еще на конференции говорил, что собирается с Петрой посетить бывший концлагерь Заксенхауз. Я мимолетно встречался с ними в Берлине на конгрессе, где мы договорились о нашем рандеву под Бонном.

И я представил Герда Бастиана, как он, обычно довольно рано встающий, занимался утром в доме Келли – тем же, что и в апартаментах отеля Кемпински: расклеивал жёлтые или зелёные листочки с короткими приписками о том, что нужно сделать, – своеобразные «заметки на память».

Скорее всего, распорядок утра следующего дня был зеркально похож на все предыдущие. Бастиан поднялся, как всегда, первым. На улице моросил дождь. Голова у него немного побаливала: давление. Он заварил кофе на маленькой кухне, правда, сесть здесь было негде, так как все стулья и стол были завалены бумагами Петры (это ее любимое рабочее место).

Попозже он спустился сюда, на первый этаж. Это было хлопотно, поскольку после тяжелой травмы в ДТП в марте этого года он передвигался с помощью костылей.

Герд старательно вычеркивал каждую позицию из списка Петры, чтобы все было готово к тому моменту, когда она проснется. Букет цветов для ее бабушки-именинницы будет лежать на журнальном столике. Нужно заказать билеты на поездку в Заксенхауз.

Картина становилась для меня более-менее понятной. Сегодня на календаре 8 октября. А неделю назад, после обеда, они должны были отправиться в направлении Кёльна, чтобы побывать в бывшем концлагере и возложить там цветы, а вечером вернуться к себе, под Бонн.

Я скользнул лучом по листам бумаги рядом с портативной печатной машинкой UNIS, изготовленной в Сараево. Это личное письмо Герда в Мюнхен своей супруге Лотте, на которой он был женат 47 лет и с которой «ни за какие драгоценности мира не собирался разводиться».

«Любимая моя женушка!» – начал он неторопливое письмо и разразился на целых полторы странички вполне семейной болтовней, грозясь приехать в Мюнхен перед ее отпуском 4 октября этого года («из-за нелепого страха, заразившего тебя», – признавался Г. Б.). Далее генерал подробно рассказывал о прожитом им последнем дне форума «Конгресс жертв облучения», встречах и дискуссиях, оказавшихся на редкость интересными.

Как он признавался супруге: «… Я повстречался со многими хорошими друзьями по общей долголетней антиядерной борьбе, и все вышло как нельзя лучше. Точно так же, как и на конгрессе в Зальцбурге – на международном „Урановом форуме“. Правда, мы с Петрой должны были озвучить одну сенсационную новость, но передумали, решив оставить это на наши отечественные СМИ, тем более что у нас уже имелась договоренность о публикации в одном уважаемом журнале. Но… промолчу до поры, до времени…»

Я вспомнил одну «сенсационную новость», которую хотела озвучить эта политическая пара. И стал читать дальше… Вот пошли строчки уже в другой тональности, касающиеся повторного посещения печально знаменитого концлагеря, которое генерал планировал совершить с Келли:

«… Я уже бывал здесь и чувствую себя безумно плохо в этих местах (Заксенхауз), где каждый листок, каждый стебелек травы еще проникнуты болью людей, которая терзала их тела и души и разлита наверняка здесь на каждой пяди, повсюду. Как-то мне попались юные неонацисты, своими выходками оскверняющие память жертв гитлеровского режима».

Далее Герд Бастиан сообщил жене о том, что деньги придется снять со счета в банке для ее предстоящего отпуска. В заключение депеши Г. Бастиан передавал привет дочери: «… Так много случилось за один лишь день, как будто вся жизнь пролетела перед глазами. А посему адресую вам девиз: долгих лет жизни и много-много сердечных пожеланий. Обнимаю вас с Эвой, ваш Герд Бастиан».

Письмо так и осталось не отправленным. Тут же я нашел факс-сообщение со строчкой текста: «Пожалуйста, позвони мне. Срочно. Теодор Бэр».

Если разговор 1 октября с руководителем «зелёных» состоялся, то, вероятнее всего, он был последним в его жизни. Я был в курсе событий. Скорее всего, речь шла об общей акции западных и восточных движений за мир, которая постоянно откладывалась. В успехе по реализации проекта «Бэра – Бастиана» – по утверждению обоих – отсутствовала идентичность взглядов. Если Бэр торопил: «Акция благоразумия должна быть ускорена!», тогда как Бастиан намеренно затягивал время, занудливо поясняя: «Ну, куда вы все спешите?»

Здесь лежали два письма от Петры Келли, среди которых одно для Кена Эмерсона из газеты «Нью-Йорк Ньюсдэй», где она предваряла текст генерала к публикации такими словами:

«Напечатать к завершению моей политической деятельности на поприще „зеленых“, текст подготовлен моим другом и патроном Гердом Бастианом».

В другом ее послании были коррективы к ее автобиографии и такие рекомендации:

«Заменить 9 и 10 страницы. Срочно! Вечером, в четверг, вам позвонят из бюро». (Петра Келли имела в виду, что вечером 1 октября из бюро «зелёных» ее вызовут и она завершит все дела с автобиографией по телефону.)

… Петра постоянно мечтала об одном: выспаться всласть. Придет время, считала Келли, и она, истощенная своими бесконечными делами, уляжется на двое-трое суток, а потом встанет, оденется в домашнюю одежду и весь вечер будет смотреть развлекательные программы по телевидению…

Я заглянул в лист, заправленный в машинку. Это была депеша мюнхенскому адвокату Хартмуту Вэхтлеру. Вверху справа он впечатал дату: 1.10.199… года. Здесь речь шла об интересах лучшей подруги П. Келли – Элеоноре Хайнц, у которой получился досадный инцидент с её шефом, а помочь ей теперь мог только адвокат.

В начале десятой строки письмо внезапно обрывалось следующими словами: «Мы должны…»

«Хох! – шепотом воскликнул я. – Так вот когда его настигла роковая пуля. Где же пистолет?»

Я пошарил лучом фонарика по ступенькам, где распласталось тело генерала, и обнаружил орудие убийства – двухзарядный, верхнего и нижнего боя пистолет «дерринджер» 41-го калибра, за которым прочно закрепилось ироничное название «оружие для идиотов»… Внимательно осмотрев отстрелявшийся пистолет, я положил его на прежнее место.

Понимая, что это не дурной сон, а трагическая явь и жуткие находки еще впереди, я крадучись спустился по ступенькам вниз и направился в спальную комнату. Здесь выпрямился и, переведя дыхание, стал внимательно исследовать дальше – все, что попадалось на моем пути…

Подтвердилось самое худшее. Не пощадили и Келли. Она лежала ничком на кровати – по всей видимости, встретив пулю во сне. Скорее всего, убийцы выжидали, пока Петра, истощенная своими бесконечными делами, уснет как убитая.

Ее контактные линзы, как и прежде, покоились на чистеньком ночном столике в специальном сосуде, рядом – кольцо и часы. А внизу, у кровати, остался раскрытым конспект с ее последней лекцией «Письма Гёте к госпоже фон Штайн»…

Тяжелый запах гниения я уже не ощущал, мое обоняние притупилось.

Итак, трагедия произошла более недели назад, скорее всего ночью – с 30 сентября на 1 октября…

Мне сразу же нарисовалась возможная картина случившегося. Пистолет генерала они извлекли из книжного шкафа, тот находился на первом этаже, рядом со спальней. Для антуража часть вещей и книг разбросали по ступенькам, ведущим в небольшой рабочий кабинет генерала. А пустить в ход оружие было делом техники… Пока одни наемники расправлялись с Петрой, другие уже «работали» с Гердом Бастианом. Они убили его после того, как с Келли было покончено. Добили второй пулей из его же пистолета выстрелом в голову. Причем заставили держать руки на лбу, чтобы на них осталась пороховая гарь.

Вероятно, он пытался оказать сопротивление… Но что мог сделать старый человек, да еще на костылях, против профессиональных убийц?

Падая, генерал увлек за собой полку с книгами, которые рассыпались, как домино. Кстати, на высоте его головы была кнопка пожарной сигнализации. Он мог бы надавить ее затылком. Но – увы! – кнопка не была нажата…

Когда с политической парой было покончено, наемники сделали все, чтобы избавиться от улик. Как выяснилось позже, они выстроили сценарий суицида на почве адюльтера. Прекрасная наживка для просвещенных дилетантов. Вот почему здесь валялись старые генеральские перчатки из замши с инициалами «ГБ» и был использован его, Бастиана, пистолет. Этот «дерринджер» они извлекли из книжного шкафа, что стоял на первом этаже…

В каком генерал был состоянии? Что он мог сделать еще? Бросил ли в лицо реплику своим убийцам, просил ли о чем-нибудь? Был ли в отчаянии закаленный солдат бундесвера? Или, наоборот, в замешательстве от бессилия как-нибудь спасти Петру? А может быть, происшедшее только облегчило его душу: теперь они навечно останутся вместе?

О чем думал генерал в эти последние мгновения жизни? Вернулся ли он мысленно к убитой Петре Келли? Может, Бастиан мечтал перед смертью побывать в последний раз в палисаднике, где он восемь лет назад рвал цветы для Петры и подрезал кустарник? А может, Герд перед роковым выстрелом убийцы подумал о недописанном письме к своей жене Лотте? И как объяснил бы весь этот абсурд происходящего с ним и Келли?

Как человек военный, он наверняка догадывался о сценарии этого кошмара: в качестве незваных гостей пришли не примитивные грабители, вооружившись его пистолетом, а профессионалы своего дела. Скорее всего, они с Петрой угодили на главные роли жуткого спектакля, разработанного отнюдь не дилетантами. Его пристрастие к личному оружию было использовано по полной программе. И сработала гениальная чеховская аксиома о ружье, которое в первом акте висит на стене, а во втором – хладнокровно стреляет.

Об этом профессиональном пристрастии к оружию генерала было известно не только мне, но и всем «заинтересованным лицам»… Когда Герд Бастиан еще был депутатом бундестага, он постоянно хранил в своем кабинете – в выдвижном ящике стола – пистолет системы «дерринджер» (41-го калибра). Это двуствольная модель с вертикальным расположением стволов (Remington Double Derringer), выпускаемая с 1866 года. Тяжелая пуля весит почти что десять граммов, имеет скорость 182 метра в секунду и пробивает доску толщиной до пяти сантиметров.

Генерал владел тремя пистолетами: один был дома, в Мюнхене (мощный «магнум»), и два «дерринджер» здесь, у Петры в Танненбуше.

И тут я вспомнил о нашем уговоре с генералом Бастианом: в коробке из-под ножного насоса лежат нужные бумаги, которые надо было забрать с собой, и рядом – второй дерринджер с полным зарядом, упакованный в коробочке. Я поднялся в рабочий кабинет, подошел к стеллажу. Подборка журналов «Нейшнл Джиогрэфик» была на месте, я аккуратно отодвинул часть книг. Вот нужная мне коробка, а в ней под бумагами пистолет. Я забрал документы и, немного подумав, прихватил оружие, а затем вернул журналы и книги на полку. Остановился и оглянулся. Нужно было сосредоточиться: все ли сделано правильно, устранены ли следы моего посещения?

Итак, как же все произошло? Входная дверь заперта только на один поворот ключа. Сигнализация отключена. Дверь террасы оказалась лишь прикрытой, но не запертой. И чего гадать, сколько было тех, кто совершил убийство Келли и Бастиана с последующей инсценировкой «двойного суицида». Сколько было исполнителей: двое или пятеро? Да это и не важно. Киллеры ждали благоприятного момента для убийства «известной политической пары»…

– Всё, хватит с меня! – прошептал я самому себе, как бы удостоверяясь, что я в своем уме. – Надо уходить, а то наверняка можно нарваться на неприятности и на «наружку» в том числе.

Хотя вряд ли. Скорее всего, оставят все, как есть, чтобы довести ситуацию до маразма. Автором заговора нужно выдержать время, тогда и собака след не возьмет. Останется лишь красноречивая мизансцена, как будто вырванная из классических триллеров Агаты Кристи. Дескать, суицид на почве любовных отношений. Но как последует из дальнейшего, такое развитие событий кого-то оч-чень не удовлетворяло. Двойное самоубийство на любовной почве – так красиво для просвещенных дилетантов, мелодраматично и не несет в себе никакой сверхзадачи, кроме мизерабельного адюльтера.

Теперь уже было неважно, как и почему погибли Петра Келли и Герд Бастиан, самое важное было то, что они были мертвы. Точка. Прощайте, Келли и Бастиан, творцы политики мира и свободного труда, надежда как немцев, так и русских. Подойдя к двери террасы, я остановился и проверил, не зацепил ли я нитки на браслете часов и не закатился ли шальной предмет в карман или за отвороты брюк. Запнувшись ногой о роскошную домашнюю тапочку, я рассеянно подумал, что ни разу еще не встречал женщину, которая не бросала бы тапки в самых разных местах.

Я еще раз обернулся, чтобы запомнить до мелочей картину разыгравшейся здесь трагедии…

Если ты трудишься в области незримых фронтов, то у тебя должно хватить духу посмотреть на содеянное твоим противником, вне зависимости от того, как бы жутко и страшно все это не выглядело. Есть что-то отвратительное, когда наемные убийцы подстерегают жертву там, где она, жертва, меньше всего этого ожидает, – дома, в загородной вилле или особняке, затем устраивают публичную казнь, да еще с издевательствами и пытками. Выполнив грязную работу и даже не вымыв руки, они удаляются восвояси. И ни один нерв или мускул не дрогнет у этих нелюдей.

… Я еще раз посмотрел туда, где вечным сном уснула в кровати Келли, на тело генерала, картинно распростертое посреди разбросанных книг. Вновь я ощутил тяжелый трупный запах – прошло уже много времени. Правда, привыкнуть к этому амбрэ нормальному человеку, исключая патологоанатомов, просто невозможно. Одни только падальщики – грифоны, воронье или гиены с шакалами – ощущают себя при этом в своей тарелке – это их запах…

О чем я еще думал? Разумеется, я был на «автомате», выполняя все то, что должен делать агент в нештатной ситуации: убирал все возможные зацепки или вещдоки, которые могли привлечь внимание, когда делом займутся профи из криминальной полиции. Все и вся тщательно проверил, чтобы попутно не наследить самому. А на то, чтобы спокойно проанализировать, что за чертовщина здесь все-таки произошла, у меня просто не было времени. Лишь мелькнула мысль о том, как хорошо было бы мне очутиться в Берлине, чтобы исчезнуть в чертогах Сони Шерманн, – чертовски крамольные мысли для спецагента из Москвы…

Планируя операцию, мы не могли взять в расчет такой разворот событий, хотя просчитали все до мельчайших подробностей, но подобный изуверский исход нам и в кошмарном сне не мог присниться.

… Шел первый час ночи другого дня, было уже 9 октября. Через незапертую дверь террасы я покинул этот страшный дом на Свинемюндерштрассе и палисадником выбрался на другую сторону участка. Перелез через забор, поминая недобрыми словами хозяйку за то, что та любила выращивать не георгины и лилии, а колючие розы, и стал плутать, чтобы выбраться на дорогу – к месту, где я поставил свой неброский «фольксваген»…

Я решил пригнать машину в Бонн и побыстрее избавиться от нее. Успеть незамеченным вылететь в Берлин, а там остановиться и оглянуться, чтобы перейти на другой уровень работы. Но сначала нужно сообщить об инциденте в Центр, а уже потом получить необходимые ЦУ. Тогда будет ясно, как действовать: переждать ли какое-то время у друзей-товарищей, а может быть, и у моей пассии Сони Шерманн… Чем черт не шутит!.. Каким-то наитием, чутьем загнанного зверя я чувствовал, а скорее всего, был убежден, что здесь что-то не то или совсем не то. Какой-то подвох в адрес меня. Может быть, на это намекал Сансаныч в московском кабинете, когда говорил, что мне «нужно быть постоянно бдительным и ждать коварный удар не столько от чужих, но и от… своих». Мне уже реально мерещилось, что мою персону использовали в другой разработке, скорее, на манер примитивной наживки. А для отвода глаз (моих, конечно же) и наведения туманного флера меня активно разрабатывали то ли журналистом респектабельной гамбургской газеты «Ди Цайт» Вольфганга Риттера, то ли предпринимателем из берлинского представительства «Гандвик», а может сотрудником фирмы по недвижимости из Франкфурта-на-Майне Гансом Фрайером, и далее: немцем-переселенцем из Казахстана Владеком Функе.

Я поморщился, как будто мне сверлили больной зуб без наркоза.

Кто я сейчас, в данный момент? Сотрудник по недвижимости Ганс Фрайер из Франкфурта-на-Майне по кличке Гансвурст, туманно связанный с мафиози? Скорее да, нежели Рудольф Смирнов, правительственный агент из России…

Сняв перчатки и упрятав их в кусты, я повернул направо и зашагал к машине. И тут в упор столкнулся с парочкой влюбленных. По крайней мере, мне так показалось. Однако поворачивать назад и не привлекать внимания было уже поздно: они меня увидели. Поэтому я продолжал идти как ни в чем не бывало и даже бросил в сторону парочки взгляд – что за сумасброды решили обниматься прохладной осенней ночью?

Возможно, мне не стоило на них смотреть, хотя ничего предосудительного в этом не было. Как бы то ни было, девушка обернулась и жестом показала, чтобы я остановился. Сделать вид, что я не заметил взмаха ее руки, мне уже было нельзя. Я остановился, как сделал бы на моем месте любой мужчина, которому помахала смазливая девушка. И подождал, пока она приблизится ко мне.

– Герр, у в-в-вас не найдется ог-г-гонька?

Сигарета мелко дрожала в ее посиневших от холода губах. У девчонки имелась уважительная причина, чтобы настолько замерзнуть, – одежды на ней было всего ничего: короткая юбочка и куртка с капюшоном. Лично я горячо одобряю, когда в моде снова длинные платья вроде тех, что показывают именитые модельеры на своих дефиле. Как-никак благодаря такой одежде возрождается хоть какая-то тайна, зашифрованность женского стана и прочих прелестей и можно снова давать волю воображению. А эта девушка явно предпочитала короткую юбочку. Лифчика на ней не было, а бедра вкупе с точеными ножками на шпильках выглядели довольно сексуально на фоне темной ночи. Я выудил из кармана зажигалку, высек огонь и поднес к ее тонкой сигарете. Девушка пригнулась, приблизив ко мне прехорошенькое лицо с зажатой в зубах сигаретой. Только сейчас я разглядел, как она очаровательна и мила. Белокурые, коротко подстриженные волосы были настолько светлы, что в темноте казалось, над ее головой сияет нимб. В таком виде фройляйн показалась мне очень соблазнительной.

– Спасибо! – проговорила она чуть заплетающимся языком, закидывая назад голову и пуская колечками дым. – Вы, должно быть, думаете, что мы веселые и ненормальные. С-с-самое з-з-забавное в том, что вы с-с-совершенно правы! Мы вес-с-селы и ненормальны, потому что пьяны до без-з-зобразия.

Я хмыкнул и зашагал прочь. Забравшись в машину, я вдруг ощутил, что спина моя мокрая от пота – я ожидал каждую секунду услышать крик о том, что произошло убийство. В кармане у меня лежал «дерринджер» генерала бундесвера, убитого из похожего пистолета…

Я запустил мотор, и мой небольшой сероватого цвета «фольксваген» покатил вперед.

Миниатюрная блондинка помахала мне рукой, когда я проезжал мимо.

Время покажет, сколько вреда принесла мне эта встреча…

На всякий случай я тут же избавился от улики и спрятал «дерринджер» в одно укромное место.

В Москве я предпочитал машины класса повыше, но во время работы обхожусь и такими неприметными авто. Что поделать, специфика нашей работы – быть такими же, как все…

На автобане я внушал себе, что не должен торопиться. Однако долго ждать неприятностей мне не пришлось. Я уже почти что добрался до Бонна (хотел оставить свою машину недалеко от сервисной стоянки и обо всем доложить в «контору»). Но тут начались весьма драматичные события: меня чуть было не арестовали…

VII. На волосок от гибели

«Увы, когда боги хотят наказать нас, они отвечают на наши молитвы».

Оскар Уайльд, писатель

Услышав сирену и заметив в зеркальце быстро приближающуюся полицейскую машину с проблесковым маячком, я кинул взгляд на спидометр и удостоверился, что еду с дозволенной скоростью. И продолжал катить дальше, надеясь, что патрульный автомобиль пронесется мимо. Надежды не сбылись: колокол звонил по мне.

Я как законопослушный гражданин съехал на обочину и опустил боковое стекло, дожидаясь, пока приблизится первый полицейский.

– В чем дело, шеф? – спросил я.

Увидев в его руке автомат, я понял, что влип. Нарушителям дорожного движения они оружием не угрожают. А я-то надеялся, что успею добраться до Бонна, где люди Сансаныча помогут мне избавиться от машины, а заодно и от всего остального, связанного с пресловутым Гансом Фрайером, который должен будет прекратить существование. Теперь, когда первый оборонительный рубеж рухнул, мне оставалось только вжиться в образ герра Фрайера и уповать на лучшее.

Я не имел права признаваться, кто я на самом деле. Это был бы просто абсурд. Полицейским и в кошмарном сне не приснилось бы, что перед ними русский агент. Судьбоносное решение в этой связи мог принимать только Сансаныч, но никак не я.

Итак, выбора у меня не оставалось. Я набрал в грудь побольше воздуха и превратился в Гансвурста.

– В чем дело, герр полицейский? – хрипло процедил я, когда страж порядка подошел вплотную к машине, угрожающе выставив перед собой дуло автомата. – Я не нарушал правила, не превышал скорость. Вот мои права…

– Пожалуйста, выйдите из машины. – Полицейский произносил слова подчеркнуто вежливо, но вполне серьезно. Дождавшись, пока приблизится его напарник, он предупредил: – Выходите, только очень медленно…

Забрав меня, они поехали в Бонн. Не доезжая до отеля, где я остановился, свернули направо к небольшому дому, оборудованному высоченной радиомачтой. Там они сдали меня в руки полиции. Они были простыми патрульными, в обязанности которых входило следить, чтобы люди не гибли сами и не убивали других на скоростных автобанах. Разыскиваемые преступники, даже не столь отпетые, как я, занимали их гораздо меньше.

Люди из полицейского участка обыскали меня и сняли отпечатки пальцев. Они буквально обнюхали мой «фольксваген», который кто-то уже пригнал. Во всяком случае, я решил, что его должны были обыскать, когда двое полицейских после десятиминутной отлучки вернулись, неся мою сумку, точнее говоря, сумку Ганса Фрайера. Мой чемодан оставался в номере резервной гостиницы в Берлине и с каждой минутой становился все более недосягаемой мечтой. Что же касается апартаментов Сони Шерманн, то она уже превратилась в иллюзию наподобие библейского райского сада Эдем.

Стражи порядка стали рыться в спортивной сумке и нашли спрятанный там финский нож с рукояткой в виде головы льва с изумрудными глазами. Я купил его на блошином рынке возле Бранденбургских ворот. Теперь я понял свою оплошность. Во всяком случае, обнаружив нож, полицейские не прониклись ко мне симпатией. Зато лишний раз убедились, что со мной надо держать ухо востро. Перед ними был потенциальный преступник.

Потом мне пришлось чего-то или кого-то ждать. Я развалился на скамье, погрузился в угрюмое молчание. Наконец, дверь открылась, и вошел поджарый полицейский с орлиным носом, в аккуратном отутюженном мундире.

– Вот, Хайнц, – обратился к нему один из мелких чинов. – Ганс Фрайер из Франкфурта-на-Майне. Рост – метр восемьдесят пять, вес – около восьмидесяти килограммов; темный костюм, лакированные ботинки – да посмотри сам. Остановлен в два часа десять минут ночи в нескольких километрах от Бонна, машина – мышиного цвета «фольксваген» с номерными знаками Бонна. Права итальянские…

– Все сходится.

Ни один из полицейских на меня не смотрел, но я понял, что не случайно присутствовал при их беседе. Мне просто дали понять, что все приметы совпали и мне остается только признаться. Только вот в чем?…

– А это что, Вольфганг? – спросил полицейский с орлиным носом, с опаской дотрагиваясь до финского ножа, который лежал на столе.

– Это мы нашли в его спортивной сумке – сбоку, в пистончике.

Вольфганг взял финку и приблизился с ней ко мне. Он остановился в двух шагах от меня и, брезгливо взяв холодное оружие двумя пальцами, стал картинно рассматривать лезвие от острия до ручки с мордой льва.

Вольфганг, должно быть, прекрасно управлялся с полицейским револьвером, и финские ножи не входили в круг его любимых игрушек, чем он явно гордился.

– Меня зовут Кизиветтер, – сказал полицейский с орлиным носом и поправился: – Сержант Кизиветтер.

– Если уроните и повредите его, – сказал я, – то купите мне новый финский нож.

Сержант повертел в руках финку, приподнял брови и спросил:

– Вы признаете, что это ваш?

– Еще бы, черт возьми! – выпалил я. – И я требую, чтобы мне его вернули вместе с запонками, зажимом для галстука и другими вещами, которые ваши коллеги лапали, как свои собственные.

– Носить такую финку противозаконно, – сказал он.

– Не может быть, сержант, – ухмыльнулся я. – Возможно, где-то и впрямь противозаконно таскать ее на себе, но вы сами знаете, что моя финка лежала в спортивной сумке, а сумка – в багажнике. А там я могу хоть кривую персидскую саблю возить, и это будет законно. Ясно?

Кизиветтер вздохнул.

– Тут вы правы, герр Фрайер. Хотя оружие это не совсем обычное. Вы не скажете мне, зачем оно вам?

– Консервы открывать. Да мало ли, что нужно в дороге, – ухмыльнулся я. – Может, это моя страсть – коллекционировать.

Я встал во весь рост, что сразу дало мне преимущество в пять сантиметров. Правда, сержант был погрузнее меня.

Я сказал:

– Неужто полицейские задержали меня лишь потому, что вы прослышали о том, что у меня в спортивной сумке столовый нож? В чем дело, генерал? Кто-то противного налогоплательщика нацепил на этот шампур? Пошлите нож на экспертизу, если она у вас есть. Следов крови никто не найдет.

Сержант прищурился. Мы оба с ним прекрасно понимали, что финка тут ни причём, что дело совсем не в ней, но меня еще официально об этом не известили. Сержант явно пытался сообразить, означает ли мое поведение, что я пытаюсь скрыть вину. Потом он потряс головой и решил взять быка за рога.

– Скажите, пожалуйста, герр Фрайер, где вы провели этот день?

– У меня оставался в запасе день до назначенной в Бонне деловой встречи, и я решил проехать и посмотреть окрестности. Потом я повернул назад, в Бонн, чтобы принять ванну и хорошенько отдохнуть перед предстоящей встречей, и тут вы устроили мне спектакль, – я выпалил это на одном дыхании, пытаясь сообразить, смогут ли они доказать, что я бросил машину за двести метров и неприметно, как мне казалось, проник внутрь особняка.

Я решил, что не смогут, поскольку наружки я не заметил. И на всякий случай, чтобы сбить их с толку, заговорил угрожающим тоном:

– Как вы смеете меня допрашивать? Все боннские полицейские рады случаю вцепиться в приличного человека только потому, что он из Франкфурта.

Но тот и ухом не повел на мое выступление – сержант меня не слушал. Другой полицейский просунул голову в дверь. Когда Кизиветтер посмотрел на него, тот кивнул и исчез так же незаметно, как появился. Кизиветтер бросил нож в мою открытую сумку и повернулся ко мне.

– Пройдите, пожалуйста, за мной, герр Фрайер.

– Я никуда не пойду, пока мне не объяснят…

Он взял меня за локоть.

– Прошу вас. Сюда.

Дверь распахнулась, и вошли двое. Женщина выглядела достаточно роскошно: высокая фигуристая шатенка с зачесанными назад волосами. Вцепившись в меня гневным взглядом, она остановилась как вкопанная и ткнула в меня пальцем.

– Это он! – воскликнула она. – Он околачивался рядом с особняком!

Не могу сказать, что меня это ошеломило. Полицейские держались настолько уверенно, что сомнений в причинах задержания у меня не было.

Однако удивило меня то, что на меня набросилась вовсе не смазливая блондинка, которой я поднес зажигалку к сигарете. Нет, передо мной стояла длинноногая представительная особа. Эта женщина, не обладая сногсшибательной красотой, тем не менее была обворожительной и притягивала к себе. Своей горделивой неповторимостью, а может быть, немецкой породистостью.

– Что значит – околачивался? – недобрым голосом переспросил я. – Я просто… просто зашел вглубь, чтобы справить малую нужду. Ну, оштрафуйте меня за это, виноват, не выдержал. Физиология, наконец… – Я набросился на полицейского: – Слушайте, кто так опознает? Вы обязаны поставить подозреваемого в ряд с другими, а потом уж приглашать своего свидетеля. Я знаю свои права…

– Я пробовал сохранить ваши права, герр Фрайер, – сказал седовласый. – И настойчиво просил вас пойти со мной, не правда ли? А вы отказались. – Он повернулся к вошедшим. – Вы уверены, фрау Шварцер, что это он?

– Совершенно уверена.

– А вы, герр Миллер?

Мужчина замялся. Внешность у него была благородная. Тем не менее, как мне показалось, в жизни ему удалось добиться лишь одного – угодить под каблук этой светской породистой львице. Хотя, может, я и ошибался.

– Я… не могу сказать точно, – ответил он.

– В чем дело, Вилли? – строго спросила Линда. – В этом нет никаких сомнений. Это безусловно он!

– Я смотрел в другую сторону, – неуверенно пробормотал мужчина. – У меня жутко болела голова. Я только смутно помню, что фройляйн подошла к кому-то и попросила прикурить…

– Смутно! – фыркнула фрау Шварцер. – Чего еще от Мюллера можно ожидать? Быть тряпкой для вытирания ног, только без надписи «Добро пожаловать»…

Он вспыхнул, потом, с заметным трудом овладев собой, повернулся к полицейскому.

– Боюсь, что не смогу вам помочь, сержант. Я ведь говорил, мне не удалось рассмотреть его как следует. Да и Шмидт, по-моему, его не видел. Он в это время пил пиво.

– Шмидт? – полицейский справился с блокнотом. – Вы имеете в виду герра Карла Шмидта?

– Ну да, я же говорил вам. Он отсюда, из предместья Бонна. Кстати говоря, племянник фрау Шварцер. Мы пригласили его на вечер, чтобы наша маленькая гостья из Мюнхена не скучала. Мы дома поужинали и пошли провожать… А тут особняк без огней в окнах и подсветки. А этот шатается рядом – вдруг попытка ограбления? Мало ли что…

– Мы так и подумали: мало ли что – вдруг ограбление, – подтвердила фрау Шварцер. – Потом оделись, и Шмидт предложил поехать в какое-нибудь занятное место. Например, в Бонн, в отель Maritim… Там неплохой бассейн, сауна – и все такое. К Эрике Шнайдер в гости. Мы заказали такси, но авто куда-то пропало в поднявшейся суматохе.

– Я уточню, – вежливо отозвался полицейский. – Не беспокойтесь о такси, фрау Шварцер. Мы позаботимся, чтобы вас доставили туда, куда вы пожелаете.

Фрау Шварцер настойчиво поинтересовалась:

– Вам, видимо, понадобятся наши показания, да? Я, конечно, подпишу, но только не могли бы вы чуть поторопиться?

– Сейчас, фрау. Я… – Он умолк, потому что в комнату вошел молодой полицейский. – В чем дело, Вольфганг?

Тот шагнул к нему и зашептал на ухо. Полицейский закивал.

– Прошу извинить меня, мадемуазель, – сказал он фрау Шварцер и повернулся ко мне. – Пройдите за мной…

Меня провели по коридору в небольшую комнатенку, напоминавшую комнату ожидания с расставленными на полу у стен деревянными стульями. В комнате никого не было, что меня удивило. Я ожидал еще одной встречи. Кизиветтер кивком указал мне на стул, и мы уселись лицом к двери, в верхней части которой было установлено матовое стекло. По крайней мере, оно было матовым с нашей стороны. Что ж, так становилось понятнее.

Я презрительно ухмыльнулся:

– Кого, черт возьми, вы пытаетесь провести, герр Кизиветтер? Что, я не видел односторонних стекол, по-вашему? Ничего, на суде мой адвокат расскажет, как подставляли меня полицейские!

– Ваше право, – согласился со мной Кизиветтер.

– Что-о? – высокомерно протянул я.

– Ваше право, – спокойно повторил он и добавил: – Право есть даже у такого мафиози, как ты, Гансвурст из Франкфурта-на-Майне.

– Надо же, а ведь до сих пор я был герром Фрайером, – отозвался я и хмуро добавил: – Ясно, вам уже успели наплести. Ну и что?

– Ты известен как Гансвурст. Мелкая сошка, но изредка работаешь на приличную публику из той же оперы.

– Это я мелкая сошка?! Да я вам!..

– Потом, – отмахнулся Кизиветтер. – Ты еще успеешь нам много порассказать, герр Фрайер. А пока заткнись. Когда я тебе скажу, встанешь и пройдешь по комнате. Внимание. Вставай и иди.

Я уныло поднялся. Снаружи из коридора послышалось цоканье каблучков. Потом мужской голос произнес:

– Не бойтесь, фройляйн. Он вас не видит.

– А я и не боюсь.

Я узнал голос девчонки, которая просила у меня «огоньку»; мне показалось, что с тех пор прошла целая вечность. Я затаил дыхание. Хотя на что я, собственно говоря, мог рассчитывать? Через мгновение звонкий девичий голос четко произнес:

– Он кажется неуловимо знакомым, дежавю какое-то!.. Но я не уверена…

Ручка двери повернулась, и мужской голос быстро произнес:

– Нет, фройляйн, вам туда нельзя…

Но она уже вошла. Маленькая, какой я ее и запомнил, в легкой осенней куртке, короткой юбочке и элегантных босоножках на шпильке. Мальчишеская стрижка, волосы белокурые. По сравнению со здоровенным полицейским, который ворвался за ней следом, она казалась подростком – во всем же остальном смотрелась ну просто блеск!

Она подошла поближе. Полицейский хотел было сграбастать ее сзади за плечи, но Кизиветтер остановил его. Девчушка задрала голову и посмотрела на меня снизу широко распахнутыми глазами. Я заметил, что глаза у нее голубые, почти как у моей Сони Шерманн. Я не мог понять, зачем ей понадобился этот спектакль. У меня не было ни малейших сомнений, что она узнала меня так же легко, как узнал ее я.

Кизиветтер заговорил:

– Ну что, фройляйн? Это тот человек, который дал вам прикурить?

Она напоследок еще раз придирчиво осмотрела меня и отвернулась.

– Нет, – сказала она. – Этого мужчину я никогда прежде не видела.

На этом мои испытания не закончились. Они снова привели фрау Шварцер, которая сказала твердокаменное «да». Девчушка опять сказала «нет». Герр Мюллер по-прежнему колебался и не был уверен. Не могу сказать, что все это я слышал в подробностях. Меня вывели в другую комнату, чтобы оставшиеся смогли без помех обменяться мнениями на мой счет. Дверь была полуоткрыта, и обрывки фраз доносились до моих ушей. Пока преждевременно было судить, почему абсолютно незнакомая девушка решила ни с того ни с сего провести полицейских. Меня же больше занимало одно: в чью пользу закончится спор. Наконец, полицейские решили проверить мой номер в отеле Continental по адресу: Главный вокзал, 4[26].

На всякий случай… И здесь все разворачивалось по всем киношным правилам современного триллера. К тому же еще подключились неожиданные визитеры – двое полицейских из криминальной полиции и потребовали у меня водительские права. Основание было достаточно абсурдным: будто бы я не получил их в законном порядке, а якобы купил в подворотне. Я показал свои водительские права, которые были выданы в Италии. Полицейские в штатском тут же изъяли документ. А в моих апартаментах учинили обыск, который мотивировали поисками пресловутых «немецких водительских прав», которых у меня на данный момент не было.

Приказав мне, как это делается в детективных роликах, «не двигаться», люди в штатском совсем распоясались. В номере был устроен форменный обыск; полицейские рылись в моих личных бумагах: пересмотрели документы, фотографии, мою переписку; не оставили без внимания письменный стол, шкафы, тумбочки и даже балкон. Они забрали ключи (основные и запасные) от машины, попутно устроив повторный обыск в салоне авто. Искали нечто противозаконное, а вернее – улики. Даже в пепельнице пытались что-то выудить…

В контексте сказанного приведу схожую ситуацию, в которой оказались сотни, если не тысячи немецких автолюбителей. Приехав впервые в Берлин, я стал первым делом читать русскоязычную прессу: «Европа-центр», «Русский Берлин», «Контакт». И в газете «Русская Германия» под рубрикой «Возмущение недели» столкнулся с полной гнева заметкой. Оказывается, негодование германских водителей не знает нынче границ!

Дело в том, что на дорогах Австрии, Франции, Италии и Швейцарии их все чаще останавливают тамошние полицейские и, если тем предъявляются водительские удостоверения старого образца, моментально выписывают штраф от 80 до 300 марок. Между тем, как говорится в газете, никто не отменял водительские права с буквой D на обложке[27], но путешественникам из ФРГ от этого становилось не легче. Помнится, тогдашний министр внутренних дел Баварии Понтер Бекштайн охарактеризовал происходящее, как «форменное безобразие и жульничество». А пресс-секретарь баварского МВД Михаэль Циглер сообщил, что «уже собрано достаточное количество конкретных фактов, подтверждающих противоправные действия австрийских, итальянских, французских и швейцарских полицейских, которые будут переданы в соответствующие инстанции их стран». При этом клуб ADAC советует немецким автопутешественникам: «При полицейском контроле за границей оставайтесь спокойными и приветливыми. В этом случае у вас есть шанс избежать максимального штрафа…» Комментарии, как говорится, излишни… Правда, на эту публикацию я наткнулся много позже, а тогда мне пришлось выдержать все по полной программе…

Разумеется, параллелей здесь можно было привести сколь угодно много.

Дескать, немцы не признали мои итальянские права, а теперь итальянцы не признают-в массовом порядке – немецкие права. И хотя наш общий «народный глас» не шел ни в какое сравнение с глубоко эшелонированной поддержкой, но, как гласит русская пословица, вода камень точит. И все со временем «устаканилось». В общем, о времена, о нравы!..

Когда меня, наконец, выпустили и отдали мои итальянские права, а заодно предупредили, чтобы я лучше далеко не уезжал, шел уже третий час ночи. Мой «фольксваген» стоял на улице рядом с полицейским автомобилем и синим «фордом», мотор которого тихо работал; в нем кто-то сидел. Прежде, увидев такую машину в состоянии полной боевой готовности, я бы уже ждал во всеоружии автоматную очередь и последующий визг протекторов срывающегося с места автомобиля. Правда, в данных условиях подобный поворот событий был сомнителен. Меня все-таки отпустили – значит, это была досадная случайность и настоящей информации обо мне в руках у боннских полицейских пока что не было. На данный момент был только единственный человек, который явно жаждал снести мне голову, и насколько я мог догадываться, он сидел в Москве и был вне себя от ярости, поскольку операция развалилась; погибли ценные люди.

Я спустился из отеля на улицу, чтобы проверить, те ли ключи из замка зажигания мне вернули полицейские, потом открыл багажник и забросил туда свою спортивную сумку. Огибая машину, я едва не сбил с ног миниатюрную блондинку, которая, кажется, успела протрезветь за эти ночные часы.

– Стало быть, вас зовут Гансвурст, герр Фрайер? – подковырнула она.

– А разве это противозаконно? – поинтересовался я.

Девушка тихонько прыснула.

– Полицейские, кажется, выясняли именно это, – сказала она и добавила, как бы между прочим: – Эрика Шнайдер. Отель Maritim, номер сто восемьдесят. Вы знаете, где он находится?

– Знаю, – кивнул я. – Если его не снесли, то он разместился рядом с правительственными зданиями, неподалеку от Рейнского парка. Номер тоже найду.

– Только не задерживайтесь, – сказала она. – Я вас жду, скажем, через час-полтора. Ну, ладно, пока-пока!..

Машина, ждущая фройляйн, нетерпеливо засигналила. Эрика напоследок еще раз пристально вгляделась в мою физиономию, словно запоминая ее, чтобы скрасить долгие дни и ночи вынужденного одиночества где-нибудь на краю ойкумены. Такая расшифровка ее странной заинтересованности показалась мне наиболее привлекательной; хотя здесь скорее всего было другое, да кто разгадает этих загадочных блондинок – разве только Господь Бог!

Девушка подбежала к сигналившей ей машине, легко запрыгнула внутрь и захлопнула дверцу. Я только успел услышать, как она довольно громко сказала:

– Извините, что заставила вас ждать; я хотела окончательно убедиться в своей правоте. Вы ошиблись, фрау Шварцер. Я готова поклясться, что там был, безусловно, другой человек. Тем более что я с ним общалась, а значит, была к нему куда ближе, чем вы.

– Милочка, да перестаньте вы молоть эту чушь! Интуиция меня никогда еще не подводила… – донесся до меня категоричный голос фрау Шварцер.

Кстати, мое чутье профессионала подсказывало, что эта фрау до последнего будет стоять на своем. На мое счастье, ее показания имели меньший вес, чем свидетельство девушки, которая не только видела, как некто – я имею в виду себя – ошивался возле особняка, но и разговаривала с ним.

Убедившись, что их машина наконец-то отъехала, я захлопнул дверцы и сделал вид, что вернулся в свой отель Continental.

Было бы слишком неразумно следовать прямо за ними. Кроме того, обстоятельства срочно требовали консультаций у Центра: мне нужно было получить кое-какие сведения и ЦУ, прежде чем отправляться восвояси. И я вернулся в гостиничный номер. Дело явно приобретало неожиданный оборот. Во всяком случае, у меня появился весомый аргумент, чем отвлечь внимание Сансаныча от последнего провала – гибели известной политической пары и моего несостоявшегося адюльтера.

Выждав нужное время, я вернулся к авто, запустил мотор своего маленького «фольксвагена» и покатил в противоположном направлении.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в хитросплетениях боннских дорог и чтобы засечь, есть ли за мной «хвост». Не обнаружив ничего подозрительного, я поехал дальше в поисках телефонной кабинки.

VIII. «На ковёр» – по телефону

Тому, кто хочет вернуться живым с охоты на слонов, лучше заранее потренироваться: стать между железнодорожными рельсами и стоять до тех пор, пока не останется лишь несколько шагов до приближающегося поезда. Так можно привыкнуть к слоновьему реву.

Доктор Давид Ливингстон, «Путешествия миссионера»

Помотавшись в предместьях Бонна, я наконец-то увидел на заправке одинокую будку телефона-автомата и вошел внутрь, плотно закрыв за собой дверь. Вспыхнул свет, заставив меня почувствовать себя живой мишенью для снайпера. Я поневоле призадумался и на мгновение представил, сколько зловещих личностей, о которых я не подозреваю, могут питать злобу по отношению к некоему господину Рудольфу Смирнову, Гансвурсту, Гансу Фрайеру, или – как там еще? – Вольфгангу Риттеру, или запроектированному на будущее Владеку Функе. Что ж, придется им пока занять очередь, как на стрельбище в тире.

Я вставил карточку в щель, набрал нужный номер и, услышав телефонистку, продиктовал необходимые цифры. Примерно минуту спустя в мое ухо ворвался голос Сансаныча. От кого-то я слышал, что Сансаныч тоже спит по ночам. Не знаю, но, насколько мне известно, никому еще не удавалось застать его спящим.

– Ганс, – коротко представился я. – План изменился кардинальным образом. Аптечка просрочена, нужно ее выкинуть в мусорный бак и взять новую – промедление смерти подобно. Требуется быстрый автомобиль с умелым водителем. Группа поддержки должна выехать по автобану в сторону Бонна…

Следует воздать Сансанычу должное – идиотских вопросов он задавать не стал. А дал мне дотошные указания, как действовать дальше: как только мы закончим разговор, я должен поехать по тому же автобану на восток, в сторону Берлина, двигаясь на разрешенной скорости, чтобы не рисковать и не привлекать излишнего внимания. Мои встречающие должны меня узнать по подмигиванию фарами ближнего света…

– Опишите им мою машину и скажите, чтобы, заметив меня, они дважды помигали фарами дальнего света. Все. Я подожду, пока вы отдадите распоряжения, шеф.

– Отлично.

Я стоял, прижимая к уху замолчавшую трубку, и смотрел перед собой через стекло телефонной будки. В этот поздний час на автозаправочной станции жизнь почти замерла. Наконец в трубке послышался голос Сансаныча.

– У них «мерседес» цвета металлик, – сказал он. – Габаритные огни зажигаются, когда включены фары: одна пара маленьких лампочек – ниже фар, вторая пара, покрупнее, – сбоку. Они поедут очень быстро…

– Тогда я им подмигну три раза фарами, – сказал я еще раз в трубку и посмотрел на свое лицо, отражавшееся в стекле телефонной будки: оно выглядело удлиненным, жестоким и довольно безобразным. То есть таким, как всегда.

– Похоже, у тебя выдалась тяжелая ночь, Ганс. Мне позвонили из Франкфурта-на-Майне. А они, в свою очередь, получили запрос от полицейских из Бонна. По поводу некоего герра Ганса Фрайера, он же – Гансвурст из Франкфурта-на-Майне. Может быть, ты объяснишь, в чем дело?

– На меня указали жители предместья, шеф. Дескать, я пытался предпринять нечто, связанное с ограблением особняка…

– Это мне уже удалось выяснить. Насколько я понял, тебя арестовали?

– Да, шеф, но отпустили.

– Что ж, хотя бы на этом спасибо. – Голос Сансаныча прозвучал крайне сухо. – Каково самочувствие наших друзей?

Случилось самое маловероятное, и нужно все менять. Что же касается следующей части нашего плана…

– Потеря этой политической пары черным пятном ложится на нас, на контору, – холодно произнес Сананыч. – Они играли кардинальную роль в проекте. Что ты пытаешься доказать, Ганс? Что ты не виноват в их смерти? Что они погибли от тупиковой ситуации, из-за какой-то там любви?…

Моя рука стиснула телефонную трубку. Я не имел права выходить из себя. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

– Нет, шеф, – ответил я. – Конечно, я несу ответственность за случившееся. Я хочу, чтобы вы провели расследование.

– Разумеется, мы проведем самое тщательное расследование. Как только уладим все формальности, после контакта наших людей с местными властями и так далее. И когда убедимся, что не поднимется ненужная шумиха. Поэтому надо всем лечь на дно, пока все не прояснится само собой. Будет вскрытие, состоится расследование. Я постараюсь получить копии всех отчетов, эпикризов, черт побери!.. Но факт в том, что ты оказался последним там, в особняке, и два наших ценнейших друга выведены из игры за одну ночь, Ганс. Плюс Хантер. Я с трудом припоминаю, когда нашим врагам удавалось подобное.

– Вы правы, шеф, – сказал я. – Лучше мне было бы остаться в Берлине и любоваться потолком…

В ту же минуту, как я произнес эту фразу, намереваясь всего-навсего сказать что-нибудь приличествующее моменту, я понял, что совершил ошибку. Я ощущал это даже по напряжению наступившего молчания.

– Понимаю, – наконец ответил Сансаныч. – Понимаю, значит, тебе так кажется, Ганс. Что ж, это совпадает с выводами наших специалистов. Когда агент допускает серьезную ошибку, мы тут же анализируем его досье. Как только мне позвонили из Франкфурта-на-Майне, я связался с нашим спецотделом.

Я сказал:

– Я признаю свою вину, шеф. У меня и выхода другого нет – ведь эта пара мертва. А с моим досье все в порядке, шеф?

– Не совсем, Ганс. С тех пор, как ты несколько лет назад вернулся к нам, – после того, как от тебя ушла жена, – ты почти не отдыхал. «Усталость» – диагноза наших док торов.

Это их эпикриз или вердикт, если хочешь знать.

– К чертям собачьим ваших докторов! – взорвался я. – Локальные конфликты в Средней Азии или кавказские события мы проходили без ваших медиков-психологов. Какая еще усталость! Разве я хоть раз просился в отпуск? Если не считать последнего раза…

– Вот именно, – перебил меня Сансаныч. – Усталость и подсознательная обида – так резюмировал наш психолог из конторы. А также, как он выразился, комплекс сверхчеловека по Фридриху Ницше. Мне этот термин не по душе, Ганс, но я был свидетелем того, как меняются люди, которым их профессия дозволяет, заручившись именем могучего государства, быть безнаказанно сильными. Некоторое время спустя у них нарушается способность оценивать реалии вокруг себя, поскольку человеческая жизнь утрачивает в их глазах ценность.

Я машинально хмыкнул.

– Шеф, если вы предполагаете, что я, попав в такую переделку, сознательно засветился и уже работаю на БФФ или ЦРУ, тогда вы просто заблуждаетесь…

– Я говорил о подсознательной обиде, Ганс.

– Разумеется, – сказал я. – Спасибо. Приятно ощущать себя в подсознании предателем, шеф. Хорошо, если вы не против, то давайте оставим психоаналитический диспут на потом. Я буду отрабатывать запасные варианты, как и договаривались…

Сансаныч чуть помолчал и жестко заметил:

– Ты должен немедленно возвращаться домой и доложить мне лично о всех нюансах и обстоятельствах.

Мне это не понравилось.

– Но, шеф… – попробовал возразить я. – Эпизод с Эрикой Шнайдер отметает напрочь все ваши резоны.

Сансаныч резко оборвал меня:

– Можешь быть уверен, что наши люди пойдут по любому следу, на который ты их выведешь. И развязка будет одна. Альтернативы нет.

Ответил я медленно и с расстановкой:

– Встречу назначили лично мне как Гансу Фрайеру или Гансвурсту. И именно ради меня девушка взяла грех на душу и надула криминальную полицию. Навряд ли она впустит к себе какого-нибудь правительственного шпика и уж тем более не станет с ним откровенничать. Нам с вами придется пойти на этот риск.

– Я требую, Ганс, чтобы ты немедленно свернул свою деятельность и вернулся в Москву.

– В чем дело, шеф? – поинтересовался я. – Вы опасаетесь, что я полезу в бутылку и подмочу репутацию нашей конторы?

Сказав это, я ожидал от него любого ответа, но только не того смущенного молчания, которое красноречивее любых слов подсказало мне, что я попал в точку, – да, мол, именно этого он и опасается. Политическую пару убрали – но кто? Меня же могли просто подставить. Опять накат на «Штази», а еще лучше – КГБ или ГРУ – силы, якобы устранившие эту политическую пару.

Да, что-то я разошелся, перестал держать себя в рамках. А может, действительно я выпал из колоды карт и стал угрозой для общества?…

– Скажем так, – осторожно подбирая слова, заговорил Сансаныч. – Мне порекомендовали, чтобы тебя срочно отозвали для обследования и лечения – скорее всего, отдыхом. Вполне вероятно, что уже завтра утром или на следующий день ты отправишься самолетом домой, а там курортно-санаторный режим.

– Спасибо за подарок, шеф, мне это и в лучших снах не снилось, – с чувством произнес я.

– Я настаиваю на том, чтобы ты оставил машину, – ее сдадут без тебя, – а сам проследовал быв сопровождении по обговоренному адресу. Это приказ. Тебя встретят на дороге…

– Да, шеф, я так и сделаю, – пришлось согласиться мне. – Я хочу знать все про Эрику Шнайдер. Она каким-то образом связана с К. Ф. из Мюнхена. И самое важное: она зачем-то выгородила меня в полицейском участке, а потом назначила встречу у себя в боннском отеле Maritim.

Сансаныч помолчал, потом сказал:

– Перезвони через десять минут, тебе дадут на нее объективку.

Когда я прослушал данные об Эрике Шнайдер и узнал, что она подруга дочери Герда Бастиана, то у меня созрел проект разработки для моей невольной спасительницы.

IX. «Дерринджер» – оружие для идиотов

Я еще издалека заметил их «мерседес» цвета «металлик» и подмигнул фарами.

Но тот несся с такой скоростью, что мне пришлось подождать, пока он затормозит и найдет место для разворота на нашу полосу. Я тем временем остановил свой «фольксваген» на обочине.

«Мерседес» уже подкатил и остановился в нескольких метрах позади меня. Мощная машина, впору в гонках участвовать. Сосед водителя – высокий спортивного вида молодой мужчина – Спортач – вышел мне навстречу. Водитель тоже вышел из машины и пошел открывать багажник, растворившись в темноте. Мне это показалось странным, но я решил не показывать виду.

– Ганс, у вас все в порядке? – спросил Спортач.

– Жив, здоров и готов в бой, – ответил я, передавая пакет, который взял в особняке Келли.

Спортач небрежно кинул пакет в машину.

Я внимательно посмотрел на него: молодой, с известной долей снобизма, с презрительной ухмылкой, он был одет аккуратно – явно следил за собой. Вот гримасы судьбы: чей-то папенькин сынок после МГИМО был заброшен к нам, в среду тайных спецслужб, подумал я. Может, он просто решил поднабраться самого разнообразного опыта перед тем, как приступить к писанию шпионских триллеров.

И тут я плавно перешел в атаку, поскольку события разворачивались не в мою пользу.

– Вы посмотрите на мои руки, – вкрадчиво сказал я. – Особый интерес для вас представит правая рука, герр посланец… – Я ненадолго замолчал, чтобы он взглянул на мою правую руку. – Теперь видите? Особое внимание обратите на мой пистолет. «Дерринджер». Тот самый, из которого застрелили Авраама Линкольна. Это один из первых и наиболее массовых «дерринджеров» под унитарный патрон. Моя модель – двуствольная, с вертикальным расположением стволов. Remington Double Derringer 41-го калибра (патронкольцевого воспламенения) выпускается с 1866 года. Тяжелая пуля большого калибра имеет скорость всего 182 м/с, и зафиксированы случаи, когда она пробивала насквозь тело человека такой конституции, как у вас. Пуля, весящая почти десять граммов, летит с такой скоростью, что пробивает доску вот такой толщины. – Я показал пальцами левой руки. – Теперь обратите внимание, что происходит, когда я нажимаю на спусковой крючок…

– Ганс, – умоляюще проговорил Спортач таким голосом, каким воспитатель детского сада обычно успокаивает расшалившихся детей. – Ганс, спрячьте револьвер. Вам вовсе ни к чему проявлять враждебность. Я не собираюсь перекладывать на вас всю ответственность за случившееся. Осторожно с огнестрельным оружием.

– Не паникуйте, герр посланец, – усмехнулся я. – Это самовзводный револьвер. Не так уж часто я нажимаю на спусковой крючок. Поскольку это карманный револьвер, привычной шпоры на нем нет – чтобы он ни за что не цеплялся, а есть только рифленая пластинка. Видите, я удерживаю ее пальцем, чтобы курок не сорвался?

Спортач с трудом удержался от возгласа, когда я, уже отпуская курок, в последний миг задержал его большим пальцем.

– Ганс…

Я ответил как можно спокойнее:

– Давайте проанализируем ситуацию, герр посланец. Боек сейчас находится прямо над капсюлем патрона. Спусковой крючок отведен назад до отказа, а курок полностью взведен и удерживается только моим затекшим пальцем. Дуло нацелено вам в живот. Расстояние – около метра. Я хочу услышать: когда ваш водитель, который сейчас подкрадывается со стороны моей спины, ударит меня по голове клюшкой от гольфа или нанесет удар по шее монтировкой? Ведь при этом курок неминуемо сорвется с моего онемевшего пальца. Мне кажется, что стоит тщательно обмозговать ситуацию. А вы как считаете?

Воцарилась тишина. Невидимый мне водитель, который, должно быть, сумел трезво оценить положение, замер. Герр Спортач, не спуская глаз с дула револьвера, облизнул пересохшие губы.

Я продолжил:

– Следует учесть еще и время. Не так-то просто долго удерживать курок в таком положении. Когда накопится усталость в занемевшем пальце и он станет скользким, тогда… Не забудьте, ведь я тот самый малый, которому не впервой убивать людей…

– Ганс, не спешите с выводами. Я понимаю, что вы питаете ко мне неприязнь, но я клянусь, что проинструктировал вас с полной ответственностью и убежден, что предложил совершенно безопасный способ, чтобы нам тихо-мирно разойтись…

– Вы по дороге сюда получили новые указания из Москвы, не так ли? Вам сообщили, что мое поведение внушает определенные опасения и вы вынуждены будете принять самые жесткие меры, чтобы гарантировать доставку меня на родину или рассчитаться со мной на месте. Я прав?

Молодой человек явно колебался. Наконец он неохотно кивнул.

– Хорошо, – сказал я. – Так вот, передайте мой меморандум. Скажите тому, кто там, наверху, что дилетантский подход себя не оправдал и, возможно, придется объявить охоту на бешеную лисицу. Передайте, что лично я рекомендовал бы использовать винтовку с оптическим прицелом и глушителем или некое экзотическое оружие с ядом кураре. Можно воспользоваться помповым ружьём, и дробовик тоже сойдет, но все это уж слишком шумно и негуманно. Да и кровищи будет – море разливанное. Хороший стрелок может попытать счастья и с пистолетом, но рискует. Возможно, у меня и появился комплекс сверхчеловека, герр посланец, но неуязвимым я себя вовсе не считаю.

– Ганс, вы говорите ерунду.

– Замолчите, – приказал я, – и слушайте внимательно. Вы должны ему четко объяснить, чтобы он не повторил сегодняшней ошибки и не попытался взять меня живым. Сегодня вам повезло. Я отпускаю вас. Другим так не повезет. Вы поняли? Возможно, я не лучший из людей конторы, но я профессионал, чтобы справиться с любым, кто получит приказ доставить меня живым. Так что передайте, чтобы они не рисковали обученными агентами, обрекая других на верную гибель. Назад они уже не вернутся. Ясно?

Герр Спортач снова облизнул губы, не отрывая взгляда от взведенного курка.

– Ясно, – еле слышно прошептал он.

– В нашей организации равных мне по опыту почти не осталось, – продолжал я. – Я знаю ее вдоль и поперек. Мне хорошо известно и то, что если я и в самом деле нужен Сансанычу, то он меня получит – мертвым. Я могу даже облегчить ему задачу. Я буду по-прежнему работать под личиной или Ганса Фрайера, или Вольфганга Риттера, или Влада Функе. И если среди бела дня в Берлине на Курфюрстендамм меня ухлопают, то газеты сообщат только об очередной гангстерской разборке «русской мафии». Если шеф этого хочет, то пусть действует. Я даже не стану прятаться. Дел у меня сейчас и так по горло, и мне некогда разглядывать, не затаился ли в кустах подосланный наемный киллер.

– Дел? – быстро переспросил герр Спортач. – Каких дел? Что вы собираетесь делать, Ганс? Какие у вас дальнейшие планы?

– В Москве все узнают, но только в свое время. Только скажите, что у руководства есть выбор. Они могут приказать, чтобы меня убили. Я не потерплю, чтобы охотники обставляли меня, как хищника, красными флажками и натравливали на меня собак. И я не позволю, чтобы мне мешали. Если я наткнусь на кого-либо из его людей, я выстрелю первым, без предупреждения. Заметка о схватке между двумя суперсекретными правительственными агентами, безусловно, попадет на первые полосы. Красиво получится, да? Шефу придется подать в отставку – и он это отлично знает. Пусть он высылает за мной группу ликвидации. Или оставит меня в покое. Я ему позвоню, как только разузнаю что-то новое.

– Ганс, – сказал Спортач. – Ганс, я хочу, чтобы вы тщательно взвесили возможные последствия такого пагубного шага.

– Последствия меня не волнуют, – сказал я. – Он знает, что именно я делаю и почему. Если он хочет, чтобы задание было выполнено, пусть оставит меня в покое. Это условие к моему собственному расследованию этих трех убийств – политпары и Хантера или мой меморандум. Меморандум Рудольфа Смирнова. Если же нет – пусть отдаст приказ о ликвидации. Выбор у него есть. А теперь садитесь в свою машину и катитесь отсюда ко всем чертям.

Из этих двух я всерьез опасался только водителя. Он наверняка был стреляный волк, но я не дал ему возможности доказать это. Пока он усаживался в «мерседес», я впрыгнул в свой «фольксваген» и был таков.

Глянул в зеркальце: в «мерседесе» разгорался спор. Водитель явно хотел кинуться за мной в погоню. В «мерседесе» он обогнал бы мой тихоход даже задним ходом.

Насколько я понял, герр Спортач взял верх.

По пути я пытался предугадать, как поступит Сансаныч, получив мой меморандум, скорее похожий на ультиматум. Ясное дело – он будет вне себя, но это меня не беспокоило; Сансаныч был не из тех людей, которые мешают чувства с делом. С другой стороны, если он и впрямь уверился, что я сорвался с цепи и стал представлять серьезную угрозу… Но ведь я напоролся на двойное убийство известной политической пары и всех собак повесили на меня.

«Разумеется, эта политическая пара должна была остаться в живых, – сказал бы Сансаныч и, помолчав, добавил бы: – Кто-то очень хотел подставить нашу контору».

Я тряхнул головой. В нашей конторе было неписаное правило: никто не должен погибнуть зря. Конечно, это не относится к папиным деткам и слюнтяям, которые начинают учить настоящих профи, вроде меня. Пусть теперь все детально проанализируют и сделают соответствующие выводы. Возможно и другое: Сансаныч сам под колпаком и деликатные вопросы решаются без его присутствия…

В этой связи уже не представлялось важным, что именно послужило причиной смерти этой политической пары. Мне было поручено, чтобы они остались в живых. Теперь же… теперь обстоятельства складывались таким образом, что я должен был провести собственное расследование. Тем более, что был убит наш сотрудник Хантер. Интуиция подсказывала связь между этими двумя эпизодами. По возвращении в Москву меня не ждал бонус. Оставалась спасительная соломинка в лице Эрики Шнайдер, которая выгородила меня и не дала упечь за решетку.

Когда я подъехал к пятизвездночному отелю Maritim, там царила тишина. Было уже 4. 25 утра. Возле парадного подъезда не было ни души. Свет в номере 180 не горел. Я негромко постучал. Зажегся огонь – стала видна полоска света, послышались шаги, дверь открылась – и передо мной предстала заспанная Эрика Шнайдер.

– Я уж и не ждала вас, – зевая, сказала она. – Входите.

X. Гансвурст включается в игру

Enfant terrible[28]

Эрика была облачена в розовый пеньюар., Пеньюар с рюшками и короткая стрижка делали Эрику похожей на сказочную Дюймовочку.

– Заходите же, глупый, пока вас никто не увидел, – нетерпеливо позвала она, видя, что я не спешу.

Я прошел в комнату. Кровь бросилась мне в голову от нечаянной близости к девичьим прелестям под тонким пеньюаром.

Эрика заперла за мной дверь и спросила:

– Надеюсь, у вас хватило ума проверить, не следят ли за вами?

При взгляде на комнату меня почти сразу захлестнули неприятные воспоминания. Что-то здесь напомнило беспорядок в особняке Келли. Такой же ковер, та же светлая мебель, огромный экран телевизора на стене. Только здесь царил чисто женский беспорядок.

Я повел себя как истый профи: распахнул дверцы стенного шкафа, внимательно осмотрел его внутри, обследовал ванную. И лишь потом повернулся и уставился на девчушку, которая все еще стояла у двери и во все глаза смотрела на меня. Она казалась несколько испуганной – и неудивительно. Наверное решила, что к ней заявился Дракула или сам черт…

Я не стал разуверять Эрику в ее опасениях, а подпустил еще серию «страшилок».

– Давай не будем играть в кошки-мышки, – сказал я. – После этого происшествия каждый легавый в Бонне и окрестностях знает мою машину. Что мне, по-твоему, делать: загнать ее в кусты и перекрасить в аспидо-черный цвет? – Заметив, что Эрика растерялась и отвечать не собирается, я продолжил: – Насколько я знаю, «хвоста» за мной не было. Но я не гарантирую, что так будет и дальше.

– Мда, – вяло заметила она.

– Так вот, – заявил я, – теперь выкладывай, в чем дело.

Я еще раз огляделся по сторонам и решил, как бы между прочим, проверить прибором комнаты на наличие «жучков». Хотя навряд ли Эрика, учитывая ее поведение, была связана с полицией; если же с ее помощью кто-то другой пытался заманить меня в ловушку, я мог бы себе позволить заглотить наживку и посмотреть, что случится потом. Беглое зондирование приемной, гостиной, спальни и санузла с ванной не выявили чего-нибудь подозрительного. Прослушки не было.

Я развалился в кресле и спросил:

– Расскажи-ка мне, детка, что побудило тебя быть неискренней с полицейскими.

– Не называйте меня так.

Я спародировал поклон.

– Прошу извинить меня за фамильярность, фройляйн Эрика.

– Кое-кто тоже звал меня деткой, – сказала она. – Вот почему…

Она умолкла.

– Только из-за этого? Ты просто не хочешь слышать это слово из уст плохого гангстера?

Эрика улыбнулась уголком рта. Она вновь обретала уверенность. В первую минуту она еще не знала, чего ожидать от меня – мафиози и, быть может, убийцы. Скорее всего, она стала понимать, что Гансвурст, каким бы отъявленным и зловещим ни казался, на поверку всего-навсего мужчина.

– Почему бы вам не называть меня просто Эрика?

Я расплылся в идиотской улыбке:

– О'кей, Эрика.

Затем нахмурился и сказал:

– Итак, Эрика, почему ты спасла меня от ареста?

Она пропустила мимо ушей мой лобовой вопрос. И, помрачнев, спросила:

– Вы наводили обо мне справки?

– А ты как думала? Какая-то пигалица, у которой молоко на губах не обсохло, сперва выхватывает меня из петли, а потом приглашает поболтать к себе в номер.

Эрика чуть помолчала, потом спросила:

– Ганс, а что такое «пигалица»?

– Не строй из себя дурочку.

– Я просто хотела узнать, – не унималась Эрика, – хорошо это или плохо? К чему ближе – к лапоньке или курве?

– Пигалица, – назидательно пояснил я, – это маленькая птичка, чибис. И ты на нее похожа… Что случилось в Танненбуше?

Эрика подняла на меня глаза, но промолчала.

Тогда я ответил сам, как бы цитируя по памяти:

– Известная политическая пара, в настоящее время пребывают где-то в западной части Германии. Такова, во всяком случае, официальная версия. Не спрашивай, откуда я знаю. У меня есть связи, источники, адреса и телефоны.

Эрика быстро ответила:

– Твои источники, видимо, имеют в виду их беспрерывные вояжи по Германии? У меня свои тараканы в голове. Кто-то вышел на человека, которого я наняла, и, как мне кажется, тут же перекупил его. Или напугал как следует, до печенок. Как бы там ни было, он передал мне всего лишь один отчет и отказался продолжать работу.

– Погоди, не так быстро, – попросил я. – Ты имела в виду организацию частной слежки за этой парой?

В первый раз, когда она назвала меня запросто Гансом, я не отреагировал, поэтому сейчас обращением на «ты» она, чуть заметно улыбнувшись, давала мне понять, что обращается со мной как с нормальным человеком. Улыбка говорила о том, что она меня сейчас вовсе не боится. Эрика взяла с туалетного столика сигарету, закурила и села на кровать лицом ко мне. Отважная девчонка.

– И кого ты наняла для этой сыскной работы?

– Частного сыщика из мюнхенского агентства. Я живу и работаю в Мюнхене. Мы встревожились, когда пропал отец моей подруги. Она со своей матерью уехала в отпуск за пределы Германии…

– Пропал, говоришь?

– Он перестал звонить им и не отвечал на телефонные звонки. Я позвонила в Берлин, в штаб-квартиру «зеленых», но мне сказали, что генерал у Келли в пригороде Бонна, в её особняке. Отсюда они регулярно выбираются и колесят по городам и землям Германии. Но вот уже десять дней, как они исчезли с горизонта… Я позвонила сюда и приехала, чтобы разобраться самой.

– К кому?

– Вы знаете. Вы с ней встречались. Высокомерная фрау Линда Шварцер, которая всё видит и всё замечает.

– Фрау Шварцер?

Эрика кивнула.

– Она мне сказала до удивления похожие на ваши слова: дескать, Герд Бастина где-то здесь катается с Петрой Келли, и надо организовать некое наружное наблюдение.

– Понятно. Жаль, что у меня нет такой роскошной подружки, как фрау Шварцер, я действую на свой страх и риск в одиночку… А вначале ты, как выразилась, отрядила на поиски политпары мюнхенского сыщика, а тот приполз назад с поджатым хвостом. И тогда ты бросилась за информацией сама, так?

Эрика замялась, потом пояснила с явной неохотой:

– Тут такая интрига. Герд Бастиан. Словом, дело в том, что она основательно заморочила ему голову.

Я имела в виду Петру Келли.

– Тогда при чём тут эта фрау Шварцер, хотел бы я знать?

– Фрау Шварцер каким-то образом связана со спецслужбами. Она знает такое, о чём рядовому бюргеру неизвестно…

– А в чем это выражается?

– Хотя бы в том, что именно со вчерашнего дня установлен негласный контроль за особняком. Это я поняла по обрывкам фраз. Им кого-то надо взять. Какую-то подозрительную фигуру. Есть даже словесное описание того, кто сюда прибудет.

– Ммм… Даже так, – опешил я.

– И вы чуть не угодили в ловушку, – неожиданно ввернула Эрика.

– Интересно, что она тогда почувствовала? – рассеянно произнес я и уточнил: – Когда ты разбила вдребезги ее планы?

– Она-то? – голос девушки внезапно сорвался на крик. – С чего вы взяли, что она может хоть что-то чувствовать? Это же настоящий фельдфебель!

– Иными словами, – уточнил я, – ты не являешься её пылкой поклонницей?

– Ей бы в концлагере работать. В Дахау, например! – яростно выкрикнула Эрика.

– С Петрой Келли ты знакома или знаешь ее только заочно?

– Черт возьми, еще одна актриса! – Глаза Эрики зло сверкнули. – Ведь этой Schlampe[29] уже за сорок, а ведёт себя с папочкой Эвы, как какая-нибудь малолетка.

– Сорок – разве возраст для женщины?

Эрика бросила на меня быстрый взгляд. Убедившись, что я тоже не выгляжу безусым юнцом, она немного смутилась и решила реабилитироваться:

– Я же не про вас… И вообще, для мужчин возраст не имеет значения.

– Да, детка, ты попала в точку. У мужчин возраста просто не существует.

– Ее мать, Лотта, просто махнула на все рукой. Я… Или нет, мы с Эвой просто не понимали, что происходит. И что он в ней нашел? Не топ-модель, правда, но говорить умеет, ведет себя естественно. Может быть, в постели она ас, хотя с виду не скажешь.

– Тебя, видимо, воротит, когда ты представляешь ее в постели с папочкой Эвы? – заметил я.

– А что в этом приятного? – вскинулась Эрика. – Я собиралась поговорить с ним от имени подруги и жены и предупредить… Должен же кто-то открыть ему глаза, что он просто смешон! Генерал на ножах с родным сыном Тиллем, братом Эвы, и тот теперь живет в другой квартире. Тилль сказал мне, что ноги его больше не будет в родительском доме, пока отец не порвет с этой женщиной.

– Это называется шантаж, – заметил я.

Эрика вспыхнула.

– Но ведь должна же я была что-то сделать! Или мне следовало безучастно наблюдать, как он дискредитирует семью моей подруги, разрушает их фамильное гнездо? Представляете, Эва даже не отвечала на письма своего отца. Боже, как она была зла на него! А Герд Бастиан без конца слал дочери письма и пытался увещевать ее, как несмышленого ребенка. Как будто она ничего не понимала! Еще как понимала! Просто Эве все это казалось отвратительным.

Она замолчала, чтобы перевести дух. Потом продолжила в том же эмоционально-взволнованном ключе:

– И вдруг он исчез. По крайней мере, уже две недели их никто не видел. Ни Герда Бастиана, ни его подруги, Петры Келли. Как будто их похитили. В общем, заговор молчания. Мне даже кажется, что он мертв, Ганс. Его убили!

– За что его убивать? Ревность возможного воздыхателя по «зеленому» движению, новоявленного Отелло?

– Да. Это она все подстроила!

– Петра Келли? Почему ты так думаешь?

– Я же не говорю, что она сама его убила. Но она это подстроила. – Эрика покосилась на меня, потом продолжила: – Мне кажется… Я думаю, что ее друзья из «зеленых» угробили Бастиана.

– За что? В припадке группового экстаза, что ли?

Эрика в ответ нервно потянулась за сигаретой, раскурила ее, высекая из зажигалки огонь.

Я решил взять в «союзники» Элеонору Хайнц, давнюю подружку Келли.

– Мне все доподлинно известно о Петре Келли от ее бывшей подружки Элеоноры Хайнц. Итак, сообщаю вам, детка, выдержки из ее досье: «Хайнц по профессии картограф, на 14 лет старше Келли. У нее был всегда подкупающий ребяческий азарт крутой женщины, стремящейся попечительствовать над всем, что окружало ее в данный момент. Обе фройляйн познакомились случайно, пару десятков лет назад в хосписе для детей, больных раком, основанном Петрой Келли. С тех пор они являлись примером лучших подруг. Когда Петра, вояжируя по миру, не ведала, что за местность представала перед ней, то „любимая и хорошая Элеонора“ тут же присылала ей нужную карту. Кроме того, Хайнц организовывала выпуск для дорогой подруги почти всей политической атрибутики: прокламации и плакаты. А важнее всего была ее оперативность и мобильность – Элеонора всегда была рядом, когда подруге плохо или нужна срочная помощь. Так и сейчас. Она решительно встала на сторону Петры. Особенно теперь, когда многое работало против Келли».

Изобразив, что я прочитал эти выдержки из блокнота, я с шумом захлопнул его.

– Ганс, вы меня прямо-таки ошеломили информацией! – воскликнула Эрика. – Откуда у вас все это? Вы меня пугаете…

Я не спешил отвечать, изучая ее реакцию. Нужно было узнать как можно больше до того, как она узнает о жутком двойном убийстве, поскольку после драки махать кулаками будет уже бессмысленно.

– Всякая любовь сладка – пришедшая или отданная, как утверждал великий английский поэт Перси Шелли, – совершенно некстати сказал я.

– Не смейтесь надо мной. Наверняка так и случилось! Отелло ведь тоже убил из-за ревности?

– Я вовсе не смеюсь, – ответил я. – Просто мне трудно за тобой поспеть. Вон у тебя сколько вещдоков – целый чемодан, небось… Уж слишком много нового ты на меня выплеснула. Потом, его не так-то легко убить – я это гарантирую. Где-то, кажется в гамбургском еженедельнике «Ди Цайт»[30], я прочитал, что генерал случайно признался корреспонденту газеты: «Я был и слыл солдатом по призванию». А с солдатом шутки плохи.

– Да что тут думать, и так все ясно! – встрепенулась Эрика, как будто и не слушавшая меня. – Все вполне логично. Петра Келли годами измывалась над ним. И у него, может быть, попросту не все были дома. Как еще фрау Лотта терпела все это?… Ну а что Герд Бастиан? Бесспорно, он нравился женщинам и поневоле пасовал перед их тонкой игрой, унижался или смирялся с женским коварством. Каждый из присутствующих видел это и знал. Думаю, что в конце концов у кого-то могли не выдержать нервы. И случилось самое страшное…

– Погоди!.. У тебя есть хоть какие-нибудь доказательства? – поинтересовался я. – Или все эти твои подозрения взяты с потолка?

– Ну, а где тогда Герд Бастиан, если он жив-здоров? Куда запропастилась Петра Келли?… У меня предчувствие – здесь не всё ладно!..

– И ты приехала, чтобы узнать, в чем дело? Значит, ты в некотором роде спецагент семьи Бастиана?

– А что мне оставалось делать? – Эрика повела худенькими плечиками под шелковым пеньюаром. – Мне порекомендовали обратиться к фрау Шварцер, но в ее окружении, возможно, смекнули, что от меня можно ждать всяких неприятностей и неожиданностей. Решили взять все под полный контроль, даже порекомендовали поселиться только в отеле Maritim.

Навязали периодическое патрулирование особняка Петры Келли, приставили ко мне этого кретина Карла Шидта, у которого синий «форд». Он постоянно за мной следил, стоило мне куда-то на минутку отлучиться. Откуда взялся этот тип – я и не знаю. Вроде какой-то ее дальний родственник. А потом они привезли меня сюда, якобы на ужин с выпивкой. Они просто не знали, какой еще предлог изобрести, чтобы от меня избавиться.

– И тут ты увидела меня, – закончил я. – А потом, когда узнала, кто я такой, тебя осенило, что я именно тот, кто тебе – во! как нужен. И не постеснялась наврать в полицейском участке с три короба, чтобы меня заполучить.

– Да, – кивнула Эрика. – Так и есть. Какой был смысл искать другого частного сыщика? Да эта Линда Шварцер любого в два счета отвадила бы.

– А в чем ты видишь преимущество Гансвурста?

– Полицейские сказали, что вы головорез. В общем, мафиози. Но ваша речь – нормального гражданина, порядочного немца.

Я мысленно упрекнул себя за легкомыслие.

– Тебя смущает, откуда я узнал, что Иоганн Гёте – великий поэт Германии, а знаменитый Перси Шелли – поэт Англии и то, что добропорядочный Майнц – родина книгопечатания? Разве дону Корлеоне совсем некогда путную книжку в руки взять в промежутках между разборками?

Эрика зарделась.

– Я вовсе не имела в виду… А что такое «разборка»?

– Разборка, – важно произнес я, – это нечто вроде разведки боем. Кто-то плохо себя ведет, а тебя посылают, чтобы ты устроил разговор с пристрастием и вправил ему мозги… Ладно, выкладывай, что тебе нужно и сколько я могу заработать – или я рву когти.

Она заколебалась, пристально глядя мне в лицо. Потом, решившись, притушила сигарету, встала, подошла ко мне и обеими руками уцепилась за лацканы моего пиджака. Подняла голову. Голубые глаза на крохотной мордашке сияли. Когда она заговорила, ее голос чуть заметно дрожал:

– Я хочу, мне надо… – Она осеклась, собравшись с духом, выпалила: – Сколько вы возьмете, герр Гансвурст, чтобы помочь мне?

XI. Из «Конторы» дают ц. у.

Гибель он верную ведал;

от нас был к нему остроокий

Гермес ниспослан…

Гомер, «Одиссея»

Выйдя от Эрики на свежий воздух, я остановился и, нащупав рукой хрустящие бумажки в кармане, попытался сообразить, продешевил ли я, или, напротив, ободрал девчушку как липку. Текущих расценок я не знал – Сансаныч не удосужился проинструктировать меня, сколько берет гангстер Гансвурст за свои услуги. Видимо, ему просто не пришло в голову, что кому-то захочется нанять меня, как обычного бандита.

Я потряс головой, поправил прядь волос и зашагал к своему «фольксвагену». Шел уже шестой час утра. Ну и ночка выдалась, однако!..

Когда я гнал на машине, в ушах звенел голос Сансаныча: «Мне приходилось наблюдать, как меняются люди, которым их профессия дозволяет безнаказанно истреблять людей». Тогда я посмеялся, а вот теперь вынужден признать, что дважды за одну ночь едва не убил пару человек, даже не удосужившись сначала выяснить, а не превышаю ли я правил самообороны?

«Через какое-то время, – рассуждал мудрый Сансаныч, – способность к объективному анализу у таких субъектов притупляется, поскольку человеческая жизнь для них становится эфемерной, абсолютным нулем».

Все складывается не лучшим образом! Я едва не убил двоих мужчин и стал невольным свидетелем убийства женщины и мужчины. Во всяком случае, политпара найдена застреленной двумя профессиональными выстрелами из «пистолета для идиотов», один из которых я прихватил с собой. И моя рука и в самом деле не дрогнула бы.

Я завернул к своему отелю «Continental», получил смарт-карту от номера и отослал коридорного, дав ему на чай. Открыв спортивную сумку, которую он оставил в прихожей, я поморщился при виде неадекватного гардероба Гансвурста. Повертев в руке большую курительную трубку, а затем открыв коробку с нардами из слоновой кости и распечатав пачку атласных карт, я прошел в комнату за стаканом, чтобы выпить водки, но в последний миг пить передумал.

Зазвонил телефон. Я взял трубку.

– Герр Фридман? – спросил настойчивый женский голос. – Мне нужен герр Фридман из Берлина!

– Мне очень жаль, – отрывисто ответил я. – Я не из Берлина, я Ганс Фрайер из Франкфурта-на-Майне.

– Ах, извините. Мне, право, очень жаль. Я вас не разбудила?

– Нет, все нормально, фрау.

Я положил трубку. Звонок был условный. У корреспондентки был выбор из семи вариантов фамилий на букву Ф. «Фридман» означало, что мне следовало найти безопасный телефон и связаться с Москвой. Я не стал мучиться вопросом, как в конторе разыскали меня. В конце концов они знали, что я должен был встретиться с Эрикой Шнайдер, местонахождение которой тайны ни для кого не составляло; а по пути сюда я не особенно осторожничал: даже не посмотрел, увязался ли за мной «хвост». Вопрос был в ином: следует ли мне позвонить Сансанычу и узнать, как обстоят дела, или гордо закусить удила и действовать на свой страх и риск.

Ни особой гордости, ни радости от того, что я вырвался на свободу, я не ощутил.

Поэтому, спустившись в вестибюль, я уединился в телефонной будке и набрал до боли знакомый номер.

– Ганс, – представился я и услышал голос Сансаныча.

– Синий «форд» с двумя дверцами и мужчина за рулем, – без предисловий заявил он (Сансаныч бегло говорил по-немецки).

– Не знаю такого.

– А следовало бы. По словам моего человека, он тащился за тобой по пятам всю дорогу от отеля, где ты побывал у той самой девушки. Оружия наш человек не разглядел, но это ничего не значит.

– Да, шеф.

– Я получил твое послание.

– Да, шеф.

– Независимость, говорят, качество положительное, но мне больше по душе дисциплина. Я бы хотел с тобой позже поговорить на эту тему.

– Да, шеф.

– Полагаю, что твое нынешнее поведение можно охарактеризовать как искупление греха. Даже допускаю, что ты виновен, но ты это отрицаешь, а твой поступок можно квалифицировать как сентиментальный.

– Да, шеф.

– Сентиментальность в нашем деле – редкость. – Голос Сансаныча был сух и назидателен. – Поскольку ты, судя по всему, располагаешь какими-то уникальными сведениями, то можешь продолжать действовать дальше, если чувствуешь себя в хорошей форме… Что ты сказал?

– Ничего, – ответил я. – Ничего, шеф.

– Что предложила тебе юная Эрика?

– Я подрядился тайком передавать ей сведения о передвижениях пары. Две тысячи дойчмарок сейчас и еще столько же по выполнении контракта. Я их получу завтра, после того как Эрика побывает в банке.

Сансаныч замолчал. Именно на это я и рассчитывал. Наконец, он спросил:

– Что ты задумал?

– Кажется, мы уговорились вопросов мне пока не задавать, – напомнил я.

– К данному делу это не относится. Не можешь же ты…

– Не могу? – переспросил я. – Разве Маркус Вольф утратил свою уникальность и важность? В последний раз меня уверили, что судьба всего мира висит на волоске.

– Но… – Я услышал, как на другом конце провода Сансаныч причмокнул языком. Возможно, он подумал, что я пытаюсь его поддеть. Я и сам не мог понять, так ли это на самом деле. В конце концов Сансаныч решил со мной не связываться.

– Договорились, – проговорил он бесстрастно. – Действуй, как считаешь нужным.

– Спасибо, шеф, – с чувством сказал я. – Как быть с комплексом супермена?… Хотя ладно, хватит. – Я решил, что это ребячество. – Мне нужны все сведения о фройляйн Эрике Шнайдер из Мюнхена и о боннской львице фрау Линде Шварцер. Устроите?

– Думаю, что всеми нужными сведениями мы располагаем. Чуть позже ты все получишь, выходи на дежурную, которая зачитает данные из досье. Что-нибудь еще?

– Здесь был какой-то частный сыщик из Мюнхена – имени и фамилии я не знаю, – который начал работать по заданию фройляйн-крошки, но его отвадили. Кто? БФФ? Или?…

– Вот именно: «или»… И что дальше?

– Его отвели в сторонку люди с весьма представительными документами и объяснили, что в это дело – наружное наблюдение и всякое другое – ему лучше не соваться. Пригрозили неприятностями.

– Это их решение, – спокойно резюмировал шеф.

– По-моему, это глупо, – заявил я. – Было бы куда умнее позволить ему соблюдать хотя бы видимость работы и посылать ей липовые отчеты. А тут девчонка засветилась и влипла по самые помидоры… Впрочем, возможно, это и к лучшему.

– Она помогла тебе… Итак, будь осторожен, делай все по принципу: семь раз отмерь, один – отрежь… По мюнхенскому Шерлок Холмсу тоже можешь взять информацию, если потребуется.

– Да, шеф!

XII. Рандеву в предместье Бонна

Друг мой, вспомните, как много было участников убийства Цезаря.

Жак Шайе, профессор Сорбонны, автор блестящей работы «Волшебная флейта – масонская опера»

Когда я вышел из отеля, чтобы вдохнуть свежего октябрьского воздуха, небо на востоке едва заметно порозовело, предвещая скорый рассвет.

Синего «форда» я не увидел. Мне оставалось только надеяться, что мой преследователь еще даст о себе знать.

Я зашагал по тротуару еще спавшего города. Увидев телефон-автомат, я подошел и набрал номер нашего сотрудника. Получив нужные сведения, постарался хорошо запомнить даты, цифры и имена. И с чувством исполненного долга зашагал дальше…

Возможно, с точки зрения здравого смысла можно было придумать план получше, но мне так хотелось спать, что было не до особых выкрутасов. Мне уже не терпелось ввязаться в драку, даже если бы она сопровождалась пальбой из автоматического оружия и швырянием гранат. Пора мне уже показать им, что я хорош не только в роли соглядатая, но и безжалостного охотника. Впрочем, можно заявить так: карательная система находится в боевой готовности, и теперь есть возможность заняться более тонкой работой.

«Искупление греха» – так выразился бы Сансаныч.

Он не дал мне ни малейшего шанса пойти на попятную. Иными словами, Сансаныч, вместо того чтобы одним махом снести мне голову с плеч, выкинул из окна большое белое полотнище, чтобы за версту было видно…

Что ж, коль назвался груздем, то нет иного выхода, как полезать в пресловутый кузов.

В моем распоряжении была только чокнутая девчонка, которая точила зубы на красивую и статную пассию папаши своей подруги.

Я вернулся в гостиницу, подошел к телефону, набрал номер Сони Шерманн и тут же повесил трубку. Я сам толком не знал, что сказал бы ей, если бы она все-таки соблаговолила подойти к телефону. Думаю, что попытался бы выполнить долг правительственного агента, который только что обнаружил заговор с целью покушения на жизнь гражданина объединенной Германии. Даже два заговора, если быть точным.

И… и пригласил бы Соню в суши-бар, чтобы с помощью японских иероглифов расшифровать, что меня ждет в ближайшем будущем.

Остаток утра я проспал как убитый. После ланча позвонил в мотель Maritim, договорился с Эрикой о встрече – рукой подать до ее боннского пристанища.

Если верить карте, этот уголок находился в пятнадцати километрах от столицы. Место для рандеву выбрал я, а конкретное заведение предложила Эрика, которая знала окрестности Бонна намного лучше меня.

Ресторанчик был с виду неказистым: низкие потолки, тусклое освещение, поскрипывающий паркет, застиранные скатерти; зато в баре было уютнее – роскошное, отделанное деревом помещение. Я сидел и неспешно пил кофе «эспрессо», когда влетела Эрика с газетой под мышкой. На ней были изящные белые брючки и голубой свитер с капюшоном. Губы были сердито поджаты, глаза гневно полыхали. Она решительно прошагала к стойке и остановилась рядом со мной.

– Что тебе заказать? – поинтересовался я.

– Дерьмо собачье! – отчеканила она.

– Полегче, крошка, – одернул я ее. – Я задал, кажется, понятный вопрос и по-немецки: что тебе заказать?

– Дерьмо собачье! Герру Бастиану даже в голову не пришло бы такое…

– Если не ответишь, я уйду, не попрощавшись.

– Но… Ладно, черт с вами! Возьмите мне кофе гляссе. И кусочек торта.

– Кофе гляссе для девушки и порцию Himbeer-Topfen-Torte[31], – кивнул я бармену. – А мне просто двойной «эспрессо».

Я взял Эрику за руку и увлек к одной из погруженных в полумрак кабинок у дальней стены. Эрика в сердцах бросила газету на столик.

– Это мерзкая клевета! – заявила она.

– Возможно. А что именно?

Эрика молча протянула мне газету. Я развернул ее и прочитал, что приближается мощный циклон с дождями и диким ветром. Он уже бушевал во Франции, а жители западной части Германии затихли в смертельном ужасе, ожидая с минуты на минуту его сокрушительной атаки. Я скорчил сочувственную гримасу.

– Не там смотришь, кретин! – взвилась Эрика.

По правилам игры Гансвурсту нельзя было обижаться, и я проглотил «кретина» как должное. Эрика ткнула пальцем внизу:

– Вот здесь, на последней странице. Какая противная желтая газетенка!

Я увидел броский заголовок: «Неизвестно куда исчезла известная политическая пара».

Пробежав глазами первый столбец, я убедился, что и мюнхенский частный сыщик, и журналист из Бонна, вероятнее всего, выслеживая Петру Келли и Герда Бастиана, обнаружили, что в последний раз они останавливались у Келли в Танненбуше на Свинемюндштрассе. Оттуда они ездили в Берлин, затем должны были посетить печально известный музейный комплекс – концлагерь «Заксенхауз». И побывать у ее любимой бабушки Бирле в Мюнхене на очередном дне рождения. И вдруг пара бесследно пропала. Журналист также раскопал несколько загадочных фактов от подружки Келли – Элеоноры Хайнц.

Например, Петра Келли до 29 сентября информировала Элеонору Хайнц по телефону ежедневно и обо всем, что бы ни происходило с ней или с ее политическим партнером, генералом Бастианом. Последний раз она разговаривала по телефону с Петрой Келли именно 29 сентября, когда Кристина воодушевленно рассказала подруге о послании, которое должно быть передано по Би-би-си, а адресовалось бы различным странам и континентам. Упоминала она и о путешествии по США, которое планировалось на конец октября: университеты на Гавайях и в Вашингтоне приглашали ее для чтения курса лекций в качестве профессора. Самые поздние депеши от Петры были проштемпелеваны 23 и 24 сентября, Келли упоминала о поиске новых проектов и том, что у неё имеются заманчивые предложения из Лондона. Правда, по ее словам, это не понравилось бы бабушке Бирле…

Вездесущий журналист исхитрился проинтервьюировать предводителя «зеленых» Теодора Бэра, который утверждал, что генерал Бастиан действует на свою пассию Келли гипнотически, уподобляясь чуть ли не Дракуле, и та бежит, будто собачонка, за ним следом не по собственной воле.

– Дерьмо собачье! – возмущенно прокричала Эрика. – Он ухитрился создать Бастиану имидж чёрного мага и теперь любой будет считать, что отец Эвы – низкопробный бабник!

– По-моему, это просто грязный пиар, – вставил я.

– Нет, они хотят выставить Герда Бастиана чуть ли не маньяком, чтобы выгородить свою драгоценную фрау Келли, как выставочный образец!

– Ясно, – произнес я. – А я тебя удивлю другим. Вот что мне известно. В конце июля Герд Бастиан подписал в печать свою книгу «Гламурное лицо Германии», которая уже появилась в продаже. Вот что он пишет: «Смой прочь косметику с демократической добропорядочности Германии, и там обнаружишь маску из раболепия перед грубой силой и хуже того – толерантность и покорность к недостаткам!»

– Откуда это у вас? – оторопело проговорила Эрика.

– Я тоже не сплю, а работаю, не покладая рук, – усмехнулся я. – Если хочешь, могу добавить ценную информацию про них обоих из другого надежного источника – популярного гламурного издания. – И я пересказал публикацию мюнхенского журнала «Бунте» о том, что экс-друг Петры Теодор Бэр – один из немногих, кто оставался в Берлине и недавно встречался с обоими и не раз. В берлинском бюро «зеленых», в здании на Тулпенфельд они завершали какой-то свой проект, причем оба трудились в обычном тандеме, дополняя один другого…

Эрика слушала меня, открыв рот и округлив глаза.

– … Более того, смею доложить тебе о том, когда познакомились Петра Келли и Герд Бастиан, – потупив глаза, сообщил я. – Во время дискуссии на тему «Женщины и военные», когда «зеленые» сцепились в яростной схватке с военными. Именно здесь бывший генерал бундесвера Герд Бастиан сумел стремительно обворожить Петру Келли, а еще точнее – восхитить фройляйн своими непревзойденными политическими шуточками, светскими манерами и приятным тембром голоса. Тогда она была покорена им без остатка.

– Сколько же у вас эксклюзивной информации! – воскликнула Эрика.

– Да, совсем забыл! – хлопнул я себя по лбу. – Две недели назад Герд и Петра были в берлинской квартире у главы «зеленых» Бэра. Собралась вся «головка» «Гринпис», а повод был основательный: планировался семинар всех «зеленых» – «осей» и «весси». Но кроме чистой экологии предполагалось подискутировать о влиянии «Штази» в движениях подобного рода – организация демонстраций, протестных акций и тому подобных «активок» в историческом контексте.

– Послушайте! – остановила меня Эрика. – Если тут столько политики, недалеко и до убийства.

– Правильно мыслишь, малышка, – похвалил я. – Кстати, еще один важный момент. Председатель движения «зеленых» Люднер Фокстер тогда же заверил Келли, что поддержит ее при выдвижении кандидатом в Европарламент. На то у Келли были политические резоны: в своем багаже она имела «козырные» дивиденды, в политическом бомонде с ней считались. Правда, попасть в тот же бундестаг она не мечтала: здесь шансы у нее были невелики…

Выдав это, я резонно поинтересовался у Эрики:

– Значит, ты по-прежнему жаждешь крови этой Петры Келли?

Эрика, ошеломленная моими аргументами, быстро взяла себя в руки и возмущенно заявила:

– Естественно, жажду! Вы же сами знаете, что я права. Кстати, здесь же в газете написано, что она с Бастианом укатила в Зальцбург.

– Если верить этой статье, то Зальцбург – только предположение журналиста, – заметил я, хотя им нравится фланировать по мемориально-музейным анфиладам на фоне патриархальной тишины малой родины великого Вольфганга Моцарта.

Эрика презрительно хмыкнула.

– А что еще мог написать этот наемный борзописец? Фрау Линда Шварцер, помнится, наплела мне вчера нечто похожее.

– Как бы то ни было, а полицию и германские власти они, похоже, убедили.

– Еще бы! – взорвалась Эрика. – Келли умеет убеждать! Надменная стерва со взведенным курком – вот кто она!.. Предложила продажным журналюгам всяческую помощь и содействие для публикации нужных писулек. Должно быть, сама спрятала Герда где-нибудь у своей бабушки Бирле в Нюрнберге, чтобы создать видимость, что они мотаются по модным курортам или же, наоборот, затаились в глухих уголках Баварии – на Химзее, например. Чем дольше официальные власти скрывают их исчезновение, тем в большей безопасности они себя ощущают – она и Герд Бастиан. Хлопот поменьше, да и вмешательство родственников исключено… Теперь с этим покончено! – запальчиво выкрикнула Эрика. – Если вы, конечно, не передумали.

Я помотал головой.

– Допивай кофе, и пойдем отсюда, – сказал я.

Выйдя наружу, мы чуть постояли, дожидаясь, пока глаза привыкнут к солнечному свету. Дверь ресторанчика выходила на берег расчудесной реки Рейн, а вернее, к началу романтического пути, на каждом метре которого стоят средневековые замки, начиная от Бад Годесберга и Кёнигсвинтера с крепостями Годесбурга и Драконфельдс до самого Кобленца. Да и денек выдался солнечным и довольно теплым, водная гладь блестела, притягивая желающих отдохнуть от житейских невзгод и треволнений. Я невольно позавидовал дефилирующим горожанам и решил, что как-нибудь на досуге и сам последую их примеру.

Мы не спеша зашагали к берегам волшебного Рейна.

– Вы мне нравитесь, Ганс, – сказала она, взяв меня под руку. – У меня была когда-то собака, похожая на вас, по кличке Шерли, восхитительная немецкая овчарка, окрас – чепраг. Она бросалась на любого, кто шел навстречу мне. А уж если дам команду, то рвала всех и все без разбора. Такой телохранитель – почище, чем очередь из автомата…

– Разумеется, из Калашникова?

– О, да!

– Просто замечательно! – сказал я.

– И когда отцу надоело ходить в полицию и по судам и платить огромные штрафы за порванную одежду, суд вынес вердикт: сдать Шерли ветеринарам, чтобы они ее усыпили… Как я тогда страдала, одному Богу известно – проревела до утра.

– Интересно, Эрика, а будешь ли ты лить слезы всю ночь, если укокошат, к примеру, меня?

– Не смейте так говорить! – Она остановилась как вкопанная и развернулась ко мне лицом. – Я не хочу, чтобы вы рисковали. Вы мне нравитесь. Вы хотя бы говорите чистую правду, несмотря на свою жестокость. И вы не притворяетесь, что вы другой, в отличие от всех остальных, кого я знаю.

Пусть Эрика и чокнутая, но после этих слов я поневоле почувствовал себя виноватым. В первые секунды, во всяком случае. Но тут же подумал: может быть, она именно этого и добивалась? Внезапно мне пришло в голову, что я мог упустить важные нюансы: комнату Эрики могли прослушивать, – она, кажется, сама об этом говорила вскользь. А опытный агент в таких делах промашки не должен давать. А раз так, значит, существуют записи, сделанные вчера ночью. Потом звонила какая-то фрау и вела долгий назидательный разговор с Эрикой. Логично было предположить, что представитель другой стороны, вознамеривший, скажем так, наладить со мной контакты, уже их прослушал. Играя определенную роль, я притворялся, как и сама Эрика, но специалист, дешифровавший запись нашей беседы, безусловно, понял бы, что я вовсе не киношный мафиози Гансвурст.

Тем не менее Эрика, установившая со мной определенные отношения, исходила из предпосылки, что я – Гансвурст, безжалостный мафиози и, скорее всего, наемный убийца. Или же она искусно притворялась? Эрика могла предполагать и такое: человек, которого она пытается подкупить в качестве осведомителя, на самом деле агент контрразведки из БФФ. Тогда этот спектакль – просто хитроумное прикрытие, ширма, из-за которой можно втихомолку наблюдать за моими действиями. Вопрос: кому это на руку?…

Я посмотрел на фройляйн, которая стояла передо мной, подставив солнцу хорошенькую головку, увенчанную короткой стрижкой ослепительно-белых волос. В голове промелькнули ее слова: «Вы хоть не притворяетесь, что вы другой». Возможно, она была вполне искренней, но я не мог полагаться на случай, ведь Эрика могла просто поддразнивать меня в своей игривой манере, прекрасно понимая, что под маской одиозного мафиози скрывается самый изощренный артист в мире.

Напустив на себя серьезный вид, я произнес:

– Всем людям свойственно быть притворяшками. Ты разве никогда не играла в жизни другие роли?

Голубые глаза Эрики сузились, словно я обидел ее. Впрочем, кто знает, может, так оно и было. Эрика судорожно сглотнула.

– К чему такие подробности? – скороговоркой произнесла она. – Я не в сауне и раздеваться не намерена!

Я презрительно хмыкнул.

– Так я и думал! Внутри ты трусиха!.. Как подметил знаменитый Карлос Кастанеда: «Когда человек боится, он воспринимает знакомые вещи по-новому». Теперь послушай внимательно и заруби себе на носу: в кошки-мышки я играть не собираюсь. Сейчас еще не поздно все отменить, но если ты решишь действовать, то пути к отступлению не будет. За выполненную работу я должен получить свои остальные пять штук. Потом не скули, что передумала. – Я вытащил из кармана конверт и протянул ей. – Вот, фройляйн, ваши пиастры. Да или нет? Твое последнее слово.

Эрика замялась. Я насмешливо скривил рот. Эрика заметила и решительно отодвинула конверт и махнула на прощание.

– Пока!

Я проводил ее взглядом.

Эрика легким пружинистым шагом подошла к своему небольшому «пежо», отомкнула дверцу и забралась внутрь. Газанула она слишком резко – взвизгнула резина о бетон, поднялись легкие струйки дыма.

XIII. Владек Функе – поздний переселенец

per fas et nefas[32]

Вернувшись в гостиницу, я сбросил мокрую от пота рубашку прямо на ковер, облачился в тяжелый махровый халат и прошагал по кругу – от двери к окну и обратно. Гансвурст, то есть я, просто тащился от роскоши – в его понимании, конечно. И усталость, замешанная на потрясениях ночи, и вынужденная бессонница – все это навалилось тяжелым молохом. Эта пытка исключения сна требовала одного – сна…

Я не видел смысла в том, чтобы сидеть у телефона, дожидаясь звонка, как угловатая девственница с прыщами на лице, мечтающая о первом свидании с тощим поклонником. Если зазвонит телефон, я его услышу.

Забравшись в постель, я мгновенно уснул и увидел во сне большую симпатичную крысу, она была мягкая, будто плюшевая, и ластилась, как верная собака. Но когда я раскурил кубинскую сигару и предложил ей затянуться, крыса поднялась на задние лапы, отстранилась от подношения и сказала голосом диснеевского утенка Дака: «Ганс, не делай этого, ты меня обижаешь!..»

Противно зазвонил телефон.

Я привстал, взглянул на циферблат наручных часов – прошло полтора часа, как я провалился в сон.

Звонок настырно повторился. Я снял трубку.

– Да, я слушаю.

– Ганс, я тебя не оторвала от дела? – послышался знакомый девичий голос.

Странно, подумалось мне, я рассчитывал услышать иной тембр, иного человека.

– Да, я слушаю, – автоматически проговорил я.

– Это опять я, Эрика. Эрика Шнайдер.

– Да, – тупо повторил я.

– Я… Я внизу в вестибюле. Могу я подняться?

– Попытайся, – отшутился я. – Если, конечно, доберешься, дверь будет открыта; так что прошу ее не выламывать – только повернешь ручку, и она сама распахнется.

Положив трубку, я отомкнул дверь, сгреб в охапку брошенную на полу одежду, закинул ее в ванную, причесался, нацепил на ноги тапочки и запахнулся в роскошный халат. Сансаныч, по-моему, из кожи вон лез, чтобы представить меня, как Гансвурста: разряженного в пух и прах кретина. Впрочем, я был спокоен и не волновался.

Пару раз по определенным заданиям мне пришлось носить нацистский мундир, горланить заводной шлягер «Хорст Вессель», печальную «Лили Марлен» и разухабистую «Эрику», а также крыть евреев, негров и даже русских на чем свет стоит. По сравнению с этими проектами перевоплощение в дешевого мафиози я воспринял как праздник.

Снаружи послышался цокот каблучков, и я повернулся лицом к двери. Эрика проскользнула в комнату, плотно прикрыла за собой дверь и остановилась, привалившись спиной к косяку. Она пыталась отдышаться. Смотреть на нее, запыхавшуюся, раскрасневшуюся и прижимавшую к груди маленькую черную сумочку было любо-дорого. Сумочка мне сразу бросилась в глаза. Похоже, ее что-то распирало.

– В чем дело? – прогудел я. Потом, присмотревшись и увидев слезы, я вскинул голову: – Что с тобой случилось?

Она отмахнулась от меня, как от назойливой осенней мухи.

– Не плачь, фройляйн! – ободряюще ухмыльнулся я. – Кто обидел мою детку?

Эрика с сожалением посмотрела на меня и шмыгнула носом.

– Вот, – заявила она, вытаскивая конверт из сумки. – Забирайте. Это ваше!

Я взял конверт и осторожно раскрыл. Там лежали деньги – вторая половина от обещанной суммы.

– Смелее! – мотнула головой Эрика. – Прячьте в свой кошелек. Это вторая половина ваших грязных денег. Берите и уезжайте. Уезжайте с моих глаз долой. Подальше. Я бы с удовольствием послала вас к дьяволу, но мне его жалко – вы погубите даже дьявола.

Она громко всхлипнула.

Тут снова зазвонил телефон. Я взял трубку. Грудной женский голос заговорил:

– Это герр Фрейд? Я звоню, как мы…

– Я занят, – оборвал я звонившую – это опять был условленный звонок. – Перезвоните через полчаса.

– Понятно…

Я повесил трубку.

Этот звонок означал, что я все-таки чего-то добился. Разумеется, я бы дорого дал, чтобы узнать – чего именно? Повернувшись к Эрике, я вынул из кармана чистый носовой платок и вложил в ее руку.

– Высморкайся и расскажи папочке Гансвурсту обо всех своих горестях.

Эрика брезгливо посмотрела на мой платок и швырнула его на пол; затем по-детски несколько раз провела под носом тыльной стороной ладони. Словно надеялась шокировать меня этой выходкой.

– Хорошо, – сказал я, – раз ты брезгуешь моим платком, выпей что-нибудь – только не говори, что не прикоснешься к моему гнусному шнапсу. И вообще, хватит на сегодня эмоций. Я понял твое поведение: ты меня больше не любишь.

– Да я ненавижу вас! Не знаю, как я могла просить вас шпионить за… за…

– Прекрати! – рявкнул я. Упрятав в карман конверт с деньгами, я сказал ей: – Иди в ванную и умой личико, а то краска потекла. Посмотрись в зеркало, возможно, поправишь что-нибудь на своей чудесной мордашке и кое-что в одежде.

– Я не потерплю…

– Ступай. – Я развернул ее за плечи и шлепнул по хорошенькому задику.

Эрика негодующе передернула плечами.

– Не смейте ко мне прикасаться!

– Не волнуйся, я не заразный.

Она обожгла меня взглядом.

– Если бы не вы, я бы ни за что…

Я затолкнул взъерошенную Эрику в ванную, плотно прикрыл дверь.

Опять затрещал телефон. Я пересек комнату. Если так будет продолжаться, придется нанять секретаршу.

– Герр Фрейд, я должна поговорить с вами, – послышался мягкий женский голос.

– Хорошо, я перезвоню через пару минут…

Я быстро спустился вниз. Набрал в телефоне-автомате нужный номер.

– Ситуация крайне непонятная и запутанная. Промедление недопустимо, обвал акций и банкротство. – На меня полился поток завуалированной информации…

– Понял. Делаю все в соответствии с аварийной ситуацией на бирже.

– Утро вечера мудренее, – твердо сказали на другом конце провода.

– Но я должен знать, из-за чего вышла осечка…

– Утром, – отрезали там, – мы сами свяжемся с вами.

Я положил трубку и быстро вернулся в номер.

Пусть знал я не многим больше, чем прежде, но, судя по реакции моих боссов, я нечаянно разворошил осиное гнездо.

Эрика появилась из ванной с подавленным видом, но выглядела уже вполне благопристойно.

Я вручил ей стакан.

– Кто-то звонил? – спросила она.

– Не твое дело! – огрызнулся я. – Не суй нос куда не надо.

Она вспыхнула.

– Почему вы такой грубый?

– Полегче на поворотах, Эрика, – процедил я. – Ты еще не видела Гансвурста грубым.

Эрика с тяжелым вздохом уставилась на меня. Огромные ее глазищи смотрели с укоризной.

– Не понимаю я вас, Ганс. Правда, я и себя не понимаю. Я знаю, что вы ужасный человек, и без конца твержу себе, что ненавижу и презираю вас, но вот вижу вас – и теряюсь. Вы разговариваете со мной в своей хамоватой, насмешливо-покровительственной манере, совсем по-человечески. И у меня сразу все из головы вылетает. – Она прихлебнула из стакана. – Что случилось? Что нарушило ваши планы?

– А почему ты считаешь, что мои планы нарушились?

– Вы все время лавируете, прикрываетесь шуточками – в общем, череда каких-то масок. Или мне кажется? Кстати, и фрау Шварцер как-то подозрительно на меня поглядывает, будто пронюхала что-то. Я ей сказала, что мне все надоело и я возвращаюсь домой.

– Ловко придумано, – похвалил я. – И как, сработало?

– Думаю, что да. Она даже повеселела… По-моему, она ничего не подозревает о наших контактах. Утром я возвращаюсь в Мюнхен. И зачем я только приехала? Господи, какая же я идиотка! Ведь у меня никаких доказательств не было! Совсем свихнулась. Не знаю, что на меня нашло!..

Некоторое время я просто смотрел на нее и молчал. Что ж, кое-чего я уже точно добился: одно имя из списка подозреваемых можно было смело вычеркнуть, Эрика со мной не играла в прятки. Она и впрямь поверила, что стала сообщницей мафиози из Франкфурта-на-Майне Гансвурста Фрайера. Она даже не могла подумать, что имеет дело с большим обманщиком. Словом, сделанные в ее комнате записи если и прослушивались, то не ею. Я поневоле пожалел несчастную девчушку, стоявшую передо мной в изящных белых брючках и голубом свитере с капюшоном, одинокую и раздавленную. Красоту она восстановит за одну ночь, отоспавшись и переодевшись в свежую одежду, а вот мироощущение ее явно перевернулось. Пройдет время, пока она оправится от удара, который испытала, впервые осознав, что на самом деле вовсе не является такой мстительной и безжалостной, какой себя мнила. Мне в голову закралась мысль, не поставить ли на этом точку; но нет, я не имел права поддаваться сентиментальным порывам. Нельзя было выпускать ее на волю, пока она могла еще пригодиться, чтобы в этой игре без правил надавить на Линду Шварцер.

Я забрал у Эрики сумочку, вынул деньги из кармана халата и запихнул их в нее. Потом вернул сумочку Эрике.

Она замотала головой:

– Но я хочу, чтобы вы их оставили себе.

– Оставлю, – кивнул я. – Когда заработаю.

Эрика воззрилась на меня широко раскрытыми глазами.

– Но как? – пролепетала она. – Я вовсе не собираюсь продолжать слежку. Приду немного в себя, встречусь с Эвой Бастиан, наконец… Все должно нормализоваться…

– Какое мне дело, черт возьми, до того, что ты собираешься предпринимать и как будешь вести себя в своем Мюнхене! – взорвался я. – Колесо уже раскручено, и остановить его невозможно. Пожалуйста, уезжай в Мюнхен; можешь вообще катиться на все четыре стороны. О подробностях ты узнаешь. Прочтешь в газетах. Только денежки держи наготове. О'кей?

– Нет! – выдохнула она. – Ни за что! Вы… Вы просто бессердечный шантажист!

– У тебя была возможность пойти на попятную вчера, – немилосердно продолжал я. – В отличие от тебя, я не меняю своих планов по сто раз в минуту. Я начал действовать, а Гансвурст, ввязавшись в драку, не пасует – тем более из-за того, что какая-то пигалица нюни распустила. Поняла? Не с тем связалась, крошка. – Я взял ее за руку и подтолкнул к выходу.

Я потянулся к ручке, но в этот миг дверь распахнулась. Я отпрянул, увлекая за собой Эрику.

В проеме возник официант. Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на девчушку, испуганно жавшуюся ко мне, как котенок.

– Вы заказали ланч: кофе и бутерброды, – спокойно произнес он.

Я взял ситуацию в свои руки:

– Вот видишь, а ты собралась уходить.

Чуть поколебавшись, она всхлипнула и сказала:

– Пожалуй, от кофе я не отказалась бы.

– Кофе не остыл? – спросил я у официанта.

– Нет, герр Фрайер, – ответил он и вкатил тележку с ланчем в номер. Что ж, этот тип умел держаться с достоинством.

– Смотри, как бы мне не пришлось жаловаться на плохое обслуживание.

– Вчера вы меня уже предупреждали. К сожалению, я вел себя не должным образом.

– Пойдем, Эрика, уничтожим ланч, и я тебя отвезу, куда твоя душа пожелает. Моя машина внизу.

– Хорошо, отвезите меня в отель.

Я проводил хмурым взглядом официанта, и мы принялись с Эрикой за еду. Я намеренно не торопился, хотя жучок нетерпения свербил меня постоянно. В «конторе» дали срочное предупреждение! Нужно было бросать все и, как говорится, рвать когти.

Я закинул через плечо спортивную сумку, запер номер и, проводив Эрику к машине, вернулся к портье расплатиться за номер. Потом с легким сердцем снова вышел на улицу. Солнце светило во всю свою осеннюю мощь. Мы поехали с Эрикой в ее отель. Она вручила мне визитку, а я пообещал, что в случае невыполнения контракта вышлю всю сумму целиком в Мюнхен.

Я окончательно убедился, что Эрика Шнайдер – это Эрика Шнайдер, а не подсадная утка. В качестве серьезного противника могла быть только фрау Линда Шварцер – от нее так и сквозило арктическим холодком под названием «опасность». Интуитивно я понимал, что рано или поздно мы с этой бестией сойдемся на тропе войны.

Ну а пока отсчет безопасного времени шел на минуты. Нужно было немедленно выбираться из мышеловки, в которой я оказался волею обстоятельств.

Я сдал машину в пункт проката и долго блуждал по Бонну, пересаживаясь с автобуса на такси, побродив по музею Людвига ван Бетховена, который находился между желтым зданием почтамта и кирхой, и не заметив слежки, я перешел дорогу и не торопясь добрался до железнодорожного вокзала. Превратившись во Владека Функе из Берлина, я купил билет и выехал на евроэкспрессе в столицу объединенной Германии.

XIV. Западный Берлин. Записки азюлянта из Хайма

Он отдан под твою опеку!

И, если можешь, низведи

В такую бездну человека,

Чтоб он тащился позади.

Ты проиграл наверняка.

Чутьем, по собственной охоте

Он вырвется из тупика.

И. Гёте. «Фауст», часть I, слова Господа Бога

В Западном Берлине я, или Владек Функе, исчез в недрах хайма – общежития для азюлянтов…

Все общежития похожи друг на друга. Мне, по роду деятельности, приходилось бывать в разных заведениях такого типа – это были общежития семейные, мужские, женские, студенческие, а также общежития научных работников. Это было в СССР.

Общежития в Союзе были разные, но их все объединяла какая-то общая идея. Люди были заняты каким-то одним делом – это могла быть работа или учеба. А вот общежития для азюлянтов в Германии стояли особняком. Стандартный хайм напоминал Ноев ковчег. Здесь жили-были турки, болгары, поляки, сербы, албанцы, румыны и даже эфиопы, которые вообще ни с кем не контактировали. Мужчины постоянно торчали на кухне, молча варили что-то неведомо-пряное и пахучее. Их женщины в несвежих халатах, замотанные в огромные платки, гортанно и сердито покрикивали на своих шумных и грязных детей.

Раскованнее всех были наши – еврейские беженцы, русские и этнические немцы из стран СНГ. Вечерами они сбрасывались по две-три марки и отряжали гонца в лавочку при бензозаправочной колонке, открытую в любое время суток. Посланец возвращался в хайм с бутылками дешевого крепленого вина. И тогда в одной из «русских» комнат начинался развеселый загул – с байками, анекдотами, безудержной хлестаковщиной, песнями и даже традиционным в таких случаях выяснением отношений.

Эту группу людей не объединяли такие понятия, как работа или совместная деятельность, кроме, разве, учебы на языковых курсах. Зато азюлянты были удивительно похожи своими незаурядными судьбами. Они очень охотно и много о себе рассказывали, и из этих повествований можно было бы составить целый цикл рассказов под рубрикой «Как мы там, в СССР, жили!». Когда-то на радиостанции «Голос Америки» был такой почти одноименный цикл передач «Как мы живем!». Продолжая эту традицию и коллекционируя рассказы азюлянтов о дне сегодняшнем, можно было бы скомпоновать цикл под названием «Как мы здесь, в ФРГ, попали!», состоявший из сплошного негатива: трагизма положения, недоразумений, разбитых надежд и глубоких обид.

Это естественно. Потому что, как бы внешне благополучно ни складывалась жизнь эмигранта, все равно мысли о прошлом постоянно возникают в его голове, и следует бесконечный процесс пересмотра ситуации в сослагательном наклонении: «а что было бы, если бы…». Но подобное никому не нужно: людям по сердцу – радость, рассказы об успехах, удачах, богатстве, о буржуинской и сладкой жизни в СССР. Да и дело было в 199… году, а рассказы такие гуляли только из сказочного прошлого. Все правильно, поскольку негативные отзывы о жизни на Родине, – это подсознательное желание убедить себя, что решение об отъезде было принято правильно. И потому «правильные» эмигранты тешат себя мыслями и разговорами о том, что они вырвались из тоталитарного государства, где царил произвол: повсеместное нарушение прав человека, информационный вакуум, нищенствующая интеллигенция, господство бездарей и идиотов да и просто абсолютная несвобода.

Вот почему у «неправильных» эмигрантов их прежняя жизнь была наполнена непрекращающимся праздником в той жизни, в СССР. Это были люди коммерческого таланта, успеха и большого риска. В их тусовку входили цеховщики – короли трикотажа и галантереи, виртуозы-оптовики и великолепные биржевые маклеры, а также директора процветающих совместных предприятий. Они жили яркой и насыщенной жизнью, полной перспектив и радужных надежд! Их деятельность приносила только победы, радость и благополучие. Они зарабатывали чудовищно много, им было доступно абсолютно все, эти господа одевались только у модных кутюрье, катались исключительно на дорогих иномарках. Ничто не омрачало их жизнь. Все как один проживали в престижнейших домах, ну а дачи у всех были почему-то с рабами на огородах и плантациях. Жизнь протекала в роскошных ресторанах с купеческими загулами и беззастенчивым развратом. По их жизнеописаниям можно было бы тиражировать сценарии и снимать одноименные киношедевры типа «Однажды в Крыжополе…», которые смело претендовали бы на каннские, берлинские и голливудские премии.

И шло бы все это так по-сказочному хорошо, и они достигли бы таких высот, что магнат Березовский показался бы ну просто щенком и жалким неудачником перед такими зубрами, как они. Жизнь у них была бы прекрасна и удивительна и полна неожиданностей… Как вдруг затарабанили в дверь события, и позвала труба в поход за счастьем, за еще большей удачей, в неизведанный путь за процветанием и богатством. И от вновь открывшейся перспективы у наших героев закружились головы, а вчерашние успехи стали казаться жалкими и никчемными…

Но больше всего удивляло то, что никто из них не собирался вернуться назад и занять свое истинное место в обновленной России или незалежной Украине. И если первый тезис еще и можно было как-то объяснить, то второй, я думаю, оказался бы не под силу уже никому. Ни психологам, ни социологам, ни экстрасенсам.

Вот и я, Владек Функе, поздний переселенец, азюлянт, или «шпэти» по воле случая, оказался в компании этих бывших крыжопольских бизнес-воротил в общежитии, будучи в гостях у кузины (то бишь «моей» двоюродной сестры Анны). В столичном хайме.

Надо отдать должное Анне: она вела себя предельно органично; ей это окружение безумно нравилось, она очень дорожила дружбой с ними, их женами и старалась быть на них похожей во всем. И мне уже казалось, что они сами неотличимы друг от друга.

На тот период в хайме доминировали два модных направления: сити-стайл – а'ля Майкл Дуглас и стиль – а'ля браток. Если первый базировался на культовом кино-триллере того времени «Основной инстинкт», а это длинные до земли белые плащи, двубортные пиджаки и зачесанные назад набриолиненные волосы, то второй был родом из СССР, а его адепты – нукеры из преступного бомонда, сверкающие лысыми башками и толстенными золотыми цепями на полуголой груди, облаченные в куртки-косухи из свинячьей кожи, американские джинсы и пестрые «крассюки».

Застал я этот «английский клуб» в довольно плачевном состоянии, и тому были объективные причины. Западная группа войск (ЗГВ)[33] выходила из Германии, а вместе с этим исчезал товар, размещенный на их территории, а значит, и рынки сбыта разнообразной продукции. А эти господа из хайма уже привыкли успешно приторговывать, одновременно не расставаясь с социалом. Но теперь нужно было смиряться со своей гордыней. Вояжи в воинские части случались все реже, зато чаще они стали бывать на совместных посиделках для распития кофе, чая, пива, водки, вина. А сколько здесь было дискуссий, споров и, конечно же, сладких сердцу воспоминаний!..

Я был ими любезно принят и даже допущен на заседания клуба. Это было так своеобычно и интересно – вообразить трудно! Правда, позже у меня стали закрадываться серьезные сомнения и подозрения в правдивости всех этих крыжопольских жизнеописаний с хэппи эндами. Ошеломительные удачи этих джентльменов в советский период меня настораживали. Проверить все их легенды, истории и повествования было попросту невозможно – они (авторы) приехали из разных городов.

Эти экс-олигархи никогда не показывали своих фотографий или собственных видеофильмов, в отличие от их менее удачливых соотечественников – учителей, врачей, инженеров. А когда нечто подобное случалось, – по неосторожности, реже по глупости, – то абсолютно все становилось на свои места, а их рассказы можно было бы уже вносить в рубрику «Я мечтал бы так жить!».

Практически все они имели высшее образование и после института длительное время работали инженерами. А их рассказы о «буйстве капиталов» и о лихой жизни приходились именно на тот «инженерный период», когда их реальный доход был равен ужину в ресторане, где эти господа имели обыкновение, по их рассказам, оттягиваться.

Наслушавшись интересных историй, я пришел к выводу: так дальше нельзя – только слушать, нужно некое ответное действие. Тем более что мои, как мне раньше казалось, очевидные успехи могут показаться просто смешными по сравнению с успехами этих господ. И вот я думал, думал и надумал…

Единственной существенной трудностью было подговорить кузину Анну, поскольку без ее согласия и участия этот проект был бы просто неосуществим. А она, как я уже сказал, отношениями с ними очень дорожила. Итак, представьте: вечер, клуб в сборе – все происходит на общей кухне, что-то едят, что-то пьют, опять хвалят жизнь прошлую и ругают нынешнюю.

Меня весь день не было дома, и моя сестра запустила «дезу», будто я нашел ужасную работу «по-черному», с ежедневной оплатой. Поэтому мое появление на кухне с грязными руками и серой полосой на щеке (цемент) смотрелось вполне адекватно.

Я с шумом вошел на кухню и, изобразив крайнюю усталость, плюхнулся на стул и довольно внятно произнес:

– Сестра, налей двести пятьдесят граммов рабочему человеку – спасу нет, как устал.

Анна демонстративно наливает стакан водки, выкладывает соленый огурчик и кусок хлеба с солью.

В присутствии трех-четырех случайных свидетелей я махом осушаю стакан, крякаю и шумно занюхиваю хлебом. Закусываю огурцом, да так, что в тишине слышен его оглушительный хруст.

Устало поднимаюсь, громко говорю:

– Сначала душ, а после – ужин!

Отправляюсь в душевую и нарочито долго там моюсь. Возвращаюсь, сажусь за стол и чувствую на себе страждущие взгляды: на тот момент в кухне собрался весь деловой клуб.

Они молчат, молчу и я. Наконец кто-то не выдерживает и осторожно интересуется:

– А правда ли, что?…

– Так и есть, – важно отвечаю я. – Сам от себя такого не ожидал.

– Какая хоть работа?

– Каторжная – врагу не пожелаешь, – вздыхаю я. – Пришел состав с цементом в мешках – вот целый день и парюсь с тройкой таких же бедолаг: на горб по мешку-и взад-вперед шастаем. Конца и краю не видать. Правда, платят неплохо – тридцать марчелл (немецких марок) за час в одни руки!

И для достоверности швыряю на стол 180 марок, якобы полученных за 6 часов работы. Семь голов склонились над столом, и семь пар глаз уставились вначале на деньги, а затем на меня. Повисло молчание: никто не знал, как отреагировать, «не уронив себя и свое достоинство». Общий столбняк постепенно прошел и начался малый курултай – обсуждение.

– Нда, хм…

– Ни хрена себе!..

– Да я скорее руки отрублю, чем мешок на спине потащу…

И уже потеплее:

– Ты что, и завтра пойдешь?

– Пойду, братва, обязательно пойду, – киваю я и добавляю: – Уже с заходом на восемь часов, то есть на 240 марчелл!..

Затем я долго – для полной достоверности – описываю грязную и вонючую спецовку, которую пришлось надеть, и то, какой шеф хам: орет, гад, все время, измывается; и какая тяжелая работа и еще много всяких ужасов. Потом широко зевнул, потянулся и, извинившись, отправился в свою комнату отдыхать.

Ждать пришлось недолго. Вскоре раздался стук в дверь. Это был культурный и вежливый Дмитрий – «бывший олигарх» и «вице-президент» какой-то там компании. Шепча и воровато озираясь, пригласил меня в свои покои на рюмочку.

Я себя долго уговаривать не стал и уже через пару минут сидел, развалясь в кресле у него в комнате за столом. На столе колбаса, сыр «Рокфор», масло, хлеб, кофе и армянский коньяк, привезенный с Украины и отложенный для важного и торжественного случая. Его жена хлопотала, была радушна и поглядывала на меня большими горящими глазами. У меня от этой картинки в ушах заиграла музыка с заезженной виниловой пластинки, а хрипловатый голос Утесова выводил: «У самовара я и моя Маша». Да и сам Дмитрий, разливая коньяк, заговорщицки кивнул на кровать, где уже покоилась аккуратно собранная его рабочая одежда.

– Послушай, замолви словечко за меня у шефа, – потупив глаза, сказал он. – А то, знаешь, с деньгами напряг – уже месяц, как один голимый социал. Потолкуй, будь другом. Только не говори пацанам, а то, знаешь, засмеют. Ну их…

– А как же домой возвращаться, в хайм, – в рабоче-крестьянском виде? – спросил я.

– Мы с Натальчиком уже все продумали: она заезжает с тестем на машине за мной, отвозят к нему – я отмываюсь, ужинаю и возвращаюсь в хайм…

– Понятно. Все как в кино: слегка усталый, чистый и пахнущий, как истый джентльмен, парфюмом, коньяком и сигарами, – закончил за него я.

Димон с женой засмеялись, завершая наш «монтаж» фразой, не лишенной юмора:

– … И заявляю с трибуны, что был на переговорах с бизнес-партнерами из Москвы.

Тут засмеялись от души все вместе. Димон выпил, и его уже было не остановить.

– А каково одиноким женщинам! – вдохновенно рассказывал он. – Попали в эту «психушку» и закрутились без остановки – вещи, вещи, вещи… Бродят по всяким там «Фазаненштрассен» и скидки отслеживают. Все из бутиков, все дорогое и очень дорогое! Сами же работают как проклятые – уборщицами, посудомойками, прислугой за пять марок в час; а экономят на всем – еде, кино, концертах. Некоторые еще умудряются припутанивать…

Выслушав откровения визави, я задаю традиционный вопрос о фантазиях про красивую жизнь, которыми потчуют друг друга азюлянты в хайме:

– Послушай, Димон, скажи мне, зачем на всех этих заседаниях «курултая» рассказывались байки про «белого бычка» – я просто хочу понять?…

Этот коронный вопрос я задаю уже в тысячный раз, заранее зная, что на него нет ответа – просто не существует в природе. Если только визави не пробормочет что-то вроде: «Ну-у, понимаешь… Так уж повелось… Да уж… Что уж тут…»

… Ответ хозяина укладывался-таки в уже знакомый стереотип. Димон стал серьезным и, зачем-то оглянувшись на дверь, перешёл на шепот:

– Пойми, тут сложился такой идиотский стиль взаимоотношений: все друг другу врут, причем, все знают, что врут, но слушают друг друга и не верят ни вот на столько. Но фантазировать продолжают, поддерживая всеми фибрами своей души приклеенный к своей персоне имидж магната. К примеру, если был в России реализатором на базаре, то утверждаешь – будто хозяином пошивочного цеха, был официантом – в одночасье превращаешься в завпроизводством. И пошла писать губерния!.. Не мною это придумано, так уж повелось…

Под занавес Димон заручился от меня обещанием замолвить словечко у хозяина, добавив вполголоса:

– Ты уж не подведи меня, не проболтайся, а за мной не заржавеет, поверь.

Пообещав замолвить словечко у босса, я отбыл к себе. Но пробыл в одиночестве не долго, потому что через пять минут ко мне постучался Владик и пригласил к себе на фужер вина с виноградных плантаций Майнца. Все повторилось с абсолютной точностью, как и у Димона. Разница была лишь в средствах маскировки сего постыдного факта от «братвы». Этот, в отличие от Димона, вообще не собирался возвращаться в хайм-общежитие.

– Заночую у брата, – посвятил меня Владик в свои планы и подмигнул. – Сам понимаешь, с этими козлами потом объясняться и оправдываться.

Я ему пообещал тот же режим наибольшего благоприятствования.

Таким образом за вечер у меня перебывал весь наш «деловой» мир. Со всеми я распивал напитки, всем обещал поговорить с шефом и под страхом смерти не рассказывать никому в хайме: дескать, засмеют, проклятые… Каждый ругал всех подряд, сетовал на идиотизм ситуации и обещал меня отблагодарить. Последним оказался представитель криминальных кругов. Тот меня называл «братухой», предлагал «косяк», обещал всестороннюю поддержку и недорого ворованные вещи из Ка-Дэ-Вэ.

Через день мне это стало все надоедать, и я, снизив цену до десяти марок за час и на четвертый день собрав всех страждущих, объявил, что цемент закончился – вышел весь! А меня выкинули на улицу.

Как мне было их жаль… Да, да, жалко по-настоящему! Ведь они, находясь в центре этого идиотского спектакля, всё же надеялись заработать, причем сами они в этом ничего дурного не видели, но какая-то совковость и забитость мешала им быть самими собой. Они очень боялись выпасть из этого абсурдного хора джентльменов – показаться не такими значительными, как хотелось бы. Они играли – каждый свою роль и каждый знал, что это – его, родная, выстраданная роль! Им хотелось быть теми истыми буржуа, какими, как им казалось, должен был быть уважающий себя человек, им хотелось пожить этой сказкой, им нравилось играть в этом театре абсурда. Ведь никто из них не догадывался, что роль эта будет очень тяжелой, а для кого-то и непосильной – ни по деньгам, ни по настроению, но, тем не менее, они продолжали участвовать в этом спектакле под названием «эмигрантская жизнь»…

XV. Назад, в «Шарлоттенград»

«Ночь! Обольщенье! Кокаин! – Это Берлин!..»

Андрей Белый, 1924 год, «Шарлоттенград»

Обстоятельства смерти великого австрийского композитора и сегодня, 226 лет со дня смерти Вольфганга Моцарта, побуждают исследователей возвращаться к документам, фактам и преданиям тех далеких лет. В надежде, хоть и призрачной, те достопамятные события, будто Ивиковы журавли, вновь и вновь возвращают нас к нынешним венским и зальцбургским «хранителям Грааля», чтобы приблизиться к истине, роскошный иероглиф которой выбил на скрижалях истории русский солнечный гений Александр Пушкин.

Так вот, вся эта круговерть началась с прочитанной в «Шпигеле» статьи «Назад, в Шарлоттенград», где я узнал о русской эмигрантке первой волны, поэтессе Вере Иосифовне Лурье. Тогда-то я вспомнил о просьбе Сансаныча брать всё, что касается Моцарта, и отсылать в Москву. У меня тут же созрела «идея на миллион»: а не махнуть ли мне в Вильмерсдорф – предместье германской столицы и познакомиться с эмигранткой далёких революционных лет. А вдруг там хранятся уникальные документы, манускрипты и даже артефакты, связанные с великим Моцартом!..

С этого, пожалуй, всё и началось. Как будто я нажал на «спусковой крючок», раздался «выстрел», и моя жизнь стала развиваться по иным, необъяснимым правилам и таинственным канонам. Изложенное ниже находится за гранью моего – я имею в виду человеческого – понимания. И, тем не менее, это невыдуманная история жизни и смерти Вольфганга Амадея Моцарта…

Рукопись попала ко мне совершенно случайно. Этот манускрипт передала мне эмигрантка первой русской волны поэтесса и графиня Вера Лурье, жившая в предместье Берлина – Вильмерсдорфе. То был своеобразный подарок Верочки Лурье от казачьего офицера Войска Донского – Александра Ивойлова, успевшего передать ей манускрипты о Вольфганге Моцарте. Александр значился в «Казачьем стане» генерала Т. И. Доманова; это формирование оказалось в зоне оккупации англичан и, как она узнала позже, все казаки были выданы советскому командованию под Линцем и препровождены в СССР. Помочь Сашеньке Ивойлову Вера Лурье не сумела, смогла лишь страстно полюбить до конца дней своих…Итак, по порядку…

Созвонившись с редакцией журнала «Шпигель», я узнал адрес графини и поэтессы Веры Иосифовны Лурье, а проще фрау Лурье и номер её домашнего телефона. Она оказалась дома и взяла трубку.

Мы договорились встретиться на следующий день. Пунктуально, по-немецки: в девять ноль-ноль. Я арендовал вишнёвый «Опель» и улёгся пораньше спать.

В последствии всё это напрочь перевернуло всю мою жизнь. Следуя наставлениям графини, мне пришлось продолжить «дело её жизни» и заняться собственным мистико-эзотерическим расследованием, в результате которого были найдены сенсационные данные о крупнейшем скандале в европейской культуре XVIII столетия, связанного с тайной ранней гибели Бога музыки Вольфганга Амадея Моцарта.

Приступая к изучению доставшихся мне от Веры Иосифовны документов, я понятия не имел о тайных ложах, франкмасонах, иллюминатах, об эзотерических знаниях, ничего не знал про обряды посвящения для «профанов», которых рядили в смирительные рубашки масонских лож и прочих эзотерической организаций, руководители которой пытались оспаривать власть самого Господа Бога. Исподволь, мастера и гроссмейстеры убеждают нас в исключительности и высшем предназначении «посвящённых» или масонов, имя которых легион, как записано в Библии.

Ныне я осведомлён об этом, скажем так, чересчур хорошо. Слишком уж часто смерть подстерегала тех, кто осмеливался жить собственной правдой и переступил ту роковую черту, за которой их поджидала неминуемая смерть. Вопрос в другом и главном: а стоит ли жить по-иному – быть толерантным и амбивалентным, быть конформистом?

За два столетия история, которую поведали мне эти манускрипты, а если быть точнее – рукописные и иные документы, опалили испепеляющим огнем мысли и души не одного человека. Череда смертей вовлекла каждого из них в бешеную пляску, которой не было сил противиться. Теперь пришёл мой звездный час. Я это понял и воочию ощутил на себе. Вот почему я пришел к выводу, что обязан обнародовать то немногое, что мы знаем (или думаем, что знаем) об Амадее Вольфганге Моцарте. Зачем? Ответ прост. Я надеюсь, что сумею – пусть даже на мгновение – прервать безумную пляску смерти и лишить её злой колдовской силы, чтобы она не успела поглотить и следующие персонажи этой интеллектуальной трагедии. Задача осложнялась тем, что я сам был вовлечен в этот завораживающий процесс и захвачен вихрем страшных танцев. Прямо на моих глазах смерть обольщала разными превратностями, лаская и обволакивая очередную жертву и все крепче и крепче прижимаясь к её бедрам. А нескончаемая временная цепь только распаляла смерть, кружа её в мучительно-сладостных па, в ожидании своего вожделенного часа «икс».

Преуспею ли я в своём праведном намерении, не ведаю. Но что меня насторожило – это то, что на меня снизошло некое безразличие, в душе зазвенела леденящая пустота равнодушия. Это случилось после того, как я обнаружил в пакете с переданными манускриптами прядь волос В. Моцарта и договорился с физиками-ядерщиками из государственного научного центра (ГНЦ) о проведении тест-исследований с помощью нейтронно-активационного метода. Снятие характеристик, их анализ, совместно с хронологией течения болезни Моцарта дал бы наконец ответ: был ли отравлен великий композитор или это просто досужие вымыслы. Иными словами, удалось бы фактически доказать преступление в европейской культуре XVIII столетия, гениально описанного Пушкиным, а именно: начиная с июня – вплоть до 4 декабря 1791 года Моцарту с едой и питьем дозировано вводилась двухлористая ртуть – сильнейший металлический яд сулема. В итоге получилось бы, что тот круг вельможных персон, кто выдал «ордер на убийство» и ритуально уничтожал композитора, не ограничивался бы одним только Антонио Сальери.

Есть один момент, который я хотел бы прояснить, прежде чем вы перевернете эту страницу, что я вовсе не рвался распутывать этот клубок тайн, проблем и загадок, поскольку не по своей воле оказался причастным к этой истории. Разгадка проста. Меня заворожила роскошь и красота музыки Моцарта, как и другие реальные персонажи этой истории: русская эмигрантка первой волны, графиня Вера Лурье, австрийский профессор музыки Гвидо Адлер, русский музыковед профессор Игорь Бэлза, ученые-медики и музыковеды из ФРГ Дитер Кернер, Вольфганг Риттер, Гунтер Дуда. Похоже, во всем этом был виновен бог музыки, композитор Вольфганг Амадей Моцарт.

Итак, вперёд в Вильмерсдорф!..

И вот с утра пораньше, я принял душ, побрился и полил распаренную кожу крепким французским одеколоном. Посмотрелся в зеркало ванной комнаты: выпрямился, втянул живот, расправил плечи – вроде бы, сносно. Хотя форму надо держать, и я дал себе слово, что прямо завтра возьмусь за гантели, штангу, оседлаю тренажеры; буду бегать трусцой или рысцой по автобанам Берлина…

Выхожу на улицу, сажусь в машину, в салоне – запах хорошего парфюма; мягко трогаемся и несусь в Вильмерсдорф. Я поглядываю в окно, всматриваюсь и хочу увидеть то, что ожидалось; и мои надежды не обманывают: красивые улицы, сверкающие машины, хорошо одетые люди. Какой великолепный симбиоз построек из старинных и в стиле модерн, а главное – ухоженных домов, зданий – всё так же, как представлялось по иллюстрациям, роликам из кино, телерепортажам.

Я был по-немецки точен; и мой «Опель» минута в минуту въехал в Вильмерсдорф и остановились у небольшого коттеджа – в получасе езды от центра Берлина. Небольшой дом, расположенный в тени деревьев, – типичный для этих мест пейзаж, отличался безукоризненной немецкой опрятностью и вылизанностью.

В глаза бросился пейзаж в стиле «а-ля-рюс»: напротив коттеджа у забора русская поленница – она была сложена настолько аккуратно, будто с картин художников-передвижников из России…

Итак, мне предстояло навестить женщину, о которой я узнал достаточно много интересного из публикации в журнале «Шпигель»…

Её звали Вера Иосифовна Лурье. Возраст – фантастический: девяносто пять лет. Дочь крупного российского чиновника, дворянка, она мало что смыслила в свои юные годы в политике, когда с родителями спешно покидала Петроград. Будучи последней могиканшей той эпохи, лирическая поэтесса Вера Лурье, была в здравом уме и твердой памяти. Чтобы подчеркнуть историзм своего бытия, она окружила себя памятными фото начала прошлого столетия и экспозициями европейских столиц того же периода. С графиней проживала её помощница – Наденька, внучка казачьего генерала Науменко.

Четыре огромные комнаты своего вильмерсдорфского дома старой постройки Вера Лурье даже сдавала в наём русским студентам. Но ненадолго – в последние годы она работала над книжкой и малейший шум раздражал её, не давал сосредоточиться.

Долгие годы мадам трудилась над мемуарами, а сейчас подыскивала издателя для публикации истории своей жизни, которая у неё началась в 1902 году в Санкт-Петербурге. В своём грандиозном побеге с родителями в 1921 году из советской России юная Лурье попала, как говорится, с корабля на бал. И на берегах Шпрее столкнулась со всем великим и ничтожным – всё, что вынесло потоком эмиграции из России. Молодая графиня отмечала шумные праздники с известными художниками Иваном Пуни и Элом Лисицки или же проводила философские беседы с писателями Борисом Пастернаком, Ильей Эренбургом, Виктором Шкловским. Позже в круг её друзей вошли многие видные деятели русской православной эмиграции, а также философы Бердяев, Франк, а также учёный-генетик из СССР Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский.

У Лурье сложился тесный круг друзей, среди которых был эксцентричный писатель Андрей Белый, заостривший внимание общественности в 1924 году на «Шарлоттенграде» – местности по обеим сторонам Курфюрстендамм, следующими рифмованными строками:

«Ночь! Обольщенье! Кокаин! – Это Берлин!»

Такие русские, как Андрей Белый, порой поражались олимпийским равнодушием берлинцев. Он пытался спровоцировать прохожих-немцев на маломальское удивление, а для эпатажа мог сделать стойку на голове или вывесить на свой спине какое-нибудь абсурдное изречение. Но всё оказывалось тщетным. В конце концов, русский поэт пришёл к пессимистическому выводу: «Берлинцам этого не постичь. Эта их немецкая приземлённая проза жизни не может охватить того, что выше их разума, а уж тем паче – запредельного, на гране помешательства».

Ныне, как и в 20-х годах берлинцы принимают новых русских из далекой России. Так же равнодушно и даже со смесью безропотности и наплевательства сегодняшние горожане столицы лицезреют на то, как Берлин распухает от эмигрантов, становясь провосточным и даже русским. И это не трогает наследников тевтонских рыцарей.

…Я подошел к сосновой двери под стилизованной крышей и повернул изящным ключом. На звук валдайского колокольчика тотчас отозвалась прислуга – девушка с утонченным славянским обликом – открытым красивым лицом, живыми глазами и пухленькими губами. Она проводила меня в прихожую, залитую дневным светом.

Я сменил обувь, оставил куртку и планшетку и прошел следом за девушкой.

Переступив порог комнаты, я ослеп от яркого луча весеннего солнца, ударившего вдруг из окна. И почувствовал скованность; меня поразила немота. Ошеломление длилось в течение нескольких секунд. Пока глаза не привыкли к полумраку вокруг, я различал лишь очертания женской фигуры, устроившейся передо мной на диване, спиной к окну.

Помещение было декорировано приглушенными тонами: от кофе с молоком – потолок и стены до темно-коричневого – мореный дуб антикварной мебели. Длинношёрстный ковёр на полу, накидка на креслах и покрывало на софе вместе с коричневыми ламбрекенами на окнах – тоже не выбивались из общей цветовой гаммы.

Здесь я разглядел хозяйку особняка более внимательно. Это была элегантная старая леди с аккуратной прической льняных волос – высокая, бледная, с правильными чертами лица. Вероятно, она плохо чувствовала себя – её движения были степенными, но как будто давались с трудом.

Я подошел ближе, представился:

– Фрау Лурье, я из России, русский немец. Присматриваюсь: стоит ли переезжать из России в Германию на ПМЖ (постоянное место жительство)… Я вручил женщине роскошный букет цветов и небольшой пухлый пакет. Она протянула руку с роскошным серебряным браслетом на запястье с дивными инкрустациями из яшмы, малахита, сапфира. У неё были изящные руки с длинными пальцами и маникюром, над которым трудился профессионал.

Она мягко усмехнулась и сказала низковатым, будто прокуренным голосом:

– Благодарю вас, сударь из России. Присаживайтесь. Только ради Бога, не называйте меня фрау Лурье, а просто Вера Иосифовна. По крайней мере, сейчас. Никогда я не была фрау и, надеюсь, что уже не буду.

Мне стало неловко.

Но Вера Иосифовна стала говорить дальше:

– Боже ты мой, как приятно видеть у себя в гостях соотечественника! Глядя в ясно-зелёные глаза старой дамы из высшего петербургского света, которая, несмотря на возраст, говорила очень живо, а передвигалась с изумительной грацией, я понемногу успокоился и перестал ощущать себя неуклюжим и неповоротливым чурбаном.

Скоро я был в своей тарелке, сохраняя внешне некое подобие приличных манер. Лаконизм и простота комнаты в неброском английском стиле казались уже своими, по-домашнему покойными. Комната, залитая солнечным пронзительным светом, создавала ощущение покоя и тихой радости. А интеллигентное лицо почтенной графини почему-то казалось до боли знакомым, словно я видел её где-нибудь в поезде или на картине русских классиков в Третьяковке. А может быть во сне?… Как говорят французы, включился синематограф под названием déjà vu («я уже где-то это видел»)

Я стал рыться в кладовых своей памяти, возрождая то, что ещё Виктор поведал мне о Вере Иосифовна Лурье. Делая вид, что внимательно слушаю графиню, я невольно размышлял о хозяйке этого сказочного коттеджа. Я вспомнил о побеге юной Веры с родителями из роскошных гостиных старого Петрограда через Прибалтику в Германию, вернее – в её столицу, в этот район Западного Берлина. Но для каких высших предназначений? Для бескорыстного служения некоей иде-фикс, скорее самопожертвованию во имя высокого чувства, например любви?…

Вера Лурье вышла замуж за отпрыска барона Вальдштеттен, получив титул баронессы Вальдштеттен-Лурье, вошла в превосходную семью, но скоро стала жить отдельно от мужа, в окружении несколько сомнительного сообщества русских эмигрантов. Эта романтичная чудаковатая женщина, довольно экстравагантная, принимала у себя пёстрое многоцветье тамошней богемы, состоявшее из самых различных людей. Разумеется, мадам Лурье часто приходилось выслушивать нарекания по поводу её «эксцентричного стиля жизни, нарядов и суждений». Именно в её доме играли в «невинные игры свободных граждан мира», что, по сути, походило на заседания масонских лож. Ко всему этому с подозрением относился как тамошний свет, так и политический истеблишмент. Тем не менее, Вера Лурье преуспела во всех делах: даже выучилась ткать и прясть не хуже местных бюргерш, потакая традициям и менталитету тогдашних берлинских аристократических кругов. Правда, политический окрас в Германии менялся, уступая место кондовым чёрно-коричневым тонам…

Жизнь резко изменилась в конце июня 1941 года, как только стал реализовываться план «Барбаросса» (в отношении Советского Союза). В период Третьего Рейха фрау Лурье использовала своё высокое положение в обществе, чтобы помогать и спасать перемещённых лиц и, конечно же, учёных. Образовался своеобразный тандем: Лурье – Ресовские. Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, генетик с большой буквы, был заместителем директора Института исследования мозга общества содействия наукам имени кайзера Вильгельма в пригороде Берлина – Бухе и не убоялся носить в кармане пиджака до конца войны советский паспорт.

Почему немцы его не трогали? Тут много неразгаданных тайн…

Тимофеев-Ресовский был величайшим учёным-генетиком, он входил в верхний эшелон руководства НИИ, опекаемого самим фюрером и занимался проблемами антропологии – вопросами рас, евгеникой. С приходом нацистов к власти, Николай Тимофеев-Ресовский стал прятать перемещённых европейских учёных и даже военнопленных, помогал многим, кому грозила опасность, предоставляя им спокойную работу в своём институте.

Но его старший сын Дмитрий (по-домашнему – Фома), тогда 18-летний студент физического факультета Берлинского университета, участвовал в делах, действительно, опасных. Он сотрудничал с группой молодых людей, помогавших иностранным рабочим, попавших в нацистское рабство, бежать и скрываться. Полиция напала на след этой «молодогвардейской» организации. Старший Тимофеев-Ресовский был арестован в начале 1945 года и брошен в тюрьму. Вера Лурье, используя свои великосветские связи, пыталась вытащить Дмитрия из застенков гестапо. Но безрезультатно. Фому Ресовского перевели в концентрационный лагерь Маутхаузен, где он погиб до прихода Красной Армии.

Николай Владимирович до последней минуты надеялся, что сын выживет, а потому был в некоей прострации. Чтобы помочь ему, Тимофеев-Ресовский остался в Берлине после капитуляции Германии и не уехал в США, куда его звали, а передал Институт в руки полпредов из СССР. Из-за гибели Фомы-Дмитрия он пал духом. Вера Лурье, как могла-умела, утешала его. Но вскоре ученый, его жена Елена Александровна и младший сын Андрей пропали из её поля зрения.

Они были арестованы и интернированы в СССР. Так же, как и кавалер Веры Лурье – казачий офицер Кубанского казачьего войска Александр Ивойлов, успевший передать ей документы и реликвии, связанные с великим Вольфгангом Моцартом. Офицер Кубанского войска значился в списках «Казачьего стана» генерала Тимофея Ивановича Доманова; это формирование оказалось в зоне оккупации британцев и, как она узнала позже, все казаки были выданы англичанами советскому командованию под Линцем и препровождены в СССР. Многие были расстреляны или сгнили в Сибири.

Только в 60-х годах прошлого столетия имя знаменитого ученого-генетика Николая Тимофеева-Ресовского вновь всплыло в международных научных кругах в связи с присуждением Кимберевской премии США, а Вера Лурье, узнав об этом, написала в СССР письмо на имя Николая Тимофеева-Ресовского. Но её весточка осталась без ответа; и только через десять лет Веру Лурье нашла короткая депеша из подмосковного Обнинска, где Николай Владимирович сообщал, что работает в Институте медицинской радиологии, и вновь интересовался о своём сыне Фоме: нет ли каких-либо документальных следов его окончательной судьбы в Маутхаузене (хотя бы, в захваченных американцами архивах). Вера Иосифовна отправила открытку в Обнинск; но более никаких вестей из СССР на её имя не поступало…

Грозное «мяу» любимца Веры Иосифовна, кота сиамской породы Василия, нарушило царившую в комнате тишину. Я стряхнул с себя оцепенение и вернулся к разговору.

– Благодарю вас, Вера Иосифовна, за беспокойство обо мне. Но эта услуга для вас – сущая для меня безделица, – заверил я графиню. – Более того, я, конечно же, премного обязан Вам. Вы дали мне только повод, чтобы сбежать из хаоса скучной и беспокойной столицы. А то сидел бы я сейчас в прокуренном кнайпе и под звон пивных кружек слушал разноголосицу завсегдатаев, болтающих бог знает о чём.

Вера Лурье искренне рассмеялась.

– Вы, Рудольф, более, чем правы, – деликатно заметила она. – У нас – одни и те же критерии и постулаты к жизни.

Кожа Веры Иосифовна была настолько бела и гладка, что казалось, будто это не старая-престарая графиня, а молоденькая студентка. И эти её изумительные глаза – ярко-зелёные, ясные!.. Никогда не видел таких очей. Чистые, как изумрудные всходы озимых под ясным весенним небом. До умопомрачения прекрасные глаза! Похоже, и морщинки были не фактом её возраста, а игрой света и тени. А смеялась она с той загадочностью и тайной, которые делали её похожей на Джоконду Леонарда Да Винчи.

Искушению смеяться поддался и я. И в тот же миг у меня исчезло чувство неловкости. Утренняя мигрень и внутренний дисбаланс будто улетучились. Все печали ушли без следа. Только роскошное весеннее солнце в промельках вековых деревьев за окном гостиной да покой, разлитый в мягко освещенной комнате.

Чем дольше я был у Веры Иосифовны, тем становился раскованнее, умнее и обаятельнее. По крайней мере, так мне казалось.

Лурье интересовалась всем без остановки: Москвой, Россией, переменами в обществе, нынешней властью.

Я как-то неубедительно отозвался одним, но ёмким:

– О’кей! – и для верности выставил вперед большой палец.

Вера Иосифовна кивнула и как-то пристально посмотрела мне в глаза, но тут же переключилась на воспоминания об Андрее Белом.

Внезапно старая леди спохватилась, вызвала девушку-прислугу Надежду, одетую в стародавний казацкий наряд, и попросила подать чай.

Буквально через пять-десять минут Надежда, пылая пунцовыми щеками, вошла с подносом, на котором уместился компактный самоварчик, заварочный чайник из фарфора и большие кружки.

Скоро мы пили крепкий, приправленный пряностями чай, восхитительный на вкус, и беседовали обо всём на свете. Я расспрашивал Веру Сергеевну о состоянии её здоровья. Узнал, что у неё больное сердце, что вот уже в пятый раз врачам приходится подключать аппарат, стимулирующий работу сердечной мышцы. Здоровье ухудшилось в начале года, а до той поры всё было неизменно хорошо. Тем более фрау Вера старалась проводить большую часть дня на природе или как она с усмешкой говорила: «на моём огороде».

– Люблю моционы на свежем воздухе, – призналась она. – Все началось с моего небольшого приусадебного участка. Ещё до войны. Там приходилось много работать физически, отрабатывать добровольную барщину. Все это, несомненно, закаляло организм, а главное врачевало душу. Сейчас так никто не делал. Слишком многое перепоручалось машинам, или другим людям. Организм слабел и дряхлел. Ну ладно, дождёмся лета. И я снова окунусь в природу, в садово-огородные дела.

В солнечные лучи высвечивали невесомые пылинки.

Сладкий и крепкий чай с бергамотом вдохнул в меня порцию энергии, и я почувствовал себя необыкновенно бодрым, – даже голова слегка закружилась…

Я зажмурился и представил Веру Иосифовну, бредущую по чащобам Подмосковного леса, – её высокую, худощавую фигуру в простеньком ситцевом платье. Захотел представить рядом с ней её соседей – берлинских бюргеров, но не получилось: что-то было неестественное в воображаемой картинке: «правильные» немцы в упрощенном и дешевом молодежном одеянии а-ля-рюс.

И вновь послышался голос Веры Иосифовны:

– В последнее время я немного сдала. Но я не ропщу. Он всегда был добр ко мне, поддерживал меня во всем, даже в мелочах. И я надеюсь, что теперь, когда я так нуждаюсь в его поддержке, он не оставит меня.

Поначалу я решил, что под именем «Он» старая женщина подразумевала кого-то человека, которого мы знаем. Только потом сообразил, что Вера Иосифовна имела в виду Господа Бога.

Тут я бы полностью разделил сторону Веры Лурье.

Как только мне становилось плохо или что-то мерзкое оживало во мне, и всё кругом портилось и блекло – меня спасала одна только мысль, что существует Всемогущий Спаситель. И я шёл в ближайшую церковь или отправлялся на метро до станции Бауманская, в кафедральный Елоховский собор… Ещё в разгар оголтелого материализма в эпоху СССР я всегда искренне удивлялся: отчего был наложен запрет на Бога? Ведь немощным, сирым и обездоленным или когда человеку мерзопакостно на душе – нужна вера как надежда и опора.

Хотя, в самом раннем детстве, в классе первом мы со смехом спрашивали у однокашника, родители которого верили в Спасителя: кто главнее – Бог или наука. К нашей вящей радости однокашник искренне отвечал: разумеется, Господь Бог. И мы оголтело хохотали, уверенные в своей правоте: что Наука, а вернее – её законы, формулы и расчёты правят бал на Земле и в Космосе.

Разумеется, Вольтер был абсолютно прав, когда сказал, что если бы Бога не было, то его нужно было обязательно выдумать.

При всем моём уважении к религиозным чувствам старой леди (по крайней мере, полагаю, что относился к ним с должным уважением), я не устаю поругивать себя за то, что недостаточно педантично верую, плохо соблюдаю посты, не исповедуюсь батюшке, дабы осознать весь божественный смысл своего существования. Вот о чём думал я, глядя на русскую баронессу Веру Лурье.

Она молчала. Её лицо оказалось наполовину в тени. Контрастность тени и света, заливавшим комнату, была так причудлива, что мне стало не по себе. Пауза затягивалась. Фрау Лурье повернулась к окну и с минуту глядела в него, словно ожидая чего-то или кого-то. Затем вновь устремила взгляд на меня и продолжила разговор о Германии, но, похоже, потеряла свою предыдущую мысль и принялась развивать новую.

Вера Лурье поведала о том, как во времена нацистов она выучилась сучить овечью шерсть, выращивать овощи на маленьком огородике и даже шить и прясть; о том, как она вставала ежедневно в четыре часа утра, чтобы помолиться в православном храме.

И вновь Вера Лурье, потеряв нить разговора, замолчала.

Помолчав с минуту, она спокойно, с тонким юмором и с каким-то затаенным наслаждением заговорила о смерти.

– Смерти я не боюсь, – категорично заявила Вера Иосифовна.

Невооружённым глазом было видно, что она истово верила в то, что её душа непременно улетит в небеса, а там встретится со всеми, кого она знала, любила и за кого молилась.

После паузы, баронесса заговорила наставительно, будто священник с амвона:

– После смерти, всем нам предстоит заново родиться – тут царят духовные правила и законы. Смерть только кажется чудовищной нелепостью – это взгляд профанов со стороны, а в действительности – она наш старый добрый друг. А разве можно бояться друзей?…

Честно говоря, я чувствовал себя не в своей тарелке: страшный и неестественный уход из жизни преподносился, как что-то само собой разумеющееся в бытии каждого конкретного человека.

Вера Лурье, немного помолчав, продолжила говорить, но уже с какой-то тихой радостью:

– Я прожила три жизни. Вы меня понимаете, дорогой мой?…

Не уловив смысл её слов, я лишь рефлекторно пожал плечами.

– …Первую – вместе с Моцартом, – пояснила она, – вторую – с Пушкиным и Россией, о которой у меня туманные представления; а нынче вот эту, третью, – опять с Моцартом.

Она снова замолчала. Взгляд её умных проницательных глаз обжигал мою душу, словно в неё тонкой струйкой вливался раскаленный металл.

Мне уже становилось интересно: куда клонила графиня.

– В принципе, я полагаю, что Моцарт и Пушкин очень похожи или даже идентичны, – сказала она, не спуская с меня пытливого взгляда. – Знаете, великий Шиллер великолепно сказал в своём гениальном «Деметрии»:

Сорвать хочу я паутину лжи,

Открою все, что мне известно.

Вновь пауза и уже другая мысль Веры Иосифовны:

– Можно ли выразить словами то, что творил Бог музыки – Моцарт, преисполненный духовного подъема и искренности, когда исполнял на фортепиано свою фантастическую музыку. Сам Господь удостоил его такой благодати.

Чуть подавшись вперед, ко мне, Вера Лурье добавила:

– Люди, никогда не знавшие близко тех, кто велик душой, могут не понять этих слов поэта. Для других, например, для меня, много лет находившейся в лоне Православия, смысл сказанного абсолютно ясен. Знаете, душа человека излучает нечто невидимое глазом, создавая некое биополе или ауру. Все зависит от того, у кого какая аура: у одних она несёт позитив в окружающий мир, у других напротив, имеет другой знак – устремлена в собственное «я» или эго.

И тут окружающий мир вокруг стал уменьшаться, скукоживаясь словно шагреневая кожа, – религиозные пассажи-откровения старой леди и неожиданно прозвучавшая тема по иному обустроенному параллельному миру, – всё это выбивало меня из привычной колеи…

Причём, Вера Лурье не дала времени на раздумье, а перешла в атаку.

– Конечно же, вы считаете, что тут оказались чисто случайно? – спросила она и сама же ответила: – Нет, мой русский друг. Я точно знала наперёд, была просто убеждена, что вы – именно тот самый посланник. Разумеется, я не ведала, кто вы и как будете выглядеть – это стопроцентная правда. Попытаюсь вам пояснить…

Я невольно вздрогнул: тема о предчувствиях, подсознании – все это было знакомым и близким, поскольку я в последнее время стал увлекаться этими категориями. В беллетристике, в оккультной или околонаучной литературе. Правда, поверхностно – на уровне терминологии или расхожих определений.

Пока Вера Иосифовна делилась со мной своими воспоминаниями, мне было приятно с ней беседовать. Однако, выслушивать рассуждения о тонкостях христианской веры, о вечной человеческой душе или про некие потусторонние силы и её религиозные воззрения было для меня не вполне интересно. И я даже стал откровенно скучать.

Но не успел я вымолвить придумать предлог, чтобы откланяться и уйти, как Вера Иосифовна резко поменяла тему, переключив разговор в иной ключ.

– Вы можете мне возразить, если я скажу: душа Моцарта чудесным образом реинкарнировалась в Пушкине, – неожиданно заявила она и пояснила: – Александр Сергеевич об этом догадывался и пытался рассчитать траекторию своей судьбы, когда работал над своим шедевром «Моцарт и Сальери». Действительно, между Моцартом и Пушкиным много общего. Они даже внешне похожи. Современник маэстро, повстречав Вольфганга Амадея в Берлине в 1789 году, сказал: «Маленький, суетливый, с туповатым выражением глаз, в общем – непривлекательная фигура». Действительно, располневший, небольшого роста – чуть более 150 сантиметров, этот вечно находящийся в движении человек с большой головой, крупным носом и изуродованным оспой лицом с желтоватым оттенком – внешность, конечно же, не фотогеничная. Чувствуете, какая идентичность? Ну а по темпераменту, остроте языка, нонконформизму – у Моцарта и Пушкина – совпадения просто разительные!

Ну и самое главное – бесспорная гениальность Композитора и Поэта!

Но верно и то, что их сходство выявляется на совсем другом, более высоком уровне. Идентичность душ,… – Вера Иосифовна умолкла и вновь заглянула мне в глаза да так, будто собиралась вывернуть наизнанку мою душу. Мне стало не по себе, я даже подумал: «А не схожу ли я с ума, не посетила ли меня шиза?». А может, сама Вера Иосифовна не в себе, а психически больной человек?

И я уже был готов встать, откланяться – уйти.

Как вдруг фрау Лурье неожиданно спросила:

– Моцарта вы любите?

Я был огорошен. Вопрос был задан в такой форме и таким тоном, словно Вера Лурье интересовалась: а был ли я когда-нибудь представлен Моцарту, поддерживал ли с ним знакомство и знал его накоротке.

– Чрезвычайно, без всяких границ! – выпалил я и пояснил: – Божественная музыка великого маэстро мне по душе – нет слов. Бесспорно, Моцарт – гений! Но… но я почти ничего не знаю о его жизни да и музыку не всю, а так, фрагментарно.

– Значит, так тому и быть, – кивнула Вера Лурье и тяжело вздохнула. – Мы с вами, действительно, очень разные люди, вам не кажется? С Моцартом я вступала в жизнь и, видно, с Моцартом скоро её закончу. К тому же, эти ужасные берлинские врачи довершат своё никчёмное предназначение…

Вера Иосифовна замолчала и видимо надолго. Она сидела, не шелохнувшись, положив руки на колени, и смотрела на меня, как строгая учительница на разочаровавшего её ученика.

Затем она неожиданно спросила:

– Признайтесь, он вам ведь снился?

Её вопрос заставил меня вспомнить нечто почти забытое. Мне действительно снился Моцарт. Точнее, я каким-то фантастическим образом оказался задействованным в фильме «Амадеус», американского режиссера Милоша Формана. Причём я играл роль королевского капельмейстера Антонио Сальери. Сноведение было настолько необычным, что полностью так и не изгладилось из памяти.

– Да, действительно… – пробормотал я.

Мне стоило больших усилий скрыть своё волнение. Я лихорадочно думал, чтобы найти всему этому объяснение: мол, не исключено, что каждому из нас, кто слушал музыку Моцарта, может пригрезиться и образ самого композитора или его врага по венским подмосткам… Эта мысль меня успокоила.

– Да, – повторил я. – Однажды мне приснилось нечто – в общем, чёрт знает что!.. Но почему вас это так интересует?

И вновь обретенное состояние душевного покоя рухнуло в тартарары. Каким-то чужим, раздававшимся ниоткуда голосом – то ли чревовещателя, то ли экстрасенса – графиня принялась с невероятными подробностями рассказывать содержание моего давнишнего, полузабытого сна.

– … Я прошу только одного: подтверди мне все то, что я тебе поведаю, если это окажется правдой! – проговорила она жестко и принялась говорить: – Ты шёл по анфиладам императорского дворца Шёнбрунн в обличии Сальери. Шёл, как плыл, заворожённый музыкой Моцарта. Вернее, ты понимал, что это аккорды божественного Моцарта, хотя ничего подобного прежде не слышал.

В глубине комнат, в небольшой зале, стоял рояль с партитурой. Ты сел, посмотрелся в его чёрное лаковое зеркало и, увидев своё отражение, стал играть известный концерт композитора. Музыка звучала все громче, раскованнее, мощнее. Ты улыбался так, будто играл своё (Сальери) произведение. И вдруг заметил, что ты, твоя душа преобразились. Вспыхнул некий божественный свет. И сразу же тёмные анфилады комнат, небольшая зала озарились – все краски гобеленов на стенах, лепнина потолка словно облил ослепительный белый свет. И ты увидел в перспективе сообщающихся комнат силуэт, а затем фигурку кого-то страшно знакомого, родного и близкого. И ты почувствовал, что это… или нет, скорее осознал, что это Вольфганг Моцарт. Ведь так, так!?.

Вера Иосифовна умолкла, задумалась, а потом тихо пробормотала, будто говоря, сама с собой: – Впрочем, так оно и было.

Я ловил каждое слово Лурье, потрясённый тем, насколько точно она пересказывала мой сон. Откуда она знала такие подробности? Ведь никому на свете я ни словом не обмолвился о тех сновидениях, которые привиделись мне! А самое главное, что люди чувствовали и думали в этой конкретной ситуации.

Монотонный, металлический голос Лурье вещал дальше:

– … Ты испугался – нет, не Моцарта, тебя ошеломил тот реализм происходящего, который уже не казался сном. Да, человек не в силах вынести всю эту мощь, сияющий свет и красоту явления, – всё, что пришло к нам нежданно и негаданно в сновидениях…

Ты зажмурился, зажал уши ладонями, чтобы ничего не видеть и не слышать. Мы так делаем а детстве, будучи маленькими…

Она поправила непокорную льняную прядь своих волос, то и дело ниспадавшую на правую часть лица и закрывавшую глаз.

Затем повернулась к окну и внимательно посмотрела на улицу.

У меня создалось впечатление, будто она кого-то ждала и даже немного нервничала.

Она вновь посмотрела на меня…

Меня шокировало нечеловеческое ясновидение Веры Лурье, которое поразило меня так, что состояние потрясенности не проходило.

Но вот лицо её потеплело, а на глазах навернулись слезы. Похоже, у баронессы были какие-то резоны относиться ко мне с состраданием, даже по матерински жалеть.

Она опять откинула непослушную прядь назад и продолжила своё повествование:

– Но вот кульминация в твоих сновидениях прошла, залы дворца окрасились в естественные тона. Ты открыл глаза – наступило пробуждение. Всё! Ну, говори же: так и было? Или я что-то запамятовала?…

На минуту задумался: когда же он мне снился, этот странный сон? Ах, да! В один из дней или ночей этого безвременья, когда я остро переживал свой развод с женой, мне приснился этот странный сон в ярких красках. Кажется, накануне я ходил на «Амадеуса» Милоша Формана. Он пронял насквозь и даже глубже, потряс до слёз.

… Слушая графиню, я многозначительно молчал.

– Не принимай близко к сердцу, друг мой, – сказала Вера Иосифовна, склонившись в мою сторону.

И тут она неожиданно взяла мою руку в свои ладони – они были прохладными и гладкими, как у ребенка; мои же источали жар и были потными. Погладила меня по голове, точно мальчика, она проговорила обыденным тоном:

– Запомни: когда встретишься с подобным в следующий раз, ты легко выдержишь все испытания.

Лурье вновь сменила тему разговора, и к ней вернулся обычный её тембр:

– Сударь, вы привезли мне чудесный букет цветов. Ваша презентация подразумевает мой ответный ход, и мы с вами поступим согласно ритуалу, принятому в Европе. По принципу: «фифти-фифти». Теперь моя очередь вручать вам подарок.

Фрау Лурье вновь заговорила со мной нормальным тоном, а я вдруг осознал, где я нахожусь и по какому поводу. Германия, предместье Западного Берлина – Вильмерсдорф… А я вновь вернулся на грешную землю в столь привычно-серые будни.

Хотя, ответный ход графини вызвал у меня протест.

– Нет, нет! – вскричал я. – Пожалуйста, не нужно никакой благодарности! То, что я здесь, у вас – уже для меня награда, даже честь. В самом деле…

Пока я очень неубедительно отказывался от ответного подарка, Вера Иосифовна поднялась с дивана и открыла створку книжного шкафа. На полке лежал какой-то предмет, очертаниями похожий на увесистую бандероль. Свёрток был завёрнут в пергамент – наподобие древних манускриптов и перевязан пеньковой веревкой; мне померещились даже сургучные печати. Время не пощадило пергамент – тот выцвел, бечёвка была истерта и обтрепана.

– Если говорить корректно, то это рукопись – сказала Вера Лурье, протягивая мне свёрток. – Можно это считать и подарком, но в другом смысле.

Манускрипт в пергаменте, настойчиво предлагаемый мне, странным образом просился в руки. Лишь только он оказался у меня в руках, как всё внутри похолодело, как будто от свёртка исходила реальная опасность…

Это ощущение было знакомо мне по экзаменационной лихорадке во время сессий в институте, когда ещё не вошел в аудиторию и не взял билет. Ощущение: пан или пропал!.. Но тут всё было иначе: я вытянул «экзаменационный билет», который стопроцентно не знал.

Уютно устроившись в кресле, на левой спинке которого безмятежно развалился кот Васька, безвольно вытянув все четыре лапы, Вера Лурье приготовилась, как я понял, к серьезному со мной разговору. Свою речь она повела медленно, будто исполняла священный ритуал; наверное, с единственной целью: чтобы я запомнил каждое её слово:

– Отныне, мой русский друг, на вас ложится серьезная, даже опасная для жизни миссия. Во-первых, ни одна сторонняя душа не должна знать, что вы – обладатель тайных документов, поскольку вы можете поплатиться за это. Во-вторых, постарайтесь не реагировать на домогательства или попытки вторжения в ваши сферы посторонних сил. И в-третьих, когда всё, чем вы обладаете, будет опубликовано и станет явью, тогда ничто не будет угрожать больше вам… Так что, главная линия поведения – невозмутимость, смелость и чувство собственного достоинства. И все атаки будут с успехом отбиты!

Затем, словно чуткая антилопа, учуявшая грозящую ей опасность, Вера Лурье встрепенулась, кинула тревожный взгляд в окно. И так же нервно повернулась ко мне.

– На самый, казалось бы, худой конец, когда силы Зазеркалья загнали вас в тупик, и выхода нет, не поступайтесь принципами – используйте ваше главное оружие против зла: мысленно водрузите перед собой Крест Господний. И тёмные силы сдадут все свои позиции.

Опять что-то обвалилось внутри меня, коленки стали ватными, захотелось одного – выбраться отсюда.

– А что мне прикажете с этим делать? – полюбопытствовал я глупо-растерянным голосом, указывая на пакет.

– Только прочитать – не более того, – отозвалась старая леди. – Хотя… хотя, весь этот багаж из артефактов, документов и уникальных бумаг существенная инсталляция. Здесь часть моего труда и вклад людей из круга близких. Причём, мне явно видится своеобразный проект под амбициозным названием «Русский Моцартеум». Но не всё сразу. Об остальном поговорим позже…

– Простите, но что это за проект «Русский Моцартеум»? – взмолился я и вдруг вспомнил, что есть её дальние родственники, наконец представители постреволюционной эмиграции, которые еще живы, а главное дённо и нощно но трудились на ниве культуры, музыковедения, регулярно приезжая к Вере Лурье, переводя письма, документы с немецкого на русский.

Баронесса замолчала, будто споткнулась на полуслове, – в комнату вошла девушка-прислуга. Вера Лурье улыбнулась и, подозвав её поближе, шепнула ей что-то на ухо.

Девушка кивнула и отправилась по поручению фрау.

Вера Иосифовна вновь обратилась ко мне и, понизив голос, стала произносить фразы, в которых я не мог уловить смысла:

– К сожалению или к счастью судьбу мы не выбираем, – вдруг заговорила Вера Иосифовна. – Каждый раз мы оказываемся во власти некоей силы, управляющей нами. Люди амбициозные, честолюбивые – заложники иде-фикс – становятся великими учеными, изобретателями, писателями, композиторами, философами. Всяк сущему на Земле определено конкретное место. У каждого – своё предназначение. Что касается великого Александра Пушкина, то он определил, что его предназначение – борьба за свободу и достоинство человека. Его волшебное оружие – золотое перо Поэта и Писателя. Этой борьбе он посвятил всю жизнь. И поэтому наш солнечный гений сложил голову. Что касается меня, то здесь одержимость другого уровня, иного ряда: одержимость Пушкиным и Моцартом.

Всё началось, когда я была ещё маленькой девочкой… Та же тайная подспудная сила привела меня в Германию, заставив порвать все связи с родительским гнездом, родиной. Те же силы и указали мне цель – создать правдивое жизнеописание гениального композитора Вольфганга Амадея Моцарта.

– Вы говорите все правильно, – сказал я. – Но я не тот герой, о котором вы думали. Мне кажется, что я не справлюсь.

Графиня пропустила мою реплику мимо ушей.

– Как ни странно, мой молодой друг, но именно великая поэзия Пушкина привела меня к гениальной музыке Моцарта. Возможно, когда-нибудь я расскажу вам об этом, – Вера Иосифовна с тревогой выглянула в окно и добавила: – Его музыка завлекла меня и сюда, в Германию, в страну, откуда вышли праотцы Моцарта. А тут революция семнадцатого, железный занавес. И я окончательно поняла, что буду жить тут, поскольку обратного пути в Россию нет… Кстати сказать, мой друг, размышляли ли вы о том, что все страхи, страсти и наваждения – понятия с противоположным смыслом. Они либо приведут вас к истине, тогда нужно будет отречься от всего на свете. Или, наоборот, могут запутать вас буквально в трёх соснах. Потом, знаете ли, Гитлером и Сталиным тоже управляли страсти. Другое дело, что оба они были игрушками в руках мировых сил. Хотя, есть вещи, природа которых из века в век будет оставаться строго охраняемой тайной. Тщеславные, завистливые и с чрезмерной гордыней жаждут власти, благородные и невинные душой молятся о том, чтобы обрели тишину и покой сами, а также своим родным и близким…

Зелёные блестящие глаза Веры Иосифовны будто впились в моё лицо. Я уже перестал понимать, что ей нужно от меня, к чему эти страстные речи.

Но баронесса Лурье, не переводя дух, продолжала свою пламенную речь:

– … На свете немало людей, отмеченных судьбою, но осознавших слишком поздно, что их удел – растительная жизнь; но поворачиваться лицом к тьме им ни в коем случае нельзя. Это будет гибель. – Она перевела дух и добавила: – Я слишком поздно поняла свою миссию, своё предназначение. Теперь я знаю, в чём мой главный просчёт. Я мечтала выкрасить окружающий мир невинной ослепительно-белой краской. Все же чёрное и серое я либо вовсе не замечала, либо, в лучшем случае, считала второстепенным или декоративным. Это было моё фиаско. Недавно я осознала свою ошибку, да что толку? Моё время истекло, стрелки показывают без пяти минут двенадцать…

Вера Лурье говорила слишком туманно, вуалируя фразы, пересыпая речи подтекстом, который мне не хотелось ни понимать, ни расшифровывать. Я был всецело на стороне этой старой изумительной графини, искренне сочувствовал ей, сожалея о том, что у неё всё так нескладно сложилось.

Я поднялся со стула и, вопреки этикету, подал Вере Лурье руку.

– Простите, Вера Иосифовна, но я действительно не могу взять в толк, что вы имеете ввиду. Мне пора идти. Пока я нахожусь в Германии, я смогу быть вам ещё полезен. Созвонимся, наконец? Правда, я скоро улетаю в Россию…

Ноги мои стали свинцово-тяжёлыми и с трудом повиновались мне. Я покосился на свёрток, который вручили мне, – я сейчас держал его в левой руке. И осторожно положил презент на край софы. Моё желание отделаться от всей этой «чертовщины» было так велико, что я даже не поинтересовался содержанием пакета.

Вера Иосифовна отчаянно вцепилась в мою руку так, словно собиралась держаться за неё до последнего вздоха.

– Нет-нет, вы должны это забрать с собой! – баронесса сделала ударение на слове «должны», её глаза блестели. – У меня вышел лимит времени, я не могу держать это у себя! Уже был звонок, предзнаменование!.. Уже случилась непоправимое. И не единожды… как тогда, с доктором Клоссетом… Грядёт другая беда, а ведь ставка выше, чем жизнь!.. А время уходит… Только вы и никто иной. Поторопитесь же, друг мой!

Она умолкла, пристально всматриваясь в мои глаза, потом сказала, как ошпарила кипятком:

– Мне только-что сообщили, а вернее – предупредили – нужно ждать самого худшего. Моим делом – документами, книгами, артефактами занялся сам гроссмейстер Великой масонской ложи Германии. Опять появились эти посланцы в «серых» одеждах. Когда-то они преследовали Моцарта, а потом пришла очередь других, пока, наконец, они не добрались до нашего времени, до меня. И обставили красными флажками и мою терра виту – территорию жизни. И потому, мой друг, главное – не паниковать, быть мужественным и идти вперед с открытым забралом.

Я почувствовал противную слабость, дрожь в коленках.

– Кстати, вот характерный случай, происшедший с моим другом, а точнее– единомышленником. Занимаясь жизнеописанием Моцарта, ежегодно приезжал один русский ученый, москвич. И работал с этими документами, Он в своей деятельности переступил все мыслимые и немыслимые запреты и опасные каноны, о которых был прекрасно информирован. Он регулярно печатал в статьях, журналах и книгах результаты своей изыскательской деятельности. И словно бы заработала многофункциональная машина… Он жил на Цветном бульваре, в Москве… Появились, как водится, «люди в сером» и обставили всё строго по ритуалу. Мне потом всё доподлинно рассказали…Над софой, где лежало его тело, была приколота графическая вкладка, – начала она свой рассказ. – Если бы ты пригляделся, то на этом рисунке увидел высокую колонну Гермеса-Меркурия, которую украшали 8 символов Меркурия (среди них – голова барана с лирой, жезл-змея, ибис); под ней – мертвец, это архитектор храма Соломона Адонирам. И, скорее всего, там были жуткие сцены жертвоприношений – вверху на фризе, которые можно рассмотреть только через лупу. А перед входом в кабинет, к дверному проёму был приколот листок, где в двойном квадрате, а это знак комнаты мертвых, был изображен классический знак сулемы – символ S. Это ангел смерти от Меркурия или своеобразный «ордер на убийство».

– Неслыханно! – только и сказал я и спросил: – Итак, тела их жертв лежали в позе символа S (сулемы) или ртути?

– Да, – кивнула Вера Иосифовна. – Наконец, сумма цифр его полных лет жизни – 35 – опять-таки чистая восьмерка. Если числам 1 и 2 в алхимии нет соответствия, то число 8 было посвящено ртути, то есть яду, который давался Моцарту с едой и питьем… Он переступил опасную черту, за которой – смерть…

Я попросил Веру Лурье показать мне эти уникальные бумаги и документы, которыми пользовался её русский друг из Москвы. В его руки попали документы, в которых он с удивлением обнаружил, что в них содержится информация об исповеди Сальери (из церковных архивов Вены). Я поинтересовался, откуда у Веры Лурье эти манускрипты и артефакты. Вера Лурье рассказала мне свою завораживающую историю любви с казачьим офицером Александром Ивойловым, успевшего передать ей эти «моцартовские» бумаги – целое досье и артефакты перед тем, как тот в числе казачьего стана генерала Доманова, был выдан англичанами Советскому командованию. Вера Лурье сказала, что эти документы ценные и, беспокоясь за свою жизнь, попросила меня забрать с собой как эти бумаги, так и недописанную её работу «Жизнеописание Амадея Вольфганга Моцарта».

– Возьмите это все с собой в Россию. Предлагаю вам участие в своеобразном проекте «Русский Моцартеум». Прочитайте, изучите, сделайте выводы. Для начала и этого достаточно. Затем жду вас у себя. Непременно возвращайтесь, мой дорогой, – вздохнула Вера Лурье. – И поторопитесь. А то будет слишком поздно… Одно только скажу: это был подарок от казачьего офицера Кубанского казачьего войска Александра Ивойлова – человека, чья отвага заворожила меня. Помочь ему я ничем не могла, сумела лишь страстно полюбить до конца дней своих… И будьте мужественным, нападайте первым – они этого боятся, как хищники, чувствующие в жертве некую «эманацию страха» или «запах» слабости.

Я ощущал себя как тот солёный заяц из притчи, которого гоняли по лесам и долам, пока, наконец, тот не угодил в западню. Так, кажется, и я.

Выдавив жалкую улыбку, я забрал свёрток и сунул его в чёрный полиэтиленовый мешок.

Поблагодарил Веру Иосифовну за чай, щедрое русское гостеприимство и задушевную беседу, клятвенно пообещал, что вскоре позвоню или пришлю письмо. В момент ухода вышла и прислуга Надежда.

– Запомните, Вальдек, если что случится со мной, то Наденька, Надежда Науменко, всё вам расскажет и покажет. Она тоже русская, вернее – из кубанских казачек. Во время краха Третьего Рейха её прадед войсковой атаман генерал Вячеслав Григорьевич Науменко принимал участие в спасении ценных регалий и атрибутов – исторического достояния кубанского казачества. Вы, наверное, знаете про тот библейский Апокалипсис, который устроили английские ВВС (инициатива тогдашнего премьер-министра Уистона Черчиля) в сугубо мирном городе под кодовым названием «Удар грома», когда от авиабомб в феврале 1945 года заживо сгорели, погибли в развалинах домов или сварилась в кипятке фонтанов половина населения Дрездена? В тот знаковый час её прадед с адъютантом направлялся к коменданту Дрездена за разрешением на выезд, но они попали под бомбёжку и едва не погибли. Тогда Казачий штаб сумел вывезти 24 ящика на грузовике с имуществом и регалиями, и бесценный груз доставили в небольшой австрийский городок Ройте. Вот тогда я и повстречалась с бабушкой Наденьки – она была такой же барышней…

Вера Лурье замолчала и внимательно посмотрела на меня. По всему было видно, что она довольна моим визитом. На лице хозяйки сияла благодарность и даже умиление; она вся светилась и была неподражаемо красива, а почему – я не мог никак постичь.

Я откланялся и перецеловался с Верой Лурье и Наденькой Науменко. Удивительно, но мне было так хорошо, как никогда.

Распрощавшись с Верой Иосифовной, я вышел на улицу и направился к своему «Опелю», который оставил в двухстах метрах. Возвращался в задумчивости, равнодушно смотрел в окно и размышлял…

Знаковый получился день! Меня по собственной милости затащило в дьявольскую воронку, откуда, как оказалось позже, не было обратного пути. Попавшему в такой переплёт, мечтать о выходе из игры не приходилось. Только вперёд! Иного не дано…

XVI. Феномен по Шелленбергу

«Я не понимаю тех людей, которые вступают в ложи, партии, союзы и другие общественно-политические альянсы, чтобы в них достаточно энергично раствориться и разом потерять свою индивидуальность, неповторимость»

Владимир Набоков, русский писатель

До обнаружения полицией тел политпары под Бонном оставалось меньше недели… В конторе забеспокоились о моей персоне.

– Тебя к телефону! – озадачила меня сестрица. – Просто интересно, как это они о тебе вспомнили?

– Кто? – спрашиваю я, разыгрывая, будто ошарашен этой новостью еще больше, нежели она.

– Не знаю, позвали меня, а там какой-то очень вежливый голос, удостоверившись, что я – это я, попросил тебя позвать к телефону.

Спускаюсь на первый этаж, беру трубку:

– Да, я слушаю.

– Влад, шеф вне себя! – услышал я в трубке. – Куда ты пропал? Позвони ему немедленно!..

– Хорошо.

Я выбрался на улицу и, отыскав телефон-автомат, набрал знакомый номер.

– Влад, в чем дело, почему не выходите на связь? – укоризненно проговорил Сансаныч. – Мы в курсе всех ваших дел. И просто молча наблюдаем за вашими художествами.

– Счел нужным залечь на дно.

– Вспоминая наших берлинских друзей, не забывай, что там чрезвычайно ценный человек, – не обращая внимания на мои слова, сказал Сансаныч. – Хотя тебе предоставлены определенные полномочия, но это вовсе не означает, что ими непременно следует воспользоваться. Сегодня вечером я встречался с весьма высокопоставленными особами, которые…

Я перебил его:

– У меня один шанс из тысячи выбраться отсюда, и даже в том случае, если мне это удастся, времени наверняка будет в обрез. Хорошо, если минута-две, ну, пять. В любом случае, он должен знать об этом.

Я думаю, что американо-немецкая дружба не пострадает, шеф. Я ведь не разгадал кроссворд с Хантером и политпарой. У меня свои резоны. Я чувствую, что тут есть определенная взаимосвязь: неким таинственным образом эти две невосполнимые потери связаны одна с другой. Решайте, действовать мне или нет?

После пятисекундного затишья послышался вздох, и наконец Сансаныч выдал мне карт-бланш:

– Действуй! – Потом, чуть поколебавшись, добавил: – С главной персоной все в порядке.

– Вот это хорошее известие, – кивнул я.

– Ладно, расскажи ему все, как есть, про эту мутную историю. У него наверняка будут свои резоны, поскольку по поводу этой политпары он в курсе. Только на твой страх и риск – и тут же на дно. Как договаривались. Будь осторожен, Влад. Звони, когда можешь. – Чуть помолчав, он добавил: – Что касается дисциплины…

– Шеф?

– Все будет зависеть от того, кто из нас окажется более чем прав, Влад. – Сансаныч аккуратно откашлялся. – Я имею в виду здравый смысл.

– Понятно, шеф.

Я прошел дальше по улице и, отыскав другой телефон, позвонил на загородную дачу Маркусу. Набирая номер, я почему-то думал, что трубку возьмет не Анастасия, а хозяин. Так и получилось. Маркус отозвался знакомым низким голосом.

– Позовите, пожалуйста, герра Вальдека.

– Вы ошиблись, здесь проживает Вольф.

– Извините, но я вчера звонил в 17.00 и разговаривал с ним, – упорствовал я согласно легенде.

– Извините, но меня вчера в 17.00 не было дома.

– Тогда простите, значит, я ошибся.

Итак, рандеву должно состояться завтра в 17.00, а место встречи – ресторан отеля «Адлон Кемпински»[34], что расположен на Парижской площади[35] недалеко от знаменитой улицы Унтер-ден-Линден.

На другой день за пару часов до встречи я проехал до вокзала ZOO, а оттуда на автобусе № 100 дал круг по исторической части Берлина и, спустившись в метро, добрался до Бранденбургских ворот и пошел пешком. Но уже как Вольфганг Риттер, в тонированных очках и с взлохмаченной прической.

Вот и ресторан «Адлон Кемпински».

Выбрав столик в углу, я развернул газету и стал ждать.

Наконец появился Маркус, кивнул мне и сел напротив.

Решили отобедать, чтобы было время поговорить.

– Что будем пить, шнапс или мартини? – поинтересовался я.

– Пожалуй, только пиво и соленых орешков, – сказал Маркус.

Пока официант занимался сервировкой стола, мы напряженно молчали.

– Что-нибудь неприятное? – спросил Вольф, не поднимая головы.

– Более чем. Наши друзья из Бонна совсем плохи. Родня еще не оповещена, но это может случиться со дня на день. Дата, как сами понимаете, никому неизвестна. С врачами ничего не понятно, полная неизвестность. В случае вскрытия будут кивать на того, кто ближе всех, так что имейте это в виду.

– Я ожидал, что нечто подобное произойдет, – сказал Маркус задумчиво. – Они должны были выступить с разоблачительным заявлением в СМИ о том, что со складов ЗГВ пропали особо охраняемые изделия – мини-бомбы из плутония. В количестве пяти штук.

– А-а, – вспомнил я. – Ядерные ранцы.

– Вот именно. Но самое неприятное в том, что эти изделия попали в руки радикальных групп. Данные эти предварительные, оперативно поступившие из спецслужб. Возможно, на каком-то этапе произошла утечка информации – они где-то проговорились раньше времени об этих проклятых «игрушках», а их просто выключили из игры… БФФ здесь ни причём – всю грязную работу выполнили экстремисты: записные или реальные.

– Теперь понятно, почему убрали нашего агента, который контактировал с ними.

– Наверняка в БФФ знали об этом, но смотрели на все сквозь пальцы.

– Значит, неонаци? – уверенно проговорил я.

Маркус пожал плечами. Он был внешне спокоен и, как всегда, элегантен.

«Стальные нервы», – подумал я. А что остается делать? Доказывать аксиому о том, что один в поле воин… Причем Маркус сам на пороге неизвестности: грядет политически-фарсовый процесс, на котором его планируют сделать «гвоздем сезона», и еще неизвестно, чем все это для него закончится. Что ни говори, Маркус Вольф – человек-легенда.

– Мне не привыкать, – сказал Маркус. – Что может быть хуже предательства своих, друзей или союзников? Например, руководство Кремля просто отказалось вмешиваться в судебное преследование меня в Германии. Почему рядом со мной американцы? Тот же Джонни? Потому что они уважают своих бывших противников по блоку. Но он-то играет в открытую, без забрала… Разумеется, я не собираюсь кого-то сдавать, вручая списки агентуры «Штази» в обмен за вид на жительство в США и пресловутые материальные блага. У меня принципы, которыми я не поступлюсь. Даже в обмен на некую призрачную свободу. Корни мои в Германии и в России тоже… Но я хочу умереть на родине… Джонни я доверяю. Он, кстати, занимался разведывательной деятельностью, хотя сейчас его бизнес связан с продажей оружия. Мы в своем роде – агенты в отставке. И потому он может понять мои трудности, я – его…

Я прекрасно осознавал: тут сработал феномен, замеченный и описанный еще Вальтером Шелленбергом в его книге «Лабиринт».

Вскоре после моего знакомства с Джонни, у наших ворот появились высокопоставленный представитель директора ЦРУ и его коллеги, которые после многочасовой беседы предложили мне американский вариант, как избежать ареста, угроза которого нависала надо мной в объединённой Германии. Посещения с подобными предложениями повторялись вплоть до нынешней осени, хотя меня ожидало исполнение уже выписанного ордера на мой арест.

В эти беспокойные недели, когда я и жена предпочитали жить в лесном уголке под Берлином, чтобы легче переждать публичный «спектакль» с моим арестом, Джонни не покидал нас. До последнего дня не прекращались наши с ним встречи. На мои вопросы он отвечал, что я могу верить предложениям, сделанным от имени директора ЦРУ, однако решение я должен принимать по своему усмотрению. Свобода стоит многого. Позднее он отдал должное моему решению остаться на родине при полной неясности ситуации, а не искать обеспечения личной свободы в США, следуя своим представлениям о ценностях.

Независимо от степени участия в этой операции американских спецслужб или, скажем так, посвященности Джонни в данный проект его поведение не привело к разрыву нашей дружбы.

– Итак, значит, «феномен Шелленберга»? – тактично спросил я…

Справка.

Вальтер Шелленберг, руководитель гитлеровской службы контрразведки, издал книгу «Лабиринт». По словам В. Шелленберга, он сделал одно интересное открытие. Когда шеф контрразведки вел допрос «стойкого до конца» польского шпиона, которого вдобавок подвергали пыткам, он обратил внимание на то, что как только поляк узнал, что они «люди одной профессии», он стал совершенно открыто рассказывать Шелленбергу о методах разведывательной деятельности в Польше. Этот феномен показался самому Шелленбергу более чем странным, поскольку польский шпион знал, что ему уготована смертная казнь.

– …Скорее да, чем нет, – согласился Маркус и стал рассказывать дальше: – То обстоятельство, что Джонни был связан с разведкой, а для него я был в своем роде «агент в отставке», – все это срабатывало, по-видимому, как катализатор в наших взаимоотношениях. Взаимная симпатия уже настолько укрепилась, что во время моего «бегства» из России и последовавшим за этим американским предложением о гражданстве в США, мы вели себя как родственные души: давали друг другу знать о себе в ходе беспокойных маневров и разъездов по Германии, перезванивались с ним из телефонов-автоматов, чтобы сообщить, что у нас все в порядке.

Это взаимодействие продолжилось и позже, когда Джонни и Инге откочевали домой, в США, и звонили из своего Квинса под Нью-Йорком, чтобы сообщить о том, что у них все в порядке. Время от времени мы обменивались письмами. Несмотря на сложные обстоятельства, контакт никогда не обрывался полностью…

Маркус протянул мне листок, исписанный ровным почерком.

– Это характерное письмо, почитай.

Джонни писал:

«Свобода, несомненно, является простейшим и важнейшим элементом жизни. Каждый день мне напоминает об этом, и, чем старше и мудрее становлюсь, тем сильнее это чувствую. Никто не имеет права лишать свободы другого, пока он не причиняет ущерба своим согражданам. Странно, что уже твоему отцу много лет назад пришлось бежать из Германии, и теперь жизнь вынудила тебя пойти по его следам… Недавно я был в Колорадо-Спрингс и видел, как красивый белый орел – наш американский символ – величаво летел над каньоном и гордо смотрел куда-то далеко вперед. Его свобода и одинокая независимость вернули меня к мыслям о Вас, дорогой друг».

– Однако, Джонни в душе поэт, – сказал я.

Маркус кивнул.

– Конечно, его рассказ о парящем над бездной каньона орле метафоричен и относится ко мне. В таком же «ключе» Джонни закончил письмо: «Я хочу быть только твоим другом и, как друг, желаю тебе всего хорошего в это тяжелое время. Я уважаю твои убеждения и восхищаюсь твоими принципами жизни. Пусть в следующие годы сопровождает тебя улыбка Господа. Вечно твой друг Джонни. Квинс, США».

– Мелочь, а приятно, – попробовал пошутить я.

– Разумеется, от Джонни не укрылась моя незримая, но сохраняющаяся дружба с российскими коллегами. Кстати, вас, мой друг, Джонни твердо приписал к агентуре из БФФ, стерегущей меня денно и нощно.

– Спасибо, – искренне признался я. – Лучшей оценки и не заслужить.

– Ты знаешь, а ведь у Джонни случился гипертонический криз – из Америки поступило от его жены сообщение: его положили в госпиталь, но ситуация под контролем. Он мне прислал письмо с рисунком-шаржем пляшущего человечка и надписью по-немецки: «Meine Kopf ist schwach»[36]. И по-английски:

«Милые мои М и А[37], я искренне рад, что судьбе было угодно, чтобы мы с вами стали друзьями. И потому мне вас очень не хватало. Меня согревала ваша любовь!»

– Да, Маркус, у меня в Москве возникли некоторые трудности. Мне недвусмысленно было запрещено встречаться с вами, вот только сегодня позволили, так сказать. Но я должен был вас предупредить, просто обязан. А до прояснения ситуации я вынужден лечь на дно…

Он кивнул и заметил с легкой улыбкой:

– Как сказал наш великий Иоганн Вольфганг фон Гёте: «Всё было бы слишком хорошо, если бы все наши поступки можно было бы совершать дважды».

В конце встречи, когда мы встали из-за стола, Маркус негромко проговорил:

– Если у меня вдруг возникнет необходимость срочно встретиться, назначу время и место…

– Хорошо, – кивнул я, чувствуя, что мы с ним неожиданным образом оказались в равном положении своеобразных изгоев – каждый в своей стране.

XVII. СМИ: Документация «двойного» убийства

In Medias Res[38]

Мое пребывание в Берлине, где я гостил у своей «двоюродной сестры» Анны, меня уже тяготило. И вот свершилось: тайное стало явным. Вечером 19 октября под Бонном в предместье Танненбуш в особняке по Свинемюндештрассе были обнаружены тела Герда Бастиана и Петры Келли…

На другой день во многих немецких и зарубежных СМИ прозвучало сообщение, как разорвавшаяся бомба: известная политическая пара мертва…

Я не поленился и скупил буквально все: от официозных газет и журналов до желтой прессы и русскоязычных эмигрантских газет. И засел за работу, не забывая, кстати, о своих обязательствах перед Эрикой Шнайдер: ведь я должен был отработать ее деньги – не в моих правилах быть должным кому-то.

Playboy[39]

199… год, США

Корр.:

– Генерал, имеете ли Вы дома огнестрельное оружие?

Г. Бастиан:

– Я был и слыл солдатом по призванию и им остаюсь сегодня. У меня есть два американских пистолета системы «дерринджер» и тяжелый револьвер. Я и раньше довольно неплохо стрелял по мишеням. Но Петра Келли и я придерживаемся в этом плане совершенно разных точек зрения – я имею в виду предназначение и использование оружия. Оно мне нужно исключительно для обороны. Ну, а Петра Келли ужасается даже от того, что уже видит оружие в чьих-то руках, хотя бы настоящий пистолет.

P. S.

О том, что Г. Бастиан был вооружен, Келли должна была знать еще семнадцать лет назад. Скорее всего, пистолет был у него как у профессионального военного.

Frankfurter Allgemeine[40]

Франкфурт-на-Майне, 199… год, ФРГ

Элеонора Хайнц (подружка Петры):

«Петра была так открыта и честна. Во всей этой ее катавасии на почве адюльтера, к которому я никак отношусь, – это было внутренним делом Келли… Причем в центре этой амурной галактики всегда господствовал приснопамятный Герд Бастиан – генерал бундесвера…».

P. S. Достойное признание истинной подруги.

Bunte[41]

Тетрадь № 43, 25 ноября 199… г., ФРГ

В разделе «Люди говорят о…»:

«Петра Келли, касаясь интимной темы, всегда подчеркивала в многочисленных своих интервью: „Мы обожаем друг в друге (имелись в виду Герд Бастиан и она) только духовное, нравственное начало. Судите сами. В пять часов я, как правило, заканчиваю свои дела и мы расходимся с Гердом с одной мыслью – только бы выспаться. Какие тут могут быть адюльтеры? И днем для любви нет времени, потому что мы делаем политику с большой буквы“».

P. S. Великая притворщица П. Келли: она твердила об этом на каждом шагу.

Надпись на открытке к Рождеству (отправлена в адрес П. Келли)

…Я был слишком юн, чтобы умереть.

Герд Бастиан.

Stern[42]

Гамбург, 199… г., ФРГ

В рубрике «Новости»:

«Каждая из фигур этой известной политической пары подразумевала в партнере одно и то же: чтобы он (она) заботился (лась) о ней (нем). Это было некое кредо их альянса.

Экс-друг Келли Теодор Бэр утверждал, что Петра часто повторяла при нем: „Я просто не могу быть без него“».

Со слов Т. Бэра, она даже призналась своему экс-другу: «Не станет Герда – не будет и меня».

Заметки П. Келли (из «посольского набора» бумаг и документов в кейсе экс-генерала Г. Бастиана)

25 мая 199… г., Мюнхен

«К сожалению, пора ложиться, уже 4.55 утра. Итак, в кровать!.. Я встаю в 10.25. Меня разбудить. А сейчас я должна спать. Пять часов, конечно же, недостаточно для сна… Но… но я так благодарна моему завтрашнему солнцу! Твоя Петра».

«Мы обожаем друг в друге духовное, нравственное начало… Я иду в 5 часов в кровать, а Петра тоже встает и уходит к себе. Как мы можем так, походя, еще и заниматься любовью? Бред какой-то!.. И днем у нас не остается для этого времени, потому что мы делаем большую политику»…

«Герд не простил бы себе никогда, если при случае не смог бы меня защитить».

Калейдоскоп цитат из немецкой прессы

«Нежные тона, звучащие в текстах Петры, иногда диссонировали с жесткими аккордами, прорывается истерический ее крик: „Между нами нет больше ничего!“».

«И не только своей лучшей подруге Келли рассказывала о сексуальных расстройствах, но и подчеркивала сей момент в многочисленных интервью».

«Нам кажется, что подобными разговорами в „адюльтерном ключе“ в контексте официальных речей Петра расслабляла экс-генерала. Ну и Герд Бастиан, этот великий соблазнитель женщин, поневоле разоружался. И смирялся с таким статус-кво».

Frankfurter Allgemeine Magazin[43]

Тетрадь № 756, 16 сентября 199… г.,

Франкфурт-на-Майне, ФРГ

Корр.: «Дом Келли в небольшом предместье Бонна (называемый Танненбуш) со стороны кажется неприступной крепостью. На всех окнах и дверях висят предупредительные записки: „Просьба не открывать. Оглушительная сигнализация“. Кроме того, еще нынешней весной П. Келли предложила провести в саду дополнительную световую сигнализацию. Тогда страх господствовал в ее жизни. Только П. Келли не могла и подумать, что убийца придет не с улицы, а будет рядом с ней».

Kontakt, Informazionblatt[44]

№ 12, 16–31 октября 199… г.,

Ганновер, ФРГ

Корр.: «Герд Бастиан однажды признался своему родному сыну Тиллю: „Между нами (Петрой и им) ничего больше нет“. Нисколько не приходится сомневаться в самодиагнозе экс-генерала, где он делает неутешительное признание, что после дорожно-транспортного происшествия никакой плотской радости теперь у них (с Келли) нет и не предвидится. Мы только добавим, что подобная „радость“ возникает у мужчины и женщины в положенное время. Сексуальные отношения умерли для них еще в середине 80-х годов».

P. S.

Так что наш герой-любовник уже спел свою «лебединую песню». По меньшей мере, они (Герд и Келли) уже не хотели или не стремились к интимной близости. А вопрос о каких-либо плотских отношениях Герда Бастиана с другими женщинами был бы просто некорректен…

Bild am Sontag[45]

Гамбург, 199… г., ФРГ

Корр.: «Когда Келли позвонила Бастиану а дело было в штаб-квартире „зеленых“ в Берлине, ведя разговор главным образом „за“ и „против“ участия гринписовцев в спутниковой трансляции по SAT-1, то со стороны невозможно было понять, что произошло: то ли вспылил он, то ли она потеряла терпение и накинулась на него. „Услышь ты, наконец-то, меня, брось нести этот вздор!“ – кричала она в трубку».

Сцена, происшедшая тогда между ними, вылилась в громкий скандал. Всегда лояльная Элеонора Хайнц сообщила нам по этому поводу:

«Разумеется, он не потянул роль пылкого любовника, поскольку был теперь весь в „болячках“. И зачастую возникали такие вопросы, на которые у того же Герда Бастиана не было адекватного решения, а порой и соответствующей интерпретации. Это шло бы в пику той же Петре. Причем зависело бы от разных обстоятельств… Возможно, потому у нее могло появиться ощущение то ли брошенной на произвол судьбы, то ли жертвы или просто записной роли несчастной уродины. Подобные вспышки случались у них со все увеличивающейся частотой, а подпитывались они (скандалы) неадекватной агрессивностью обоих.

Порой Герд обращался к ней с интонацией, полной ненависти, да такой, что меня бросало в страх».

Постскриптум редакции:

Кто знает, может, подруга Келли сама неадекватно истолковала этот эпизод, невольной свидетельницей которого она оказалась.

Билет на спектакль по пьесе Бертольда Брехта «Карьера Артуро Уи», 26 апреля 199… г. (для Элеоноры Хайнц)

На полях написано трудноразборчивым почерком Герда Бастиана: «В свободное от насилия будущее».

«Love» Petra Kelli[46]

Небольшая розовая книжица-подарок

Герду Бастиану, май 199… г.

Бонн, ФРГ

«Через тебя я смогу и буду постигать то важное, что заключено в некоей эзотерической сфере под именем „ЖИЗНЬ“, а самое, пожалуй, главное – понять сакральный смысл всего того, что под этим подразумевается на Земле. Благодарю. В глубочайшей любви кроется и благодарность. Твоя маленькая Петра».

Комментарии Элеоноры Хайнц (её подруга): «Петра пошла на поводу у своего доморощенного Дон-Жуана».

Die Zeit[47]

Гамбург, 199… г., ФРГ

Эва Бастиан (дочь Г. Б.): «21 августа 199… года я и мама виделись последний раз с отцом. Повод: мой день рождения. Отец вел себя как-то равнодушно и отстраненно, всё делал без спешки; он появился только утром, а после обеда уехал восвояси. Келли, конечно же, ожидала его в городе, в ее любимом мюнхенском отеле „Арабелла“».

Фрау Лотта Бастиан: «Герд был полностью ею пленен. Он сказал мне ошеломляющую правду: „Когда меня нет, Петра лежит в кровати и умирает от голода. И потому мне просто делается дурно от всего этого“».

Копия телеграммы «Глайтсман организации»

(от Герда Бастиана), 15 сентября 199… г., Лос-Анджелес, США Фрагмент текста телеграммы: «По случаю того, что Петра Келли беспрестанно и неутомимо трудится в области прав человека, экологии и мира, она, безусловно, является достойным кандидатом на присуждение ей премии имени А. Д. Сахарова».

Тезисы Концепции нового

ТВ-проекта П. Келли

(представлены Гердом Бастианом)

Петра Келли создала концепцию нового ТВ-проекта «зеленых». Она сумела набрать «ряд экологических интервью» со значимыми заголовками. Наиболее яркий пример – планируемая ею передача «Дорога в безопасность». Параллельно с этим она собиралась представить «неординарных политических деятелей, общественных личностей и философов из-за границы», которые не только олицетворяли бы «новые общечеловеческие мысли, идеи и трансформации, а особо представила публике тех ее носителей, которые выигрышно отличались бы от соотечественников».

«…К её (Петре Келли) словам прислушивались Далай Лама, Михаил Горбачёв, а также Белла Абцуг и Вацлав Гавел. И она мыслила подобными же категориями, как неординарный человек и, смеем утверждать без тени патетики, как истинная героиня нашего плюралистического времени».

Die Woche[48]

№ 15, 24 октября 199… г., Гамбург, ФРГ

Когда 19 октября 199… года в окрестностях Бонна, в местечке Танненбуш, в частном доме на Свинемюндерштрассе была обнаружена убитой довольно известная не только в ФРГ, но и по обеим сторонам Атлантики политическая пара, казалось, вся Германия пришла в движение.

Кто не знал генерала Бундесвера и члена Бундестага Герда Бастиана, а в последнее время, решительного борца «за мир без ядерного оружия» или активисту из «Greenpeace»[49] Петру Келли – вероятного кандидата в Европарламент, лауреата альтернативной Нобелевской премии мира? Громадное число людей – это точно. Вся Германия задавала себе вопросы: кто убийца? Иностранцы? Неонацисты? «Штази» – КГБ? Или, по слухам, даже мифическая атомная мафия?

Газета «Европа-экспресс»,

«Grosse russischsprachige

Wochenzeitung Detschlands»[50]

21-28 октября 199… г., Берлин

«И только по прошествии четырех месяцев после трагедии в предместье Бонна, Танненбуше, было, наконец, дано официальное разъяснение для прессы (4 марта 199… года):

„По мнению Государственной прокуратуры Бонна, смертельные выстрелы мог произвести Герд Бастиан из своего собственного пистолета марки „дерринджер“, который был при нем не одно десятилетие. Он убил выстрелом спящую в кровати Петру Келли, а затем оборвал свою жизнь выстрелом в голову.

Все эти выводы базируются на результатах тщательного расследования, при проведении которого, в частности, на ладонях экс-генерала бундесвера обнаружены следы пороховой гари, каковые на руках у П. Келли отсутствовали. Кроме того, проведенная судмедэкспертиза анализов следов крови на месте происшествия, а также детальная схема реконструированных событий – все это однозначно свидетельствует о правильности сделанных выводов по этому делу“».

P. S. редакции: «Главный прокурор Петер Иванд в собственном коммюнике (через пять месяцев после случившегося) дал иное толкование трагедии, заявив, что в данном происшествии имеет место двойной суицид (самоубийство)».

Герд Бастиан, книга «Гламурное лицо Германии»

199… г., Мюнхен, ФРГ

«… Смой прочь косметику с демократической добропорядочности, и там обнаружишь маску из раболепия перед грубой силой и хуже того – терпимость к недостаткам!.. Безобразная гримаса, а не истинное лицо Германии проступает всякий раз, когда жизнь проявляется в многополюсности; ну, а то, что не вписывается в официоз или государственные идеологемы, – все это инородное, чужое; и хуже того, последнее с ненавистью преследуется или под корень вырубается. Подобный „звериный оскал“ тотчас пропадает, если живописуется картина „добропорядочной Германии“. Едва ли от подобной лжи наше Отечество становится сильнее и могущественнее!

Воссоединение двух германских государств, имеющих организующую силу въедливого неонацизма, может стать причиной огромного пожарища, которое охватит всех нас. Не проходит и недели, как в той или иной земле ФРГ ночью полыхают дома и пристанища тех, ищущих у нас защиты людей, которые живут среди нас, но имеют другой цвет кожи или иной облик.

Мне, как немцу, трудно понять ненависть тех, кто исповедует расовую нетерпимость, приснопамятный нацизм, а главное – использует грубую силу, наводя ужас на мужчин, женщин и детей и – самое печальное– убивая себе подобных. Жуткие воспоминания моей юности тридцатых годов неожиданно нахлынули на меня. Настало такое время, когда гневные возгласы всех и каждого в Германии должны быть обращены не только к властям предержащим, но и к бюргерам и бюргершам, у кого сердце не заледенело, как у андерсеновского Кая…»

«Русский Берлин»

(Всегерманская независимая еженедельная газета),

16-22 июня 199… г., Берлин, ФРГ

«Может, прав был экс-руководитель разведки ГДР Маркус Вольф в своем эпохальном выступлении на процессе века по его делу (Дюссельдорф, ФРГ, июнь 199… года), когда он произнес знаковые слова перед аудиторией: „Холодная война закончилась, и ее солдаты должны уйти на покой…“

Ну, а чуть позже в Берлине по случаю презентации своей книги „Шеф шпионажа в тайной войне“, когда он обратился к собравшимся журналистам и коллегам в зале театра „Берлинер ансамбль“, основанном еще Бертольдом Брехтом и предупредил, что в своих мемуарах не называет многих подлинных имен, поскольку „несет моральную ответственность перед своими людьми“.

Там же он сообщил и сенсационную новость о том, что известная общественная группа „Генералы Бундесвера за мир“, выступавшая против размещения в ФРГ американских ракет средней дальности, находилась на прямом содержании у „Штази“ и КГБ, ежегодно получая по нелегальным каналам до 100 000 DM[51]».

Резюме Рудольфа Смирнова (он же Ганс Фрайер)

Уважаемые средства массовой информации Германии, включая газеты, журналы, радио и телевидение, еще, наверное, с год мусолили эту тему, сводя все к адюльтеру под общим названием «Todliche Liebe» («Смертельная любовь»). Создавалось впечатление, что у журналистов и телекорреспондентов в Германии были иные цели и задачи, нежели честное журналистское расследование. Пожалуй, все опусы более походили на пропагандистские постулаты. Своими материалами немецкие СМИ давали мощный импульс для формирования нужного «мнения» о происшедшем.

Публикации утверждали, что смогли восстановить психограмму рокового столкновения характеров, обосновывая понимание отчаявшегося Г. Бастиана, которого все они безапелляционно записали в «киллеры и самоубийцы» и с наивным, а точнее, с наигранным удивлением рассматривали поведение П. Келли – «жертвы», натуры возвышенной, а потому близорукой в отношении к своему будущему «убийце», генералу Бундесвера.

Журналисты, решительно протестуя против официального заключения о «двойном суициде», продекларировали свой вердикт: генерал Г. Бастиан – вот кто виновен в двойном убийстве, а значит, он и есть тот самый козел отпущения в этой слишком загадочной трагедии.

Отсюда «страстные» вопросы корреспондентов – к себе ли, убиенным или к обществу? Желала ли Петра Келли удержать дракона в узде (имелся в виду генерал Бундесвера Герд Бастиан), играя прелестную мелодию любви?

Хотела ли она и пыталась ли на грани возможного смягчить его будущий эмоциональный выброс? Собиралась ли она заглушить свой липкий, поднимающийся со дна души страх? Может быть, тут другое? И она пыталась в своих грезах вернуться в детство? А демонстрация силы с ее стороны – это только маскировка своих слабостей? А её объяснения в любви – не есть ли это своеобразные заклинания против собственных страхов?…

Дамы и господа, читающие классическую мировую литературу, были бы в восторге от сногсшибательной темы – адюльтера, раскрученной авторами статей в известных в Германии журналах и газетах.

Вне сомнения, двойное самоубийство на любовной почве – это слишком красиво, мелодраматично, но не содержит в себе никакой сверхзадачи, кроме как завораживающего эмоционального адюльтера. И не более того… Самое главное то, что в публикуемых в Германии опусах не было и таких строк из письма генерала бундесвера Г. Бастиана: «Мы с Петрой должны были озвучить одну сенсационную новость, но передумали, решив оставить это нашим отечественным СМИ, тем более что у нас уже имелась договоренность о публикации в одном уважаемом журнале. Но… промолчим до поры до времени…» Это прозрачный намек на исчезнувшие со складов ЗГВ «ядерные ранцы».

Будет верным заявить, что П. Келли являлась видной фигурой в борьбе против диктата общественно-политического истеблишмента Германии.

Понятно, что когда в дело встревают профессионалы, то в схеме выработки общественного мнения просматривается традиционная многоплановость. Условия задачи были предельно просты и лаконичны. В нашем случае алтарь героического мученичества, очевидно, предназначался для «зелёных», ну, а в криминальное чудовище записали генерала бундесвера – того, кто страстно мечтал «разоружить мир» во имя блага человечества.

Не секрет, что военные чрезвычайно удобны в качестве дежурных персонажей – так называемых «мальчиков для битья», которых удобно колошматить, дискредитировать и уж совсем запросто устранять с политической арены, а если нужно, то из жизни.

P. S. О «ядерных ранцах», пропавших бесследно из хранилищ ЗГВ, вообще не было упомянуто. Нигде!..

Постфактум

«Der Spiegel»[52]

№ 35\1995 год

…Ну а сам немецкий Берлин в сегодняшнем своем блеске столицы метрополии надеется и ностальгирует в течение 20 последних лет по ренессансу «русского Берлина» времен Веймарской республики. Тогда здесь проживало более, чем 300 тысяч русских эмигрантов, благодаря чему столица Германии преобразилась в наикультурнейший центр Европы и Америки.

Достаточным поводом, чтобы присягнуть на сей вожделенный как для эмигрантов, так и немцев был вожделенный миф «русского нового ренессанса», это предлагаемая общественности в 1995–1996 годах грандиозные праздничные недели и месячники под кричащими заголовками: «Москва-Берлин»! И «Берлин-Москва»!.. В контексте этих официальных торжеств состоялась дюжина концертов и со всемирно известными мастерами подмостков, и с менее популярными русскими композиторами. Спектакли, дебаты, лекции – всего этого выпало на страждущих праздника вдосталь. Ну а в Мартин-Гропиус-здании прошла громадная выставка художников в контексте германо-русских отношений между 1900 и 1950 годами. Русофильски настроенные берлинцы могли вдосталь выбирать из предлагаемого меню разнообразных мероприятий в промежутке с 8 утра до позднего вечера. И так на протяжении месяца.

Программа этих пышных торжеств стремилась воплотиться и быть по форме и содержанию в унисон с былыми (русско-немецкими) традициями. Исход русской интеллигенции в германские пределы состоялся между революцией и гражданской войной в России. Причем, это была эмиграция вынужденная, под дулами винтовок, пулемётов и пушек. Отказ подчиниться был тождественен смертному приговору.

И первой целью бежавшей интеллигенции был Берлин, где эмиграция попыталась возродить к жизни порушенную культуру царской империи. Подобная задача оказалась выполненной. Только 2200 книг было выпущено 86 русскими издательствами на немецкой земле между 1918 и 1924 годами. Это много больше, чем было издано за этот период в Петрограде и Москве.

Из последних актрис той эпохи еще жива лирическая поэтесса Вера Лурье. Четыре огромные комнаты своего вильмерсдорфского дома старой постройки (в стиле «а ля рюс») она сдает в наём русским студентам. Разумеется, поэтесса проживает тут же, окружив себя памятными фото и экспозициями в прихожей. Долгие годы мадам трудилась над мемуарами, а сейчас подыскивает издателя для публикации истории своей жизни, которая у нее началась в 1901 году в Санкт-Петербурге.

В своем грандиозном побеге в 1921 году из советской России юная Лурье попала, как говорится, с корабля на бал. И на берегах Шпрее столкнулась со всем великим, что вынес поток эмиграции из России. Она то отмечала шумный праздник с известными художниками Иваном Пуни и Элом Лиссицки, а то проводила философские беседы с писателями Борисом Пастернаком, Ильей Эренбургом или Виктором Шкловским.

У Лурье сложился тесный круг друзей, среди которых был эксцентричный писатель Андрей Белый, заостривший внимание общественности в 1924 году на «Шарлоттенграде» – местности по обеим сторонам фундаментального проспекта Курфюрстендамм, следующими рифмованными строками: «Ночь! Обольщение! Кокаин! – Это Берлин!»

Андрей Белый порой поражался олимпийским равнодушием берлинцев. Он пытался спровоцировать прохожих-немцев на мало-мальское удивление, для чего мог сделать стойку на голове или вывесить какое-нибудь абсурдное изречение. Но все оказывалось тщетным. «Берлинцам этого было не постичь, – пришел он к пессимистическому выводу. – Их приземленная проза жизни не может охватить того, что выше их разума или то, что на гране помешательства.»

Ныне, как и в 20-х годах берлинцы принимают новых русских из далекой России. Так же равнодушно и даже со смесью безропотности и наплевательства сегодняшние горожане столицы лицезреют на то, как Берлин распухает от эмигрантов, всё больше становясь провосточным. Даже это не трогает их…

XVIII. «…Мне, как русскому, злопамятство претит!»

«А буде тот, будучи на службе государевой, учнет Изменою из полков переезжати в неприятельские полки и там про вести и про государевых ратных людей сказывать… и сыщется про то допряма: и такова переезщика казнити смертию, повесити против неприятельских полков»

Соборное Уложение 1649 года «О службе всяких ратных людей Московского государства», статья 20, царь Алексей Михайлович (Тишайший)

Что ни говори, приятно было встретить на чужбине своего однокашника, приятеля с родины, несмотря на то, что в последний раз мы разругались в пух и прах и казалось, больше не свидимся. И, как поет Вилли Токарев: «…мне, как русскому, злопамятство претит!» – встретились и забыли всё плохое напрочь…

Это произошло на берлинской толкучке возле Бранденбургских ворот. Иду, рассматриваю в торговых рядах разную бытовую технику и многое-многое другое – здесь продавалось все без разбора и находило своего покупателя.

Краем уха слышу:

– Привет, Рудик!..

От неожиданности я опешил, но вида не подаю, боковым зрением оцениваю окликнувшего меня мужчину. Узнав Германа, я махаю рукой и, нарушая все скопом инструкции агента-нелегала, отзываюсь:

– Привет!..

Мы с ним учились в одной московской школе, а жили в соседних дворах, он был старше меня на пять лет, но это не помешало нам впоследствии, когда я подрос и возмужал, крепко дружить. Хотя у меня с ним были когда-то серьезные конфликты. Герман был человеком очень неглупым, по-настоящему добрым; будучи наполовину евреем, имел абсолютно русский характер: мог основательно выпить и крепко подраться, был по-настоящему бесшабашен, щедр, весел и, что особенно важно, хорошо ко мне относился. Причем все это у него гармонично сочеталось с деловитостью и умением заработать деньги. Он был в некотором роде подпольным предпринимателем, из тех, которых коммунисты считали паразитами и тунеядцами. Но Герман успевал со вкусом потратить большие деньги и заработать их снова. Умел заводить знакомства в совершенно неожиданных местах. Я не припомню случая, когда, обратившись за помощью или советом, я бы не получил ничего: он умудрялся выручать меня в самых тупиковых ситуациях. Никогда не учась в вузе, он успешно решал мои вопросы в моем институте, легко входя к проректору или декану.

… Я киваю ему, чтобы он отошел в сторону, и негромко повторяю:

– Привет-привет, Герман.

– Ты как здесь, где обитаешь? – засыпал он меня вопросами.

– Здесь, в хайме, на азюле, – отозвался я и, дав телефон общежития, предупредил: – Имей только в виду, на самом деле я Владек Функе, из поздних переселенцев, шпэти. А Рудика забудь, он не существует, испарился навсегда.

– Понял, заметано. Я тебе позвоню, Влад, – проговорил он на прощание, не выказав даже удивления такой метаморфозой.

… Как-то «кузина» Анна вновь озадачила меня:

– Тебя к телефону!

– Кто? – спрашиваю я, ломая голову, откуда звонок.

– Не знаю, позвали тебя. Там очень вежливый мужской голос попросил именно тебя, Влада Функе, к телефону.

Спускаюсь на первый этаж к телефону, беру трубку, называюсь и слышу голос Германа.

– Ты где? – спрашиваю.

– Слушай, старик, приезжай прямо сейчас на вокзал ZOO. Я буду с компаньоном через час, прямо на платформе. Из Москвы.

«Сестра», будто почуяв неладное, строго посмотрела на меня. Удивленная моими лихорадочными сборами и, как она подметила, загоревшимися явным безумством глазами, забеспокоилась:

– Ты куда? Скоро ночь, кто тебе звонил? Когда вернешься?

– Дружбаны, корефаны, земляки-товарищи! – пробормотал я, протискивая голову в свитер. – Одноклассник; мы с ним в одной школе учились…

Анна только покачала головой.

– Когда приду – не знаю, позвоню, – откровенно ляпнул я. – Если кто-нибудь позовет к телефону, меня не было и нет. Договорились? Ну все, бегу, прощай! – Я поцеловал напоследок «сестру», выбежал из комнаты…

На одном дыхании добрался до вокзала. Продираюсь через зал к перрону. Вижу, стоит Герман, курит. Приметив меня, отчаянно замахал рукой. С ним длинноногая с приятным славянским лицом девушка.

– Ну, здорово, бродяга! – сказал Герман, привлекая рукой меня к себе. – Приобнял, в общем. – А это Лоретта, хотя и со странной фамилией Тубутите, но из Москвы. Землячка. Только что приехала. Всего на три недели. Германия для нее как дом родной. А сейчас с корабля – на бал.

Вежливо здороваюсь с Лореттой за руку.

– Ребята, давайте заглянем в ближайший маленький брауерай, где можно попробовать бочкового пива – Luisenbrau, – предложил Герман. – Есть предложение: устроиться напротив дворца Шарлоттенбург.

Мы двинулись, не разбирая дороги, по адресу пивной.

Говорили всякое-разное: о Москве, о нашей бесшабашной юности, вспоминали наши и не наши дворы возле Политехнического музея; перебирали в памяти другие подробности: школу, мальчишеские разборки, победы и неудачи на любовном фронте…

В пивной разговоры велись исключительно о пиве.

– Значит, ты предпочитаешь светлое, типа «Кёльш»? – поинтересовался у меня Герман и тут же признался: – А вот мне всё равно какое, лишь бы темное.

Я ответил довольно миролюбиво:

– Знаешь ли, Герман, получив доступ к разным видам пива, я понял, что самым хорошим было «Жигулевское», которое я потягивал из трехлитровой банки на крыше девятиэтажного дома в Строгино лет эдак пятнадцать назад…

И тут к нашему чисто мужскому разговору подключилась Лоретта:

– Я думаю, дяденьки, что дело не в цвете пива. Цвет – это просто жженый солод. Зарубите на носу: «Кёльш» пьют свежим. Ну а дюссельдорфское Alt технологически выдерживается. Stammwurzelgehalt[53] у «Кёльша» и «Альта» одинаковая. По науке надо пить! А кто пьет плохой бутылочный «Кёльш» – и от него заболеть может.

Выходим из пивной и сразу чувствуем, что «жить стало лучше, жить стало веселее». Но я возвращаю своих земляков к реальной жизни.

– Итак, други! – говорю я своим старым-новым друзьям. – Готового решения и совета у меня нет. Что с вами да и со мной будет дальше, предсказать тоже не могу: я не Нострадамус… Есть, правда, хорошая поговорка «Утро вечера мудренее», а посему давайте думать, где ночевать будем.

– Как где? Это самое простое – у нас в доме, где же еще? – отвечает рассудительный Герман. – Только по дороге к «пидполковнику» зайдем, – добавляет они поясняет: – «Пидполковник» – это мой друг из ЗГВ, офицер Лабецкий, который занимается гешефтом: помогает покупать в военторге водку и курево и вообще мировой мужик. Здесь офицеры совсем слетели с катушек: пьют как проклятые, крадут все, что только можно, ищут, куда краденное сбывать, а их жены – в полном загуле. Политотдел не работает, а полным составом тоже пьет и крадет где и сколько может. Толком никакой дисциплины в армии нет. Представь, на территорию части вход почти свободный! Возле ворот толпятся «нелегалы»: турки, югославы, поляки и просто настоящие бандиты. Все чего-то хотят, шепчутся с офицерами, что-то продают, покупают. Вот и я, наткнувшись на эти воинские части, навел с ними «мосты» – тогда и зажил по-настоящему…

Меня внезапно озарило: «ядерные ранцы»! Это отсюда же, из складских помещений ЗГВ!.. Проведем разведку боем – хоть крупицу информации, но необходимо извлечь.

…Разговор продолжился в метро: мы ехали на восток Берлина к воинским частям, туда, где был их дом и офицер Лабецкий…

Прикупили у Лабецкого водки и закуски и вернулись домой. С нами «пидполковник» не пошел.

Дом небольшой, кирпичный, двухэтажный, пять комнат, два душа и два туалета; причем три комнаты обставлены полностью и неплохо, а две – постольку поскольку.

Я сел, огляделся, и на меня снизошло странное предчувствие чего-то хорошего, родного.

Мы разговорились. Темы пошли традиционные – сначала о ФРГ, затем, конечно же, об эмиграции.

– Оказавшись в восточной зоне, я словно попал домой – в старую родную Москву, где-нибудь в Строгино или на Юго-Западной, – ностальгически проговорил я. – Запущенные многоэтажки, неказистые автомобили, бедно одетые люди и клубы дыма – сжигали листья, мусор – и плохое освещение…

Герман вздохнул, подлил себе водки и сказал:

– Я человек негосударственный, но мне и на бытовом уровне даже сегодня непонятно, зачем «бундесу» понадобилась эта помойка? Ну, и жили бы они себе, как жили: клепали бы «трабанты», ездили бы на них по разбитым дорогам, стояли бы за ними в очередях по десятку лет, отапливали бы свое жалкое жилье дровами, ходили бы себе в нарядах а' ля магазин «Лейпциг» и ели бы по большим праздникам апельсины – и то только в том случае, если Москва подкинет. А сегодня эти господа дэдэроны не довольны – всё им не так! Действительно, плохо стало без «Штази», без московских заказов на всякое дерьмо, производимое в ГДР, которое, как известно, никому, кроме Москвы, не нужно. Правда, выяснилось, что и Москве оно ни к чему. Вся мудрость в том, что таким образом создавались рабочие места и поддерживалась стабильность. Удивительно, но факт: ни одна страна социализма не сумела избежать развала экономики, лишения граждан элементарных свобод и уничтожения генофонда.

– А как же Китай, щупальца экономического спрута которого протянулись в отдаленные уголки мира? – возразил я. – Мне кажется, что ты более чем не прав… Потом, Германия насильственно была поделена пополам, затем блоковая ситуация – конфронтация двухполярного мира именно здесь и очередное, также насильственное поглощение.

– Ну, тебя понесло. По мне: где хорошо жить – там и Москва, – оставался непреклонным мой однокашник.

– Герман, я не перестаю удивляться на наших бывших граждан: у них какой-то дремучий менталитет эпохи становления капитализма, а у тамошних жителей – более социалистическое мышление, нежели у моих соотечественников. Помнится, один известный столичный писатель, съездив в 80-х годах в Париж, с жаром делился впечатлениями: дескать, в Париже вагоны электропоезда в метро по классам – в зависимости от кошелька. А дружат домами французы согласно счетам в банке: у тебя 100 тысяч франков и у меня, столько же – значит, мы люди одного круга. А в СССР я – модный писатель, а какая-то уборщица, как и я, может купить дубленку – это все мерзопакостное равенство богатого и нищего…

– Я, может, и предвзято отношусь ко всему совдеповскому, но поделать ничего не могу: старый я антисоветчик и советскую власть всегда ненавидел изо всех сил. Однажды с друзьями планировали даже райком комсомола поджечь… Эх, кто не был глуп, тот не был молод!

– Так ты к тому же и террорист! – шутливо воскликнула Лоретта и добавила: – Мальчики, что вы все о плохом? Надо о хорошем!..

– Все верно, – согласился я. – Потому что социализма у нас в стране уже нет: он благополучно скончался, а потому про усопших надо говорить только хорошее или ничего.

– Мы с тобой, Гера, эмигранты третьей волны, – с улыбкой проговорила Лоретта. – А Бог, как известно, троицу любит.

– Молодец! – похвалил я ее за прекрасную тему и поинтересовался: – А знаете ли, друзья мои, что была так называемая «нулевая» волна русской эмиграции?

– Первый раз слышу, – отозвался Герман.

– Тема эмиграции волновала публицистов в России всегда. Правда, долгие годы акцент делался на изучение революционного исхода, прежде всего постбольшевистского. Это уже в последнее время стали рассматривать белогвардейскую, антисталинскую или диссидентскую эмиграцию. Но во времена Герцена и Огарёва никто не считал нужным исследовать этот вопрос. А тысячелетняя культура русской цивилизации дала столько любопытных примеров, что о них стоит вспомнить.

– Ну и что же это за «нулевая» эмиграция? – спросил Герман.

– Так вот, одноклассник ты мой… Список кандидатов на ПМЖ открыл не кто иной, как князь Владимир, названный в былинах Красным Солнышком. Его единокровный брат Ярополк принялся устанавливать единовластие и послал в 976 году (по новым уточненным датировкам) отряд в Новгород, где княжил Владимир. Последний сбежал за море к шведскому конунгу Олафу. Беглец нашел радушный прием, женился на его дочери и выпросил военную помощь. Все это происходило не очень быстро. Владимиру пришлось ждать возвращения два года, жена успела родить сына. Зато возвращение было триумфальным.

Так что в последующее столетие вдали от родины проживало десятка два князей вместе с семьями – либо выдворенных из страны, либо подавшихся в бега. Обнаруживается черта, достойная быть особо отмеченной. Ни «первые ласточки» эмиграции, ни все другие князья, пребывавшие годами за границей, не делали даже попыток «натурализоваться» на чужбине. Жизнь там, видно, медом не казалась.

– И какой же вывод, мой сударь? – спросил Герман.

– Очень даже простой. Только из известных нам фактов эпохи средневековой Руси можно сделать однозначные выводы. Никакого благоговения перед заграницей представители русской элиты не проявляли, а проживать на чужбине до конца дней своих избегали, каким бы плачевным ни было их положение на родине. Из этого правила удалось найти всего два исключения. Это за пятьсот лет!

– Выходит, эмиграция в ту пору не была явлением из ряда вон выходящим?

– Разумеется, – кивнул я. – Об этом говорит статистика о генеалогическом составе русской знати XVII века.

Из 915 фамилий – семейств 229 вело происхождение «от немцев» (из германоязычных стран),

156 имело восточные – татарские, персидские, кавказские – корни. Предки этой части столбовых русских дворян иммигрировали на Русь в XII–XV веками, разумеется, к семнадцатому столетию полностью обрусели. Именно приток чужестранцев, а не отток эмигрантов-соотечественников был определяющей тенденцией. И тенденция эта с годами была возведена в ранг государственной политики.

– Так, значит, эмиграция была исключительно в Россию? – искренне удивился Герман.

– Значит, так, – кивнул я. – Более того, мне попалась в руки знаменитая «Бархатная книга», в которой перечислялись известные фамилии российской знати. В ней пришлось вводить специальную графу: откуда корни той или другой фамилии. Из Английских, Германских, Французских, Шведских, Итальянских или Гишпанских земель, а то из Золотой Орды, Африки. И ни одной русской линии.

– Ну и картину ты нам нарисовал. – сказала Лоретта.

– Ладно, хотите анекдот на посошок? – предложил Герман. – На банкете в Давосе новый русский видит коллегу-русака, упившегося вдрызг и угодившего лицом в тарелку с черной икрой. Этот «новый» вытаскивает коллегу за волосы из икры и интересуется: «Ну, что? Как жизнь?» Тот вскидывает на него осоловелые глаза, пьяно хрюкает, сбрасывая тыльной стороной руки икринки с лица, и выдавливает гордо: «Жизнь?… Удалась!» – и падает обратно мордой в икру.

Я улыбнулся.

– Влад, а твоя жизнь удалась? – спрашивает Герман.

– Жизнь моя была интересной, – задумчиво произношу я и, спохватившись, добавляю: – А почему была?

Праздник жизни продолжается, господа!..

Неведомо мне было, что будет у меня впереди, но оказалось, что вспомнить есть что… Пройдет достаточно времени, и я себе твердо скажу: да, жизнь здесь, в Германии, удалась… Но, несмотря на то, что у меня сегодня удобная и хорошо обставленная квартира, есть две неплохие работы, стабильный доход, одеваюсь в хороших магазинах, машина прошлогоднего выпуска, гараж, всевозможные бытовые электротовары, отдыхать езжу, скажем так, со своей пассией на Гран-Канарию и иногда (это по секрету) ночую у красивых женщин и после этого ещё остаются деньги, – при всем этом благополучии я не пережил и одной такой вот пронзительно-счастливой минуты, подобной тем, которые я невольно разделил с моими соотечественниками-азюлянтами в доме, принадлежавшему ранее «подполковнику» Лабецкому…

Но, как говорится, неведомо человеку, когда протрубит труба и какие события затарабанят ему в дверь…

Основными покупателями на толкучке у Бранденбургских ворот были многочисленные туристы. Особо выделялись иностранцы – из Америки, Японии, они гребли много товара и без разбора, не торгуясь. Чуть похуже себя вели французы и немцы. Многочисленные уже тогда русские туристы ничего не покупали, а поставляли все с клеймом а-ля рюс – для этого они, собственно, и приезжали. Товар скупался здесь по бросовым ценам постоянно торгующими на этом рынке. Вот такими купи-продавцами мы буквально на следующий же день и стали…

Лоретта оказалась в этих сферах и в нашем гешефте неоценима. Она научила нас с Германом всему, и благодаря ей мы начали зарабатывать сразу и немало. Она знала, когда и куда приходят автобусы из Москвы и Питера, знала почти всех шоферов и самых активных поставщиков. По ее совету мы перехватывали эти автобусы еще у Рейхстага – первая остановка автобусов в Берлине – и снимали «сливки». Среди постоянных челноков были любители, толком не знавшие цену товара, который мы скупали у них задешево. Лоретта нас научила не связываться с розничной распродажей, а сбывать все у Бранденбургских ворот оптом тем, кто там постоянно торгует, наваривая помалу, но часто. То, что оставалось, Герман продавал в розницу – и довольно успешно. И еще. Остаток товара мы скупали у тех, кто не хотел с нами торговаться у Рейхстага, и позже сами сбывали у ворот. Дело пошло резво. Первый же день меня настолько приятно удивил, что мне подумалось: а может, это и есть настоящая жизнь?

Лоретта имела отменное чутье, и то, что она нам советовала покупать, уходило моментально. Следующий день прошел с еще большим успехом – автобусов было так много, что мы не поспевали за событиями. Герман уже обзавелся раскладушкой и с нее торговал в розницу остатками. Весь день мы, забыв о еде, были на ногах, зато с деньгами. Деньги на второй день хлынули потоком, и Лоретта предложила нам отметить успех в ресторане, где она поразила нас не только знанием языка, но и подробностей германской кухни. Мы никогда не спрашивали, откуда у нее такие познания, да она и сама помалкивала.

Естественно, праздник продолжился дома – меня познакомили с женщиной по имени Анюта и помощником Лабецкого – прапором Санчой. Тогда впервые этот экс-военный предложил подумать о водке из гарнизонных лабазов – не с целью питья, а на предмет ее продажи. Немного позже мы к этому разговору вернулись. Дела стали развиваться стремительно, и о нас заговорила вначале вся русская диаспора торгашей, а затем и остальные. Наш авторитет среди торговцев рос пропорционально нашим успехам, а они были таковыми, что мы напрочь забыли о своих бедах и проблемах.

Деньги прибывали, головы кружились, и будущее засверкало блестящими возможностями. Мы заводили новые знакомства, у нас зрели новые планы, и мы открывали совсем новый для нас мир – мир «нелегалов» (не путать с нелегалами по линии спецслужб) в Берлине, который неожиданно для нас оказался необъятным. Моя записная книжка ежедневно пополнялась новыми телефонами и адресами «серьезных» русских эмигрантов и блат-малин. Народ там был удивительно разношерстный – от откровенных уголовников до вполне интеллигентных людей, которых объединял статус «нелегалов» и ежедневный поиск денег. Но пока Лоретта была с нами, нас не интересовали ни те, ни другие.

Дома этот ангел нам стирал, готовил еду, убирал квартиру. Мы ограничили себя в алкоголе, чаще появлялись на улицах, в кафе и парках. У нас установились такие теплые отношения, которых невозможно было представить в прошлой жизни. Мы стали покупать себе одежду, дорогой парфюм. Мы принялись делать своим дамам сердца подарки, а наши друзья взяли за правило передавать деньги с оказией семьям в Москву. Наш бизнес становился на ноги, и мы превращались во вполне респектабельных и солидных граждан новой отчизны – Германии.

Теперь я проживал не в хайме для азюлянтов, а в двухэтажном доме-коттедже со своими верными друзьями.

Дом теплый, светлый, постели чистые и мягкие, службы работают, рожки газовой плиты горят голубым огнем, рядом воинская часть с вернейшим другом Лабецким и его товарищем Санчо в чине прапорщика. Они каждый вечер приходили к нам в гости. Здесь пилась водочка, хрустели немецкие огурчики, а в духовке томились подкопченные свиные ребрышки с печеной картошкой.

Помнится, мы тогда здорово нагрузились «Столичной», и я подсел к подполковнику, изображая, что в дымину пьян.

– Генерал, скажи-ка мне на ухо: все, что было секретное или суперсекретное, наши успели вывезти, когда панически бежали назад, в Россию?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, всякие там крылатые ракеты или ядерные запалы для ограниченной войны на европейском ТВД – театре военных действий?

– По-моему, всё вывезли… Но была какая-то темная история с некими портативными зарядами…

Я насторожился.

– Ну и?…

– Испарились эти портативные заряды. Но самое печальное – исчез старший офицер Хабибуллин, в ведении которого они находились. Под семью замками сейфовыми.

– Как исчез?

– Исчез, будто в Лету канул. Из ГРУ тут рыскали, проводили оперативно-розыскные мероприятия, искали-искали – не нашли. Родственники приезжали из Казани, мать с отцом. Ходили с заплаканными глазами, за сердце хватались – сын ведь родной… Вот, кстати, его фотка осталась. – И подполковник протянул снимок Хабибуллина.

Я взглянул на фото: лицо советского офицера, комсомольца и общественного активиста. Никаких особых примет, разве что скулы весьма заметные да глаза чуть раскосые и грустные, напряженная улыбочка, узкие губы – признак скрытности и силы духа.

– Мда, – протянул я и отдал фотоснимок. – И что теперь будет?

– И будет мир во всем мире, – проговорил Лабецкий с явным сарказмом.

– И то верно, – согласился я, – когда тебя боятся, значит, уважают; когда уважают, то хотят дружить; а когда хотят дружить, то будет мир во всем мире.

– А что теперь? – спросил он.

– Коллапс, – ответил я. – Или разруха по-нашему.

– Вот именно…

… Помнится, идем мы по Берлину – такие весёлые, молодые и беспечные. Конец осени, середина ноября… А на улице будто весна – ярко светит солнце, люди сняли пальто и переоделись в легкие плащи. Трава даже начала зеленеть, уличный диксиленд в исполнении негритянской группы играет классический хит, а на душе так легко и радостно!..

А мы идем, то и дело хохочем, покупаем всем напитки, беспрестанно что-то жуем, рассаживаемся на скамейке и пьем пиво, снова беспричинно смеемся, и все хорошо. А почему бы и нет? Допиваем пиво и снова куда-то идем. Лоретта попеременно кого-нибудь из нас берет под руку, мы заходим в магазины, кафе – на этот раз едим мороженое и пьем кофе. Со стороны – идут абсолютно счастливые и довольные жизнью люди, а на деле – бродяги, «нелегалы» и будущие правонарушители, почти что бандиты…

Сегодня у меня иная жизнь, иной, вполне солидный статус. Рядом со мной обожаемая и любимая Соня Шерманн. Многое приобретено, есть уже давно свое дело, респектабельный офис, появилась уверенность и стабильность, но вместе с тем безвозвратно утеряна некая детская искренность, способность беспричинно, не думая о проблемах, радоваться жизни, легко заводить знакомства, быть щедрым, беспечным и безгранично счастливым.

Никогда не удастся вернуть мне то чувство счастья и свободы, которое переполняло нас в ту незабываемую берлинскую осень.

Вы наверняка спросите:

– А что же так весело и радостно вам было? Особенно мне, экс-агенту, нелегалу? Я был един в трех лицах: настоящих документов нет, квартирую черт знает где, а дома, в России, – оставленные родители, родственники, коллеги и друзья. Да и деньги здесь, если зарабатываются, то преступным путем – бутлегерством[54].

И вы, господа, будете правы. Это сладкое помешательство, охватившее нас тогда, объяснить было просто невозможно.

Но так было…

Все стало решительно меняться в другую, приятную сторону с начала моих дружеских отношений с Германом и Лореттой, как оказалось, таким добрым и нежным существом. По сути, она была отличной хозяйкой – в доме всегда пахло борщом и пловом. И – самое важное – нас окружал душевный комфорт.

Лоретта настолько органично вписывалась в наш мужской коллектив, что через несколько дней общения казалось, что мы с ней жили-были всегда. Она была веселой, остроумной, образованной и не по-современному доброй девушкой. Но самое главное – она сумела направить мужскую бестолковую энергию в нужное русло.

Но, как известно, ничто не вечно под луной, и настало время с Лореттой, нашей девочкой и нежным созданием, прощаться. Мы прожили рядом с ней больше месяца, и праздник завершился. А уехала она из-за заканчивающейся визы. Мы не могли просить ее остаться еще немного, поскольку боялись своим столь безответственным советом ей навредить.

В то хмурое утро шел дождь, и Герман с Лабецким, вырядившись в свои натовские куртки, стали походить на членов уличной банды. Мы накануне вечером посидели в том ресторане, куда нас сводила на пике нашего успеха Лоретта. В отличие от первого раза, прощальный вечер был очень грустным. Лоретта зачем-то одаривала нас многочисленными номерами телефонов надежных водителей автобусов, челноков из Москвы и, конечно же, вручила свой (она жила в Бутово).

Утром мы встали раньше положенного, молча позавтракали. Лоретта в последний раз все убрала, мы отсчитали ей, несмотря на ее протесты, очень приличную сумму и отправились ее провожать.

Опять тот же вокзал ZOO. Мы стоим на той же самой платформе, осиротевшие и печальные; пытаемся разрядить обстановку, что-то сказать веселое, ободряющее, найти нужные слова. Но получилось как всегда:

– Лоретта, мы будем тебе звонить!

– Ты не забывай нас, нам будет плохо без тебя!

Лабецкий, как человек военный, молчал.

И я вижу, что Лоретта заплакала по-настоящему.

– Мальчики, я вас теперь точно не забуду! Пожалуйста, берегите себя, не связывайтесь с армией и их водкой, не лезьте в криминал! За матрешки вас немцы еще простят, а вот за водку… Я буду всегда помнить вас, ваше тепло и искреннюю доброту, никогда мне не было так хорошо. Спасибо за все!

Мы силились что-то сказать, но не можем – у всех стоял ком в горле. Первым пришёл в себя Герман: он обнял нашего ангела. Лоретта прижалась к нему и покрыла лицо поцелуями, затем проделала то же со мной и Лабецким. У Германа тоже выступили слезы, да и у меня… Все, время вышло – и Лоретта села в вагон, а мы подали ей чемоданы. Двери закрылись, поезд тронулся. Наша девочка замахала нам рукой, и мы отчаянно машем вслед. Вот еще одна страница была закрыта, и еще один счастливый жизненный эпизод остался в прошлом.

Мы еле поднимаем ноги, медленно идем к выходу, и Лабецкий мрачно проговорил:

– Ох, братва, чувствую, что мы сегодня напьемся!

– К воротам и к Рейхстагунам уже не успеть, – отвечает Герман.

– Да, к воротам идти уже поздновато, разве что остатки распродать, – по-деловому распоряжаюсь я, и мы идем с товаром к метро.

Рынок, несмотря на непогоду, был многолюден. Мы ставим свою раскладушку, выставляем товар, здороваемся с неграми – у нас с ними сложились самые теплые отношения. Негры торговали в основном зажигалками, бижутерией и немного матрешками. Их было десятка полтора со всего рынка, и двое из них очень неплохо говорили по-русски – учились в Университете дружбы народов в СССР. Ребята они веселые, дружелюбные и, в отличие от турков, не видят в нас конкурентов.

Мы начали было торговать, что-то уже продали, как подъехал русский автобус – и народ потянулся к нему. Оставив на одного негра наш товар, рванули туда и мы. Автобус остановился, пассажиры славянского вида потянулись с сумками на выход. Я уже машу знакомому москвичу-челноку рукой, он отвечает мне, как вдруг чувствую, что кто-то сильно толкнул меня в бок.

Я отлетел в сторону, повернул голову – стоит турок и что-то угрожающе мне говорит. Я не понимаю всего, но разбираю только то, что я свинья и при этом русская. А настроение у нас у всех отвратительное – Лоретта покинула Берлин навсегда, уехала в Россию…

И тут стали разворачиваться такие события, каких мы не могли себе представить. Но по порядку…

Многочисленными и единственно легальными торговцами – со всякими разрешениями от властей на этот вид деятельности – были только турки. Они вели себя нагло и агрессивно по отношению ко всем остальным, а особенно к русским, видя в них основных конкурентов. Русские легко выторговывали у соотечественников особо ходовой товар. Турки злились и действовали в основном локтями, кричали, запугивая наших флюхтлингов[55], азюлянтов и просто «нелегалов», которых в Берлине всегда было огромное множество. Турки были наглы, беспардонны – занимали всегда лучшие места, а если таковые были заняты, то без разговоров прогоняли оттуда, хамили, оскорбляли, внаглую приставали к русским торговкам, называли их проститутками, не гнушались за бесценок силой скупать, а точнее, отбирать товар и в основном у наших. Русские роптали, но терпели этот беспредел, боясь быть избитыми или задержанными полицией. Все знали, что никто из своих им, русским, не поможет, поскольку все боялись быть задержанными, оштрафованными, а то и высланными. Несколько стычек с янычарами имели и мы. Недовольство у всех накапливалось, и скандал назревал…

После выпада этого «осколка» Османской империи Лабецкий вцепился в куртку турка и заорал по-русски:

– А ну вали отсюда, черное дерьмо! – И затем закричал мне: – Переведи этому зверю!

И я, выдерживая правильное произношение на hochdeutsch[56], выпалил:

– Sturze von hier aus, die schwarze Scheisse![57]

Турок какую-то секунду обалдело пялился, затем громко завопил что-то непонятное и бросился с кулаками почему-то на меня. Но не добежал, врезавшись в выставленный Германом кулак, и отлетел в сторону от моего довольно хлесткого удара сбоку в подбородок. Тут же позади меня падает чье-то тело. Оборачиваюсь – еще один турок на земле, уже от удара Лабецкого. Через мгновение создается такая транспозиция: шесть ощетинившихся кулаков нашей тройки против несметного ряда обалдевших турок. Противостояние длится минуту-две, мы стоим и угрожающе молчим. Безмолвствуют и турки. Еще секунда – и тишину вдруг разрывает крик Германа:

– На экране кричали: «Герман, бе-е-ей!!!»

И две натовские куртки срываются с места, врезаясь, как две торпеды, в турецкий ряд и разбивая его. Я бью стоявшего и еще не пришедшего в себя турка и бегу за обернутыми в натовские куртки «торпедами», которые уже раздают во все стороны удары. Меня отсекают двое турок, и я бьюсь с ними, начиная тут же пропускать удары.

Резко наклоняюсь и, выпрямившись, бью с разбега головой в небритый подбородок – удар, если правильно выполнить, страшный. И турок – на асфальте. Оборачиваюсь и вижу вдруг замелькавшие черные кулаки и яркие, на уровне голов неприятелей, кроссовки – черные братья ударили вторым фронтом, и еще прибавилось турков на асфальте. Но вот, побросав товар, идет к туркам подмога. Ох и тяжко нам будет, много их как!

Герман с Лабецким, став спиной к спине, яростно отбиваются, их начинают теснить, и я делаю адские усилия, чтобы под градом ударов пробиться к ним. Над площадью стоит сплошной турецкий крик. Наношу удары во все стороны и краем глаза вижу, что уже дерутся и туристы из автобуса, и шоферы – турки, не разобравшись, начали бить и их тоже. Ну, уже легче, но чувствую, что дело плохо – турков намного больше.

Уже стали падать негры; повалили Лабецкого; сзади Германа повис турок. Я бью его что есть дури в голову, и тут же сам получаю сильный удар. Отлетаю и вижу, что дело плохо – нас побеждают, и побеждают уверенно. Будем биты, и крепко – мало нас, а все русские стоят и смотрят. Герман, набрав побольше воздуха в легкие, орет на всю площадь по-русски:

– Братва-а!!! Помога-ай!!! Чего ж вы, мудаки, стоите, бей зверье! Помогайте, братушки, поубивает нас зверье черное!

И вся русская торговая братия, бросив свой товар, начинает проворно колошматить турок, а к нашему «засадному полку» присоединяются еще поляки и немногочисленные немцы. Трещат под ногами матрешки. Турок берем в кольцо (как в песне «И встали в круг матросы»). И уже над площадью разносится не гортанный турецкий, а до боли родной и жизнеутверждающий русский мат!!!

– Мочи зверье!

– Достали падлы!

Это были самые приличные выкрики на русском языке, ставшем в который уже раз языком победителей и на какое-то время господствующим на площади возле Бранденбургских ворот.

Турки с большими потерями вырываются из кольца. Но и этих настигают и безжалостно добивают на газонах, поляки и немцы в братском союзе с русскими шоферами и туристами. Последними присоединяются к антитурецкой коалиции вьетнамцы – они бьют турков нунчаками – тоже, видать, те им досадили. Теперь – победа! Поднялся с земли Лабецкий и с удвоенной силой молотит уже почти не сопротивляющихся турок. Стоит страшный гвалт, среди которого вдруг слышу:

– Пацаны, шу-ухер, менты-ы-и! Все в отры-ыв!

И действительно, доносится нарастающий вой сирен. Я вижу врывающиеся на площадь полицейские автобусы и спецмашины.

– Герман, Лабецкий, уходим, быстро! Бросай товар, за мной, братва-а! – кричу я и несусь как можно скорее.

Оглядываюсь – бегут оба и бегут быстро, и доносится такое знакомое по военным фильмам детства:

– Halt! Halt! Halt!.. Keine Bewegung! Haеnde hoch!..[58]

Мегафонный крик гремит над площадью и отражается эхом от

Бранденбургских ворот.

Вся дерущаяся толпа кинулась врассыпную, в отчаянный отрыв.

Я бегу и перепрыгиваю через лежащего турка. Лабецкий, поравнявшись с ним, приостанавливается и что-то подбирает (позже оказалось, что это небольшой турецкий ножик – наш боевой трофей).

На площадь въезжают три специальных полицейских фургона, сверкая проблесковыми маячками; из их железного нутра, как горох, высыпаются полицаи и от души дубасят дубинками всех, кто не успел унести ноги, – не разбирая правых и виноватых. Правда, потом очевидцы рассказывали, что полиция била в основном турок. Кстати, среди задержанных оказалось много турок и почему-то негров и вьетнамцев, зато русских – самая малость. Пришлось отчитываться в полиции в основном тем, кто участия в драке не принимал, – это как всегда.

Но об этом мы узнаем потом. А пока мы несемся, будто спортсмены-многоборцы, втроем по бульварам и улицам, не разбирая дороги, то и дело натыкаясь на прохожих. Правда, немцы тотчас расступались, и мы улепетывали уже по спасительному коридору. На исходе сил останавливаемся, оглядываемся – погони нет! Видно, полицаи ввязались в разбор полетов на площади.

Зато навстречу нам, в сторону Бранденбургских ворот, с истошным воем сирен несутся все новые и новые фургоны и автобусы с полицейским подкреплением.

Можно сбавить темп, опасность осталась далеко позади, но мы все равно скорым шагом уходим прочь от бранденбургского побоища.

Доходим до подземного перехода, выбираемся к какому-то парку и срываемся на бег по геометрии аллей, мимо ухоженных газонов и деревьев. И прихватываем еще пару улиц. Затем быстро сворачиваем в близлежащий двор и обессиленные падаем прямо на траву.

Осматриваем убытки. У меня разбита губа и набухает «бланш» под глазом. У Лабецкого разорвана куртка и расквашен нос – все время кровоточит.

Герман прихрамывает. Костяшки кулаков у нас здорово разбиты о турецкие зубы.

Отдышались, закурили, помолчали. У Лабецкого перестала сочиться кровь из носа. Он тщательно вытирает лицо травой. Вспоминаем бой, и нас начинает разбирать какой-то нервный смех!

– На экране кричали: «Герман, бе-е-ей!» – вспоминали мы.

– Ты это на ходу придумал? – спрашивает Лабецкий, и мы хохочем все сильнее.

– Я? Да я вообще не помню такого, – оправдывается Герман и тоже хохочет.

Смеемся и все время повторяем: «В кино кричали: „Герман, бей!“»

Надорвав животики, мы вспомнили и о брошенном товаре на толкучке. Настроение понемногу улучшилось. Окончательно придя в себя, шагаем по Берлину, хохочем, на ходу принимаем решение приобрести Лабецкому новую куртку, и в «Пик унд Клоппенбурге» покупаем ему шикарную куртку, а затем, поразмыслив еще, раскошеливаемся на обновку для Германа. Мне ничего не надо – моя дополнительная экипировка лежит дома в целости и сохранности. Заходим в ирландский паб, заказываем пиво, отмечаем победу над врагами и обмываем покупки.

– Пацаны, мы сегодня отдых заслужили! – сказал Герман, и мы с ним молча соглашаемся.

На другой день я заехал в хайм, и там мне сказали, что на рынке нам показываться нельзя – очень опасно. Я также узнал, что стал героем и гордостью хайма – в одиночку перебил всю турецкую мафию. Ох, чего люди только не напридумывают! Пробыл у «сестры» до вечера – гуляли, ходили в кафе. И она попросила познакомить ее с моими друзьями, на что я ей заметил, что они не в «Армани» одевались. Правда, в ответ получил долгую и гневную отповедь, что «здесь не Россия, и если ты живешь в Берлине, то должен соответствовать принятому положению вещей».

И вот уже вечером я дома (дом действительно стал родным) и застаю свой боевой отряд за работой – ловко и споро заносились в дом ящики с водкой «Смирнофф». Дирижировал этим процессом Лабецкий, а Герман на ходу комментировал:

– Деньги должны работать! Сброшенная с идущих московских поездов водка досталась нам за копейки. Продаваться будет фрицам в магазины и кафе за половину нормальной цены – уже в двух местах договорились.

Водки так много, что ящиками заставляется весь коридор. Между тем Лабецкий отправляется куда-то за новой партией шнапса. И выясняется, что все уже давно и без меня решено – и, как сказал Герман, для моего же блага. И мне остается принять как данность, что часть нашего общего капитала вложена в самый надежный в мире товар. Я с горечью осознаю, что с этого момента меня зачисляют в бутлегеры, то есть я уже – настоящий преступник.

Герман любил пофилософствовать, когда мы с ним засиживались где-нибудь в кнайпе с огромными кружками пива.

– Мы будем вспоминать эти времена, поверь мне, – мечтательно говорил он. – Это же настоящие хроники Холиншеда, согласно которым великий Шекспир писал свои гениальные вещи. В самом деле, представьте себе, господа из будущего, такую картину: по Берлину разгуливают в военной форме советские офицеры, утюжат дороги в огромном количестве «Жигули» и «Волги», русская община растет просто в какой-то геометрической прогрессии – и в основном за счет «нелегалов»…

Действительно, я никогда не переставал удивляться полному, на мой взгляд, бездействию немецкой полиции начала 1990-х. Не только в Восточном, но и в Западном Берлине множились, точно грибы после летнего дождя, русские блат-малины, где решались абсолютно все насущные вопросы. Кто им эти квартиры сдавал?! На каком основании? Где митфертраг[59]?! Да без основания и без всякого митфертрага! Формула до боли простая, по основоположнику капитализма Карлу Марксу: деньги – товар – деньги! Проще говоря, германские марки, американские доллары в лапу – и хайль Гитлер! А через полчаса во двор въезжает груженный контрабандными спиртным и куревом автомобиль, и ребята с лысыми головами, в кожанках и ярких крассюках заносят в подъезды ящики и коробки.

– Одним словом, Америка 20-х. Времена «сухого закона», но в фарсовом варианте, – поддакивал ему я.

– Тут старушка Европа, своя специфика, – поправлял Герман.

И он был прав. В Берлине творилось нечто невообразимое. Ежедневно заселялись, в ожидании дальнейшего трансфера по всем пуфам (нелегальным домам терпимости) Германии, украинские и белорусские солдатки любви, которые начинали трудиться уже с порога – чего зря время терять? Короче говоря, берлинская блат-малина набирала обороты. Здесь же функционировали в своем роде консультационные пункты, где выдавались справки первой помощи вновь прибывшим профанам, а для продвинутых клиентов – решения их животрепещущих вопросов.

– А по каким вопросам? – наивно спрашиваю я.

– О! Вопросов было очень много. Но самый главный – денежный.

«Что, братан, хочешь, „в чеснок“ (по-честному) заработать?» Устроят на одну из строек Берлина, и будешь пахать по-черному; или в одну из ремонтных бригад по обустройству квартир. Да мало ли куда – в теплицы, автомастерские или в ресторан мыть посуду или поваром за пять марок в час! Ну, если кто не желает руки марать, то пожалуйста в бутлегеры, наркокурьеры, сутенеры, отгонщики или просто угонщики авто для бездонного рынка стран СНГ. Если у тебя косая сажень в плечах, квадратная морда – тогда можешь идти в специалисты по вышибанию долгов. Если ты ловкий, тонкий и прозрачный – будешь магазинным вором (некоторые магазинные крадуны прихватывали тайком до 40 бутылок виски в день и продавали по 10 марок за бутылку). Ну, а торговля контрабандными сигаретами – тоже боевая тема, но это уже другая песня…

Короче говоря, работы на всех хватало – так что приезжайте, гости дорогие. Ну, а гости и не заставляли себя долго ждать. Каждый день высаживался из поездов, автоэкспрессов и самолетов новый криминальный десант, вливаясь во вполне отлаженный преступный механизм мегаполиса – столицы объединенной Германии. И блат-малина совершенствовалась и стремительно разрасталась, выдвигая на посты своих смотрящих, бригадиров, паханов, нукеров или погонял. В этих малинах решалось все! Хочешь приличную девочку и недорого, за полцены от немецкого пуфа, – выбирай. Не надо на час – бери на всю ночь. Хочешь косячком по дешевке разжиться – угощайся, братан. Хочешь навсегда в Германии остаться – к вашим услугам список невест и женихов, готовых фиктивно выйти замуж или жениться. Переночевать негде – организуем постой с комфортом. Просто голоден – накормим. Деньги не отдают – за половину выбьем хоть у черта с рогами.

– Получается, не было ничего невозможного? – поинтересовался я у Германа, поскольку он был в этом профессором, а мне все это было в новинку.

– Это было время без границ, без лимитов и всякой ограничительно-запретной дряни. Зато сейчас не так, – вздохнул с грустью Герман…

Действительно, в какой-то момент немцы очнулись от летаргического сна – и пошла писать губерния!.. Затрещали двери русских блат-малин под напором немецкого спецназа. И послышалось хорошо знакомое русскому уху: «Хэнде хох! Хальт! Кайнэ бевегунг!». А то и молча – газ в морду, кованым башмаком в пах – и уже обездвиженного «русака», лежащего на животе, повязали по рукам и ногам. Затем пинками по лестнице вниз – и повезли автозаки русских бандитов по немецким тюрьмам. В который раз стены старинной берлинской тюрьмы «Моабит» задрожали от русского мата – опять привезли русских военнопленных, только уже с другой войны – криминальной…

Сидевшие раньше без работы русско-немецкие присяжные переводчики– теперь уже не тот цимус – были нарасхват и вместе с адвокатами по делам иностранцев не вылезали из тюрем, полицейских участков и судов.

Но эта война с русской «мафией» началась позже.

А сегодня праздник был на нашей улице!.. Да и сами герои мои значительно преобразились. Стали богаче, а потому одеты в «Босс», «Йёп» – все красивое и дорогое; хорошо подстрижены, ухоженны и пахнут престижным парфюмом; а подле них – красивые женщины. Кто это, как не люди успеха и удачи! Настоящие счастливчики жизни!..

Теперь фортуна нам благоволила. Да ещё как! Водка уходила мгновенно, а когда не было грузовых вагонов, отогнанных на боковые ветки, и соответственно шнаса, мы отдыхали. Но простои бывали очень недолгими, и мы снова заливали Восточный и Западный Берлин «армейской» водкой под названием «Смирнофф». Схема была отлажена: с поездов сбрасывались в условленных местах коробки с водкой, Лабецкий их подбирал, грузил в свой «жигуль», расплачивался с железнодорожниками и доставлял товар нам. Мы с ним рассчитывались сразу (риск, конечно же, был), развозили водку по ларькам, маленьким магазинчикам, кафе и ресторанам.

Вначале я думал, что немцы левую водку брать категорически не будут, а заявят в полицию, ведь столько об их законопослушании было сказано и написано, но… Вот именно, «но»! Все оказалось совсем не так на самом деле. Первый же немец был несказанно рад возможности так дешево приобрести столь качественный товар и в благодарность дал нам адреса еще трех своих коллег-торговцев, чем обескуражил нас окончательно. И дело пошло. И еще как! Водки решительно не хватало, мы арендовали автомобиль у какого-то прапора, а я, единственный «легальный» член «преступной организации», уселся за руль «шестерки». Параллельно стала развиваться другая тема – реализация контрабандных «американских» сигарет, автором которой тоже был Лабецкий. Мы были загружены весь день до предела. Наш «жигуленок» порхал по Берлину и окрестностям. А мы, окончательно потеряв страх, уже покрикивали на легальных лиферантов[60], которые мешали нам парковаться для разгрузки товара.

Денег мы зарабатывали много. Экономическая формула такова: денег много не тогда, когда можешь часть из них отложить на черный день, а когда не успеваешь их тратить. Мы быстро стали обрастать знакомствами и связями, а в русских малинах и немецких блат-хатах сделались завсегдатаями. Двери первоклассных притонов перед нами услужливо распахивались, а мы стали уходить в купеческие загулы в звездочных ресторанах. И все чаще звучал в ушах у меня пошленький мотивчик: «Мир ты мой преступный, мир ты мой блатной…» Думали ли мы, что совершаем преступления? Нет, такое даже в голову не приходило, мысли были о том, как нам все же, черт возьми, хорошо в Германии!

Меня и моих друзей как-то незаметно перестала волновать актуальная тема: обустройство и натурализация в Германии. Правда, некоторые азюлянты иногда приезжали в свой хайм-лагерь для каких-то отметок и регистрации.

Наступил самый настоящий цейтнот: надо было заниматься только нашим кровным делом, оказавшимся доходным и перспективным. Срабатывала русская смекалка. Тот же пан Лабецкий нашел подходы к армейским лабазам, и оттуда поначалу потек ручеек, а затем он хлынул потоком.

Трудно поверить, но те же сигареты доставлялись военными транспортными самолетами прямо из Москвы. Главным «экспедитором» был некий Владик из общежития моей «сестры». Свою долю он оставлял прямо на посадочном поле, а мы ее уже через полчаса продавали оптом вьетнамцам. И на улицах Восточного и Западного Берлина, никого не таясь, представители непобежденного Вьетнама продавали эти сигареты в розницу. Мы разъезжали на «шестерке», полностью загруженной водкой. У нас уже была своя клиентура, число клиентов росло ежедневно.

Ездили в основном я с Лабецким и Германом и перепаковывали коробки с водкой, вытаскивая неизбежно битые бутылки и докладывая целые из другой тары. Все, повторяю, было очень и очень неплохо – мы хорошо питались, дорого и стильно одевались. Я и Лабецкий перешли постепенно на коньяки «Мартель» и «Хеннесси», и виски «Джонни Уокер». Герман же, как человек более взрослый и консервативный, предпочитал водку «Смирнофф».

Правда, вдруг появилась еще одна проблема: где хранить деньги! Их стало столько, что в карманах не умещалось. После долгих раздумий решили держать сверток с деньгами в камере хранения – все на том же вокзале ZOO. Ключ от камеры доверили мне.

И опять-таки очень не хотелось расставаться с такой жизнью, но, как гласит мудрое изречение, неведомо знать человеку свою судьбу и то, какой сюрприз его ждет за очередным поворотом.

И когда я наткнулся в «Шпигеле» (август 199… года) на статью о том, как десятки агентов спецслужб и сотрудников уголовного ведомства поджидали в аэропорту Мюнхена рейс «Люфтганзы» № 3369 из Москвы, многое из того, что было связано с делом о «ядерных ранцах», мне стало понятным.

Агенты из федерального центра и местные, из Баварии, конфисковали у двух испанцев и одного колумбийца контейнер с 363, 4 г плутония и 201 г лития. «Мюнхенское дело» об изъятии контрабандных расщепляющихся материалов взбудоражило весь мир. След опять вёл… в Россию. Но тут случился неожиданный скандал. Журналисты «Шпигеля» констатировали, что захват курьеров «русской атомной мафии» в мюнхенском аэропорту – не что иное, как авантюрное шоу, сценарий которого был разработан, как операция «Хадес», в отделе 11 «А», свежеиспеченного подразделения немецкого шпионского ведомства. Корни тянулись в Испанию, а крестным отцом называли резидента БНД в Мадриде Петера Фишера-Хольберга. В конце публикации сообщалось: «Эта операция („Хадес“) доказывает, что секретные немецкие спецслужбы, минуя парламентский контроль, занимаются политикой, не останавливаясь перед тем, чтобы сеять страх и панику». После выступления «Шпигеля» оппозиционная социал-демократическая партия потребовала парламентского расследования аферы шпионского ведомства ФРГ. Дров в костер подбросил мюнхенский журнал «Фокус» (февраль 199… года), который сообщил, что отбывавшие срок в заключении трое русских «контрабандистов» утверждали, что купили «плутоний» у неких жителей Москвы, а предоставил им этот радиоактивный материал мнимый «гражданин, проживающий в городе Обнинске Калужской области». Публикация «Фокуса» отводила подозрения от немецких рыцарей плаща и кинжала, в ней разрабатывался «обнинский след» мифа о русских теневых дельцах из «атомной мафии».

Тогда я присовокупил сюда вышеназванные реалии с сигаретами, которые доставлялись «военными транспортными самолетами прямо из Москвы», где главным «экспедитором» был все тот же пресловутый Владик, который свою долю (пачки сигарет) оставлял для нас прямо на посадочном поле.

Теперь стало понятно, как «ядерные ранцы» попали из России в объединенную Германию, в аккурат на территорию ЗГВ, и почему загадочным образом исчез офицер Хабибуллин. Растворился ли он сам на атомы и молекулы, или же его безвестный прах покоится в безымянной могиле на бранденбургской земле?

Круг, как говорится, замкнулся.

…Как вспоминал Герман, тогда весело и задорно отплясывали «Семь-сорок» и «Хаву нагилу» черновицкие и житомирские евреи-социальщики в берлинских ресторанах. Время было лихое и беззаботное, буйство капиталов и полного пофигизма во всем и везде. Этот мир на момент прибытия азюлянтов «конти» и «шпэти» был окончательно сформирован и представлял огромный филиал берлинской блат-малины со своими командирами и смотрящими. Мы в эту малину вошли, не спросив ни у кого разрешения, не ознакомившись с правилами поведения в том людском общежитии. Просто толкнули ногой дверь этой никогда не запирающейся квартиры и заняли одну из комнат, тогда казавшихся нам пустыми и свободными…

Громко грохочет ударник, зажигательно играет российская попсовая и еврейская музыка. Пляшет и подпевает оркестру гуляющая публика, сегодня суббота, или шаббат, если хотите, публика в зале – в основном евреи-беженцы, и потому каждая третья песня – из репертуара знаменитых сестер Бэри. Поют музыканты на идише здорово и проникновенно, зал подпевает, проявляя некоторые знания языка и текста самих песен. И вот снова всем залом запели: «Эвейну шалом алейхем, эвейну…». Это был дружный ответ тем уважаемым новым патриотам Израиля, которые огульно обвиняли всех тех, кто вместо земли обетованной отправился в Европу и Америку – «костями Холокоста торговать».

– Наверное, здесь получился иной расклад: скелеты старых нацистов в гробах переворачивались от этих песен на иврите? – поинтересовался я.

– Именно так! Ничего у нацистов при Гитлере не вышло – евреи снова здесь! Мне такое музыкальное оформление и в этом именно зале не менее приятно, нежели, например, Второй концерт П. И. Чайковского для фортепьяно с оркестром в Рахманинском зале Московской консерватории…

– Да, соглашусь с тем, – продолжил свой рассказ Герман, – что сегодня в этом ресторане собрались не самые лучшие представители «конти» или еврейских беженцев.

И действительно! Столик слева занят торговцами легковых авто на любой вкус и спрос, продавших уже не первую сотню машин для России и Украины и не заплативших ни одной марки налога. Столы их заставлены дорогущим французским коньяком. Столик справа заняли три семьи квартирных маклеров, они все – с женами, разодетыми в наряды по несусветным ценам; у них столешница ломится от яств и напитков – тут тоже все abgemacht![61]. Столик перед нами занимают совладельцы фирмы, торгующей со странами, входившими в СССР; эти господа если и платят налоги, то по самому минимуму, зато одеты в соответствии с самыми дорогими каталогами престижных магазинов. А вот позади нас столик заняли просто откровенные уголовники, которые занимаются только тем, что закон запрещает. За нашим столиком трое бой-френдов и три фройляйн – уже известные читателю фигуры: два соискателя политубежища и один псевдотурист (это я), приехавший, чтобы ознакомиться с исторической родиной, навестить земляков и родню и решить, натурализоваться в Германии или вернуться в Москву. С нами симпатичные и милые молодые женщины – разумеется, не те, что были раньше, – не лучше и не хуже, а просто другие. Эти нынешние сударыни приятны глазу, ничего не дают уму, но многое – телу. И глядя на таких фройляйн, пришедших с нами, можно легко сделать вывод, что именно этим господам улыбается удача!..

…Оркестр разошёлся вовсю; народ был в экстатическом угаре и в бесконечных плясках. Кто во что горазд. Герман пляшет, Лабецкий, явно нетрезвый, целуется взасос прямо за столом со своей дамой, а я с пассией беседую «за жизнь»…

Анюта – моя сегодняшняя подруга. Девушка неглупая, отличная собеседница. Да и вообще, за столом она ведет себя как светская львица, изящно ест, пьет немного и со вкусом и удовольствием. Одета с изыском, стильно и аккуратно; маникюр, педикюр – ухожена на все сто процентов! И покоряет неким врожденным чувством достоинства. Ресницы – вот такие! Ноги – длиннющие, фигурка – точеная. В общем, красива как моя бывшая жена! Здесь у нее фиктивный брак с гражданином ФРГ и потому надо Анюте перекантоваться с год, немного потерпеть. Сама москвичка, а здесь снимает две квартиры: одну – для себя, вторую – для полиции со всем необходимым джентльменским набором: документами, зубной щеткой, тапочками, бельем – чистым и грязным, письмами от родственников на этот адрес. Умница, ей бы у нас в спецслужбах работать! Мата Хари от зависти окочурилась бы!..

Чокаемся вновь и выпиваем божественный «Мартель».

Я профессионально оглядываю зал и вижу хохочущих квартирных маклеров. Показываю Герману:

– Чего смеются?

А те как раз поднимали тост:

– До встречи следующего года в Иерусалиме!

– Не понимаю, чего они там забыли? – интересуюсь у Германа.

– Вот – пожимает плечами Герман. – Здесь, в Берлине, они спят на шёлковых простынях до 10 утра в своих теплых квартирках, оплаченных социалом. А обстановочка – прямо-таки выставочный образец: мебель, аппаратура, электротовары – все по заоблачным ценам и сумасшедшего качества. Завтракают они лениво – с кофе и трефным набором: от сыра «Рокфор» до свинячьих сосисок.

Бытие у такового по потребностям, как при коммунизме. Сначала душ, дорогущий парфюм, потом – звонки по телефону. Одевается неторопливо, со вкусом. У него только галстуков 333 штуки: есть ручной работы, есть – от Гуччи, есть – от Валентино, какие хотите, одним словом. Самые дорогие – по 500 дойчмарок – галстуки от Леонардо. Но что поделать, это коллекция. Может, где-нибудь выставить эту «ярмарку тщеславия» или в какой-нибудь уважаемый музей передать? Ну, а если на улице холодно, то наш герр одевается в мягкое и длинное пальто стоимостью месячного «социала» для семьи. Обувь – «Саламандер», машина – BMW, «Опель» – это, как правило, стиль такой. Герр маклер страстно увлечен рыбной ловлей. Был замечен на озерах в Кемпински и даже на Шпрее; иногда не удерживается и по русской привычке браконьерствует.

Разговоры за столиками малороссийские, простые:

– Санек, есть у тебя «троечка» – поближе к Ка-Дэ-Вэ?

– А в чем проблема?

– Одна семейка тут – гы-гы! – из Одессы возле Ка-Дэ-Вэ хочут посэлиться.

– Ты дывысь – жлобье, а туда же!

– Значит, ымееться, да?

– А як же!

– Ну, гуд, встречаемся там же.

– О' кей!..

Эти берлинские одесситы встречаются с неким Шуриком где-нибудь в центре Берлина, в районе «Берлин-Митте», чтобы кофея испить, и нигде попало, а там, где положено: с «белыми» людьми за соседними столиками – адвокатами, маклерами, дилерами. Решили буквально все, съездили за «жлобами», показали квартиру, договорились о деньгах, отобедали вместе – в общем всё тип-топ! И вновь по кругу: за телефоны, на рандеву, опять «жлобье» – правда, на сей раз из Харькова, снова деньги.

– Зачем в Иерусалим? – говорю я. – Может быть, они просто мазохисты?

– Нет, – задумчиво отвечает Герман и смотрит на потолок, где висит громадная люстра. – Просто это их работа.

Идет концерт Ойстраха в клубе кагэбэшников. Выносят на сцену скрипку Страдивари. Он играет на ней и плачет. В зале один кагэбэшник говорит другому:

– Чё происходит? Один еврей играет на скрипке другого еврея и рыдает?

А коллега тому популярно объяснил:

– Ну, ты представь себе: дали бы тебе стрельнуть из маузера Феликса Эдмундовича, ты ведь тоже заплакал бы?

– Само собой!

Я расхохотался неожиданно и громко – от души да так, что на меня обернулись посетители не только ближних, но и дальних столиков.

В какой-то момент мы с Анютой решили по-английски удалиться, но Герман предложил еще немного посидеть и выпить. Однако, как показали дальнейшие события, надо было уходить… И Герман не обиделся бы, и, глядишь, все, быть может, по-иному сложилось бы.

Берендей появился у нашего столика неожиданно, как будто вырос из-под земли. Да, именно Берендей – очень известный тип, настоящий русский мафиози, живущий в Берлине уже полтора десятка лет. Поговаривали, что он вор, и вор не простой, а в законе. О нем говорили многое: что он с нашей конторой когда-то сотрудничал – помогал дезертиров по общежитиям отслеживать, а разыскиваемых советской милицией в Германии прятал. И вообще, говорили, что если правильно к нему «подъехать», то он мог решить любой вопрос, правда, за очень солидную плату. Берендей всегда был неплохо одет, с деньгами, за рулем приличной машины. Правда, постоянной пассии или жены у него не было, он часто их менял, и менял только так: немок на немок. Короче, тип был непростой и свою кличку получил за любимые и бесконечно рассказываемые им басни о жизни блатных в так называемом Берендеевом царстве.

Когда он к нам подошел, я был уже не трезв, в отличном настроении, при даме и, как мне казалось на тот момент, при ошеломительном успехе. Не нужен был в ту минуту мне Берендей, я уже по понятным причинам уйти хотел, а тут здрасьте: нарисовался! Явился незвано-негаданно, да еще завел какую-то тошнотворную волынку:

– Ребята, мне поручено вам передать приглашение на разговор с людьми, которые хотят задать вам пару вопросов. – И он уселся за наш стол.

К нам подошел Герман:

– Какой еще разговор? С кем? Ты чего хочешь? Кто тебя за стол звал?

– Ребята серьезные, у них к вам предъява имеется, а я хочу только приглашение передать. – Он посмотрел на Германа усталым, но прошибающим насквозь взглядом.

И Германа понесло:

– А раз не звали, то и вали отсюда – ишь, отец народов какой нашелся!.. А друзьям своим передай!..

Тут на долю секунды я попытался прервать идиотскую тираду моего друга, но опоздал: он успел закончить фразу:

– Пусть без всякой предъявы приходят, чтобы у нас отсосать!

Я схватил Германа за рубаху и прошипел:

– Успокойся, слышишь? Замолчи-и!..

Берендей как-то спокойно, но довольно явственно проговорил:

– Да, сынок, и не говори больше. Ты сказал достаточно. Спасибо, уважаемые господа, за угощение и гостеприимство ваше. Не буду вам мешать, приятного вечера.

И исчез, как растворился в никуда.

К сожалению, для счастливого спасения или хеппи-энда требуется неизмеримо больше, чем направленный на бандита пистолет или прием из восточных единоборств. В особенности, когда схлестнулись разные интересы: профессионала из спецслужб и реальных бандитов, «русских мафиози». И все стало разворачиваться по другим сценариям и схемам…

Я пытался догнать Берендея, но не отыскал – тот будто сквозь землю провалился. Когда вернулся не солоно хлебавши, то посмотрел на Германа красноречивым взглядом, полным укоризны и неподдельной взволнованности.

– Ты не прав!..

Как только Берендей исчез – идиллии как ни бывало! Потухли свечи, бал окончен. Моя Анюта сразу же засобиралась домой. Герман с Лабецким, здорово озадаченные и сосредоточенные, тоже стали прощаться.

Внешне Герман казался довольным: вальяжен, остроумен, смел. Наверное впервые в жизни он не понимал, какую кашу заварил.

Утром позвонил в хайм Анне:

– Слушай, я своих друзей потерял.

– Ты потеряй, пожалуйста, и меня! – чужим голосом отозвалась «кузина». – Мне хочется еще пожить, понял?

– А что случилось?

– Вчера ночью приезжали бандюки. Они почему-то тебя спрашивали. Я им не открыла и пригрозила полицией. А утром, когда я выходила из подъезда, они затолкали меня обратно и заставили открыть квартиру, обыскали ее и вежливо так, с извинениями, попросили позвонить, когда ты появишься, а тебе ничего не говорить. Но я так не могу – понравился ты мне. Значит, так: ты сюда больше не звонишь, здесь не показываешься и сам – лучше всего срочно, очень срочно – уезжаешь из Берлина и, может быть, из Германии. Я этот народ знаю: если они тебя найдут, тебе даже деньги не помогут. Вообще ничто не поможет, ты слышишь? Разозлил ты их сильно. А меня забудь навсегда. Все, прощай… Целую тебя… береги себя… уезжай.

Конец связи. Говорить больше нечего, надо действовать! Первое: собрать все вещи – и на вокзал, в камеры хранения. Мне помогают собраться Лабецкий и Герман. Получается, три больших чемодана и сумка – целый багаж. Ну и прибарахлился я тут, однако. С Лабецким везем мои шмотки на вокзал – все тот же ZOO – и рассовываем чемоданы по разным камерам хранения.

Звоню в хайм «сестре» и договариваюсь, что только переночую, а ранним утром исчезну. Еду туда, почти не сплю ночью… Весь следующий день проходит в поездках. Езжу туда и обратно на вокзал, продлеваю срок в камере хранения.

Возвращаюсь домой. Обескуражен: исчезли все вещи ребят! И никакой записки. Это был предпоследний мой визит в домик офицера Лабецкого. Последний получился еще короче, длился, наверное, минут пять-десять и был прерван шумом двигателей двух автомобилей. Я по профессиональной привычке посмотрел за гардину. И увидел, как энергично и по-деловому выходят из BMW и джипа «пацаны» в кожанках с ухватками ментов-облавщиков и налетчиков одновременно.

Они меня не заметили, зато я видел, как они все дружно так засмотрелись на наш домик, что у меня зачесалась спина. Между лопаток хлынули три ручья пота, и за какую-то долю секунды рубашка стала мокрой и тяжелой.

На кухне было открыто окно.

Я перелез через подоконник и, зависнув в трех метрах от земли, оттолкнулся от стены и прыгнул вниз.

… Я бежал по вечно перерытым дворам и улицам Восточного Берлина и молился лишь о том, чтобы хватило сил…

Задыхающийся и обессиленный, я вбежал вовнутрь какого-то недостроенного дома, упал на пол и долго лежал, приходя в себя и пытаясь сообразить, что предпринять мне в ближайшее время.

Может, действительно унести из Берлина ноги? Или позвонить Соне Шерманн и надолго лечь на дно? О возвращении в Москву не было и речи – это было равносильно самоубийству или полету камикадзе…

Моя «сестра» Анна из хайма без лишних слов нашла дядю Фиму с «Опелем», и тот привез из камеры хранения мои чемоданы и деньги. Дядя Фима простодушно подсмеивался над моими страхами и с одесскими переливами рассказывал:

– Там, на вокзале, кожанок этих рота целая – наши, русаки. Явно ищут кого-то! Они меня так долго и подозрительно разглядывали, что у меня спина инеем покрылась…

XIX. Эрика. Мюнхен. Логическая точка

Codio, ergo sum[62]

Декарт

Ближе к вечеру я принял соломоново решение: еду в Мюнхен, к Эрике Шнайдер. Пока длится эта свистопляска, мне нужно до времени исчезнуть из поля зрения берлинских полицейских и русской мафии. И, недолго думая, я позвонил ей.

– О-о, это вы, герр Ганс! – воскликнула она то ли с радостью, то ли с испугом. – Вы, наверное, уже в курсе того, что произошло?

– Естественно.

– Приезжайте поскорее, – умоляюще сказала она. – Я вас жду.

– Хорошо, давайте встретимся завтра. Я позвоню.

Назавтра я уже был в Мюнхене. Остановился в отеле Holiday Inn

München[63], что на Hochstrasse 3.

Эрику я узнал сразу же – она была и та же, прежняя, и новая.

Мы обменялись примитивными приветствиями:

– Привет, Ганс!

– Привет, Эрика!

Я опустил глаза и, мысленно поминая погибших, сказал:

– Знаешь всё?

– Разумеется! – махнула рукой Эрика. – Если честно, у меня были предчувствия – что-то давило под сердцем.

Ее нерешительность и расхлябанность вполне могли быть напускными – столько всего прошло перед ее глазами, столько всего она наслушалась за эти дни и недели, пережила.

– Что будем есть и пить? – спросил я, когда мы зашли в ресторан.

– Если только чашечку кофе. Только давай сядем вон в тот угол… При данных обстоятельствах будет лучше, если нас вместе не увидят.

Я недоуменно пожал плечами.

– При каких еще обстоятельствах? Мне скрывать нечего.

– Кроме убийства, – быстро сказала Эрика.

– К чему это вы клоните, фройляйн? – недобрым голосом спросил я. – Разве легавые меня не отпустили?

– Не надо! – поморщилась Эрика. – Дело в том, Гансвурст, что я не слепая и голова на плечах у меня есть. Вас трудно с кем-нибудь перепутать.

Я смерил ее взглядом.

– О'кей, – сказал я. – Вы меня видели, но промолчали. И что из того? На что вы рассчитываете? Я вам не позавидую, если вы попытаетесь изменить свои показания. Полицейские с вас три шкуры спустят.

– Не волнуйтесь, пожалуйста, – покачала головой Эрика. – Я не шантажистка какая-нибудь. И у меня даже в мыслях не было изменять свои показания. Погибшие Герд Бастиан и Петра Келли на совести кого угодно, только не вас. Там и атомная мафия, и «Штази», и КГБ, и еще бог знает кто…

Я ответил:

– Ты моя пропавшая сестра. Мы нашли друг друга после долгой разлуки. Не могла же ты отправить за решетку родного брата.

Эрика недоверчиво посмотрела на меня, а потом вежливо хмыкнула, давая понять, что оценила шутку.

– А теперь к делу, – сказала она и стала подробно рассказывать о том ЧП, которое случилось с генералом весной, в день рождения, и которое стало своеобразным прологом трагического конца.

… В тот день они приехали пораньше. Бастиан, как всегда, был за рулем (у Келли не было водительских прав). Он договорился со своей женой, что приедет в Мюнхен в два часа после обеда и в свой день рождения останется дома…

Когда он приезжал домой, Келли ждала его возвращения в отеле «Арабелла». Уже двадцать лет Петра, если оставалась одна, страдала от беспричинного страха, внезапно овладевавшего ею. Подобные психические надломы выражались в виде панических атак, соединившихся с боязнью ограниченного пространства (клаустрофобия) и даже манией преследования. Практичный, приспособленный к жизни и попечительствующий Бастиан с давнего времени был для нее не только обязательным провожатым на конгрессах, приемах и разных обедах, как, например, с Вацлавом Гавелом и Джейн Фондой. Он также дирижировал всеми ее домашними делами (был как прислуга в доме). Он заботился и обслуживал ее ежечасно, круглосуточно. Келли изнуряла его своими капризами, и они уставали друг от друга. Их последние душевные и физические силы улетучивались в результате взаимной напряженности, созданных ими самими проблем и необходимости постоянно маскироваться – от себя и от других. Правда, между ними все-таки сохранялось доверие, помогая им сглаживать трудные ситуации и с честью выходить из кризисов. Со стороны они выглядели как преуспевающая и счастливая пара, в политике и в жизни, оставаясь идейными противниками всеобщего зла в мире.

Завистливым «единомышленникам» (а таковых было хоть пруд пруди) казалось, что вышеназванную политическую пару не разлучить. Вот почему их внешняя беспроблемность вроде бы нивелировала все плохое, что касалось только их обоих.

… В тот день они совершили кратковременную поездку в Нюрнберг, где Кристина посетила свою ненаглядную бабушку Бирле. Милейшая старушка воспитывала внучку Петру с младенчества, и вплоть до 12-летнего возраста они жили вместе под одной крышей. Бирле охраняла и, сообразно своим представлениям, чеканила характер и манеры девочки, пока наконец-то не вылепился ее образ, но исключительно под свою персону (Бирле). Патронаж бабушки был настолько всеобъемлющ, что, как признавалась Петра Келли, «я никогда не оставалась одна».

В своей долгой самостоятельной, темпераментной и пылкой борьбе с внешними обстоятельствами 86-летняя Бирле постепенно растратила силы и стала дряхлой. Потому-то старую даму часто навещали Петра Келли и Герд Бастиан, которые заботились о ней. Так и на сей раз, когда они завернули к бабушке и наполнили ее холодильник до отказа, она выслушала внучку и ее кавалера и была приветлива. Гости провели с Бирле пару часов и после этого продолжили свой путь.

Только в восемь вечера Келли и Бастиан наконец-то попали в райские апартаменты отеля «Арабелла»[64] в Мюнхене.

Герд нервничал, поскольку с шести часов вечера его ждали дома. Он проводил Петру Келли в ее номер, распаковал вещи, перенес наверх из машины множество пластиковых пакетов и сумок – перед путешествием они прихватили с собой почту, документы и бумаги. Между тем уже шел девятый час вечера.

У Келли возникло острое желание съесть что-нибудь из фруктов. Кто знает, может, она просто оттягивала момент, когда вновь останется одна со своими страхами и комплексами, ведь генерал должен был уйти до утра.

Бастиан предложил ей доставить фрукты из отеля. Келли закапризничила: они не свежие, наверняка из холодильника. Лучше с вокзала – до него рукой подать. Несколько минут они препирались.

Бастиан опаздывал уже на семь часов, а главное – он, вопреки своему педантизму, даже не позвонил фрау Лотте, не предупредил о своих трудностях.

Генерал с тяжелым сердцем спустился вниз, вышел из отеля, стал обходить остановившийся автобус, чтобы пересечь улицу… и его сбило откуда-то вынырнувшее такси. Причем водитель не остановился, умчался прочь. Герд, несмотря на травмы, с трудом поднялся с земли, добрался до отеля. Из холла он позвонил наконец-то жене: «Лотта, со мной случилось нечто неприятное. Срочно подъезжай к отелю „Арабелла“». Затем он сообщил о происшествии Петре.

Жена и дочь приехали в отель и увезли Бастиана в университетскую клинику. Петра Келли позвонила своей подруге Элеоноре Хайнц: «Ты должна мне помочь! Приезжай непременно сегодня же ночью!» Но подруга появилась только на следующий день, взяв три недели отпуска. Петра Келли известила всех друзей и партнеров по «зеленому» движению о несчастье с генералом.

26 марта, в день рождения генерала, его прооперировали. Операция длилась шесть часов. И, как резюмировали медики, скорее всего без костылей в будущем Герду уже было не обойтись.

Пока шла операция, в приемной больницы дожидались ее исхода три женщины: Лотта Бастиан, Петра Келли и Элеонора Хайнц, а позднее подошла и его дочь Эва. У всех были праздничные букеты для несостоявшегося дня рождения.

Во время интенсивного лечения Герда Бастиана невольно столкнулись интересы двух групп: жены и дочери – с одной стороны, Келли и подруги – с другой.

«Очаровашка» генерал прожил свою жизнь, придерживаясь так называемой «стратегии Бастиана», согласно которой все должно было быть в согласии друг с другом, в некоем гармоническом единении.

На самом деле все оплачивалось нервами, стрессами, головной болью, причем близкими людьми – той же супругой Лоттой Бастиан. Она сходу отмела примитивную роль «вопящей» жены – это в принципе было бы недостойно для Лотты, а действовала по-христиански смиренно: я знаю, что нужнее, и всегда буду с ним. Это было ее незыблемое кредо, принцип.

Но обстановка диктовала свои правила игры. В нынешнем эпизоде, оставаясь внешне спокойной, Келли исподволь пыталась взять на себя роль «файтера»[65], как это происходит у многих любовниц, действующих в пику законным женам. И потому Келли боролась за Флориана с помощью всех подручных средств, невольно выставляя перед всеми свое кредо: «Я единственная и не могу без него больше жить». В течение десяти лет совместной борьбы Петре Келли уже казалось, что она стала победительницей на том самом семейном «пятачке», где происходило невольное отчуждение Бастиана от жены и детей.

Фрау Лота как-то в сердцах призналась: «Герд уходит от прямого резюме, будто бы мы уже чужие. Даже в разговоре он не слушает меня, а когда я высказываю мнение, то его взгляд блуждает где-то в дальней дали и под „мы“ он уже автоматически подразумевает себя и Петру».

Зато при всяком удобном случае генерал твердил: «Я хочу, чтобы все у нас с Лоттой оставалось по-старому». Скорее всего, он просто забывал, что он не мальчик, а взрослый мужчина, которому уже под семьдесят.

Во время операции Герд в течение семи часов был под наркозом, а вокруг разворачивалась настоящая семейная драма. Когда к ним вышел профессор и сказал, что операция прошла успешно, Келли представила хирургу фрау Лотту так, будто она сама была женой.

Когда Герд отошел от наркоза, на него невозможно было смотреть. Генерал был страшно ослаблен и находился в прострации. Фрау Лотта сказала, что пойдет домой, чтобы зря не волновать мужа. Поскольку он, когда придет в себя и увидит рядом столько женщин, лишний раз переволнуется. А ему нужен полный покой. Станция интенсивной терапии сделает свое дело, а женщинам лучше разделить свою помощь пополам. Затем пришла дочь Эва, и случился скандал. Келли не хотела подпускать дочь к кровати отца. Медсестра передала Эве: дескать, фрау Келли не желает, чтобы кто-нибудь подходил к герру Бастиану. Придя в себя, Герд был изрядно смущен этим инцидентом между любимейшей дочерью и своей пассией, которые к тому же были примерно одного возраста…

Петра Келли проводила время то с Бастианом в клинике, то с подружкой Элеонорой Хайнц в апартаментах своего отеля «Арабелла». Обе женщины направлялись в больницу к Бастиану всегда после обеда и зачастую на такси, так как метро вызывало у Келли страх.

Общественно-политическая ситуация в Германии была жаркая. И вскоре в Мюнхен прибыла ее команда «зеленых», звавших Келли в Берлин «на баррикады». Но она отказалась последовать за ними. Ей, политику, приходилось к тому же заниматься хлопотной журналистской деятельностью.

До конца апреля Г. Бастиан оставался в мюнхенской университетской клинике. Он передвигался с помощью роликового стула. А вскоре больничная машина отвезла обоих высокопоставленных любовников в клинику реабилитации в Шварцвальд. Более того, Петре позволили во время курса лечения находиться непосредственно с Гердом в клинике. Оба получили телефон и факс. Отсюда Петра по спутниковому каналу SAT-1 организовала для Бастиана солидарную волну против политических конкурентов.

Свои многочисленные письма к «любимым друзьям и подругам Петры» Бастиан писал лежа. Он так же подключился, как все, к пикировке с тогдашним директором спутникового канала SAT-1 герром Клаттеном, устранившим радиоведущую Келли из эфира, чего так добивались ее недоброжелатели. Генерал был истинным педантом. Он в конце мая отблагодарил подписантов протестных писем, которые, правда, он не использовал в германских СМИ, но все же оставлял в багаже в качестве будущих козырей для «больших политических надежд Петры».

Бастиан шел навстречу Келли, составляя мониторинги прессы, стараясь отсеивать негатив в отношении Петры. Он не рассказывал ей все, щадил ее. Немужественно и некритично, создавая защиту и опасность одновременно: по сути, он блокировал достоверную и необходимую (само)критику, потому вольно или невольно оказывал ей медвежью услугу.

Как ни странно, именно за эту бессвязную, а вернее, эмоциональную поддержку своей персоны Петра больше всего и любила своего Герда. Она нуждалась в нем.

Как это ни парадоксально, подобные ритуальные любовные пассажи должны были катализировать схоластические схемы их общественно-политических занятий, побуждая обоих к рассмотрению тех или иных тем под другим ракурсом, а значит, и к форсированию следующих этапов жизни. Растущее напряжение между обоими должно было бы (по логике вещей) трансформироваться в открытую агрессивность. Ну, а главным поводом здесь выступали проблемы Петры как в политике, так и в общественной деятельности.

… Болезнь есть болезнь. Герд Бастиан воздействовал на каждого посетителя, приходящего к нему, как всякий страдающий недугом. Когда Петра Келли и Элеонора Хайнц толкали коляску Гердом по парку, он сыронизировал: «Генерал на роликовом стуле, а катают его две молодые и красивые дамы… Какой притягательный сюжет для мелодрамы!..»

Уже начинало казаться, что любимым занятием Герда стало быть и слыть пациентом. Ничего подобного. Бастиан своим заразительным примером умудрялся поддерживать нужный рабочий темп Келли. Понемногу Герд набирался сил и стал входить в форму. Как человек, как общественный деятель.

И вот уже он стал помогать Петре отыскивать в тексте ее известного меморандума логические нестыковки, доводить до кондиции все ее речи, обращения, статьи, что сделалось азартным увлечением генерала, даже его хобби…

Так, бурно, с переменным чередованием успехов и неудач, пролетело время в этот мюнхенский период жизни наших героев…

…Рассказав обо всем этом, Эрика Шнайдер задумалась, как будто потеряла нить беседы. По-прежнему молчал и я.

Потом сказал:

– Ладно, считай, что мы пришли к согласию, если можно так выразиться. Смерть уважаемых людей сравняла все «про» и «контра». Кстати, Линда Шварцер не оставила тебе свои контактные телефоны, адреса, пароли и явки?

– Ну, как же! – оживилась Эрика. – Она мне, можно так сказать, впихнула их в сумочку. Я уж молчу о том, как она интересовалась вашей персоной – тоже просила координаты, чтобы выйти на вас. Я даже подумала: может, она влюбилась в этого грубого и противного гангстера из Франкфурта-на-Майне? Но у меня не было ни вашего телефона, ни конкретного адреса – вообще ничего… Вот, можете воспользоваться. – И она протянула записную книжку. – У нее в предместье Западного Берлина есть коттедж… Это я помню, она так говорила.

Я был несказанно обрадован и быстро переписал нужные телефоны.

– Ну что, дорогая Эрика, – проговорил я. – Теперь выслушай мое резюме. Возьму на себя смелость утверждать, что перед нами «заказное убийство», спланированное и совершенное профи, знающими толк в своем деле, а затем с немецкой педантичностью «обоснованное» в масс-медиа ФРГ. И все эти лямуры и адюльтеры скрывают нечто серьезное, грозное и в тысячу раз опасное. Из этого посыла становится понятно, отчего кого-то не удовлетворил вывод генерального прокурора и боннской адвокатуры, которые настаивали на двойном суициде. Выиграли многие. Можно предположить, что «зелёные» были не прочь получить на алтарь своего движения «жертву», как это было в 1985 году в Новой Зеландии, когда стоящее на рейде судно гринписовцев «Rainbou Warrior»[66] было взорвано французской парочкой из DGSE[67], а один из «зеленых» тогда погиб. Разумеется, можно лишь гадать о том, что события, приведшие к теракту при активном участии агентов французской разведки, имели трагическую развязку в связи с испытаниями ядерного оружия на полигоне, расположенном на атолле Муруроа. А может, это была непредвиденная случайность, и гибель гринписовца в планы спецслужб не входила?

В нашем случае путь на Голгофу как будто специально был заказан для видной деятельницы «Greenpeace» ФРГ, лауреата альтернативной Нобелевской премии мира и «без пяти минут» члена Европейского парламента.

Если история такова, то Герд Бастиан должен был сыграть (по воле анонимных сценаристов и аналитиков из спецслужб) роль традиционного «мавра». Причем сразу же после обнаружения трупов в особняке в публикациях немецкой прессы были заклеймены скопом возможные заказчики и исполнители двойного убийства известной в Германии политической пары: «Штази», неонацисты, иностранцы и «атомная мафия».

Такова политическая и прочая, но, разумеется, немаловажная подоплека этих печальных событий.

Теперь о самом убийстве или психограмме расследования, проанализированного мной по выводам, предоставленным Федеральной прокуратурой Германии, которое было «шито» ослепительно-белыми нитками на черном фоне человеческой трагедии…

Тут не надо было большого ума. И я совершил своеобразный частный сыск в духе незабвенного Шерлока Холмса, – расследование того, что было проведено прокуратурой ФРГ. И мне удалось прийти к любопытным выводам…

Итак, что же увидела первая свидетельница Розмари Лоттерс, когда вечером 19 октября со своими двумя сыновьями подошла к дому Петры Келли, за которым, по договоренности с хозяйкой, присматривала? Распухший от корреспонденции почтовый ящик. Это первое. С чисто немецким педантизмом Лоттерс зафиксировала то, что парадная дверь заперта только на один поворот ключа. Это второе. Сигнализация была отключена. Это третье. Дверь террасы оказалась лишь прикрытой, но не запертой. Это четвертое.

Эрика молчала или под впечатлением того, что я рассказал, или ждала, что я еще буду делиться с ней конфиденциальной информацией.

Тогда я скромно кашлянул и сказал:

– В контексте сказанного я так и не понял миссию Линды Шварцер. Одно я понял: ей не по нутру наша демократическая Германия, она ждет не дождется сильной руки.

Эрика продолжала молчать.

– Наверное, она объявила войну, – ответил я за фройляйн. – Сразу всем: демократам, либералам, зеленым и красным.

– Похоже. Она заявила, что они сами на это напросились, – вдруг заговорила Эрика. – И то, что эти проклятые демократы из правительства и бундестага до конца своих дней будут жалеть, что встали поперек ее, Линды Шварцер, дороги. С тех пор и началось. Она связалась с какими-то темными личностями, даже с бритоголовыми…

Я внимательно выслушал ее и спросил:

– А фрау Шварцер не задумывалась о том, что с ней случится, если подобные сверхчеловеки придут к власти?

Эрика горько усмехнулась.

– Если кто-то пытался ее образумить, то дражайшая Шварцер отвечала: дескать, задумается лишь в том случае, если эти «проклятые наци» захватят власть. Зато она прекрасно знает, чего ожидать от нынешних властей, – на собственном горьком опыте поняла. – Эрика поморщила носик. – Я же вам говорила, Шварцер – совершенно сумасшедшая.

– Да, – кивнул я. – В этом что-то есть, фрау с бзиком, помешанная на фальшивых ценностях режима, скомпрометировавшего весь немецкий народ.

Фройляйн была права. Линда Шварцер определенно свихнулась или неожиданно «зафанатела» с возрастом. Но это болезнь юного поколения, когда одни выбирают левых, а другие – правых. А тут в тридцать пять лет затосковать по Третьему рейху, по железной руке фюрера… Иного объяснения я не находил. Хотя, если бы это было всерьез увлечение субкультурой, ролевыми играми всерьез, – было бы в этом даже нечто романтическое: девушка-русалка или прекрасная Лорелея-колдунья поет печальным голосом на высокой скале по-над великим Рейном, словно крылатый ангел, охраняя сокровища нибелунгов, и пытался воскресить прошлое и отомстить современному истеблишменту – этим мягкотелым политикам, амбивалентым депутатам бундестага. Будь она более осмотрительной в выборе союзников и сдержанной в средствах по достижению целей, можно было бы даже восхищаться ею, преклоняться перед подобной дерзостью, целеустремленностью и отвагой.

Эпикриз на полях, или собственные размышления.

Разумеется, моя версия не так живописна и оригинальна, как, скажем, у боннского прокурора или журналистов-«расследователей» этого двойного убийства, а даже суховато-обыденная. Не будем гадать, сколько было тех, кто воплощал в жизнь инсценировку с убийством Петры Келли и последующим «суицидом» Герда Бастиана. Двое или пятеро – это и не важно. Киллеры ждали прибытия известной политической пары. Когда Кристина легла спать, а Бастиан поднялся к себе в рабочую комнатку, чтобы разобраться с документами, бумагами, письмами, – они стали действовать. Проникли в дом. Кто-то из них остался возле уснувшей хозяйки дома, чтобы через некоторое время хладнокровно застрелить ее. Затем они поднялись к Герду Бастиану и прикончили его выстрелом в лоб. Вероятно, тут произошла какая-то сценка, так как генерал сидел за машинкой и печатал письмо своей жене. Но, как говорится, против лома нет приема, – что мог сделать старый человек с костылем нескольким профи-убийцам? Совершив свое грязное дело, киллеры ушли, оставив незапертой дверь на террасу… Анонимные заказчики выждали время, покуда события не стали развиваться в соответствии с «тайными протоколами». В нужный момент были ангажированы нужные люди и такие осведомленные полпреды, как небезызвестная Линда Шварцер и прочие заинтересованные лица, чтобы поставить в этой темной истории логическую точку. Позже к делу подключились сотни журналистов, социологов и просто шарлатанов, развернув в СМИ широкоформатную картину «убийства на любовной почве».

Расчет ведь велся адресно, на конкретную аудиторию – законопослушных немецких бюргеров и бюргерш, завороженных сюжетом новогерманской мыльной оперы под сенсационным заголовком «Смертельная любовь». О том, что послужило причиной этой страшной трагедии, – о партии пропавших бесследно «ядерных ранцах», – ни полслова!..

В итоге «зелёные» вольно или невольно получили на свой алтарь новомученицу П. Келли во имя следующего подъема интереса общественности к «Greenpeace» и, следовательно, к продолжению неутомимой борьбы с «национальным истеблишментом» во имя общечеловеческих ценностей, а проще говоря, за удобное и комфортное проживание на нашей планете элитного «золотого миллиарда» избранного человечества в так называемых цивилизованных странах.

Дело о «ядерных ранцах» не то чтобы всплыло в печатных или электронных СМИ Германии, но и вообще осталось за кадром. Тем более что «носители» этой ценной информации – политпара, агент Хантер и офицер ЗГВ Хабибуллин – были просто выключены из игры.

Выпив три чашки двойного капучино, мы с Эрикой настроились на позитивную волну и так и расстались – и, как я полагаю, навсегда.

XX. Наступление

«Слава, море и волнение!

Слава, пламя и горение!

Слава, пламя! Влаге слава!

Как всё это величаво!

Слава ветра дуновению!

И пещер уединению!

Слава вечная затем

Четырем стихиям всем!»

Гёте. «Фауст», II часть, Сцена «Скалистый залив Эгейского моря»

Я не хотел этого больше. Просто очень устал. Пошел, взял ключ от почтового ящика – проверить почту. Там оказалась внушительная добыча – я не проверял ящик уже несколько дней. Вывалив на стол корреспонденцию, я обнаружил конверт с открыткой от Веры Лурье. Вскрыв конверт, я перевернул открытку и прочел депешу со знакомым почерком:

«Посмертная маска В. А. Моцарта. Какое просветленное выражение лица, – эта воплотившаяся в образе музыка, юность гениального облика! И самое, пожалуй, главное: следы острой почечной недостаточности, сопровождаемой сильным отеком лица, – вот абсолютные доказательства подлинности Моцартовой маски. Но это ещё не все. В ядре маски есть и „сигнатура“: зеркально отраженные буквы Th. R и число 1793, что может означать единственное: отлито года от Рождества Христова 1793 Таддеусом Риболой. Это знак венской литейной мастерской по олову и бронзе Паулер Тор, находящейся в непосредственной близости от художественного кабинета Дейма-Мюллера!

Как подсказывает здравый смысл, который зиждится на всех критически рассмотренных обстоятельствах дела, настоящую маску по праву следует считать отливкой с посмертной гипсовой маски В. А. Моцарта, снятой Деймом-Мюллером 5 декабря 1791 года. Дерзайте, мой друг!»

И сбоку была приписка баронессы Лурье, сделанная красной тушью:

«… Меня преследуют двое мужчин в сером. Они знают про рукописи. Берегите себя, Владек. Существуют и другие тексты, но они хранятся не у меня. Думаю, где-то должен быть „ребенок“. Вам ничего не говорит имя графа Дейма-Мюллера, Марии Магдалены Хофдемель? На всякий случай даю вам пару адресов в Мюнхене и Вене. Запомните и уничтожите… Боюсь, что ваша жизнь в опасности…»

Я положил открытку на стол. Мне было уже известно, что я никуда не пойду. Я сам превратил эту комнату в некую исследовательскую лабораторию, филиал частного сыскного агентства а-ля Шерлок Холмс в Берлине. Причем, я так и не осознал в полной мере всего того, что случилось со мной с того момента, как я повстречался с баронессой и русской поэтессой Верой Лурье. Одно я четко уразумел: коготки мои так вонзились в древо познания, что отодрать их не было никакой возможности, и придется стоять до конца, чего бы мне это не стоило…

На этот раз я постараюсь разобраться во всем – и ради себя самого, и ради давно ушедшего Александра Пушкина, Гвидо Адлера, Бориса Асафьева, Гунтера Дуды, Вольфганга Риттера и более всего ради Моцарта. В глубине души я всегда знал, что мой марафонский стипль-чез не вечен, финишная ленточка впереди. Остановиться всё-таки придется; так почему не здесь и не сейчас?

Внезапно меня охватила глубокая усталость. Я направился в ванную умыться. Из зеркала на меня воззрился изможденный незнакомец с усталым лицом и огромными глазами. Мне стало противно смотреть на этого монстра, в которого я превратился.

Итак, во-первых, я должен срочно съездить на «Опеле» в Вильмерсдорф в Берлин, к Вере Лурье, у неё – ключ к моим последующим тропам поиска. Кроме того, есть ещё два запасных «аэродрома»: в Мюнхене, в Майнце, в Вене и, может, где-нибудь еще. Обратной дороги не было.

Чтобы получить заряд музыкального допинга, я выбрал из инструментальной музыки Моцарта нужный диск, вставил его в плеер и нацепил наушники.

Первые же аккорды моцартовской симфонии несказанно восхитили меня. Казалось, Вольфганг Амадей вложил в эту вещь всего себя без остатка. Слушая музыку, казалось, что ты паришь в горной вышине, между небом и вершинами Альп. Моцарт, Моцарт! Какое поразительное и восхитительное произведение человеческой природы!

Передо мной на широчайшей мировой сцене жизни схлестнулось все вместе: стихии, силы мира, живые люди, феномены, судьбы. Не музыка души – аккорды мировых сил – мрачные, светлые или загадочные, легкие или тяжелые, радостные или скорбные, или то и другое вместе. Но это не только космос, рок и стихии, это живые люди, их судьбы.

Затем мне попался грандиознейший фортепианный концерт c-moll и фортепианный квартет g-moll. Это уже была не собственная психика композитора, а мировая арена, вселенная. Мою голову заполонили все эти страстно-трагичные массовые выкрики и как бы хоры, эти живые всемирные драмы – не бездушные стихии, а огромные страдающие человеческие массы. И я, и художник вместе пропадаем в ничтожестве перед грандиозными образами страдающих людей.

Моцарт не стремился, как Бетховен, обнять миллионы, он уничтожен громадностью мировой картины горя и лишений людей.

Фортепианный квартет g-moll начинается мрачной и страшной темой рока; затем проносится сверху вниз легкая фигурка, как дрожь по поверхности человеческой массы; затем вторично проносится дрожь и возникает некий вселенский человеческий хор страсти и страдания. Как только заканчивается первая часть – симбиоз мирового отчаяния и ужаса, то звучит аndante – тихая, заглушённая и скорбная задумчивость… И тут, как рябь по океану, развертывается и наступает скорбный трепет. Финальные аккорды словно ведут меня по разным сценам интимной жизни людей: по идиллиям, по домашнему уюту, по сельским песням и мечтам – и везде человеческие страдания, безотрадность. И только в последних тактах звучит идиллический мотив рондо. Создается иллюзия, будто художника нет, а мировые силы сами развертываются и развиваются. Правда, писать об этом – невозможно, это надо переживать.

Я понял, чего ждал от этой музыки. Она должна была дать мне нечто словами невыразимое – то, что скрыто в молчании, а возможно, мужество, или хотя бы надежду, что все это когда-нибудь прекратится. А может, я просто хотел убедиться, что моя марафонская дистанция подходит к концу.

За ней последовал отрывок из «Реквиема» Моцарта – мощная лавина строгих величественных и вечных аккордов, некий катакликтический гимн. И вот полные трагизма мощные аккорды о боли и печали – печали моей и его, Вольфганга Моцарта, печали мужчин и женщин, одиноких и беспомощных в этом враждебном мире. Моя каморка превратилась в космическое пространство; аккорды, арктически-ледяные и кристально чистые, возвещали о том, как бесконечно далеки друг от друга атомы Вселенной, наполненной загадочным эфиром, а не обезличенной пустотой. Ноты коснулись страшного для человеческого понимания вопроса о бесконечности Вселенной.

Но вот протрубил пронзительный вопль, взывающий к иным мирам, населенным иными живыми существами. Потекли аккорды про мировую душу, блуждающую в потёмках вечности с какой-то возвышенной целью и смыслом. Но вот вверх взмыл голос скрипки, изливаясь ликующей радостью – чуждой к прошлому и будущему. И где-то засверкали беззвучные зарницы или промельки света, – эти краткие мгновения торжества Неба над Тьмой и безысходностью. Потом снова вступили мощные траурные аккорды; тональность и высота их сменялась с немыслимой скоростью, они перетекали друг в друга, и творили новые миры, ввергая человека в космическое состояние небожителя. Этот был гимн торжеству радости, аккорды звучали снова и снова, воспаряясь над вершинами духа, перерастая в самую прекрасную молитву из всех, что мне доводилось слышать, чтобы затем превратиться в песнь безрассудной смелости перед ликом мировой скорби и нечеловеческих страданий.

Когда «Реквием» закончился, я вспомнил один из музыкальных вечеров, когда я попал в Венскую оперу на концерт, посвящённый «Реквиему».

Разумеется, венские музыканты были в ударе. Я даже заметил, как у известного дирижёра подрагивали пальцы от нервного напряжения. Как будто Реквием, эта заупокойная месса, звучала по его ясной и светлой душе. Как знал, как чувствовал, как предвидел!..

Я шарил взглядом по комнате, надеясь уцепиться хоть за что-то прочное, но комната тоже стала частью вселенского водоворота. Книги на столе утратили свою материальность. Мне виделись только пустоты между домами. Передо мной явился мир пустого пространства, мир ужаса бесконечного пространства – мир без структур, без правил, без законов, мир, где не за что бороться и не за что держаться, ибо ты неотделим от того, что вокруг, ибо ты сам – зияющая пустота между атомами и молекулами… Меня обуял страх. Не похожий на тот, который испытываешь, когда за твоей спиной стоит Смерть. Нет. Сейчас я боялся одного: что я песчинка в этом бесконечном мире или попросту ничто. И весь окружающий нас мир, необъятная бесконечность Вселенной, этот ужас нескончаемой непрерывности Мира был непереносим. Сердце стремилось разорваться на тысячи осколков.

Я тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения и при этом хохотнул грубо, зло.

Только комната осталась той же в своём мрачном постоянстве. А музыкальные аккорды Моцарта все звучали и звучали.

В груди похолодело, меня охватила паника. Я попытался взять себя в руки. Опять бежать? Но куда? Конечно же, в Вильмерсдорф, к Вере Лурье. Жива ли она? Опасность её жизни налицо – ей угрожали.

И я понял, что все вокруг, как и прежде, было в движении. Нет ничего прочного, устойчивого…

Я подошёл к окну. Было темно, ночь неумолимо надвигалась.

Рухнув на диван, я заломил руки за головой, задумался.

Нет, я не боялся смерти. Как и сам Вольфганг Моцарт, который написал в последнем письме к отцу Леопольду, почти пророчествуя и совершенно примирившись с близкой потерей близкого человека. Это было философское утешение родному отцу, который готов был отправиться в последний путь:

«Так как смерть (по правде говоря – genau zu nehmen) – истинная конечная цель нашей жизни, я за пару лет столь близко познакомился с этим подлинным, наилучшим другом человека, что её образ для меня не только не имеет теперь ничего ужасающего, но, наоборот, в нём довольно много успокаивающего и утешительного! И я благодарю господа моего за то, что он даровал мне счастливую возможность (Вы понимаете меня) познать её, как ключ к нашему истинному блаженству. Я никогда не ложусь в постель, не подумав, что, может быть, меня (как я ни молод) на другой день более не будет, – и всё-таки никто из тех, кто знает меня, не может сказать, чтобы в обществе я был угрюмым или печальным. За блаженство сие я каждый день благодарю моего творца и сердечно желаю того же каждому из моих ближних».

Так и я, следуя великому напутствию великого композитора, встретил бы смерть с благодарностью. Но – что это со мной! – я боялся одного: раствориться, исчезнуть, стать частицей бесконечности. Ничтожеством. Мой организм не подчинялся мне, словно я был в наркотическом угаре, зато рассудок был ясным и трезвым.

Вместе с паникой я ощущал странное равнодушное спокойствие. Что осталось у меня в этом пустом и жестоком мире, где ждать милостей от общества, от людей – просто бесполезно? Здесь не во что верить, кроме только во Всевышнего. К чему тогда сопротивляться, идти всем смертям назло?

Я упал спиной на диван, закрыл глаза; голова кружилась все сильней. Я открыл глаза, уставился в потолок. Стены, книги, растения, цветы в горшках, книги на полках, письменный стол, компьютер – всё это мчалось вокруг меня, точно в последней надежде спастись и выжить.

Я панически подумал:

«Неужели это и есть жизнь? Без смысла, без цели, без надежды – как у этих цветов в глиняных горшках? Растительная жизнь, жизнь как безостановочный процесс, примитивная технология, руководимая высшими силами?».

«Ах, господа, как же скучно на этом свете жить!» – Так сказал один из героев Антона Чехова, и кажется, попал в точку. Тогда зачем такая жизнь? Вероятно, затем же, зачем и мне: не потому, что в жизни есть смысл, вера, цель, но оттого, что желание жить заложено во всякой божьей твари, а значит, и в человеке, с ветхозаветных времен.

Мысли вихрем неслись в мозгу, но ответных слов не было. Слова пришли позже – из каких-то неведомых запасников памяти, они были словно вырублены из куска мрамора – готовые шедевры словесности. И всё же они явились из глубин безмолвия и спасли меня, слова, которые никогда прежде не срывались с моих губ: «Отче наш, Иже еси на небесех!» – Я приостановился на мгновение и продолжил говорить животворные слова: «Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли». Они пришли из ниоткуда, но я знал, что я – и только я один – выбрал их из всех сущих слов. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…».

Эти вещие слова стали символом, в который я вцепился что было сил: «…и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим; и не введи нас во искушение, и избави нас от лукавого». И в комнате стало поспокойнее.

Поначалу незримо, неприметно, но в моем сердце утвердилась тишина и умиротворенность.

Я усердно готовился к вояжу к Вере Иосифовне Лурье.

Тщательно помылся, побрился, побросал в сумку кое-какие вещи (на всякий случай взял рукописи и открытку от Веры Иосифовны) и вызвал такси. В дверях я в последний раз оглянулся на разбросанные по полу книги и листы бумаги. Творческий хаос мне не понравился.

Запирая дверь, я вдруг осознал, что еду к единственному человеку на свете, способному распутать все узлы, – к баронессе Вере Лурье. Движение – это жизнь: стоит только принять решение: «вперед», как тут же уходят прочь все сомнения, страхи, рушатся барьеры, а впереди открывается широкая прямая дорога.

Вера Лурье подскажет мне все, что я должен выполнить, или укажет путь к этому. Сначала Моцарт преследовал меня; настал мой черед гнаться за ним. Я не знал, куда заведет меня эта погоня. Может, в знаменитую «Канатчикову дачу», с диагнозом «параноидальная шизофрения». Может, смерть настигнет меня в обличье человека в сером, который и не человек вовсе, а некий фантом из Зазеркалья.

Скорее, я просто окажусь в незнакомом городе, один-одинешенек, без планов и надежд. Нищий, всеми брошенный. Но какая разница! Раз уж оказался в воде, то придется выплывать.

За рулем было спокойнее и увереннее, чем где-либо. Над всем довлел его величество немецкий порядок. Поля, которые в прежний мой приезд были зелены и пестрели цветами, теперь покрылись позолотой. Странно, но я вдруг почувствовал, что еду домой. Моя нелюбовь к новому фешенебельному Берлину усугублялась нелепостью этого ощущения, но я ничего не мог с ним поделать. С тревогой думал о Вере Лурье, как прилежный ученик о встрече с любимой учительницей после летних каникул.

Наконец, я свернул с главной дороги к коттеджу. Кругом стояла тишина – такая же глубокая, всеобъемлющая тишина, которая поразила меня в прошлый раз.

Я не стал подъезжать прямиком к коттеджу, а припарковал машину за двести метров от него – за садом Веры Лурье, под раскидистым деревом. И дальше пошел пешком, на случай, если придется удирать, а я был готов к такому раскладу.

Вот и коттедж, ослепленный солнечным светом. Он был какой-то отчужденный, словно неживой. Мне, как усталому путнику после долгой дороги, захотелось восхитительного сладкого чая с приятным восточным ароматом. Как тогда, во время моего первого приезда в Вильмерсдорф…

Я привычно подошел к сосновым воротам и просигналил звонком валдайского колокольчика. В ответ повисла пугающая тишина. Снова дал сигнал. И вдруг послышался мягкий девичий голос:

– Was es Ihnen notwendig ist? (Что Вам нужно?)

– Ich heisse Wladek Funke, der Freund Frau Lourie. Berichten Sie, bitte, dass ich aus Russland angekommen bin (Я Владек Функе, друг фрау Лурье. Я из Берлина.).

– О, Владек, вы, наконец-то! Дверь отперта, проходите, пожалуйста, – радостно проговорил девичий голос на чистом русском языке; и тут же щёлкнули автоматически отпираемые запоры.

Как и в тот раз, навстречу мне вышла девушка со славянской внешностью и, обняв меня, заплакала. Потом она проводила меня в комнату, залитую дневным светом.

Я растерялся, панически подумал: «Где Вера Сергеевна? Что с ней?».

Надежда, – так звали девушку, – будто прочитала мои мысли и, подняв залитое слезами лицо, сказала:

– Веры Сергеевны больше нет, она ушла.

В коттедже было прохладно и чуточку сыро. Мебель стояла, как и прежде, впечатление было такое, что хозяйка только что покинула квартиру и скоро вернётся. Если бы не спертый, затхлый воздух давно не проветриваемого помещения. В промельки штор сочился свет, окрашивая убранство комнаты бледно-сливочным и даже кофейным цветом.

На столике в прихожей лежали несколько нераспечатанных писем: одно из Англии, конверт из США с официальной печатью, три открытки и журнал «Нейшнл Джиогрэфик». Надежда взяла их с собой, и мы переступили порог гостиной, где я впервые встретился с Верой Сергеевной. Комната так же, как и тогда, была залита дневным светом. Переступив порог помещения, я вновь почувствовал ощущение неловкости и парализующую немоту.

Я подошел к столику, где лежали конверты, несколько чистых листов бумаги и ручка, и обнаружил там фотографию Веры Лурье в черной рамке. На ней по-немецки было выведено:

«Keinen unseren lieben Freund die Lyrikerin und die Baronesse des Glaubens Vera Lourie-Waldstetten mehr gibt es mit uns. Den Gottern gegeben und hat sie zu sich den 20. Juni diesen Jahres aufgefordert. Sie wurden ja die ewige Ruhe und der Geist sie wird sich in der Welt auflösen» («Нашего дорогого друга поэтессы и баронессы Веры Лурье-Вальдштеттен больше нет с нами. Господь призвал её к себе 20 июня сего года. Да упокоится душа в бесконечном Мире».)

Баронесса и русская поэтесса Вера Лурье ушла насовсем. Заодно с ней улетучилась призрачная надежда расставить все логические точки и выстроить наконец-то правдивое здание под названием «Моцарт». На мои глаза навернулись слезы, мне стало невыносимо жаль все вместе: славную русскую графиню Лурье, наш с ней неоконченный проект, рухнувшие в пропасть блестящие надежды. Куда же теперь идти, что делать, и кто виноват?

– Это вам, – пробудила меня Надежда и протянула фотографию Лурье.

Я кивнул и положил карточку во внутренний карман.

– А теперь перейдем к делу, а точнее – к тому, что не успела Вера Иосифовна, – резко проговорила девушка и, дотронувшись тёплыми и мягкими пальцами до моей руки, добавила грудным бархатным голосом: – Чаю с дороги —, как это принято у нас, у русских.

– Того самого, сладчайшего чая с экзотическим восточным ароматом? – поинтересовался я. – Как тогда, во время моего первого приезда в Вильмерсдорф?

– Именно, – кивнула Надежда и бесшумно ушла в кухню.

Я встал и подошел к книжной полке, на которой стояли книги всех форматов, размеров. На английском, немецком, русском и каких-то восточных языках. Фолианты об искусстве, истории, музыки…

У самого края полки располагались большие роскошные подарочные альбомы. Я увидел издание, выпущенное Зальцбургским Моцартеумом к двухсотлетию со дня рождения Моцарта, полное двухтомное собрание. Я принялся листать книгу Гунтера Дуды «Богом данные» и «Подлинные страсти по поводу посмертной маски Моцарта» с богатыми иллюстрациями. В альбоме была и посмертная маска Вольфганга – изможденное, но умиротворенное лицо… Мне показалось совершенно естественным, что я смотрю на неё именно здесь, в этой комнате, окутанной белой тайной, напоённой золотым светом и неправдоподобной тишиной.

Неужели, думал я, здесь, в этой комнате, и успокоится та неукротимая, шальная сила, которая владела не только Вольфгангом, разрушая его тело и дух, но и Пушкиным, Гвидо Адлером, Борисом Асафьевым, Игорем Белзой, Верой Лурье и мною самим? Сколько ещё людей подхвачены ею, этой безжалостной огненной пляской, разрывающей человека на части и несущей его – по крайней мере, так случилось с доктором Николаусом Клоссетом, Францем Зюсмайром, Эмануэлем Шиканедером, Гвидо Адлером, Дитером Кернером, Вольфгангом Риттером – прямо в объятия смерти?

Мне показалось очень подозрительным, что в альбоме, где сотни иллюстраций и подписей на нескольких языках, отсутствует портрет Франца Зюсмайра, который я уже видел и успел запомнить на всю оставшуюся жизнь, зато была репродукция с портрета аббата Макисмилиана Штадлера. Странное упущение, особенно если учитывать, что альбом издан в Германии, а немцы в своих исследованиях всегда педантичны и необычайно скрупулезны. Где же Франц Ксавер Зюсмайр?

Зато на каждой странице «Моцартианы» есть упоминание об аббате Максимилиане Штадлере, о котором сказано, что он «являлся профессором теологии, церковным композитором, был в дружеских отношениях с Моцартом, а после его смерти был помощником у Констанции и её второго мужа Николауса Ниссена, помогая им разбирать рукописное наследие композитора; завершил ряд незаконченных произведений Вольфганга Амадея и выступал в печати со страстной защитой подлинности моцартовского Реквиема». Как пишут современники, Штадлер относился к числу членов масонского ордена, не внушающих доверия. На портрете выражение лица Иоганна Карла Доминика (Максимилиана) Штадлера более чем откровенное: скепсис сноба, надменность и какая-то похожесть с напыщенным служителем музыки Антонио Сальери, императорским капельмейстером.

– Кто ещё попал в сети аббата после гибели Моцарта? – сказал я вслух.

– Вам ничего не говорит имя скульптора и художника графа Дейма-Мюллера? – послышался неожиданный голос Надежды.

Я вздрогнул, поскольку произнесённые слова были точь-в-точь из последней открытки Веры Лурье.

– В некотором роде, да, – отозвался я.

Девушка уже сервировала стол небольшим самоварчиком и легким ужином – все в русском стиле: ароматный чай в фарфоровом пузанчике, крендельки, баранки. Подлетев ко мне, она ловко достала том иллюстраций Полного собрания писем Моцарта и открыла его на странице 284, где была посмертная маска Вольфганга.

– Ну как? – торжествующе спросила она.

Я изумился: это был не Вольфганг из подарочного издания Зальцбургского Моцартеума; не конфетно-приторный Вольфганг Амадей с портрета Б. Крафта – эдакая смесь из Тропинина и Репина; не великий композитор из чистенькой, причесанной биографии специалистов Моцартеума.

На меня смотрело спокойное красивое лицо мастера Вольфганга Амадея Моцарта. И приписка рукой поэтессы Веры Лурье на полях: «Наконец-то! Факт остается фактом: до сих пор – вот уже в течение 30 лет – от мира скрывается последнее и самое достоверное изображение Вольфганга Амадея Моцарта. Изображение, к слову будет сказано, приведено не как подделка, а как апокриф».

Открытый чистый лик композитора – застывшая в его образе неземная и волшебная музыка.

Я ещё раз посмотрел на изображение посмертной маски Моцарта. Волосы зачесаны назад, полноватые губы чуть полуоткрыты, большой мясистый нос, глаза закрыты, голова слегка откинута назад. Невероятно, чтобы кто-то, спустя много лет после смерти Моцарта сумел с такой точностью воплотить в бронзе Вольфганга – всю ту музыку великого маэстро, застывшую в металле!

– Поговорим о ртути, – широко улыбнувшись, проговорила она. – Ртуть (Hg) издревле была посвящена Меркурию. В средневековой алхимии этой планете ставилось в соответствие число 8. О том, какое отношение имеет это число 8 к смерти и вопросам посвящения в античном культе таинств, речь пойдет ниже. А пока что отметим, что сразу же бросается в глаза: эта восьмерка присутствует и в том числе 18, которое намертво связано с великим Моцартом. Поскольку числам 1 и 2 нет алхимических соответствий (они начинаются только с 3 это Сатурн, а 4 – Юпитер и т. д.), то из этой комбинации двух чисел единица выпадает: и сублимируется в цифру 8 – Меркурий, образуя смертельный яд: сулему или mercurius sublimatus…

Увидев недоумение в моих глазах, Надежда подчеркнула:

– На первый взгляд все это может показаться преувеличенным и надуманным, но, к сожалению, не все так просто. Необычными такие взаимосвязи покажутся только тому, кто неискушен в мифологических сплетениях античного и средневекового образа мышления. Скажу откровенно, ведь, скажем, душу химии мы потеряли в схематизме её формул. И то, что нам сегодня представляется абсурдным, ещё несколько поколений тому назад принадлежало «благости знания» посвящённых. И тут на свет выступают целые – изрядно однозначные – таблицы «соответствий», соответствий чисел, элементов, металлов, планет, драгоценных камней и целебных трав. И тут среди прочих признаков для ртути в Меркурии выделяется серый цвет. Запомни это, серый цвет, пресловутый «серый посланец», это ничто иное, как символ.

– Ты имеешь в виду то, что за три месяца до кончины Моцарт был напуган серым посланцем, будто бы заказавшим ему траурную мессу? Хотя сведения об этом заказе и мессе, по многим источникам – чистой воды выдумка.

– Верно. Так вот, Моцарт был крайне напуган этой встречей и переданное незнакомцем известие воспринял как открытое предупреждение о своём скором конце. «Серый посланец» приходил в согласии с символикой чисел – священное число раз – было ровно три встречи.

– Единственное, чего тут не хватало, так это подписи чёрным по белому: «Ты, Моцарт, приговорён к смерти», – вставил я.

– Вне сомнений, «Волшебная флейта» в окружении этих событий предстает теперь совсем в ином свете. И слухи, гулявшие по Вене, будто Моцарт был отправлен на тот свет из-за разглашения тайн «королевского искусства», сегодня уже не кажутся безосновательными. В самом деле: здесь он столкнулся со «своим ядом», так же как столкнулся с 8-ю аллегориями Меркурия на колонне Гермеса, изображенной на титульной гравюре к первому либретто «Волшебной флейты». Остановимся на ней подробнее. Слева под колонной лежит мертвец: вот он, умерщвлённый архитектор храма Адонирам или Хирам! А ведь Моцарт наверняка держал эту гравюру в руках, держал и созерцал свой яд и судьбу своего двойника – но не понял этого! Те, кто доконали его, оказались на несколько порядков изощренней. И, тем не менее, внутренний голос подсказал ему, что «музыке скоро конец».

– Что последовало за этим – известно, – резюмировал я.

– В пасьонах Моцарта число 18 приобретает новое, откровенно культовое значение. 18 ноября 1791 года состоялось освящение второго храма венской ложи «Вновь венчанная надежда». Для этого случая Моцарт написал кантату объёмом в 18 полных листов. Подобно древнеегипетским гимнам к богу Солнца Ра, в этом сочинении канонически проводятся соло, дуэты, речитативы и номера для смешанного хора. То есть церковный стиль очевиден.

Вскоре Моцарт оказался прикованным к постели, тело его сильно опухло. На 18-й день после освящения храма, 5 декабря 1791 года он скончался. Не будь это число зафиксировано документально, его без стеснения попытались бы оспорить.

Ибо этим 5 декабря исполнялось ровно 7 лет, как Моцарту было предложено вступить в ложу «Благотворительность». Семь лет созидательной работы над так называемым «Соломоновым храмом», о чем говорится уже в Третьей книге Царств, завершились, день в день. Справившись в срок, архитектор храма Адонирам – именно под таким именем, наделенное отличиями высшего градуса шотландского обряда, неожиданно является имя Моцарта в циркулярном письме ложи от 20 апреля 1792 года! – он закончил свой жизненный путь, или «Via regia».

– Поистине, факт, который заставит задуматься любого упрямствующего нигилиста, – согласился я.

– Вспомним библейскую притчу. Мудрый Соломон, который был одним из избранных в познании символов, которые выражали собой «хранилище святыни всезнания Адама до грехопадения», задумал построить Великий Храм, и так построить его, чтобы он символически передал потомству, всем жаждавшим познать истину, божественные познания. Главным строителем храма был назначен Адонирам, обладавший знанием «божественной истины»; рабочих для постройки этого храма было собрано 130.000 человек, которых Адонирам разделил на три степени: учеников, товарищей и мастеров. Каждой степени было дано символическое слово: ученикам – Иоаким, товарищам – Вооз, а мастерам – Иегова, но так, что мастера знали своё наименование низших степеней, товарищи своё слово и слово учеников, а ученики знали только своё слово. Мастера за свою работу получали более высокую плату, что вызывало желание трёх товарищей выпытать у Адонирама мастерское слово. Воспользовавшись тем, что по вечерам Адонирам ходил осматривать в храме работы, первый из них остановил его у южных ворот и стал требовать от него, чтобы он открыл ему слово мастеров, и, не получив желаемого, ударил Адонирама молотком. У северных ворот другой товарищ нанес ему удар киркой. Адонирам бросился спасаться, и едва он успел бросить в колодец золотой священный треугольник, символ всесовершенства духа, божеское начало (на треугольнике было таинственное изображение имени Иеговы), как третий товарищ нанес ему смертельный удар циркулем у восточных ворот. Убийцы унесли и схоронили тело Адонирама. По приказу Соломона тело было найдено, ибо земля оказалась рыхлой, а воткнутая ветвь акации, которою убийцы отметили место погребения Адонирама, – зазеленела. Мастера из боязни, что древнее мастерское слово уже потеряло значение, решили заменить слово «Иегова» первым, которое будет кем-либо из них произнесено при открытии тела погибшего мастера.

В это мгновение открылось тело, и когда один из мастеров взял труп за руку, то мясо сползло с костей, и он в страхе воскликнул: «Мак-бенах», что по-еврейски значит: «плоть от костей отделяется». Это выражение и было принято отличительным словом «мастера» степени.

Таким образом, для мастеров Адонирам, или Хирам есть только олицетворение гения, перешедшего к нему и всему его потомству, состоящего из тружеников ума и таланта, по наследству от Каина, который родился будто не от Адама, созданного из земной глины, а от гения огня, одного из элохимов, равносильного Иегове. А три убийцы Адонирама объясняются для кандидатов в мастера как выражение самовластия, изуверства и тщеславия, убивающих гениальность. Борьба с «деспотизмом гражданским и церковным» диктуется теми целями и задачами, которые ставит себе орден франкмасонов: превратить весь мир в одну республику, в которой, по выражению масонов, «каждая нация есть семья и каждый член сын оной».

Я согласился с моей визави, и сделал попытку подвести черту под нашими бдениями:

– Итак, каков итог расследования? Вся жизнь Моцарта – от рождения до могилы – находилась под властью этого необычайного числа 8. Рождение в 8 часов пополудни в ночь на день Меркурия, среду, и на 28-й день года, гомеровский «Hymn on Mercury» под его детским портретом, доминирующая роль числа 18 в «Волшебной флейте» и в событиях, сопутствующих смерти, 8 аллегорий Меркурия на титульной гравюре к первому изданию либретто оперы и на австрийской юбилейной марке рядом с четырьмя солнечными дисками, три визита «серого посланца» как олицетворение ртути и как символ числа 8! Наконец, сумма цифр его полных лет жизни – 35 – опять-таки чистая восьмёрка. Пусть теперь скажут, что это тривиальная «случайность»? С трудом верится: для простого случая что-то многовато совпадений.

– Скорее всего, здесь все вышло под знаком супер, – подсказала Наденька.

– Остаётся открытым вопрос: оттого умер Моцарт, что создал «Волшебную флейту», или создавал её, зная, что умрёт? – подумал я вслух, как будто ставя логическую точку в нашем длинном разговоре.

– Что мы имеем? – В 1822 году в Вене появилось впервые «Собрание египетских древностей». Научное освоение Египта вообще началось только через несколько лет после смерти Моцарта и достигло своего расцвета благодаря египетскому походу Наполеона (1798–1799). Откуда стали известны имена Тамино и Памины, ведь иероглифы были расшифрованы И. Ф. Шампольоном в 1822 году, благодаря Розеттскому камню[68]?

У создателей «Волшебной флейты» сошлись пути Памино и Тамины (таково точное звучание имен), ничего друг о друге не слыхавших на родине, в Египте. Но это далеко не все! Более всего впечатляло то, что либретто точно разрабатывало различные типы посвящения. Центр тяжести происходящего в «Волшебной флейте» утвердился в посвящении Тамино и Памины в таинства Изиды и Осириса, типично египетский обряд.

Как утверждал немецкий исследователь С. Мориц, в Египте это мертвый, который вводится в таинства. Ибо таинства Изиды соотносятся с мертвецом. В Египте испытуемый подвергался символической смерти, – тот приносился в жертву. Для Египта, таким образом, характерна направленность в грядущее (смерть) и деиндивидуализация мёртвого. «„Быть посвящённым“ эквивалентно „знать“ эзотерические вещи, и это знание оставляет за собой древнеегипетский мертвый – характерно, что именно мёртвый, и только он».

Вспомним текст «Волшебной флейты»:

«Оратор: Но если он сложит голову таким молодым? Зарастро: Значит, он отдан Осирису и Изиде и вкусит радости богов раньше нас. Пусть Тамино со спутниками введут в храм».

В этом-то и заключена была ошеломляющая новизна текста «Волшебной флейты», что духовно-идейное четвертое измерение здесь выставлялось на всеобщее обозрение: Мастером можно стать только путем высшей жертвы, а именно через пожертвование собственной жизни, чем достигается более высокая жизнь в более высоком, тесно побратанном мире. Здесь же выбрана что ни на есть превосходная степень драматизма.

С точки зрения парадигмы заговора и конспирологии лучше, если обо всём этом будет знать как можно меньше «посвящённых»! Факты не должны всплыть на поверхность. Именно поэтому кончину Моцарта нужно было повернуть так, чтобы слушатель в партере «прозрел» сам и определил, что Моцарт работал буквально себе на погибель. И не только поэтому!..

Что здесь главное? Моцарт был загублен при помощи тайных языческих обычаев, верный католик сошел в могилу по дохристианскому ритуалу! Вероятнее всего, речь тут идет о крупнейшем скандале на религиозной почве, какой только случался в XVIII столетии в области изящных искусств!

Таким образом, любыми средствами, при любых обстоятельствах все это просто необходимо было как-то «замять».

Когда мы опустошили третий по счёту самовар, Надежда перешла к программе моего вояжа по Германии, спланированного ещё Верой Лурье:

– Впереди у тебя, Вальдек, – Мюнхен. Тебя ждет доктор медицины Гунтер Карл-Хайнц фон Дуда. У него есть рекомендательное письмо касательно тебя, сударь, от графини. Для справки. Герр Дуда выпустил три книги о Моцарте. Он уроженец Верхней Силезии, совмещал деятельность врача-терапевта под Мюнхеном с изучением тайны гибели Моцарта. Живет недалеко от баварской столицы, в печально известном после Второй мировой войны небольшом городке Дахау. Научному исследованию этой проблемы посвящены многие работы д-ра Дуды, такие книги, как «Богом данные», «Страсти по посмертной маске Моцарта» или «Конечно, мне дали яд». Уже эти слова Моцарта, вынесенные герром Гунтером в заголовок книги и сказанные Моцартом жене во время прогулки в Пратере – его любимом венском парке – незадолго до смерти, определяют её содержание и уверенность в справедливости подозрений великого мастера…

– У меня взята напрокат машина, – сказал я. – Идеальные немецкие дороги, несколько часов пути – и я на месте.

– Нет, так не пойдёт. Когда ты в машине, за тобой легче следить. Лучше сделай так: поезжай в Берлин, сдай авто – и железнодорожным экспрессом утром ты будешь в Мюнхене.

– Никакой слежки я не заметил, – попытался оправдаться я.

– Всё ещё впереди, – резко выговорила Надежда и продолжила: – После Баварии тебе нужно побывать в Майнце. Там Сильвия Кернер, жена и коллега покойного Дитера Кернера. Она тоже в курсе событий, рекомендательное письмо у неё есть. После всего этого отправляйся в Вену. И тогда круг замкнётся…

Я бережно вернул книги по местам, опасаясь, что моё рысканье в библиотеке поэтессы Вера Лурье может нарушить святость этой золотой комнаты. Её комнаты, комнаты, которая с того момента, как я впервые переступил её порог много дней – или веков? – назад, полностью и навсегда изменила мою жизнь. Разумеется, Вера Лурье знала, что я приду сюда, вторгнусь в её мир, стану трогать её вещи, оплетаемый по рукам и ногам паутиной, имя которой – Вольфганг Моцарт; паутиной, которую она сама, со всей своею красотой и силой, сплела для меня? Я чувствовал присутствие графини Веры Лурье. Словно лукавый дух, который украдкой следит за тобой, еле сдерживаясь, чтобы не рассыпаться брызгами звонкого смеха, эта женщина, которая связала временной цепью Россию императорскую, великолепный СССР и Россию современную. А что стоит её откровенное и гениальное замечание:

«Если Вы будете звать меня как-то иначе, я не пойму, к кому Вы обращаетесь».

Поэтесса Вера Лурье тоже любила Моцарта; и его демонический облик тоже преследовал её в сновидениях. Она же стремилась освободиться от власти, которую выплескивала на неё эта рукопись. Я подумал: принесла ли ей смерть эту желанную свободу? Но тут же решил, что над силами Бога, дьявола и творчества смерть не властна. Я вернулся мыслями в тот день, когда Вера Лурье настояла, чтобы я взял рукопись. Неужели я годился для исполнения просьбы этой прекрасной дамы, я – самый недостойный из рыцарей? Ну не смешно ли?

И я расхохотался, расхохотался неожиданно, раскованно и вызывающе.

Смех отразился от стен золотой комнаты, а воздух задрожал, искрясь, словно отзываясь радостью самой поэтессы Вере Лурье. Да, хозяйка покинула дом, но радость её по-прежнему жила в его стенах.

Всё это время Надежда широко открытыми глазами смотрела на меня, не понимая мою то ли радость, то ли истерику.

Кофейный свет в промельках штор потускнел. Наступали сумерки. На маленький коттедж, который утвердился недалеко от рощицы, опускался вечер.

Надежда постелила мне в небольшой комнатке на кушетке, и я тут же уснул – крепко и безмятежно, – так спят только в детстве.

Проснулся я рано, в семь утра, встал, прошёл в кухню. Там уже колдовала Надежда: блины, чай.

После лёгкого завтрака, Надежда, передав две визитки, лаконично и сухо поведала:

– Вальдек, вот адрес Гунтера Дуды – это под Мюнхеном, в городке Дахау. А это копии рекомендательных писем от Веры Сергеевны к герру Дуде и фрау Сильвии Кернер и её адрес. На тот случай, если этих депеш они не получили. В Вене все по-иному: в кафе Ландтманн спроси у кельнера: за каким столом сидел Вольфганг Моцарт. Он покажет, ты займешь это место и наберешь на мобильнике такой номер. Запомнил?

– Конечно. Ну, мне пора. С Богом! – я поцеловал Надежду и склонил голову в полупоклоне.

– С Богом! – эхом отозвалась она.

Нужно было сохранять конспирацию до конца. Через кухонную дверь выскользнул в маленький сад позади дома и направился к рощице, где оставалась машина. Я предусмотрительно пошел кружным путем не по дорожке, как накануне, а по узенькой извилистой тропинке, петлявшей меж деревьев. Наверное, Вера Лурье здесь прохаживалась во время своих прогулок?

Осторожно открыл дверцу в машине, включил зажигание и прогрел мотор. Затем медленно, точно в запасе у меня была вечность, вырулил в направлении главного автобана. Солнечные блики плясали на сидении, в промельках густых крон деревьев.

И вот трасса. Прямо за перекрестком стоял длинный серебристо-серый автомобиль. В нём сидели двое, одетых в серое, мужчин. Надежда оказалась более чем права: за мной открыто следили.

XXI. Dum spiro, spero[69]

Ты, Моцарт, бог и сам того не знаешь; Я знаю, я…

Нет! не могу противиться я доле

Судьбе моей; я избран, чтоб его

Остановить – не то мы все погибли,

Мы все, жрецы, служители музыки,

Не я один с моей глухою славой…

Что пользы, если Моцарт будет жив

И новой высоты ещё достигнет?

Подымет ли он тем искусство? Нет;

Оно падет опять, как он исчезнет:

Наследника нам не оставит он.

Что пользы в нём? Как некий херувим,

Он несколько занес нам песен райских,

Чтоб, возмутив бескрылое желанье

В нас, чадах праха, после улететь!

Монолог Сальери, «Моцарт и Сальери» А. С. Пушкин

Я вновь сжался в комок, сгруппировав все мышцы, будто перед выстрелом стартового пистолета на дистанции; все тело пронзили живительные токи. Нарочито медленно я подъехал к перекрестку, дождался, когда в потоках машин образовался прогал, и нырнул на трассу. Было не страшно, а противно. Я проехал мимо, спокойно глядя прямо перед собой. Сразу же послышался шум мотора серого автомобиля. Я прибавил газу. Они – тоже.

Серебристо-серая машина следовала за мной синхронно, не делала попыток догнать или перегнать. Кто сидел в этом сыскном рыдване, я не знал. Были ли это люди из плоти и крови или фантомы из Зазеркалья – мне было все равно, я не желал иметь ничего общего с этими «спецлюдьми». Нужно было от них оторваться, чтобы избежать возможных дальнейших неприятностей.

Ещё вчера, подъезжая к коттеджу Лурье, я запомнил, что в трёх километрах от этого перекрестка сразу же за крутым поворотом трассы в лес отходит узкая асфальтовая дорога, окружённая глухими зарослями, – так что никакой преследователь не увидит, куда именно я повернул. Возле поворота я внезапно дал газу, выскочив к спасительной глухой дороге, резко тормознул и через несколько мгновений мчался сквозь бившие по корпусу машины заросли, но уже в противоположном направлении. На полянке я остановился и простоял с выключенным мотором минут пять.

Погони не было. Значит, серебристо-серый автомобиль пронесся стороной.

Через десять минут я вернулся на главную дорогу.

Но что-то случилось со зрением, в глазах рябило. Я-то надеялся, что все это в прошлом. Перед глазами поднималось марево над раскаленной дорогой. Я зажмурился, открыл глаза и сразу же мельтешили мушки, как это было со мной в пустыне Каракум, когда долго моргал, пытаясь стряхнуть наваждение. Может, наваждение пройдет, если я успокоюсь и угомоню своё сердце, которое бешено колотится в груди. Что-то творилось с моим организмом, рассудком. Тогда я решил воздействовать на себя элементарным психоанализом, чтобы унять это надвигающееся сумасшествие.

Я стал выговаривать вслух – медленно и громко:

– Спокойно, малыш, без паники! Ничего страшного. Все очень просто и легко объяснимо. Сейчас главное – выжить и вырваться отсюда – во что бы то ни стало!..

Надо же, ещё недавно мне было абсолютно наплевать, погибну я или буду жить. Теперь все изменилось. Этот эпизод с наружным наблюдением и киношной погоней повернул систему координат на 180 градусов. Кстати, тоже эзотерическое число…

Скоро я добрался до фирмы, где взял машину напрокат, быстро рассчитался и, освежившись в туалете, вышел на улицу. Вежливые берлинцы подсказали, как мне добраться до вокзала Zoo или Zoologischer Garten. Поднявшись в роскошный автобус маршрута № 100 и, уплатив 2,1 EUR, я довольно скоро прибыл на Zoo.

Вокзал казался совсем крошечным в сравнении с нашими Казанским, Павелецким или Белорусским, хотя и считался тогда одним из главных вокзалов Западного Берлина.

Я решил воспользоваться скоростным экспрессом, билет стоил недорого – 40 EUR.

Привычно осмотрев большую автобусную стоянку, я убедился, что зловещий серебристо-серый лимузин не поджидал меня. Я не увидел никого, кроме пёстрого многоцветья пассажиров и стаи назойливых носильщиков. До отправления поезда Берлин-Мюнхен оставалось двадцать минут.

XXII. Истинна ли посмертная маска Моцарта?

«Тайные обстоятельства смерти великого австрийского композитора Вольфганга Амадея Моцарта и сегодня, по прошествии двухсот десяти лет (исполнилось 5 декабря 2001 года), побуждают исследователей возвращаться к документам, фактам и преданиям тех стародавних лет в надежде, хотя и призрачной, чтобы докопаться до истины.»

Гунтер Карл-Хайнц фон Дуда, Мюнхен ФРГ

Было рано, шел пятый час утра. Уже рассвело, до восхода оставалось минут 20–30, хотя я спал мало, но было такое чувство, что выспался всласть.

Поезд полз, как улитка по ветке. Еле-еле. Странно, но хочется жить этими мгновениями. Внизу рельсы, бетонные шпалы – как будто у нас, в России. Нырнули в плотный туман. Продвигаемся вслепую, будто на ощупь. И вот из ниоткуда, как в мультфильме Норштейна «Ёжик в тумане», выдвинулась громада Мюнхенского вокзала.

Вот и перрон, какой-то длинный, бесконечный, так долго тянется. Последние сантиметры мучительной дороги. Господи, приехали!

– Wo befindet sich der Weg zu Dachau? (По какой дороге проехать в Дахау?).

Мне объясняют – тут недалеко автобусная стоянка, а там – рукой подать, минут тридцать-тридцать пять – и я в Дахау.

Прохожу сквозь вокзальную толпу и, отыскав нужный автобус, отправляюсь в путь. Дорога в Дахау заняла всего полчаса. Признаться, я немного заволновался: как меня встретит герр Гунтер Карл-Хайнц Дуда. Тугое нарастание сердечных ударов, истома ожидания.

И вот после двух резких поворотов, моста через реку, я добрался до места. Я шел, а мне в лицо дул утренний верхнее-баварский ветерок, кругом – немецкий покой и порядок.

Мэтра Гунтера Карл-Хайнца фон Дуду я узнал сразу. Доктор медицины, создавший три книги о Моцарте, разительно напоминал французского киноактера и певца Ива Монтана.

Уроженец Верхней Силезии, герр Гунтер Дуда совмещал деятельность врача-терапевта с изучением всех деталей и аспектов, связанных с тайной гибели Моцарта.

Доктор Гунтер Дуда принял меня так, будто мы знали друг друга много лет.

– Я знаю всё, – лаконично сказал он.

И мы сразу перешли к делу. Он показал мне два документа, впрямую связанных с посмертной маской Моцарта.

Это был текст письма Констанции Моцарт Брайткопфу и Хертелю от 17 февраля 1802 года (письмо № 1342):

«А посему сообщаю Вам, что здешний императорский и королевский камергер, граф фон Дейм (несколько лет тому назад, назвавшись Мюллером, устроил художественную галерею из собственных работ) тут же после смерти Моцарта сделал гипсовый слепок его лица. И еще: придворный актёр Ланге, очень славный художник, написал его в натуральную величину, en profil, затем же, не без помощи, видимо, отливки Дейма, переделал портрет – Моцарта он знал хорошо – en face, причем сходство совершенное».

И ещё упоминание в письме младшей сестре Зофи Хайбль второму мужу Констанции Моцарт Георгу Ниссену:

«До сих пор в ушах моих звучит последнее, что он попытался сделать: изобразить литавры в своём Реквиеме. Тут же появился Мюллер из художественного кабинета, он сделал гипсовый слепок с его бледного, помертвевшего лица» (З. Хайбль Ниссену, 7 апреля 1824 года).

Показав эти два отрывка из писем, доктор Дуда прокомментировал:

– Два известных документа, которые доказывают, что с Моцарта своевременно и со знанием дела была снята посмертная маска. Упоминаемый в письмах граф фон Дейм, или Мюллер как раз и есть императорский и королевский камергер граф Дейм (полное его имя Иосиф Непомук Франц де Паула граф Дейм фон Штритец, известный под псевдонимом как Мюллер или Дейм-Мюллер (1750–1804), который сыграл в жизни великого Моцарта небольшую, но важную знаковую роль).

– У Констанции осталась хотя бы копия посмертной маски? – поинтересовался я.

– Согласно документам, у неё был гипсовый слепок, но она во время уборки уронила и разбила гипсовую маску. И выкинула обломки артефакта.

– История жизни графа Дейма-Мюллера – остродетективный сюжет для кино, – продолжил тему Гунтер Дуда.

Итак, граф Дейм изготовил для себя бронзовую отливку посмертной маски Моцарта, иначе гипсовый оригинал при работе с воском утратил бы свою чистоту и стал бы просто непригоден для выставочных целей. Кто сообщил ему о кончине композитора, неизвестно. Ясно только одно, что граф Дейм предвидел возвышающееся значение гения Моцарта. Георг Николаус Ниссен упоминает об этом 17 февраля 1802 по поручению жены:

«Мне хочется сообщить Вам, что здешний императорский и королевский камергер, граф фон Дейм, который несколько лет назад назвался Мюллером, – он ещё устроил художественную галерею исключительно из своих работ, – так сей господин снял гипсовый отпечаток с лица только что умершего Моцарта. Ну а дальше придворный актер Ланге, кстати, очень хороший художник, написал его в натуральную величину, правда, в профиль, а затем, – ни без помощи вероятно отливки графа Дейма, – перерисовал портрет в фас (а с Моцартом он был хорошо знаком). Причем, сходство получилось необыкновенно точное. У этих обоих господ адреса были поблизости, и в своей общей работе им не было нужды обмениваться письмами»

Так звучат известные в настоящее время документы, которые доказывают, что профессионал в действительности снял посмертную маску или может быть, даже слепок с головы. Качество бронзовой отливки соответствует вышеприведенным источникам, и как раз тогда изготовленному единственному негативу. Слепок должен был сделан самое позднее через два-три часа после смерти Моцарта, то есть где-то в районе 3 или 4 часов утра 5 декабря 1791 года, так чтобы исключалось движение глаз.

Кстати сказать, недалеко от него располагалась литейная мастерская по олову и бронзе Таддеуса Риболы, где и была отлита посмертная маска Моцарта, и, судя по «сигнатуре» в ядре маски, она была отлита в 1793 году.

В 1797 году граф Дейм-Мюллер открыл галерею в специально оборудованном здании. Согласно преданию, в одном из 80 помещений, доступ в которые имел не всякий простой смертный, существовал особый кабинет грации, где были выставлены восковые фигуры, среди которых можно было лицезреть, и великого Моцарта в собственном платье; а также там была отливка с посмертной маски великого композитора. И на самом деле, это не голословное утверждение.

В 1801 году в столичной печати Вены было недвусмысленно заявлено:

«Художник господин Иосиф Мюллер (как себя называл граф Дейм) привлекал к своей личности не меньшее внимание, чем его произведения искусства; он сумел за короткое время в свои далеко не молодые годы стать непревзойдённым мастером своего дела. Многие состоятельные люди позволяли ему даже при жизни лепить себя в гипсе или воске. Причем, цены всегда были предельно высоки».

В завещании графа Дейма-Мюллера от 22 января 1804 года, как и в описи наследства от 1828 года, называлась посмертная маска Моцарта и восковая фигура, или «бюст» В. А. Моцарта.

О посмертной маске вспомнили лишь 24 октября 1875 года в публикации в столичной газете «Венская газета для иностранца», где говорилось следующее: «Согласно сообщению известного анатома Иосифа Хиртля (1811–1894 гг.), который унаследовал череп от своего брата, приписываемый Моцарту: „Он, череп, столь соответствует посмертной маске, что Хиртль, в распоряжении которого находятся и некоторые документы, касающиеся этого дела, ручается за его подлинность“».

И только через 72 года известие о посмертной маске Моцарта всплывает в новом контексте. Летом 1947 года житель Вены Якоб Елинек за 5 шиллингов приобретает маску из цветного металла у старьевщика Антона Форрайта (1883–1956 гг.) в его лавке на Браухаузгассе, дом 5 (Венский округ, 5). По заявлению продавца подержанных вещей, он «не имел представления, откуда появилась посмертная маска в его закромах, скорее всего, была куплена во время войны с прочей рухлядью».

Не сумев продать маску с аукциона в Доротеуме, Елинек отправляется к скульптору и пластику-документалисту Вилли Кауэру, признанному специалисту в своей области. Тот покупает маску и после тщательного обследования приходит к выводу, что в его руках посмертная маска Моцарта.

– И вот разыгрывается фарс, достойный всех нелепостей, связанных с Моцартом, – будь то похороны композитора, приписываемый ему череп или Реквием-миф. Иначе говоря, скандал вокруг Моцарта, – определил эту ситуацию герр Гунтер Дуда.

5 июня 1948 года Кауэр сообщил о своём открытии федеральному канцлеру и предложил снять об этой находке научно-популярный фильм. Канцлер направил это предложение с ходатайством в министерство образования. 19 июля 1948 года Кауэр обратился в министерство с просьбой о скорейшем решении вопроса. 14 сентября он направил новое письмо федеральному канцлеру, указав, между прочим, что им уже отклонено несколько предложений о продаже маски, поступивших из-за рубежа. Только после этого, не без инициативы, видимо, самого канцлера, 29 сентября последовал телефонный звонок с приглашением Кауэра на обсуждение вопроса о маске в министерство образования. Вслед за тем, как он предъявил там фотографию маски, ему было заявлено, что до принятия каких-либо опредёленных мер, маска должна быть исследована экспертной комиссией. Кауэр безоговорочно согласился.

Микроскопические исследования были проделаны членами комиссии проф. Шварцахером и проф. Киари. 1 февраля 1949 года, по настоятельному требованию Кауэра, комиссия собралась на второе заседание. Шварцахер и Киари подтвердили подлинность заявления Кауэра относительно следов кожи на маске. Тогда один из музыковедов стал настаивать на выяснении обстоятельств появления маски у Кауэра, указав на возможность подделки. Это обвинение побудило Кауэра забрать маску и отказаться от дальнейших исследований до своей реабилитации.

4 февраля 1949 года в новом письме в министерство Кауэр повторно подтвердил свою позицию, одновременно внеся протест против появившихся тем временем официальных публикаций.

12 февраля по поручению федерального управления по охране памятников культуры Кауэр был вызван в управление культуры города Вены. Основываясь на высказываниях прессы, его упрекнули в намерении переправить маску (так и не признанную) за рубеж. Кауэр дал письменное заверение, что подобных намерений у него никогда не было, но маску он никому не передаст до тех пор, пока перед ним публично не извинятся. Между тем от Елинека поступило ложное заявление, будто Кауэр, как специалист, зная, что это маска Моцарта, обманул его при покупке (Кауэр же заплатил Елинеку 20-кратную сумму от первоначальной цены).

9 апреля 1949 года бюро безопасности управления полиции Вены конфисковало маску, и она была отправлена на временное хранение в федеральное управление по охране памятников культуры.

После окончательного заключения вышеупомянутой комиссии от 21 апреля 1950 года, где маска не была признана Моцартовой, она вновь вернулась к Кауэру.

По этим изображениям антрополог в состоянии определить некоторые характерные черты лица. На юношеских портретах Моцарта следует отметить относительно широкий лоб с очень подчёркнутыми Tubera frontalia (буграми лобной кости), три взрослых портрета выполнены в профиль, поэтому выводы можно делать только относительно особенностей профиля.

Антропологические особенности профиля указанных портретов рассматриваемой маски:

Лоб:

спадает отвесно, линия прямая, без отчётливо выраженной глабеллы – подан назад, линия волнистая, с отчётливо выраженной глабеллой

Нос:

в меру подчеркнут, часть лица, начиная с корня носа, выдается вперед – резко подчеркнут, лицо вперед не направлено, резко выдается только нос

Спинка носа:

прямая, волнистая – очень выпуклая

Кончик носа:

Полноокруглый – остроокруглый

Дно носа:

умеренно длинное – очень длинное

Крылья носа:

глубоко утоплены в щеки, низкие – слабо утоплены в щеки, очень высокие

Область над верхней губой:

очень высокая, направлена прямо горизонтально – невысокая, горизонтально вогнута

Губы:

тонкие скорее – толстые

Область подбородка:

под нижней губой подбородок слегка втянут, затем слегка выступает – под нижней губой подбородок сильно втянут, затем сильно выступает

По юношеским портретам видно, что у Моцарта, вероятно, были сильно подчеркнуты далеко отстоящие друг от друга Tubera frontalia, на посмертной маске Tubera подчеркнуты слабо и посажены близко друг к другу. Портреты позволяют отнести Моцарта к церебральному типу. Профиль же маски приближается к так называемому полукруглому профилю, который в народе окрестили птичьим. (Лоб – спинка носа – губы – подбородок образуют часть окружности.)

Общая линия профиля маски выдает иной тип человека, нежели представленный на портретах того времени. Тип этот совершенно далек от истинно среднеевропейского типа, к которому принадлежат родители Моцарта.

Из сказанного особенно следует выделить полукруглую линию профиля маски. Будь у Моцарта такой профиль, тогда если уж не на портретах, то в свидетельствах современников до нас дошли бы упоминания об этом, поскольку этот тип человека особенно бросается в глаза.

В результате анализа обеих точек зрения я пришел к выводу: «невероятно, чтобы бронзовая маска, представленная скульптором В. Кауэром, являлась посмертной маской Моцарта».

Теперь, наконец, напрашивается вопрос:

Почему же посмертная маска Моцарта не признана? Что это, только доказательство человеческой несостоятельности? Или признание её повлечет профанацию или крушение культа? Или на посмертной маске Моцарта лежит проклятье?

Мы не знаем этого! Однако факт остаётся фактом: до сих пор – вот уже в течение почти что полувека – от мира скрывается последнее и самое достоверное изображение Вольфганга Амадея Моцарта, хотя, к слову будет сказано, в томе иллюстраций Полного собрания писем Моцарта, (стр. 284), оно приведено, и приведено не как «подделка», а как «апокриф».

– Каков же итог, господин Гунтер Карл-Хайнц, вашего титанического труда? – спросил я, – После столь обстоятельного исследования подлинности посмертной маски Моцарта?

– Мне кажется, разумнее ответить на ваш вопрос вопросом: а вполне ли Австрийское государство и, прежде всего, Интернациональное учреждение Моцартеум в Зальцбурге, осознают свой долг и ответственность перед всем миром?

Я поинтересовался у Гунтера Дуды о судьбе литературного и научного наследия Дитера Кернера, который занимался проблемой Моцарта. Герр Дуда кивнул и, помолчав, добавил:

– Да, печальная потеря. Пожалуй, вы могли бы встретиться с его женой, Сильвией Кернер…Она могла бы вы помочь вам в таких вопросах, как Реквием, история которого вас заинтересовала. Кстати, не могли бы вы передать ей небольшой пакет?

– О-о!.. Разумеется, передам, – обрадовано сказал я и тут же внутренне осекся: опять документы, опять проблемы, опять преследование людей в сером.

– Вот и чудесно! – в свою очередь обрадовался герр Гунтер Карл-Хайнц, потирая руки от удовольствия. – У меня, кстати, есть её домашний адрес и необходимые телефоны…

* * *

Вернёмся к печальному уходу из жизни В. А. Моцарта, бога музыки.

Как мы уже сообщали, в берлинском еженедельнике «Musikalisches Wochenblatt» под рубрикой «вести из писем» 9 декабря 1791 года: «Моцарт скончался. Он вернулся домой из Праги больным и с той поры слабел, чахнул с каждым днем: полагали, что у него водянка, он умер в Вене в конце прошлой недели. Так как тело его после смерти сильно распухло, предполагают даже, что он был отравлен…»

Подозрения и намеки на криминал усилились от того, как был погребен гений музыки. Хоронили Моцарта с подозрительной поспешностью, не удостоив почестей, соответствующих его сану, как помощника капельмейстера собора Св. Стефана, а также званию придворного капельмейстера и композитора. На кладбище Санкт-Маркс по Гроссе Шуленштрассе никто из сопровождавших тело Моцарта не пошел, якобы, из-за резкого ухудшения погоды. Хотя, из архивных источников того же дневника графа Карла Цицендорфа явствует, что во время погребения гения музыки (в 3 часа пополудни) была «погода теплая и густой туман». На момент отпевания у собора Св. Стефана дул «слабый восточный ветер» и никаких осадков!.. Те, кто бывал в столице Австрии, знает, что венцы настолько привыкли к зимним туманам, что неблагоразумно искать в погоде некую причину странного поведения людей, сопровождавших гроб с телом Моцарта. Особенно то, что он был похоронен в безымянной («братской») могиле для бедняков, которая естественно была утеряна. Вдова Констанца не была на похоронах, а впервые посетила кладбище спустя… 17 лет! Ни могилы, ни могильщика, который хоронил ее мужа (по сведениям, могильщик умер в 1802 году) она, конечно же, не могла найти. Таким образом, останки Моцарта были утрачены навсегда.

Несколько позже фантастическим образом объявились реликвии великого маэстро: череп (недавно была проведена генетическая экспертиза и «череп Моцарта» был признан фальшивым) и посмертная маска. Последний предмет – более достоверное свидетельство, о чем мы и будем повествовать ниже. Но по порядку…

Поздно вечером 4 декабря 1791 года вновь послали за врачом. Доктор Николаус Франц Клоссет, который с 1789 года считался домашним эскулапом маэстро, на ту пору был в театре на представлении и согласился прийти, но после окончания спектакля. Он посоветовал Зюсмайру употребить холодный компресс на голову, а в заключение, по секрету, сказал, что будто положение знаменитого пациента безнадежно. Прилежный ученик выполнил так, как советовал доктор.

Но после подобных процедур Моцарт потерял сознание и до полуночи лежал пластом и бредил. Примерно в полночь он, якобы, приподнялся, недвижно засмотрелся в пространство, а затем повернул голову к стене и, казалось, задремал. Смерть наступила по свидетельству некоей Марианны (Nottebohm. Mozartiana, S. 109) без пяти минут час 5 декабря 1791 года.

Вскоре появился императорский и королевский камергер граф Дейм (полное его имя Иосиф Непомук Франц де Паула граф Дейм фон Штритец, известный под псевдонимом как Мюллер), и сделал гипсовый слепок с лица гения музыки. Кто сообщил графу о кончине композитора, неизвестно. Будущий муж Констанции Георг Ниссен упоминает об этом 17 февраля 1802 по поручению жены: «Мне хочется сообщить Вам, что здешний императорский и королевский камергер, граф фон Дейм, который несколько лет назад назвался Мюллером, – он еще устроил художественную галерею исключительно из своих работ, – так сей господин снял гипсовый отпечаток с лица только что умершего Моцарта. Ну а дальше придворный актер Ланге, кстати, очень хороший художник, написал его в натуральную величину, правда, в профиль, а затем, – ни без помощи вероятно отливки графа Дейма, – перерисовал портрет в фас (а с Моцартом он был хорошо знаком). Причем, сходство получилось необыкновенно точное. У этих обоих господ адреса были поблизости, и в своей общей работе им не было нужды обмениваться письмам (Из сообщения Констанции Моцарт Брайткопфу и Хэртелю, Лейпциг). Согласно другому источнику, где Софи Хайбл, своячница композитора, 7 апреля 1824 года написала Ниссену, „в качестве вклада к его биографии Моцарта“: „… Последнее, что мне помнится, так это было то, как он пытался ртом изобразить литавры, которые звучали в его Реквиеме, что это мне слышится до сих пор. Тут же появился Мюллер из художественного кабинета и снял гипсовый слепок с его вдруг замершего навеки лица“».

Годы жизни графа Иосифа Иоганна Дейм-Штритеца от 2 апреля 1752 года по 27 января 1804 год полны, жизненных коллизий, авантюризма и приключений. Он должен был в 1771 году участвовать в дуэли в Праге, после чего вынужден был спасаться бегством в Голландию. Итак, предначертанной военной карьеры не получилось, все оказалось прерванным дуэлью, после которой он был вынужден эмигрировать, и зарабатывать на жизнь изготовлением восковых фигур. Через два года при поддержке королевы Марии Каролины он перебрался в Неаполь. Дочь кайзера Франца I (к тому же масона) и Марии Терезии, она стала известной, благодаря защите масонских лож от своего супруга Фердинанда IV.

Под покровительством Каролины, граф Дейм сумел добиться позволения копировать античные фигуры для гипсовых копий. А нажив громадное состояние, он в 1780 году вернулся в Вену, где открыл художественную галерею в местечке Шток-на-Айзенплатц, N610, а много позже, в 1795 году, на Кольмаркт. Кстати сказать, недалеко от него располагалась литейная мастерская по олову и бронзе Таддеуса Риболы, где и была отлита посмертная маска Моцарта, судя по «сигнатуре» в ядре маски: зеркальное отражение букв «Th. R» (Таддеус Рибола) и цифры «1793», а это может означать год, когда отлита маска и буквенный знак венской мастерской.

Ну а в 1795 году в специально оборудованном здании граф Дейм-Мюллер устроил («по всемилостивейшему позволению») своеобразную привилегированную галерею и кабинет восковых фигур, где демонстрировались восковые фигуры, среди которых была и фигура Моцарта в подлинном костюме. В. А. Моцарт по заказу графа Дейма написал редкостные сочинения «для механического органа в часах» – Adagio и Allegro F-dur, которые были закончены в декабре 1790 года, а также Andante F-dur, завершенная 4 мая 1791 года. Как Моцарт заметил в письме Констанции от 3 октября 1790 года: «Вот если бы это были большие часы и аппарат звучал бы, как орган, тогда я радовался бы; а так инструмент состоит из одних маленьких дудочек, которые звучат высоко и для меня чересчур по-детски».

Вскоре граф Дейм-Мюллер возвысился до «придворного модельера и скульптура», а с 3 ноября 1798 года он – член «частного общества патриотических друзей искусства» в Праге… Разумеется, как профессионал граф Дейм-Мюллер попозже заказал в мастерской Т. Риболы бронзовую отливку с посмертной гипсовой маски Моцарта, иначе гипсовый оригинал вскоре утратил бы свою первозданность в противоположность металлу. Согласно преданию, в одном из 80 помещений, доступ в которые имел не всякий, существовал особый кабинет грации, где была выставлена посмертная маска Моцарта. И на самом деле, это не голословное утверждение.

«Мастер ваятельных форм» реагировал молниеносно, выполняя тот или иной скорбный заказ в предельно сжатые сроки. Характерен в этом смысле приведенный «Венской газетой» эпизод в случае с кайзером Леопольдом II, гражданская панихида которого состоялась 1 марта 1793 года, а «по высочайшему повелению с мертвого тела было разрешено снять форму», что и было сделало с помощью «испанского плаща» (средневековое орудие пытки).

Правда, гильотинированный Людовик XVI (в 1793 г) не позволял при жизни тому же графу Дейму себя изображать в воске. Кстати сказать, в коллегах по ваянию у Мюллера был известный скульптор по рельефу Леонард Пош (1750–1831 гг), «друг юности» Моцарта, открывший секрет красного рельефа из воска, а также автор здания в форме книги, построенного в 1789 году.

Само собой разумеется, что граф Дейм предвидел возвышающее значение гения Моцарта. Вот почему мы смеем думать, что посмертная маска была тут же снята с лица усопшего, а из гипсовой заготовки была отлита ее бронзовая копия в мастерской известного Таддеуса Риболы на Паулерто № 226.

Ну и в 1832 году после кончины графини Дейм, урожденной Брунсвик, композиция восковых фигур была закрыта.

О посмертной маске вспомнили лишь в 1875 году в публикации «Венский туристический вестник», где говорилось следующее: «Согласно сообщению анатома Хиртля, который унаследовал череп, приписываемый Моцарту: дескать, он разительным образом соответствует посмертной маске, а потому сей доктор ручается за его подлинность. А еще через 72 года житель Вены Якоб Елинек за 5 шиллингов приобретает маску из цветного металла у старьевщика Антона Форрайта в его лавке на Браухаузгассе. Затем пластик-документалист Вилли Кауэр покупает у Елинека эту маску, а после тщательного обследования приходит к окончательному выводу: у него посмертная маска Моцарта».

По поводу посмертной маски Моцарта имеется заключение антрополога профессора Венингера от 20 апреля 1950 года, резюмирующие строчки которого гласят: «В результате анализа обеих точек зрения я пришел к выводу: невероятно, чтобы бронзовая маска, представленная скульптором В. Кауэром, являлась бы посмертной маской Моцарта». Но антрополог доктор Эмилиан Клойбер считает, что точка зрения Венингера, «построенная на основе указанных просчетов и ошибочных умозаключений, не в состоянии доказать ни того, что обсуждаемая бронзовая маска не посмертная, ни того, что это вообще не маска Моцарта»!

Подлинность посмертной маски наглядно доказывает просветленность в выражении лица, застывшая в металле музыка облика гения, а самое важное – следы почечной недостаточности, которые сопровождаются сильно выраженным отеком лица. И такие немаловажные факты, как «сигнатура» маски: отлито года от Рождества Христова 1793 Таддеусом Риболой. Это знак венской литейной мастерской по олову и бронзе Паулера Тора, находящейся в двух шагах от художественного салона графа Дейма!..

Таким образом доктор Э. Клойбер, который по инициативе австрийского «Интернационального учреждения Моцартеум» в Зальцбурге исследовал бронзовую маску с привлечением 25 репродукций семейных портретов и 10 достоверных изображений самого Моцарта, сделал окончательное заключение 24 ноября 1956 года: «Как подсказывает здравый смысл, основанный на всех критически рассмотренных обстоятельствах дела, настоящую маску по праву следует считать отливкой с посмертной гипсовой маски В. А. Моцарта, снятой Мюллером 5 декабря 1791 года».

Но к большому сожалению, «Интернациональное учреждение Моцартеум» в Зальцбурге не признает выводы экспертов о подлинности бронзовой посмертной маски В. А. Моцарта. Хотя совпадение ее с достоверными портретами Моцарта, разительное сходство с изображениями членов семьи, особенно матери композитора, а также убедительные симптомы острой почечной недостаточности, запечатлены на маске, и «сигнатура» с обозначением фирмы, мастера и 1973 года – вот неоспоримые подтверждения истинности бронзовой посмертной маски В. А. Моцарта.

Почему же не признается подлинность посмертной маски Моцарта? Что принесет положительное решение «Моцартеума»? А может быть на фигуре бога музыки лежит некое проклятие, которое неизменно ретроспектируется на всё, связанное с ним, а значит и на маску?

Постфактум

Существовала и вторая параллельная цепочка, соединявшая Моцарта с Вальзеггом цу Штуппах (заказчика Реквиема) через Дейма-Мюллера и Лайтгеба. Для владельца своеобразной кунсткамеры или собрания восковых фигур Моцарт создал несколько произведений для механических органов в 1790 и 1791 году (см. выше, с. 241, 481). Дейм занимался также изготовлением копий с классических скульптур и для этого ему нужен был гипс. Так он оказался связанным с тем же Лайтгебом и через него с Вальзеггом. Дейм, конечно, тоже знал о материальных затруднениях Моцарта и также мог рекомендовать его в качестве возможного автора Реквиема. Это лишь вероятность, но вполне правомерная.

Стоит упомянуть и другую форму сотрудничества Моцарта и графа Дейма-Мюллера Это редкостные в настоящее время сочинения «для механического органа в часах» – Adagio и Allegro F-dur, оконченные в декабре 1790 года 68 (KV 594; GA, Ser. XXIV, № 27а, издано только для фортепиано в четыре руки), фантазия f-moll, сочиненная 3 марта 1791 года (KV 608; GA, Ser. X, № 19), и Andante F-dur (KV 616; GA, Ser. X, № 20), завершенное 4 мая 1791 года. Эта пьеса, как и остальные, была написана по заказу графа Дейма (Deym; его псевдоним Мюллер) для художественного кабинета Мюллера на Плац-цум-Шток-им-Айзен. С более поздними переложениями для фортепиано Моцарт не имеет ничего общего.

Очевидно, что для выступления в одной из академий, Моцарт написал свой последний фортепианный концерт B-dur, датированный 5 января 1791 года (KV 595; GA, Ser. XVI, № 27), а между 28 сентября и 7 октября концерт A-dur для кларнета и оркестра – «для господина Штадлера Старшего» (KV 622; GA, Ser. XII, № 20). Наряду с этим на протяжении всего периода продолжается усиленная деятельность для праздничных балов двора в танцевальном жанре.

Например, газета Musikalische Korrespondenz, 1790, S. 170 f.; 1791, S. 69. Марианна извещала, что 19 августа 1791 года она будет играть «совершенно новый, в высшей степени красивый концертный квинтет г[осподи]на капельмейстера Моцарта, сопровождаемый духовыми инструментами». Wiener Zeitung, 1791, А эскиз еще одного квинтета находится в зальцбургском Моцартеуме (KV Anh. 92).

В Берлине и Лейпциге Марианну Кирхгеснер порицали за чрезмерно виртуозную манеру исполнения (Berlinische Musikalische Zeitung, 1793, S. 150; AMZ, II, S. 254).

Кстати, господин Дейм-Мюллер извещал через венскую газету (WienerZeitung, 1791, № 66, Anhang), что у него можно увидеть «пышный мавзолей, устроенный для великого маршала Лаудона. При этом поражает изысканная траурная музыка композиции прославленного господина капель[мейстера] Моцарта, каковая совершенно подходит для сюжета, ради которого написана».

Историк музыки В. Плат считает, что не совсем ясно, сколько произведений написал Моцарт для галереи Дейма-Мюллера. Он допускает, что их могло быть больше, чем известно нам: по заказу Дейма Моцарт мог сочинять музыку для различных музыкальных автоматов, в том числе и небольших, и для разных мастеров, изготовлявших их для владельца галереи. Среди таких пьес, как полагает Плат, и следует искать ту, что не давалась Моцарту в начале октября 1790 года (Plath W. Vorwortzu NMA, IX/27/2, S. XX). Но даже и известные нам три пьесы предназначены для разных музыкальных механизмов. Так, Andante F-dur KV 616 явно рассчитано на инструмент с небольшими, более высокими по звучанию трубами и по сравнению с KV 594 и 608 оно кажется несколько однотонным, несмотря на всю безукоризненность и тонкость стиля.

Известно, что Бетховен, также писавший музыку для механического органа (см.: MischL. Zur Entstehungsgeschichtevon Mozartsund Beethovens Kompositionenfurdie Spieluhr. – In: Mf, XIII, Hft. 3. Kassel, 1960, S. 317 ff.), позаботился получить копии KV 594 и 608. Так как моцартовские автографы этих пьес утеряны, копии из бетховенского наследия, по словам Плата, стали для нас важнейшими источниками. Под сильным воздействием KV 608 написана фантазия f-moll для фортепиано ор. 156 Ф. Шуберта. Нужно назвать также переложение для струнного квартета М. Клементи и транскрипцию для двух фортепиано Ф. Бузони (Plath. Op. cit., S. XXII).)

XXIII. Адажио[70] Маэстро!

«Нам говорят, что музыкой Орфей

Деревья, скалы, реки чаровал.

Всё, что бесчувственно, сурово, бурно,

Всегда, на миг хоть, музыка смягчает».

В. Шекспир, «Венецианский купец»

Переночевав у доктора Гунтера Карл-Хайнца фон Дуды, я на другой день самолетом из Мюнхена прилетел в громадный мегаполис – Франкфурт-на-Майне, а оттуда на белоснежном экспрессе за двадцать минут добрался до главного вокзала древнего Майнца. Пока я стремился достичь пределов этой столицы холмистой земли Рейнланд-Пфальц, лежащей на юго-западе Германии и известной как Могонтиакум ещё во времена Римской империи, я наслушался массу рекламных роликов про эту родину европейского книгопечатания.

Итак, Майнц – старинный епископский город и столица федеральной земли Рейнланд-Пфальц. Это и современный индустриальный центр, и вечно юный университетский город, и один из телевизионных центров Германии (отсюда вещают несколько ведущих телеканалов и радиостанций). В Майнце на Масленицу стартует немецкий карнавал, здесь печатал первые европейские книги Гутенберг, а в окрестностях Майнца делают тот самый рейнвейн, который знаком нам как минимум по названию…

К сожалению, мне не пришлось попробовать ни популярное белое вино Либпоэтесса, ни траминер с фруктовой нотой, ни кернер, ни серое бургундское, ни айсвайн, или кабинетные вина. Следопытский дух не давал ни времени, ни желания расслабиться и заняться сторонними делами.

Дом Кернеров в Майнце я нашел без особого труда. Сильвия Кернер встретила меня радушно, как старого знакомого и даже как коллегу своего мужа. Мне сразу же подумалось, что значит рекомендация, которая открывает все немецкие двери. Самое приятное было то, что Сильвия Кернер была, как говорится, в теме.

– Мне особенно приятно познакомиться с вами, поскольку вы с родины великого Пушкина. Два великих русских – поэт А. Пушкин и композитор Н. Римский-Корсаков – подхватили это событие, и на камне истории культуры был высечен иероглиф, навсегда запечатлевший мысль о противоестественной кончине Моцарта; особых слов благодарности заслуживает и Игорь Бэлза: это он при не очень-то благоприятных обстоятельствах ещё в 1953 году воскресил события прошлого!

Мне оставалось только улыбаться и кивать головой.

– Что касается последних лет, то с полной определенностью можно говорить о кризисе моцартоведения. Все неясные вопросы, в своё время сформулированные моим мужем Дитером Кернером, Дудой и Дальховом, либо остались без ответа, либо – без каких-либо контраргументов – были отнесены в область пустых домыслов.

– Вы правы, фрау Кернер, – согласился я и добавил: – Док тор Гунтер Дуда с его посмертной маской Моцарта крепко держит оборону этой пяди земли, сотканной из аргументов и фактов. Не всё так ясно с так называемой «лебединой песней» – «Реквиемом».

Нужно идти не по зыбкой почве предположений, а реальных фактов. Когда спустя год после смерти своего мужа я передала Вольфгангу Риттеру все собранные им материалы о Моцарте, то его поразило не столько их количество, сколько детальные медицинские заключения, которые могли выйти только из-под пера врача-токсиколога, хорошо знакомого с проблемой.

Посудите сами. Только продолжительность жизни больного – ещё одно обстоятельство, которое должно было бы поставить в тупик последователей «почечного» тезиса. Если бы Моцарт ребенком перенес гломерулонефрит, так и не излечившись полностью, то совершенно точно, что он не прожил бы после этого более 20–30 лет, тем более работая в полную силу до самого конца. Средняя продолжительность жизни пациента с хроническим гломерулонефритом составляет сегодня около 10, самое большое 15 лет. По данным ученого Сарре, даже в наши дни после 25 лет хронического нефрита в живых остается всего лишь 12 процентов больных, а что уж говорить о временах Моцарта, когда и условия жизни, и гигиена, и медицинские знания были неизмеримо скромнее, нежели сегодня! В высшей степени маловероятно, чтобы Моцарт был каким-то исключением, подтверждающим правило. А чудовищный объем его продукции, составляющий ровно 630 опусов, около 20000 исписанных нотных страниц, – лучший контраргумент против «апатии, летаргии, хронического и длительного заболевания почек», не говоря уж о нагрузках, которые ему пришлось перенести за время многочисленных путешествий, не прекратившихся даже в последний год жизни. И это ещё не все! У пациентов, умирающих от хронического заболевания почек, значительные отеки в конце чаще всего не наблюдаются. У Моцарта же именно финальные опухоли были проявлены настолько резко, что их заметили даже профаны.

Таким образом, трактовка последней болезни Моцарта, если выбрать путь хронического заболевания почек, встаёт перед дилеммой: острые терминальные отеки, если на то пошло, можно ещё вписать в картину острого нефрита, но тогда эти проявления едва ли будут совместимы с симптомами, давшими о себе знать за недели и месяцы до смерти во всём их объёме.

И заметьте: нигде ни слова о жажде, об этом обязательнейшем симптоме любой хронической почечной недостаточности! Тем не менее, есть немало ещё приверженцев «почечного тезиса», попадаются они и в свежей периодике.

Дитер Кернер, заново рассмотрел «тезис отравления» в моцартовском, 1956 году, ибо стремительная, острая «симптоматика почек», в смысле токсического ртутного нефроза, приводила к убедительному согласию с уже существовавшими подозрениями на интоксикацию (отравление). Моцарт, сам – как свидетельствует дневник Новелло – считавший, что он отравлен – то же подтверждают Немечек и Ниссен, – ещё при жизни заклеймил своего соперника Сальери словечком «убийца».

Окончательный вывод Дитера Кернера о том, что Моцарт отравлен, настолько убедил Вольфганга Риттера, что он предпринял дальнейшие исследования, направленные в первую очередь на поиск предполагаемых преступников.

– Вы считаете прежний круг возможных «погубителей Моцарта»: тайные организации, композитор Сальери – тупиковым?

– Время доказало что Моцарт не мог стать жертвой масонов, то есть своих же братьев по ложе. Это абсурд! Или то, что Антонио Сальери же сразу после смерти Моцарта попал под подозрение как бесспорный преступник, о чем свидетельствовали многочисленные слухи. Таким образом, до последних дней моцартоведение ограничивалось этим кругом потенциальных преступников, совершенно игнорируя другие фигуры. Соглашаясь со своим мужем и следуя за ним, я постоянно в курсе этих открытых вопросов. Кстати, Вольфганг Риттер, благодаря материалам и выкладкам Дитера Кернера, обнаружил здесь для себя много нового, что проливало свет истины на смерть Моцарта. Он не только убедился в том, что Моцарт был отравлен, но и нащупал возможные мотивы этого преступления и соответствующий «круг преступников».

– То есть любителям музыки Моцарта да и всему миру будут сообщены новые открытия по поводу этой загадки века?

– Да, коллеги моего мужа обещали, что опубликуют решающие аргументы в пользу версии об отравлении Моцарта, а также обнародуют новые аспекты и разного рода обстоятельства, которые заставят более серьезно задуматься о причинах устранения композитора Моцарта, а главное – в иной проекции покажут ближайшее окружение австрийского гения.

Фрау Кернер порывисто встала и подошла к окну, за которым густой стеной стояли деревья дивного сада.

– Позвольте, я закурю, – сказала она: – Вы курите?

– У меня Кэмэл, – сказал я и полез в карман.

– Вот и прекрасно, – сказала она. – Значит, никто из нас не будет в претензии.

– Да, совсем забыл, фрау Сильвия, – спохватился я, – у меня для Вас от господина Гунтера Дуды пакет с бумагами.

– Он мне звонил. Спасибо, благодарю вас, – кивнула она и жадно затянулась дымом легкого ароматного табака.

Походив по гостиной и остановившись напротив меня, она стала рассказывать:

– После неожиданной смерти моего мужа Дитера Кернера, а случилось это в одном из госпиталей, я растерялась, озабоченная одним вопросом: что делать дальше? Я тоже доктор медицины, но тут особый случай. В общем, я привела в порядок архив мужа и передала многие записи Вольфгангу Риттеру. Он был настолько ошеломлен архивом герра Дитера, что, как он сам признался: прочитал и ахнул – настолько они с ним оказались близки в своих разносторонних научных интересах. Вольфганга Риттера поразила его блестящая работа о Парацельсе, а также своеобразная книга о девяти врачах-профессионалах, ярко проявивших себя и в области художественного творчества: «Arzt-Dichter» («Врачи-поэты»). Кроме того, Кернер включил сюда очерки о Рабле, Шиллере, Чехове и статьи о наших современниках Готфриде Бенне и Гансе Кароссе, скончавшихся полвека назад… Оказалось, что они шли параллельным курсом: более десяти лет, как герр Риттер трудился над 12-томной серией «Гениальность, безумие и слава», в которую должно было войти около 400 очерков о жизни и духовном развитии крупнейших деятелей европейской культуры прошлого и настоящего.

Вышедший в 1986 году сборник работ Риттера – как раз из этой серии; сюда он включил статьи об Иисусе, Парацельсе, Моцарте, русском писателе Чехове и русском шахматисте Алёхине; причём, герр Риттер последовательно применял разработанную доктором Кернером методику изучения психики людей, выделяющихся своеобразием и богатством духовного мира…

Пришло время откланяться.

– Я рад, что мы встретились, – прощаясь с фрау Сильвией Кернер, сказал я. – Теперь будем дружить домами, переписываться, поскольку великий Моцарт нас объединил навечно.

– Tschüß, mach's gut! (Всего хорошего!) – сказала она и добавила: – Так у нас прощаются очень близкие люди. Ах, да! У меня, к счастью, есть книги Гунтера Дуды, Дитера Кернера и Вольфганга Риттера – там очень толково разбирается вся «кухня» с Реквиемом Моцарта. Я их вам дарю во имя немецко-русской дружбы.

От последней фразы я чуть было не рассмеялся: «немецко-русская» дружба – это уже из другой песни, политической.

Сильвия Кернер ненадолго вышла и скоро принесла три роскошных фолианта.

– Это эксклюзивный выпуск издательства «Пэл».

– Благодарю! – ахнул я от неожиданного счастья и добавил:

– Tschüß, mach's gut, фрау Кернер!

Так мы расстались.

Как мне пригодилась книги трёх немецких врачей, где я нашел все, чего мне недоставало в исследовании этой загадки века Реквиема-легенды! В этом «трёхкнижии» было сконцентрировано всё. Тут я наткнулся на «след» профессора теологии, помощника Констанции Моцарт-Ниссен, аббата Максимилиана Штадлера. Здесь, может быть, объединилось всё вместе: и «Волшебная флейта», и план создания «тайного общества Грот», сообщённый композитором аббату Штадлеру, «дурному человеку, которому он, Моцарт, слишком доверял».

Я обратил внимание на предположение Г. Ф. Даумера в издаваемом им журнале «Из мансарды» о том, что вышеназванный М. Штадлер был орудием ордена для незаметного устранения слишком много знавшего Моцарта, – что игнорировать было нельзя. Тем более потому, что в своих началах масонство из-за своих связей с иллюминатами и авантюристами типа Калиостро истинное своё предназначение явно скрывало за семью печатями…

Эти тайны тьмы и бездны, видимо, так и не появятся на свет божий в полном своём обличье.

Вот тут-то и понадобился отвлекающий ход, наживка для просвещенных дилетантов. На свет Божий всплыл «Реквием».

XXIV. Реквием-легенда

«Теперь позовите мне гусляра! И когда гусляр заиграл на гуслях, тогда рука Господня коснулась Елисея, и он сказал: Так говорит Господь»

Четвертая книга Царств

Я развернул пакет с книгами и бумагами, переданный мне Сильвией Кернер. Мне попалась вырезка из итальянской газеты «Карьере делла Серра» с броским заголовком: «Неужели плагиат?» Далее шел текст, который можно было предвидеть заранее: «Итальянские музыковеды обвинили великого австрийского композитора Вольфганга Амадея Моцарта в том, что для заключительной части своего знаменитого „Реквиема“ он использовал музыку итальянского современника Паскуале Анфосси».

К такому выводу музыковеды пришли после исследований, которые провели в архивах Неаполитанской консерватории. Там ими была обнаружена партитура написанной Анфосси симфонии, которая, по их мнению, «удивительно схожа» с моцартовским «Реквиемом». Моцарт был знаком с музыкой Анфосси, который написал более 700 опер и был известен не менее, чем австриец, – утверждали итальянские исследователи музыки.

Неаполитанские музыковеды считают, что большую часть «Реквиема» Моцарт, безусловно, написал сам, однако, по крайней мере, в одной его теме использована Венецианская симфония Анфосси, созданная за 16 лет до знаменитого «Реквиема».

Но это только присказка – сказка впереди.

Ни одно из творений Моцарта не вызвало такой бури мнений относительно вопроса о его подлинности, как так называемое последнее сочинение композитора – Реквием. Вся история возникновения этой заупокойной мессы, заказанной летом 1791 года при загадочных обстоятельствах таинственным посланцем в сером, что уже отмечали исследователи, писавшейся в предчувствии смерти и так и оставшейся незаконченной; вся эта история уже сама по себе обнаруживает не только необычные, но и неподдающиеся проверке подробности.

А запечатлелась в сознании потомков как отчётливая реальность только благодаря пресловутому «серому посланцу».

Итак, судя по достоверным источникам, в июле 1791 года к Моцарту является странный «серый посланец» с известием, от которого Моцарт приходит в неописуемое волнение. Вряд ли логику дальнейших событий можно объяснить только заказом заупокойной мессы, с чем якобы этот посланец приходил ровно три раза.

Георг Ниссен пишет по этому поводу следующее:

«Да, о странном появлении и заказе неизвестного Моцарт выражал даже иные, весьма диковинные мысли, а когда его пытались отвлечь от них, он замолкал, так и оставаясь при своем».

Теперь последуем совету австрийского драматурга XIX века Франца Грильпарцера, который утверждал, что нельзя понять великих, не изучив темных личностей с ними рядом. Итак, рассмотрим возможные варианты взаимоотношений Моцарта и тех самых «субъектов» из его ближнего и дальнего окружения.

Это, прежде всего, управляющий Антон Лайтгеб – тот самый «посланец в сером» (в «Моцарте и Сальери» Пушкина он, вероятно, ради большей романтичности образа, превратился в «человека, одетого в черное» или в «моего, Моцартова, черного человека»). Через него граф Вальзегг передал Моцарту устный заказ на создание Реквиема. Кто же такой этот «посланец в сером»? Антон Лайтгеб был сыном или, вероятнее, воспитанником венского бургомистра Андреаса Людвига фон Лайтгеба; получил юридическое образование, владел усадьбой и гипсовой мельницей в местечке Ау – неподалеку от того самого Шотвина, куда летом 1790 года Моцарт ездил на обед к Эйблерам. Лайтгеб увлекался музыкой, имел несколько музыкальных инструментов, хорошо играл на виолончели и, будучи ближайшим соседом Вальзегга, принимал деятельное участие в его музицированиях. Он консультировал Вальзегга по правовым вопросам и иногда выполнял отдельные его поручения. Согласно другой версии, он работал управляющим принадлежащими Вальзеггу гипсовыми мельницами в Шотвине служил в канцелярии венского адвоката Иоганна Зорчана, который был поверенным графа.

Каким образом случилось, что в жизнь Моцарта вторгся Вальзегг со своим заказом заупокойной мессы по умершей жене? Ведь другие контакты Вольфганга Амадея с графом неизвестны. И, однако, обращение Вальзегга к Моцарту было не случайным. Тот же М. Пухберг, на протяжении длительного времени оказывавший материальную помощь Моцарту, жил в венском доме Вальзегга.

Можно даже предположить, что имя заказчика не было секретом и для Моцарта.

Существовала и вторая параллельная цепочка, соединявшая Моцарта с Вальзеггом через Дейма-Мюллера и Лайтгеба. Для владельца своеобразной кунсткамеры или собрания восковых фигур Моцарт создал несколько произведений для механических органов в 1790 и 1791 гг. Дейм занимался также изготовлением копий с классических скульптур, и для этого ему нужен был гипс. Так он оказался связанным с тем же Лайтгебом и через него с Вальзеггом.

К этим фактам авторы подходят, как говорится, «по-человечески», они заявляют следующее:

«При благожелательном отношении Пухберга к Моцарту не было бы удивительным, если бы он, зная о финансовых затруднениях Моцарта и желая поддержать его, лично или через Лайтгеба обратил на композитора внимание графа или прямо рекомендовал его в качестве автора нужного тому произведения. Дейм, конечно, тоже знал о материальных затруднениях Моцарта и также мог рекомендовать его в качестве возможного автора Реквиема.»

Правда, в конце своих предположений авторы оговариваются: нет никаких документальных подтверждений этому, однако такое допущение правомерно.

Попробуем открыть перечень сочинений, составленный самим Моцартом и доступный теперь исследователям в факсимильном издании. И что же? Мы не найдем там никаких упоминаний о Реквиеме. Это уже достаточно странно, поскольку Моцарт, как правило, вносил в него и неготовые сочинения.

Согласно текстам книг, переданных мне Сильвией Кернер, порядок следования последних произведений композитора был, мягко говоря, иным. По окончании «Волшебной флейты» (июль-сентябрь 1791 года) Моцарт никак не мог с «рвением», как утверждает биограф Моцарта и второй муж Констанции Георг Ниссен, приняться за работу над заупокойной мессой, так как следующая запись в перечне, сделанная вслед за увертюрой и Маршем жрецов к упомянутой опере, касается оперы «La Clemenza di Tito» – (K. 621). Далее идёт Концерт для кларнета ля мажор (К. 622), написанный 7 октября 1791 года. За этим следует небольшая масонская кантата «Laut verkunde unsre Freude»[71] – (К. 623), написанная 15 ноября 1791 года для освящения Второго храма ложи «Вновь венчанная надежда» и продирижированная композитором 18 ноября 1791 года. Объем её – 18 листов, а на 18-й день после освящения, 5 декабря Моцарт умирает.

Последняя рукопись Моцарта (К. 623), недоступная простым смертным, хранится в архиве Общества друзей музыки в Вене. Моцарт, член ложи с 1784 года и, как известно, совсем не ординарного ранга, за свою короткую жизнь написал несколько масонских сочинений, и прежний храм его материнской ложи «Вновь увенчанная надежда» располагался на втором этаже венского дома барона Мозера по Лангекронгассе.

В масонских кругах не Реквием, а именно кантата «Laut verktinde unsre Freude» («Громко восславим нашу радость») считалась последним сочинением Моцарта. И для этого есть весомые основания. Ибо, в отличие от Реквиема, партитура этой кантаты Моцартом полностью закончена, пронумерована и собственноручно внесена в его собственный список сочинений под таким титулом:

«Вена, 15 ноября 1791 года.

Маленькая масонская кантата (К. 623).

Включает 1 хор, 1 арию, 2 речитатива и дуэт, тенор и бас, 2 скрипки, альт, бас, 1 флейту,

2 гобоя и 2 валторны».

Справа вверху начала партитуры рукой Моцарта помечено: «В. А. Моцарт 15 ноября 791». На последней странице, после указания о повторении первой части, следуют три такта «Coda»; затем стоит «Fine».

Уже 25 января 1792 года императорский и королевский придворный владелец типографии Иосиф Храшански, который и издал кантату, поместил о ней в «Венской газете» следующее сообщение:

«Чувство уважения и благодарности к покойному Моцарту побудило филантропическое общество известить об издании сочинения сего великого художника в пользу нуждающейся вдовы и сирот оного, сочинение, кое справедливо может быть названо его „лебединой песнью“, написанной с присущим ему искусством и исполненной им в кругу лучших друзей под собственным управлением за два дня до последней болезни. Это кантата на посвящение масонской ложи в Вене, слова коей есть труд одного из членов упомянутой ложи».

Как и либретто «Волшебной флейты», текст кантаты принадлежит Эммануэлю Шиканедеру. В классической литературе о Моцарте сведения об этой кантате были довольно скудны и неопределённы.

В 1798 году биограф Моцарта Франц Немечек писал:

«Его состояние в самом деле улучшилось, и это позволило написать ему маленькую кантату, заказанную неким обществом по случаю торжества. её хорошее исполнение и большой успех, с коим она была принята, вновь воодушевили его».

После краткого, прерванного небольшим соло хора, звучат речитатив и ария тенора, затем речитатив для тенора и баса, переходящий в дуэт, после чего повторяется первый хор. В качестве примера приведем текст первого речитатива:

«Впервые, благородные братия, приемлет нас сие новое пристанище мудрости и добродетели. Мы освящаем сие место для святости нашей работы, которая отомкнет нам великую тайну. Сладостно чувство масона в столь светлый день, который внове и тесней сплотит братскую цепь; сладостна мысль, что ныне человеколюбие вновь поселится среди людей; сладостно воспоминание об очаге, где сердце каждого брата целиком вещает ему, что он был, и что он есть, и что он будет, где пример наставляет его, где братская любовь печется о нём и где в тихом сиянии восседает на троне всех добродетелей святейшая, первейшая, всех добродетелей царица – благотворительность».

В предисловии к факсимильному изданию Реквиема Шнерих в 1913 году высказывает мнение, что кантата КV 623 была создана в два приема, то есть перед, и после пражского путешествия 1791 года, когда Леопольд II принимал корону Чехии, а Моцарт исполнял своего «Titus». Шнерих исходит при этом из того, что при записи кантаты была использована бумага двух разных сортов: в первой части автографа водяной знак – звезда, во второй – полумесяц. То есть вполне возможно, что Моцарт прервал свою работу, а позже продолжил ее. Что кантата по времени непосредственно примыкает к «Волшебной флейте», над которой Моцарт работал в мае, июне и июле 1791 года, доказывает уже то обстоятельство, что некоторые места из большой разговорной сцены этой оперы (1/15) всплывают в первом речитативе кантаты; даже ноты на словах: «Где она, которой он лишил нас? Памина, может, её уже принесли в жертву?» – почти точно повторяются в оркестровом сопровождении.

В связи с этим замечательно то, что не Реквием, а именно эта кантата в специальной масонской литературе названа его «лебединой песнью», которую «он с присущим ему искусством сочинил и в кругу лучших друзей сам продирижировал её первым исполнением за два дня до своей роковой болезни».

И ещё. Перерывая бумаги умершего композитора, вдова и ученик Моцарта Зюсмайр наткнулись на нотные листки.

«Что это?» – удивился Франц Ксавер.

Потом оказалось, что эти фрагменты к заупокойной мессе были написаны и не окончены ещё в 1784 году. То есть Моцарт никогда не слышал исполнения этого неоконченного произведения, найденного у него в документах после смерти. Об этом же Констанция говорила другим лицам, как, например, аббату Максимилиану Штадлеру.

Попытка Констанции склонить капельмейстера Иосифа Эйблера к доработке этого сочинения потерпела неудачу, тогда Франц Зюсмайр, секретарь и ученик Моцарта, друг Констанции, заявил о готовности взять на себя такой риск.

Уже одно это противоречит утверждению, будто Зюсмайр в качестве «поверенного» Моцарта у одра смерти был самым тщательным образом проконсультирован композитором по всем вопросам дальнейшего завершения сочинения. Во-первых, он был другом соперника Моцарта Сальери, во-вторых, – «постоянным провожатым» жены Моцарта Констанцы во время её лечения в Бадене летом 1791 года, и письма Моцарта так и пестрят ядовитыми замечаниями по отношению к человеку, обоими именами которого – Франц Ксавер – был назван его младший сын, родившийся в июле того же года.

Сначала все это не очень бросалось в глаза, поскольку сам Зюсмайр был очень скуп на слова, и, таким образом, «все сочинение было истинно моцартовским». Настоящий спор вокруг Реквиема разгорелся после выступления теоретика музыки из Майнца Г. Вебера, который в 11-м номере журнала «Cacilia» (Verlag В. Schott's Sohne, Mainz) за 1825 год начисто опроверг его подлинность. На это его натолкнули серьезные расхождения в оригиналах. Но, кроме своих соображений он, видимо, обладал достаточно точными документами, переданными его другом, оффенбахским издателем А. Андре, который приобрел у вдовы большую часть музыкального наследия Моцарта.

Г. Вебер выступил против подлинности уже потому, что в основу вступления к Реквиему положена тема из кантаты Генделя – на погребение королевы Шарлотты, – транспонированная из соль минора в ре минор, а двойная фуга «Kyrie» представляет собой обработку Генделевой же фуги из оратории «Иосиф» (транспонированной в другую тональность). А вопрос об оригинале вообще захлебнулся, увязнув в джунглях обработок, копий, продолжений и противоречий.

Получается, что Моцарт достал старый опус и по желанию заказчика переделал его в заупокойную мессу для частного лица – и все это задолго до своей смерти. Это согласуется и с письмом пештского адвоката Й. Крюхтена Г. Веберу от 3 января 1826 года, где говорится, что после смерти графини Вальзегг (январь 1791 года) «был заказан, получен и исполнен Реквием. В сентябре же 1791 года, то есть уже после нашего Реквиема, о котором столько споров, Моцарт находился в Праге на коронации императора Леопольда II».

Поразительно, но граф Вальзегг, который якобы из тщеславия выдал Реквием за собственное сочинение, по своей инициативе нарушил молчание, о чем и сообщила Констанца в письме издательству Брайткопф и Гертель от 30 января 1800 года. Вальзегг сам дал разрешение на публичные исполнения Реквиема, например – 14 декабря 1793 года, при этом он прозвучал не как «Requiem composto del Conte Walsegg», о чем так настойчиво твердили раньше, а как произведение великого композитора Моцарта!

Отсюда следует: сочинение, о котором мы ведём сейчас речь, было исполнено в сентябре 1791 года, то есть за три месяца до смерти Моцарта! Когда тот же английский музыковед Блюме в журнале «The Musical Quarterly» (Лондон, апрель 1961 года) возмущенно восклицает:

«Зайти так далеко, как Андре и Кернер, это значит обвинить в чудовищном обмане всех потомков, начиная с современников Моцарта – Констанции, Эйблера и Зюсмайра, и Кернер не боится этого». По поводу подобного высказывания, повторенного затем и в «Syntagma musicologicum» (Barenreiter/ Kassel, 1963), можно ответить: да, именно так!

Итак, подведём итог этой беглой дискуссии:

Вплоть до наших дней Реквием остается, видимо, величайшей мистификацией в истории мировой культуры. То, что Моцарт счел незрелым для публикации, то, что он «из-под полы» продал частному лицу задолго до своей смерти и о чем впоследствии старался не распространяться, было теперь возведено в summum opus summi viri (великий опус великого человека – лат.)! Разве Немечек и Ниссен не упоминали в связи с отравлением Моцарта о «Реквиеме»? Но раз слово это прозвучало, то первым, кто мог его произнести, уж, конечно же, был сам Моцарт! Такой шанс упускать было нельзя.

И что же дальше?… Берем листы давнишнего, порядком забытого уже опуса, раскладываем их на все стороны света, поручаем кому-нибудь с похожим почерком сделать пару изменений и дополнений, затем плодим копии и дубликаты… и вот «последнее сочинение», от которого у слушателей по спине пробегают мурашки благоговения, готово! Ничего не изменит здесь и росчерк «di me W. A. Mozart 792»

вверху рядом с названием; он напоминает манеру росчерка молодого мастера, но год явно проставлен после смерти. Ибо эта будто бы собственноручная датировка Моцарта опровергается уже его датой смерти. И словно по мановению волшебной палочки сочинение было сотворено. Смертельная болезнь – предупреждение о смерти – погребальная музыка: какая сладостная наживка для просвещённых дилетантов.

Моцарт умер рано – следовательно, должна быть и заупокойная месса – ведь «смертельно больной» Моцарт пророчески предвидел свой «преждевременный» конец. Только с Реквиемом убийство Моцарта стало «законченным». Толкование этих печальных источников по обрывкам, запискам и «автографам» сразу было делом безнадежным. И даже слабое сочинение «великого Моцарта» скорее привлечёт толпу в концертные залы, нежели сильное какого-нибудь менее известного композитора.

Мистика, ложь, страх перед разоблачением и – сделка с совестью: вот четыре источника, давших общий знаменатель – Реквием. Да, если б ещё хоть какое-нибудь упоминание о нём в Каталоге сочинений… тогда уж ликование было бы безграничным. Но, к сожалению, дальше – одно молчание, от Яна до Аберта!

То, что Реквием в своём начале написан – вот только когда! – Моцартом, спору нет. Но его отношение к «последнему репертуару» композитора таково же, как отношение Атлантиды к географии сегодняшнего дня!

XXV. Вещественные доказательства

«Слышите, грохочут Оры!

Только духам слышать впору,

Как гремят ворот затворы

Пред новорождённым днём.

Феба четверня рванула,

Свет приносит столько гула!

Уши оглушает гром,

Слепнет глаз, дрожат ресницы.

Шумно катит колесница,

Смертным шум тот незнаком.

Бойтесь этих звуков. Бойтесь,

Не застали б вас врасплох.

Чтобы не оглохнуть, скройтесь

Внутрь цветов, под камни, мох».

Иоганн Гёте, 2-ая часть «Фауста»

В элегантную буржуазную Вену я прилетел из Франкфурта-на-Майне в полдень. Тут обошлось без сюрпризов – все шло по плану, намеченному ещё в вильмерсдорфском коттедже под Берлином.

Я сразу же отправился в известное заведение «Cafe Landtmann», расположенное рядом с Бургтеатром и Венской ратушей. Здесь, как я знал, собираются политики, театралы, бизнесмены, артисты.

У кельнера я спросил:

– Entschuldigen Sie, bitte, zeigen Sie mir den kleinen Tisch und die Stelle, wo der S gen des Kaffees Wolfgang Mozart (Извините, пожалуйста, покажите мне стол и место в кафе, где пил кофе сам Вольфганг Моцарт).

– Ist hier, – указал кельнер столик у окна. – Setzen Sie sich, bitte hin. Sie werden jetzt bedienen (Это здесь. Садитесь, пожалуйста. Вас сейчас обслужат).

Я присел за столик, за которым, согласно легенде, неоднократно сиживал великий маэстро. И сразу же набрал указанный Надеждой номер по мобильнику.

– Аmadeus? – спросил я.

На другом конце ответили ожидаемой фразой:

– Nein, das ist «Сafe Landtmann»(Нет, это кафе Ландтманн).

– Entschuldigen Sie, (Извините, пожалуйста) – извинился я и снял вызов.

Все это время кельнер был где-то занят, и это было мне на руку.

Не прошло и пяти минут после моего звонка, как кто-то легко коснулся моего плеча. Это было так неожиданно, что я непроизвольно вздрогнул и обернулся. Позади меня стояла девушка в синих джинсах и белой футболке. Короткая стрижка пепельных волос делала её похожей на юношу. У неё был рюкзак с плюшевой игрушкой. Она улыбалась.

Мне показалось, что её лицо я где-то видел, но где? (Опять это дежа вью). И не мог вспомнить.

– Добрый день, – сказала она с саксонским диалектом.

– Добрый, – отозвался я.

– У тебя всё в порядке?

– Да.

– Мы рады, что ты, наконец-то, появился здесь, в Вене. Мы очень долго ждали тебя.

– Может, выпьем кофе? – Что желаешь?

– Ах, да!.. – спохватилась девушка и назвала себя: – Эрика, Эрика Вебер, а ты… Вы Макс, я знаю.

Я протянул роскошное меню Эрике, но та махнула рукой и сказала подошедшему кельнеру:

– Wiener Eiskaffee, – как потом оказалось, это был высокий стакан, наполовину заполненный ванильным мороженым, наполовину холодным крепким черным кофе.

Эрика полуобернулась ко мне:

– Я вам порекомендую чашечку кофе с такими излюбленными венскими лакомствами, как Apfelstrudel – яблочный штрудель или Himbeer-Topfen-Torte – торт из творога с корицей.

Я кивнул и добавил:

– Мне чашку кофе и Himbeer-Topfen-Torte.

Фирменный венский напиток оказался и на самом деле божественным. Пока я с нескрываемой жадностью сделал несколько глотков терпкого кофе, Эрика стала рассказывать про историю кофейни. «Cafe Landtmann» было открыто 125 лет назад Францем Ландтманом и переходило во владение различных собственников, последними из них стала династия Кверфельд, которая смогла сохранить до настоящего времени кафе в его первозданном виде и в традиционной венской атмосфере.

Побывать в Вене и не посетить это кафе, – значит, лишить себя многого и, в частности, – перенестись в атмосферу очаровательного города, сохранявшего веками свои неувядаемые обычаи.

Традиции Венских кофеен, зарекомендовавшие себя во всем мире, восходят к 1683 году, когда после второй осады турками австрийской столицы было открыто Георгом Колшитским кафе в маленьком переулке за собором Святого Стефана.

Согласно легенде, Георг Колшитский был посыльным времен турецкой осады Вены, он курсировал с поручениями во вражеский стан. После разгрома венцами войска Великого визиря Кары Мустафы среди трофеев, оставленных турками, Колшитский обнаружил зёрна кофе.

С этого времени и начинается распространение в Австрии и в Европе ароматного напитка и культа кофепития.

После Колшитского кафе, предлагающие венцам, полюбившим ароматический напиток, росли как грибы, и кайзер Леопольд I с 1697 по 1700 год выдал большое количество лицензий.

В «Cafe Landtmann» снимались многие эпизоды кино и видеофильмов, таких как, например, американский триллер «Scorpio» с Аленом Делоном, телефильм о Вене с американским писателем и именитым актёром из Великобритании Питером Устиновым, немецкий кинофильм «Отец и сын». В течение всей своей истории венские кафе стали не только местом приятного времяпрепровождения, но и приобрели культурное значение.

Австрийский писатель Ганс Вейгель писал в одном эссе о различии слов кафе и кофе: «Второе слово означает только напиток, а первое – стиль жизни, которому принадлежат соответствующий тон, атмосфера кофепития и выбор напитка». От Эрики я узнал, что кофейня пользовалась известностью не только в Австрии, но и за рубежом. «Cafe Landtmann» – это мировая известность…

Мы не отказали себе в удовольствии, чтобы полистать книгу почётных посетителей «Cafe Landtmann», которую принес кельнер. Моя визави, сноровисто порывшись в этом фолианте, грациозно ткнула мизинцем в автографы побывавших тут знаменитостей: известного тенора Яна Кипура, композитора Имре Кальмана, английской кинозвезды Вивьен Ли, австрийского комика Ганса Мозера, немецких актрис Марлен Дитрих и Роми Шнайдер, писателя Цвейга, видных политиков – таких, как австрийский президент Карл Реннер, Теодор Кернер, Адольф Шэрф, канцлер Вилли Брандт, британский премьер-министр Эттли, королева Нидерландов Юлиана и жена президента США Хиллари Клинтон…

– Стоп! – вдруг спохватилась Эрика и, расшнуровала свой мини-рюкзак, вручила мне свёрток. – Это тебе пригодится, я знаю.

И, заглянув в моё недоумённое лицо, она как-то непосредственно рассмеялась и добавила:

– Тебе нужно быть по этому адресу: Домгассе №…, – Эрика ткнула пальцем в листок и добавила: – Оттуда позвони по мобильнику и за тобой заедут.

– Я сделаю как надо, – пообещал я девушке.

– Ну и хорошо.

Она поспешно встала, подошла ко мне и, прикоснувшись ко мне шелковистой, как крылья бабочки щекой, повернулась и ушла.

Мне не пришло даже в голову спрашивать у Эрики, каким образом она знакома с Надеждой и, наверное, с Верой Лурье; по каким каналам они узнали, что я – здесь, в Вене, откуда взяла этот сверток с документами, почему передала этот манускрипт в популярной кофейне, недалеко от храма св. Стефана. Все это было пустое…

Кажется, впервые в жизни я был спокоен, поскольку знал, что на все эти вопросы не будет и не может быть однозначных ответов. Истинные ответы зависели от моего понимания сложного взаимодействия неких сообществ людей из разных стран, связанных друг с другом общей идеей под именем Моцарт, и о существовании которых я даже не догадывался до встречи с Верой Лурье. Тут смешалось всё в пёстром национальном котле: от русских эмигрантов первой волны, казачьих офицеров Кубанского и Донского Войск, известного ученого-генетика, немецких исследователей-музыковедов и так далее. Причем, как я понял, неадекватность поведения, иная ментальность этих сфер, окончательно спутывала мои прогнозы или стратегию поведения на будущее. И если я когда-нибудь узнаю однозначные ответы, то эти вопросы тут же лишатся всякого настоящего, земного смысла.

…Мне долго не удавалось найти нужный номер дома на Домгассе, пока, наконец, сухонький старичок, похожий на русского интеллигента-гуманитария, не указал на трехэтажное здание и с важностью прокомментировал: «Здесь Моцарт создавал великую оперу „Свадьба Фигаро“».

Я набрал необходимые цифры по мобильнику, послышался ответный вызов, который тут же оборвался; прозвучал отбой. Пока я пытался соединиться с абонентом вновь, откуда-то вынырнул черный джип марки «Мерседес» и тормознул рядом, дверца открылась, ловкие руки внесли меня в темноватый салон; на глаза тут же одели повязку.

Джип с лёгким визгом сорвался с места; и мы покатили в неизвестном направлении.

Кажется, прошло минут 30 или 40 – трудно сказать, когда, наконец, мы плавно въехали куда-то, и машина остановилась.

Повязку с моих глаз тотчас сдёрнули. Осмотревшись, я ахнул: я находился в роскошной зале с зеркальным паркетом и выкрашенной в салатно-золотистые тона. С верхотуры сферического потолка, расписанного библейскими сюжетами, свисали феерические люстры с хрустальными гирляндами и свечами в легких подсвечниках. Величественность увиденного дополняли лаконичные пилястры с изящными канделябрами и небольшие, парадно расписанные золотыми квадратами, двери вкупе с ажурной решеткой анфилад второго этажа. Скорее всего, это был старинный замок, разумеется, не знаменитое владение короля Людвига II Баварского «Нойшванштайн», но нечто из того же ряда…

Я понял, что мне предоставлена возможность осмотреть это средневековое чудо. Какое великолепие открылось перед моим ясным взором! То передо мной шла череда небольших гостиных, обтянутых китайскими шелками, вытканными изображениями фантастических птиц. Впечатляли фарфоровые и зеркальные комнаты, будуары со стенами бледно-зеленого цвета, украшенными золотыми орнаментами, мозаикой из разноцветного искусственного мрамора, изображавшей листву каких-то экзотических деревьев, рисунками в виде перьев. Меж причудливых арабесок, украшавших потолки, резвились серебряные обезьяны. Здесь было собрано все самое прекрасное, самое изящное, созданное гением рококо, все то, что могла придумать самая изощренная фантазия для услады глаз и ума, для покорения сердец и пробуждения самых высоких чувств.

Из окон был виден роскошный парк правильной английской планировки, с перспективой, открывавшейся в конце бесконечных аллей, протянувшихся между сплошными зелеными стенами из подстриженных на испанский манер деревьев. В этих рукотворных лесных кущах угадывались нескончаемые рощицы с фонтанами и статуями, в которых можно было запросто заблудиться.

По наитию я понял, что мне нужно было пройти через анфиладу комнат, но не сразу вошел туда. Нутром чуял, что стоит подождать. Это был мой последний шанс: собрать воедино части головоломки – волшебной музыки Вольфганга Моцарта, навязчивые видения доктора Николауса Клоссета, музыковеда Гвидо Адлера, рукописи графини Веры Лурье, тайные эзотерические общества, посланцев в сером, мои собственные странные выходки, секретный зал «Х» и все остальное. Я не хотел спешить. По крайней мере, не сейчас…

Согласно преданию, в одном из 80 помещений знаменитого здания на Кольмаркт – владения графа Дейм-Мюллера, доступ в которые имел не всякий, существовал особый кабинет грации, где была выставлена посмертная маска Моцарта. И я убедился, что на самом деле это не голословное утверждение, поскольку я неожиданно оказался в кабинете грации. Так значит, коллекция работ графа Дейм-Мюллера сохранена, но в частных руках. Вопрос – в чьих? – был, разумеется, чисто риторическим…

Я вовремя опомнился, осознав, для чего я тут и какова моя миссия. И отправился искать помещение или, точнее, кабинет – все то, что было тесно увязано с именем Моцарта… Работы графа Дейм-Мюллера оказались вживую ещё прекрасней, нежели я мог себе представить, рассматривая репродукции в альбоме.

Я, будто во сне, переходил из зала в зал, из помещения в помещение, разглядывая миниатюрные головы, бронзовые фигуры, бюсты мифологических героев, чьи-то картины маслом, пастели. Все, что творил скульптор и художник Дейм-Мюллер, было здесь – от крохотной гипсовой миниатюры до копий античных статуй, которые он изготовил, будучи в Неаполи по протекции королевы Каролины. Весь этот творческий симбиоз придавал скульптурам удивительную целостность – словно материя и дух слились воедино и на мгновение застыли между небом и землей. Ни старомодных изысков, ни авангардных эффектов. Со мной произошла своеобразная телепортация: будто я оказался в тех же залах, среди его работ в Вене конца XVIII века, куда он вернулся из-за границы в 1790 году. Теперь я понял воочию, что работы графа Дейм-Мюллера пользовались успехом, и заказов было хоть отбавляй.

Дефилируя по залам, обходя скульптуры, поднимаясь и спускаясь по лестницам, я везде искал Вольфганга Моцарта, но не видел и следа его: ни прекрасных бюстов Моцарта, не слышал его произведений. Не померещилось ли мне все это? А спокойствие, которое снизошло на меня ночью, а уверенность, что я, подобно одной из восхитительных скульптур графа Дейм-Мюллера, впервые в жизни обрёл душевное равновесие и мир с самим собой? Неужели то была только химера, прощальная выходка усталого и помрачённого рассудка?

Я обошёл все залы и помещения этого громадного здания, все, кроме первого. Тут было все: экзотика Индии, Африки, Латинской Америки, Австралии, но не было Вольфганга Амадея Моцарта. Плотно закрыв за собой за собой дверь, я пересек комнату и направился в один из залов. Паркет был с глянцем, навощен и прилипал к ботинкам при каждом моем шаге. И здесь я не нашел того, что искал. И вдруг ноги сами повлекли меня влево по коридору, в райскую с позолотой ярко освещенную комнату. И, едва переступив порог, я оказался лицом к лицу с ним – с Моцартом. На меня смотрели много лиц страшно знакомых – со своих пьедесталов. Это был Вольфганг Моцарт.

Передо мной на столе лежал большой фолиант. Я принялся читать: это была книга, обнимавшая все творчество графа Дейм-Мюллера – с репродукциями картин, рисунков, фоторепродукций фигур, скульптур и лаконичным текстом. Граф Дейм-Мюллер долгие годы был одержим Вольфгангом Моцартом. А вот любопытное объявление из столичной газеты: «Герр Мюллер извещает в „Венской газете“, в 1791, № 66 (в приложении), что у него можно увидеть „пышный мавзолей, устроенный для великого маршала Лаудона. При этом поражает изысканная траурная музыка композиции прославленного господина капельмейстера Моцарта, каковая совершенно подходит для сюжета, ради которого написана“».

Само собой разумеется, что граф Дейм-Мюллер предвидел будущее значение Моцарта и сотрудничал с ним по всем возможным каналам.

Поначалу я принялся читать, но скоро прекратил изучение текстов и стал рассматривать цветные репродукции. В конце книги перечислялись скульптуры графа Дейм-Мюллера с датами создания и указанием местонахождения. В этом списке я насчитал пятнадцать работ, посвящённые Моцарту. Первая была закончена в 1789 году, то есть герр Дейм-Мюллер в своём творчестве обратился к фигуре Моцарта, когда маэстро стал знаменитым. Последняя же работа, напрямую связанная с великим маэстро, была завершена в час и день смерти Вольфганга. Посмертной маской он поставил логическую точку в ряду прижизненных работ композитора.

На задней обложке тоже располагались фотографии работ скульптора. Некоторые из них были уменьшенными копиями снимков, помещенных в книге, другие я видел впервые, но от этого они были не менее прекрасны. Какое чудо, подумал я, что его работы дошли до нашего времени.

С особым тщанием я продолжил осматривать «Моцартовский раздел». И чем дольше я знакомился с экспонатами, тем более всего убеждался, что пребываю в своеобразной привилегированной галерее, включая и кабинет восковых фигур, которые 200 лет назад демонстрировались в Вене…

Ба! Я вздрогнул, натолкнувшись взглядом на легко узнаваемый силуэт мужчины в парике и камзоле. Но здесь было иное восприятие, не сравнимое с неожиданной встречей манекенов-моделей в салонах магазинов, когда пугаешься замены живого человека на его имитацию из пластмассы. Здесь было все иначе… Я обошел вокруг застывшей на миг фигуры великого композитора… Восковой Моцарт не пугал своей безжизненностью, а, наоборот – завораживал всем: от подлинности костюма до ауры, незримо присутствующей и создающей иллюзию… живого человека.

Не веря своим глазам, я даже тряхнул головой: «Неужто – это та самая подлинная скульптура!?».

Это был тот редкий момент истины, когда слова излишни и не надо что-то говорить, объяснять. Ложь Зюсмайра, лукавство Констанции, иезуитское коварство аббата Штадлера, а на этом фоне – правда художника графа Дейма-Мюллера; и такие реалии, как стародавнее прошлое, пресно-обыденное настоящее и технократическое будущее (по-голливудски) – всё теперь казалось мизерабельным, лишилось смысла.

Здесь, в этой комнате, нас было только двое: я и он, Вольфганг Моцарт, которого я прежде даже не стремился узнать, а тем более познать, зато знал теперь лучше, чем самого себя. Передо мной был не тот лубочный отлакированный Моцарт – великий композитор, неузнаваемый под толстым слоем рекламного глянца сувениров и конфет, но возник истинный Вольфганг Амадей, Вольферль, – человек, во всех своих проявлениях, желаниях и мечтах.

Я вспомнил вопрос Веры Лурье:

«Вы захвачены Моцартом?»

Или по-немецки:

«Die Ergriffenheit in Mozart?» – вопрос, который я тогда так и не понял.

Теперь, если бы она была жива, я ответил бы:

«Да, Вера Лурье, я более чем захвачен!».

Герр Дейм-Мюллер, – а я был уверен в этом, – тоже был «захвачен Моцартом», тоже оказался во власти его энергии, этого грозного, внушающего трепет величия. Эту маленькую комнату и ту, что за ней, заполонила небольшая империя под названием Вольфганг Амадей Моцарт: великий маэстро в разных ипостасях – глиняный, гипсовый, из воска, пастельный, акварельный – картины, а центром всего – его посмертная маска. Тут были сотни Моцартов. Вольфганг Амадей, чье лицо явилось мне в зеркале, которое я в страхе разбил вдребезги; Вольфганг Амадей, четко схваченный и понятый графом Дейм-Мюллером; Вольфганг Амадей – новатор, Вольфганг Амадей – мечтатель, Вольфганг Амадей – жертва, Вольфганг Амадей живой и мертвый. Казалось, он посещал эти залы, был здесь.

Кто ещё лучше знал Вольфганга, кроме как скульптор и художник герр Дейм-Мюллер или мои современники: Дитер и Сильвия Кернер, Вольфганг Риттер, Гунтер Карл-Хайнц Дуда и, наконец, поэтесса Вера Лурье?

У входа в следующую комнату стояло солидное кресло. Я присел. Отсюда были видны все «Моцарты» работы неутомимого графа Дейм-Мюллера, начиная с самого первого, изваянного ещё при жизни маэстро – до посмертной маски, снятой в 1791 году – в день и час смерти композитора. Могучий дух Вольфганга всюду излучал свою сияющую ауру. Скульптуры, изваяния, рисунки – все это стало явью, когда герр Дейм-Мюллер уже был в преклонных годах.

Под каждой скульптурой значился год её создания. Разглядывая их в хронологическом порядке, я ясно видел, как божественный огонь все ярче разгорался в душе Дейм-Мюллера и как сильный и отважный скульптор на глазах всех творил волшебство, сам преломляясь в этом божественном огне. Несколько лет трудился он над созданием образов Моцарта. Он перепробовал различный материал: камень, глину, бронзу, мольберт и кисть – и везде было видно, как проецировались зарницы его священного творческого огня. В экспозиции этой залы было всё от великого Вольфганга Моцарта…

Тут стоял и знаменитый «механический орган с часами», который играл по заказу графа Дейм-Мюллера редкостные сочинения – Adagio и Allegro F-dur, которые были закончены Моцартом в декабре 1790 года, и по поводу чего он сообщил в письме от 3 октября Констанции:

«… Я тут же решил заняться Адажио для этого часовщика… так и поступил – но как не по душе мне эта работа, я так несчастен, что никак не могу её закончить, – пишу целый день и бросаю от отчаяния. Если б не такой случай, конечно, я давно бы все бросил – но, уже через силу, все же пытаюсь работу как-то закончить…».

Вольфганг далее сообщает, как тяжело ему дается сочинение траурной музыки, заказанной графом Дейм-Мюллером для исполнения в его кабинете восковых фигур в память недавно почившего фельдмаршала Лаудона. И добавляет:

«Вот если бы это были большие часы, и аппарат звучал бы, как орган, тогда я радовался бы; а так инструмент состоит из одних маленьких дудочек, которые звучат высоко и для меня чересчур по-детски».

Но вот зазвучали первые аккорды – орган заработал по какому-то сигналу – и я обомлел, услышав музыку. Глубочайшие по чувству вступительные такты отражали тогдашнее душевное состояние Моцарта, которое сложно было выразить словами. Воистину его музыка – это молитва без слов…

Я подошёл к небольшой конторке, под стеклом которой лежали чьи-то письма и кусочек картона с небольшой прядью светлых волос, чуть ниже было написано: «Волосы великого композитора Австрии и мира Вольфганга Моцарта». Табличка над письмами гласила: депеши из Брюнна от красивой и умной Марии Магдалены Хофдемель (в девичестве Покорной).

Я повернул голову направо – и онемел от радости: это было то, к чему я так стремился!.. Во своём блеске и великолепии под стеклянным колпаком лежала отлитая в бронзе посмертная маска Вольфганга Амадея Моцарта.

Подошёл ближе, всмотрелся и увидел упокоенное лицо с мягкими, округлыми чертами того человека, на которого снизошла благодать Божья. Это была посмертная маска с лица великого Вольфганга Амадея Моцарта…

Я рассматривал металлическую отливку с посмертной гипсовой заготовки, которую герр Дейм-Мюллер снял с лица и отнес к себе в мастерскую на Плаццум-Шток-им-Айзен. И вот она – её бронзовая копия, сделанная в мастерской известного венского мастера Таддеуса Риболы…

…Я сидел в кресле, с рукописью на коленях и среди бесчисленных изображений композитора, среди ликов человека, которого давным-давно нет на свете, но которого – странное дело! – я знал лучше, чем кого бы то ни было из живых.

Наконец, я утомился чтением и разглядыванием страниц фолианта. Встал из-за стола. Но прежде чем уйти, мне захотелось прикоснуться к посмертной маске Вольфганга. Я подошел к ней. Огромная бронзовая отливка; пряди волос отброшены с высокого лба; закрытые глаза, чуть полуоткрытый рот, полноватые губы, крупный нос. Просветленное выражение лица, эта воплотившаяся в образе музыка, юность облика и, самое главное, следы острой почечной недостаточности, сопровождаемой сильным отеком лица, – вот абсолютные доказательства подлинности Моцартовой маски. Впечатление усиливает отчётливо видимая и значительная выпуклость лица, особенно в области носа и щек, а также век. Но Моцарт-то умер от острой токсикозной почечной недостаточности, то есть смерть сопровождалась сильными движениями мышц лица, что подтверждают и источники того времени.

Я потрогал руками посмертную маску: металл был шершавым и холодным. Потом обошел экспонат с другой стороны и в последний раз остановился перед ним. Мне хотелось ещё раз взглянуть в это спокойное лицо. Долго-долго смотрел, и вдруг маска стала оживать, заговорила со мной. Не помню, сколько прошло времени, пока я находился в бреду… Я очнулся и прошагал несколько метров по кунсткамере Дейма-Мюллера, остановился, ища выход.

Наконец, я выбрался из Моцартовой комнаты-музея в прихожую с памятным свёртком под мышкой и с письмами в руке. Меня встретил любезный молодой человек. Он проводил меня во двор и жестом руки предложил прогуляться по воздуху, посмотреть окрестности замка.

Я кивнул и не пожалел об этом. Можно было диву даваться искусственным руинам, называвшимися «развалинами Карфагена», на ощупь я пробрался по лабиринту и полюбовался набором каменных нагромождений, вызвавших некое представление о Древнем Египте, отзвуки которого пропитана музыка в Волшебной флейте. Я то и дело задерживался в искусственных пещерах между пугающими фантастическими нагромождениями скал, с интересом рассматривал сверкающие камни, атлантов с ониксовыми и малахитовыми глазами, таинственные источники с невидимыми шумными водопадами, гул которых был слышен за каменной стеной, испещренной фрагментами каменного угля, конкрециями кальцита, ляписа и агата.

Гроты всегда обладали для Моцарта каким-то особым очарованием. Ребёнком он восхищался гротами Шёнбрунна, позднее опишет до того ошеломившие его гроты парка графа Кобенцля, что, став масоном – «вольным каменщиком», он задумал в свою очередь основать собственное (eigene) тайное общество, а назвать собрался «Die Grotte» («Грот»). Насколько при этом привлекали его (Моцарта) творческую фантазию таинственные церемонии ордена, сейчас уже невозможно установить; важным, однако, представляется то, что он подготовил устав «Грота».

27 ноября 1799 года и 21 июля 1800 года Констанция сообщала лейпцигскому издательству об этом проекте своего мужа, касавшемуся учреждения этого общества, указав на то, что его доверенным лицом в этом деле был аббат Штадлер, который будто бы при тогдашних неблагоприятных для масонства обстоятельствах опасался за своё сообщничество. Максимилиан Штадлер относился к числу членов ордена, не внушающих доверия.

В письме от 21 июля 1800 года Констанция писала: «Настоящим я одалживаю Вам для использования в биографии (Моцарта) некоего сочинения, по большей части в рукописи, моего мужа об ордене или обществе, называемом Grotta, которое он хотел организовать. Я не могу дать других разъяснений. Здешний придворный кларнетист Штадлер старший (Антон Пауль), написавший остальное, мог бы сделать сие, но он опасается признать, что знает об этом, ибо ордена и тайные общества так сильно ненавистны. Да и события „Волшебной флейты“ развертываются в мрачных, похожих на пещеры приделах египетского храма, в котором властвует Зарастро…»

Но вот экскурсия, похожая на некий тайный ритуал, закончилась. На меня надели повязку, посадили в машину и отвезли обратно в Вену, высадив возле собора св. Стефана, где в капелле Распятия отпевали Моцарта…

Солнце стояло высоко, на бледно-голубом небе не было ни облачка. Я не знал, конечно, о чем говорится в письмах, но у меня не было ни малейших сомнений в том, что они приведут меня к Марии Магдалене Хофдемель. Она – последнее связующее звено, ключ к решению головоломки.

Я уже знал, кто такие вольные каменщики – масоны, иллюминаты. Может быть, они, как и их современные двойники, которые ведут себя словно прыщавые подростки, мастурбирующие в укромных местечках, просто корыстные особы с манией величия, запутавшиеся в паутине собственных интриг. Но вдруг, как говорит литератор из американского Квинса Григорий Климов, они, сами того не зная, продали душу неким зловещим силам, которые питаются их кровью, а взамен наделяют их властью, позволяющей эксплуатировать человеческую жизнь и разворовывать ресурсы планеты. Может, письма расскажут мне правду? Или я так и не узнаю, чему верить?

После встречи с Верой Лурье я понял: неважно, во что ты веришь. Всякая вера есть лишь попытка объяснить жизнь. А объяснить её – все равно, что объяснить, почему, слушая струнные квартеты Вольфганга, смеешься и плачешь одновременно.

Моцарт вошёл в мою жизнь в день знакомства с графиней и баронессой Верой Лурье. Со всей своей божественной силой, своим незримым присутствием. Эта же неизбывная сила и мощь, но в иных формах и пропорциях, есть в каждом из нас. Моцарт, точно небожитель или, скорее, посланец из другого мира, устилал свой путь терниями и писал восхитительную неземную музыку. В музыке Моцарта – животворное пламя его гениального духа. Эта империя души Моцарта будет трудиться как вечный двигатель, перпетуум-мобиле, рождая гениальную музыку, сжигая дотла все суетное и иллюзорное. И в этом не будет никакой пощады серости и высокомерному снобизму. Останется только акт рождения музыки – мучительный и восхитительный процесс, который имеет на выходе однозначный ответ: вот гениальное, а вот – бездарность, и пошлость, рядящаяся в чужие перья.

Давным-давно, глядя поверх крутобоких полей и рощиц СреднеРусской возвышенности, накрытой сине-пресным небесным шатром, я твердо решил, что моя жизнь должна быть посвящена борьбе за истину, честь и свободу.

Уже скоро я перестал верить рекламным объявлениям политиков, зазывно оравших с импровизированных трибун Белого дома в 1991 году: «Свобода, свобода!» Что это за свобода, и от кого? Теперь, благодаря Вольфгангу Моцарту, доктору Клоссету, Гвидо Адлеру, Борису Асафьеву, Игорю Бэлзе, Вере Лурье, Дитеру Кернеру, Гунтеру Дуде и моим размышлениям обо всём, я твердо уразумел, что их свобода – выдумка политиков, свобода для дураков или пациентов из «психушки». Истинную свободу обретешь только в себе самом, осознав, кто ты на самом деле. Об этом мечтали многие гуманисты прошлого. Ибо им самим доставало смелости идти на баррикады, бороться с тиранией, не принимать всерьез иллюзию свободы. Пламя, зажженное музыкой Моцарта, пылает и по сей день ярким волшебным огнём истинной красоты и свободы. Нам только нужно иметь мужество поддерживать его и передавать дальше.

Теперь я твёрдо знал, как поступлю. Передо мной стояли простые, до боли прозаические задачи: прибрать пыльную и захламлённую квартиру в Москве, вернуть книги из библиотек. Встретиться с Соней Шерманн, продолжить с ней роман, жениться, наконец, завести детей. А почему бы и нет? У меня в сердце оставалась страна под гордым именем Россия, в которой мне предстояло жить, чтобы жить. Честно говоря, я не ведал, что ждет меня в будущем, и не хотел ничего об этом знать. Всему своё время.

А теперь пора домой. Впереди меня ждала самая загадочная и последняя рукопись, которую мне передали в Вене. Это было моим ближайшим делом, которое венчалось словом которое любят громоздить в финале фильма все киношники: конец.

Всё получилось иначе, о любимом слове синематографистов пришлось просто забыть.

XXVI. Рудольф Смирнов идёт ва-банк

«Он положил мне руку на плечо и произнес слова, которые я до сих пор помню: „Ким, ваша миссия закончена. В нашей службе существует правило: как только тобой начинает интересоваться контрразведка – это начало конца“.»

Ким Филби, «Моя тайная война»

На другой день я вернулся в Берлин. И решил разобраться с Линдой Шварцер и поставить в своей командировке своеобразную логическую точку. А уж потом окончательно и бесповоротно нырнуть в апартаменты Сони Шерманн… поскольку мой час уже пробил. Мог ли я догадываться о том, какие жуткие испытания ждут меня впереди?

Больше всего меня удивило то, что фрау Шварцер будто ждала моего звонка и тотчас предложила:

– Где нам лучше встретиться?

– Может, в Берлине? – сказал я. – У меня там дела.

– Не понимаю, что может быть интересного в городе? Предлагаю за городом, – стала торговаться она. – Кстати, у меня коттедж в окрестностях Берлина – такой чудесный кусочек бранденбургской земли…

Поскольку я тактично промолчал, она решила все за меня:

– Вас заберет мой шофер, поскольку найти мой особняк – довольно трудная задача. Обратно он доставит вас куда нужно.

– Что ж, идет, – смиренно отозвался я.

Мы договорились на среду, во второй половине дня.

Водитель подрулил ко мне на «опеле» у Бранденбургских ворот. Я уселся позади, и мы поехали. Машина долго мчалась по проспектам столицы; мы выезжали на окраины, затем вновь неслись мимо фешенебельных районов. Складывалось впечатление, что водитель намеренно запутывал маршрут.

Стоял ноябрь, смеркалось быстро, уже включилась иллюминация.

Мы добрались до места при свете фар и ослепительно-холодной луны, воспарившей над горизонтом. Машина затормозила у глухих ворот, которые бесшумно раздвинулись, и мы въехали на обширную лужайку, покрытую зеленой травой. Перед громадиной-домом стоял старый ветвистый дуб – знаковый германский символ.

Фрау Линда Шварцер встретила меня без лишних разговоров, заперла входную дверь и пошла впереди. Мне оставалось только молча следовать за ней, пока мы не оказались в просторном кабинете с камином, в котором, потрескивая, горели дрова.

Она выглядела достаточно гламурно: высокая фигуристая шатенка с зачесанными назад волосами. Ни дать ни взять легендарная Изольда, которую спас Тристан, роль которого мне выпало сыграть. Напротив камина стояла пара кресел, обтянутых светло-коричневой кожей. Такие удобные и манящие.

Музыкальный центр «Филипс» гордо стоял посреди гостиной. Обе колонки были направлены в нашу сторону. За ним была полка с компакт-дисками. На ней лежали пустые пластмассовые боксы для лазерных дисков. В стене был распахнут бар с подсветкой – там красовалась батарея бутылок.

Фрау Шварцер включила бра. Потом указала на низкий коктейльный столик с колесиками, сервированный на две персоны. Я повернулся, и мы впервые за этот вечер посмотрели друг на друга. Я поджал губы и непроизвольно поцокал языком.

– Вот это рандеву. Королевский вариант.

Я повнимательней разглядел ее. Ей удалось соорудить красивую прическу, зачесав назад волосы и уложив их в пучок. Волосы поблескивали лаком – должно быть, женщина всерьез колдовала над своим неповторимым обликом.

Когда видишь привлекательную женщину, изящно «экипированную», то дух захватывает не на шутку и надолго, как у безусого юнца, вдруг оказавшегося тет-а-тет с восходящей звездой шоу-подмостков или с топ-моделью от известного кутюрье. Фрау Шварцер, одевшись подобным образом, намеренно старалась быть соблазнительной, разыгрывая некий пока неясный для меня спектакль. Я даже почувствовал определенное облегчение. Ведь насколько я знал, меня мог встретить выстрел из снайперской винтовки, отравленный дротик в шею или наряд криминальной полиции.

– Вы учтивы, как гиппопотам из зоопарка, – сыронизировала она. – Кстати говоря, вы и сами смотритесь на пять с плюсом.

– Для меня остается загадкой: вторая встреча с гламурной женщиной – это не просто везение, фортуна! Да еще в Берлине, который не чета заштатному Бонну…

– Мир тесен. Вот за это давайте выпьем, – предложила она, улыбаясь. – Тем более что я полностью с вами согласна. Что вам налить?

Я проводил ее взглядом, когда она подошла к столику и склонилась над столешницей. Какой утонченный вкус у фрау – ничего не просвечивает; в общем, настоящая леди из высшего общества, принимающая в своем доме гостя. И я – точнее Гансвурст Фрайер – никак не мог избавиться от приятного ощущения, что все это сделано ради меня. Прокашлившись, я проговорил как можно жестче:

– Мне, фрау, «Хеннесси», двойную порцию.

– Неужели сразу двойной?

Она пыталась изобразить интерес, но улыбка выходила натянутой, неискренней.

Приблизившись ко мне, она спросила:

– Откуда вы родом, Гансвурст… Ганс? Определить по выговору не могу – вы какой-то разный. Герр Ганс?

– Угу, – буркнул я. – Ганс. А родом я из детства.

– А вы можете называть меня фрау Шварцер.

– Хорошо, фрау Шварцер.

На лице застыла маска вежливости. Ей было глубоко наплевать, что я, то есть Ганс, видел или чего не видел в своем детстве, а сама мысль о том, что нужно проявить интерес к кошмарному детству омерзительного создания, то есть меня, должна была привести ее в неистовство. Но она спохватилась, подала мне напиток и снова улыбнулась, уже естественнее.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласила она и тихо рассмеялась. – Видите? Я опять сказала «пожалуйста».

Она грациозно утонула в кресле и нежно похлопала по его спинке.

– Пожалуйста, садитесь рядом. Меня раздражает, когда вы так надо мной возвышаетесь. Вы, наверное, из Баварии? Вы так четко произносите слова и фразы, как будто вам пришлось в детстве править немецкий? У вас, герр Фрайер, почти что hochdeutsch…

Пора было уже поставить ее на место. Нельзя допустить, чтобы Гансвурст казался в ее глазах полным болваном. Я вперил в нее тяжелый взгляд и гнусно ухмыльнулся.

– Хватит комедию ломать. Достаточно, если вы просто будете вежливой. А соблазнять меня не надо. Если до этого дойдет, я и сам этим займусь.

Она стрельнула на меня глазами. В них промелькнула ненависть, но только на мгновение. В следующий миг она засмеялась.

– Прекрасно, Ганс. Я это заслужила. Я недооценила вас. Я проверяла свой женский инструментарий, если вам понятно, о чем я говорю.

– Понятно, – отмахнулся я и сел в кресло рядом. – И давайте оставим в покое мое детство.

Линда широко раскрыла глаза.

– Я о другом, – заговорил я сладострастно. – Вы такая загадочная, что хочется вас прочитать. Ваше платье – под ним легко угадывается фигура женщины с глянцевой обложки журнала…

– М-м-м… спасибо.

– Позже мы вернемся к этому вопросу. Сейчас, думаю, у нас найдется еще одна тема для разговора помимо моего произношения и нелегкого детства, но вы не отчаивайтесь.

Тут уж она не выдержала. Сорвалась с места, в два прыжка подскочила к камину и резко повернулась ко мне, держа мощное помповое ружье. Внушительный ствол смотрел мне в грудь. Грозное оружие по-своему красиво и грациозно смотрится в изящных женских руках.

– Гнусное животное! Как ты смеешь так со мной разговаривать, дерьмо собачье!..

Я нагло и ухмыльнулся наиподлейшей из ухмылок Гансвурста.

– Ну вот, – подытожил я наш обмен «любезностями», – теперь мы оба знаем, что вы все та же заносчивая стерва, а я все то же мерзкое отродье. Следовательно, всякое сходство славной пары, ведущей милую беседу за бокалом «Хеннесси» – досадная случайность, как принято говорить у легавых. – Я забросил ноги на кресло, возложив поудобнее на плюшевые выпуклости свое тело.

Испустив блаженный выдох, я мирно пробурчал:

– Вот, совсем другое дело. А то денек что-то слишком утомительный выдался. И уберите гаубицу, душечка. Я предвидел, что вы держите под рукой заряженную пушку. Либо пушка, либо шутцполицаи – должны же вы как-то защититься от такого гнусного животного, как Гансвурст.

– Прочь свои грязные ноги с моего кресла! – рявкнула она, поднимая дуло ружья на уровень моей головы.

Я зевнул.

– Хватит орать, фрау! Вы уже доказали, что вас на понт не возьмешь. Как и меня. Давайте исходить из этого.

Я пригубил свой «Хеннесси», стараясь не смотреть ни на нее, ни на помповое ружье, наведенное на меня, что было очень даже непросто. С такого расстояния заряд снес бы мне голову.

Я испытал немалое облегчение, когда она криво усмехнулась и поставила ружье на место. Зашуршала ткань ее платья, я повернул голову и увидел, что фрау Шварцер стоит у окна и смотрит наружу, в сад. Я встал с кресла.

Она вернулась к музыкальному центру, остановилась и взглянула на меня с интересом. Она была в чем-то определенно уверена. Потом решительно передернула плечами и склонилась над аппаратом. Нашла нужный компакт-диск, включила воспроизведение и раздались первые такты вступления, которые превратились в мощные аккорды «Песни немцев» (а вернее, гимн Третьего Рейха «Германия превыше всего») композитора Гоффманна фон Фаллерслебена.

Deutschland, Deutschland über alles,

Vber alles in der Welt,

Wenn es stets zu Schutz und Trutze

Brüderlichzusammenhalt.

Я никогда особенно не увлекался музыкальными центрами, плеерами, кассетами, компакт-дисками и прочей аппаратурой для воспроизведения музыки. Сейчас же, видимо, из-за громкости или из-за того, что мелодия рождала у меня сильные ассоциации, эффект оказался чуть ли не гипнотическим.

У меня в ушах снова зазвучал мерный топот сапог по мостовой, и я воочию представил стройные ряды марширующих по брусчатке немецких солдат вермахта.

Фрау Шварцер стояла у «Филипса», не отрывая от меня взгляда. Она была очень привлекательной женщиной, и создавалось стойкое впечатление, что она приготовилась в тот вечер к романтическому времяпровождению. Чуть приоткрыв губы, она с сияющими глазами слушала гимн, который некогда потряс мир, а в ее лице угадывались страсти иного рода.

Она сделала свой ход. Теперь настала моя очередь. Я смотрел на нее, дожидаясь, пока закончится проигрыш какой-то замысловато оркестрованной интерлюдии и зазвучит основной мотив.

– Deutsche Frauen, deutsche Treue, deutscher Wein und deutscher Sang sollen in der Welt behalten ihren alten schonen Klang, uns zu edler Tat begeistern unser ganzes Leben lang[72], – продекламировал я, стараясь проговаривать слова в такт музыке.

Линда не сводила с меня глаз. Тут вступили трубы и барабаны. Она ждала. Снова зазвучала тема – ясная и торжественная. По крайней мере, много десятилетий назад эта мелодия была вызовом всему миру, правда, и сейчас она заставляла напрячься до предела каждый мой мускул, каждую клетку головного мозга.

Линда Шварцер пропустила несколько тактов и стала тихо подпевать; ее неплохое меццо-сопрано соединилось с мелодией и финальными строчками (это были слова уже из нынешнего гимна ФРГ):

Einigkeit und Recht und Freiheit

Für das deutsche Vaterland!

Danach lasst uns alle streben

Brüderlich mit Herz und Hand!

Einigkeit und Recht und Freiheit

Sind des Glückes Unterpfand;

Blüh im Glanze dieses Glückes,

Blühe, deutsches Vaterland[73].

«Песнь немцев» резко оборвалась. Линда протянула руку и не гладя выключила проигрыватель. Ее огромные голубые глаза изучающе смотрели на меня.

Затем она проговорила, будто древняя сказительница:

– Много времени прошло с той великой поры, дорогой мой Ганс. Очень много. Но может быть, это время вернется?

– Трудно сказать, фрау Линда, – промурлыкал я. – Честно говоря, это было не совсем то, чего я ожидал.

Услышав эту музыку и прочувствовав поведение фрау Линды, я решил, что музыка была своего рода угрозой, а возможно, предупреждением о неминуемом возмездии. Но почему, для чего надо было меня впутывать в приснопамятные дела Третьего Рейха, крутить музыку его оккультных сфер, поднимать эту запретную для Германии тему? Если дело касалось амурной линии, примитивного адюльтера, тогда было бы понятно. К примеру, если для меня стали бы крутить «Лили Марлен» или «Эрику». Там хоть был некий романтический флер. Мне и в голову не приходило, что Линда Шварцер окажется стойкой обожательницей Адольфа Гитлера и его Третьего Рейха. Что подтверждал постулат: жизнь прекрасна, удивительна и полна неожиданностей.

Я подошел к стеллажу с компакт-дисками, повертел в руках один-другой «лазерник» – обычная подборка записей музыки, но под одним названием «ретро» или очень специфическое «ретро».

Неожиданно из-за спины до моего слуха донесся ее голос:

– Хватит играть в виртуальные игры, герр Ганс. Что вам нужно?

Я обернулся. Хороший вопрос. Хотел бы я сам дать на него убедительный ответ. Но, не имея ничего под рукой и за душой и точно не зная, чего от меня еще ждут, я стал изворачиваться.

– Вы же сами жаждали этой встречи со мной, фрау Шварцер, – сказал я и щелкнул пальцами по диску.

– Кто вы на самом деле и что вас в интересует?

– А вы? Ведь наше правительство запрещает слушать гимн Третьего Рейха или военные марши реакционного содержания.

– Кто-то пожаловался вам? Может, Герд Бастиан с Петрой Келли?

– А при чем тут эта несчастная политическая пара? – парировал я, гадая, сколько еще смогу разыгрывать простака Гансвурста.

– Не знаю, не знаю, но в любом случае вы, должно быть, очень влиятельный человек, герр Фрайер.

Потарабанив пальцами по близлежащему компакт-диску, я напомнил о законе:

– Более того, узнай кто-нибудь из полиции от ваших соседей, что вы слушаете эти песни, у вас возникли бы довольно крупные неприятности.

Я все еще не выбился из колеи. Правда, и она, похоже, ожидала от меня именно такого поведения. У нее быстро нашелся ответ:

– Вы мне напоминаете этих пресловутых американцев! Они опасливо клянут нацизм, фашизм и экстремизм, но ведь ни один из тысячи янки не отличит «Эрику» от «Хорста Весселя». Хотя, может быть, некоторые из них и занимаются коллекционированием холодного оружия вкупе с высшими наградами Третьего рейха: «Железный крест», «Орден заслуг Германского Орла», «Испанский крест», «Германский крест», «Крест военных заслуг». Я даже встречала запонки от Гиммлера (с эмблемой СС) у одного известного коллекционера. Кстати, запонки дарились Гиммлером как знак особого расположения.

– О, это была знаковая награда! – поддержал я тему. – Обладатель запонок обычно входил в «круг друзей Генриха Гиммлера». Этот круг включал промышленников и аристократов, оказывавших значительную финансовую помощь рейхсфюреру СС в его культурной и социальной работе. На запонках гравировалась дата дарения – обычно день рождения получателя подарка. Что возьмешь с коллекционера – это ведь как неизлечимая болезнь, патология.

– Я не о том. Те же американцы не почешутся, чтобы получше узнать своего врага. Они слишком трусливы и решаются на что-либо кардинальное только с оглядкой: как бы их союзники или друзья не подумали, что они ведут подрывную деятельность! Они громко рассуждают о коммунизме или нацизме, но многие ли из них способны отличить гимн Третьего рейха от «Марсельезы»?

Я отчаянно блефовал.

– Воспоминания! – ворчливо заметил я. – Да вас не было еще в помине, когда фюрер ввел свои войска в Польшу. Ваши родители впервые поцеловались, когда в Израиле… – я заставил свой голос дрогнуть, – … казнили в 60-х годах Адольфа Эйхмана, сподвижника фюрера, а следы начальника Гестапо Генриха Мюллера затерялись в Латинской Америке, где его видели в 1982 году… Вы еще были девочкой с косичками. Какие у вас могут быть воспоминания, фройляйн?

– Я была уже достаточно взрослой, когда мне поведали, кто есть кто и что есть что, а самое главное – научили ценить сладость побед и горечь поражений, – возразила она. – Я все прекрасно знаю и помню. Традиции, заложенные Господом Богом, не умирают, Ганс. Новое поколение уже готово к продолжению нашего дела. Самое главное то, что наконец-то Германия едина. И хотя немцы уже не те, они развращены комфортом и сытостью, а из нашей страны делают фарсовое подобие США – этого плавильного котла наций. Но… но свою слабость мы трансформируем в козырного туза. Мы разыграем интернациональную карту, как это удалось русским в СССР: в Германии турки займут место тибетцев из Шамбалы, а «осси», которым коммунистическая пропаганда основательно набила оскомину, – теперь более нацисты, чем «весси».

– Более того, – вступил я в игру. – Может быть завоеван и другой континент. Та же Латинская Америка, которая буквально заражена ненавистью к северному соседу. Двести лет гринго давили латинос, как москитов. И пусть это у них называется социализмом, но ничего общего с коммунизмом это не имеет. Так же, как в свое время начинался национал-социализм, ставший религией истинных арийцев… В общем, дело экс-офицеров СС из организации «ОДЕССА»[74] живет и процветает до сих пор. Одним из отцов-основателей ее был легендарный Отто Скорцени.

В комнате установилась тишина.

– И все-таки это большой риск, Линда, – высокопарно сказал я и влюбленными глазами уставился на нее…

Я решил, что могу немного раскрыться, и выдал ей классически-простую легенду: дескать, я, как внук барона Вальтера фон Вальдштайна и штурмбанфюрера вермахта, в Южной Америке примкнул к группе таких же молодых людей – потомков бывших офицеров Третьего рейха, которые озабочены дальнейшим развитием в Германии организации или «движения правоконсервативного толка»…

И я поведал суть операции «Кобра», руководимой лично Сансанычем, бегло говорившим по-немецки. Он сыграл здесь одну из своих любимых ролей: когда из умного сотрудника КГБ превратился в офицера вермахта, только что вернувшегося в Германию из своей южноамериканской ссылки и завербовал перспективного молодого человека (сотрудника БНД) из хорошей семьи, получившего строгое воспитание.

… Это «движение» уже засветилось ранее в Австрии и ФРГ в лице одного из представителей Uberlebenstager (лиц-носителей прежних идей, переживших трагедию поражения Великой Германии). Ну, а я, Ганс Фрайер, в своем роде посланец неонацистов из Латинской Америки. Поэтому мне, как представителю хранителей традиций Великой Германии, была бы очень полезна встреча с единомышленниками в родном отечестве, а вместе с этим – информация о настроениях немцев как на Западе, так и на Востоке ФРГ, политическая конъюнктура и не помешали бы данные из центров БНД или БФФ.

Затем я поинтересовался:

– А вы помните текст присяги, которую все «мы» давали фюреру.

Она утвердительно кивнула.

Тогда я просто предложил повторить ее текст:

– Vor allmachtige Herren des Gottes! Ich schwore!

Ein richtiger und mutiger Soldat Fuehrer desdeutschen Volkes – Adolf Hitler zu sein![75] – Мы дуэтом проговорили «священные» слова.

В заключение я посоветовал Линде Шварцер:

– Мне кажется, вам лучше не светиться с этими записями дорогих сердцу музыкальных шедевров Третьего рейха.

Трудно было понять, было ли это Folltreffer[76] или же я сделал Fehlschuss[77]. Ведя свою игру, я превратился в своеобразный локатор, улавливающий нужные мне сигналы: были ли это внешние проявления – ее походка, жестикуляция, мимика и даже взгляд или тембр голоса Линды, – все оставалось важным, поскольку ставка была выше, чем жизнь.

– Предостережение принято, – ровно проговорила она и, шагнув ко мне, взяла у меня несколько компакт-дисков и поставила их на полку. – И вовсе не потому, что вы меня напугали. Музыкальная сессия сыграла свою роль.

– Какую же?

– Наладить контакт, – хитро сощурившись, произнесла она и уточнила: – Наладить контакт с влиятельным человеком. Может быть, это вы и есть – тот главный человек.

– Может быть. У меня имеются верительные грамоты, скажем так, из авторитетных кругов Венесуэлы, Мексики и Аргентины – не суть важно. Подписанные влиятельными политиками и бизнесменами… – Я мгновенно извлек из глубины памяти все, что когда-либо знал о революционных, повстанческих и, конечно же, неофашистских движениях в странах Латинской Америки.

– Итак, это предложение к сотрудничеству? – задумчиво сказала фрау Линда. – А почему я должна верить вам?

Я сделал нетерпеливый жест, прервав ее на полуслове.

Но она перебила меня тут же:

– У меня тоже имеются документы – своеобразная верительная грамота.

– Какая верительная грамота? И от кого?

– От человека, которого уже нет в живых. – Она профессионально осмотрелась, давая понять, что нас могут подслушивать, и перешла на разговор вполголоса: – Человека, который интересовал одновременно вас и меня.

Я сделал вид, что меня это заинтриговало, и некоторое время испытующе смотрел на нее. Наконец решил рискнуть и строго потребовал:

– А ну-ка, назовите настоящее имя этого Анонима.

– Какой смысл называть имена, когда вы знаете, возле какого особняка мы с вами впервые встретились, и помните тот известный инцидент с полицией и вашим, извините, кратковременным арестом.

Ваши рекомендательные письма меня не интересуют. Разумеется, я не сомневаюсь в их надежности: все, что надо, у вас имеется, иначе бы вы не стали уверять меня в существовании этих верительных грамот. Проверить их подлинность я просто не смогу, поскольку вы предоставите мне нужные номера телефонов и людей, которые будут контактировать со мной. А почему вы не продемонстрировали свои бумаги тогда, в предместье Бонна, и устроили для меня спектакль с опознанием?

– Меня строго предупредили, что дело на грани провала. Как это было в прошлый приезд в Бонн связника под видом мюнхенского адвоката Эрики. За ним тут же установили слежку. И ему пришлось срочно ретироваться.

– По моим сведениям, его взяли в Мюнхене и он якобы покончил с собой, – сымпровизировал я и, оказалось, что попал в точку.

С широко открытыми глазами Линда выпалила:

– Откуда вам это известно, герр Ганс?

– Я же профессионал, – поскромничал я.

– Я иду буквально по гробам. Мое появление рядом с особняком чуть не стоило мне жизни.

– Так и я о том же! Вместо конструктивного диалога вы совершаете странные поступки: пытались сдать меня криминальной полиции – и это в то время, когда в известном особняке лежали убитые из оружия для дураков – американского «дерринджера» – две известные в Германии фигуры. Вы в своем особняке под Берлином демонстративно наслаждаетесь произведениями Третьего Рейха при открытых окнах!

– Вы сами виноваты. Ваше поведение под Бонном, в Танненбуше, более чем странное. Я так до конца и не знаю вашей истинной роли в судьбе этой политической пары.

– Прокуратура разбирается, и я, думаю, скоро ее выводы будут известны общественности. – И, презрительно взглянув на Шварцер, я сделал выпад: – Ваши местные неурядицы, фрау Линда, меня не касаются. Я имею особое задание. И я проделал столь долгий путь, чтобы выполнить его и поставить в судьбоносном диалоге логическую точку. Предполагалось, что здесь мне окажут содействие. И я намеревался добиться этого делового партнерства тем или иным способом.

И она оценила мое поведение!

– Своим, извините, неадекватным поведением вы могли бы, герр Ганс, добиться чего-то совсем иного, например смертельного удара в висок, выстрела или просто удавку нунчаками.

На это я и бровью не повел.

Она же полюбопытствовала с чувством превосходства человека, переигравшего соперника по всем статьям:

– Так в чем же цель вашего столь долгого и трудного вояжа?

– Об этом я могу сказать только одному человеку, – ответил я. – Человеку, с которым я должен был встретиться в одном из городов Германии.

– Его имя?

– Не могу назвать. До поры – это тайна.

– Тайна в нашем деле – это закон.

Я заметил, что Линда слегка успокоилась.

– Ну, теперь вы видите: я не самозванка, – весело проговорила она. – Мне многое известно.

– Даже слишком, – резко вставил я.

– Таких, как мы с вами, повсюду подстерегают опасности, – проворковала она и, сделав шаг вперед, положила ладони мне на плечи и сладко улыбнулась. – А если честно, вы можете причинить мне боль, герр Гансвурст? Вы можете ударить меня? Или – убить?

«Молодец фрау Линда, хорошо работает, профессионально», – подумал я, а вслух сказал:

– Да что вы! Я так пленен тайной ваших глаз и магнетизмом вашего облика – просто нет слов, а только восклицательные знаки.

– Вы не знаете, для чего я вам про все это говорю?

– Нет, – сказал я и, замкнув руки на ее спине, притянул ее к себе. – Я слушаю.

– Полегче, Ганс, – пробормотала она. – Мне уже кажется, что весь ваш ум, как у хоккеиста, сконцентрирован на конце клюшки.

– Со мной вам нечего опасаться, – ухмыльнулся я.

Она от души рассмеялась:

– У вас короткая память. А полицейские запросы из Бонна по поводу вашего мафиозного образа жизни во Франкфурте-на-Майне?

– Это совсем другое дело, – отмахнулся я.

– Вы ужасный человек.

– Да, – скромно согласился я.

– А как вы догадались, что я не вызову полицию?

– В нашей профессии нужно уметь рисковать. Я решил, что вам выгоднее пойти на сделку.

– А что бы вы сделали, если б нарвались здесь на засаду?

– Я заранее приготовил правдивый рассказ.

– Я так и поняла. У вас есть что-то от этих мерзких и рациональных янки. У них повсюду только бизнес, только выгода, а расписано все до детали, нюанса. Для полета души, для нравственных порывов просто нет места…

– Возможно. Но на большинство вопросов кримполицаев ответы я заготовил. Пусть не идеальные, но вполне приемлемые. Потом, у меня есть люди, которые наймут для меня лучших адвокатов. Полиции пришлось бы выбрать, кому верить – мне или вам. А потом… потомя бы опять позвонил вам.

– Вы страшная личность, – сказала она. – Пожалуйста, оставьте в покое мои застежки. Я не выношу этого рукоблудия. – Она отстранила мою руку от спины и опустила ее ниже, на свои бедра. – Вот, побалуйтесь пока здесь, скверное создание.

Лишь тонкое белье отделяло мои ладони от жаркого тела Линды Шварцер. Ощущение довольно тревожащее, даже для человека, посвятившего свою судьбу защите национальных интересов страны.

Я прокашлялся и сказал с хрипотцой:

– Вопрос: почему это фрау из высшего общества и пуританских нравов приглашает коварного уголовника Гансвурста в свою лесную усадьбу под Берлином и позволяет ему баловаться своими прелестями, вместо того чтобы просто сдать в криминальную полицию?

Я почувствовал, как она напряглась.

– Не хамите женщине, – ответила она и тут же рассмеялась. – Вы мне нравитесь, Гансвурст. Вы такой самодостаточный, прямой, дитя природы. И вы не строите из себя кого-то другого.

– Гансвурст – всеобщий любимец, согласно народному фольклору, – ухмыльнулся я. – Но на мой вопрос вы не ответили.

– Вы знаете ответ.

– Вы хотите услышать, кто меня нанял, – произнес я. – И вы были уверены, что полиция из меня этого не вытянула бы. Вы умница. Но, как я вам уже говорил, у Гансвурста тоже есть свои принципы.

– До сих пор? – прошептала она, теснее прижимаясь ко мне.

– Не стоит, – ухмыльнулся я. – Все женщины повторяют эту ошибку. Я никогда не мешаю секс с делом.

Ответила она не сразу. Потом снова засмеялась.

– Вот это философия настоящего мужчины! Гансвурст, вы просто чудо!.. Но ведь вас могла нанять фрау Лотта, жена генерала Бастиана? Не так ли?…

Я вздрогнул, но промолчал.

– … Не отпирайтесь, – мягко продолжила она, – я и сама про это знаю. Эрика Шнайдер мне многое рассказала.

– Эрика? Какая она все-таки болтушка! – невольно выпалил я. – Хотя что возьмешь с этого ребенка!..

Она легонько похлопала меня по плечу, а затем отвела мои руки от бедер, в которые я вцепился как истый самец.

– Довольно с вас секс-разминки, – сказала она, отходя. – Где мой коньяк?

– Там, где вы его оставили, – ответил я.

Я подошел к ней, и она протянула мне двойную порцию коньяку. Я небрежно взял его.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил я.

Шварцер улыбнулась.

– Ладно, блюдите свои дурацкие принципы. Я и без вас знаю, кто эта Эрика, и уже в Бонне догадалась, что и вы работали на фрау Лотту Бастиан.

– Дополнительная крыша не помешает, потом – деньги.

Она помотала головой.

– Нет, тут еще какая-то интрига, мне до конца неизвестная.

– География и история – это, конечно, интересно, – сказал я, – но я предпочитаю Эрос в самом естественном облике.

Я надеялся, что мой голос не выдаст охватившего меня волнения; я также мечтал, чтобы мои последние слова не разубедили ее продолжить рассказ. Впрочем, я был почти уверен, что этого не случится. Шварцер хотела рассказать все это мне, – Гансвурсту. Вот только почему?

Она продолжила диалог, даже глазом не моргнув:

– Пора задать несколько вопросов по поводу недавней жуткой гибели политической пары. Хотя кто его знает…

Я спросил:

– Все это страшно интересно, но какое отношение это имеет ко мне?

– Тут цепляются одно за другое множество причин и следствий, – задумчиво отозвалась она. – Можно допустить, что Бастиан прикончил Келли из ревности – поводов у него было предостаточно, подле нее вилось много мужчин из стана «зеленых».

– Восхитительно было бы от одной мысли, что он ее так любил, – мечтательно вставил я.

Она вдруг резко тряхнула головой:

– Но я не верю в то, что Герд убил ее и себя, не верю ни на йоту. Боюсь, что Бастиан и Келли были замешаны в каком-то крупном и опасном деле. Как бы там ни было, но их трагический конец красноречивее всех слов на свете. Как говорил Шекспир в «Гамлете»: «Убийство хоть и немо, говорит чудесным языком»… Но это размышления на лестнице. Мой тезис в счет не примут. Если только…

– Что «только»?

Она допила коньяк.

– Я вам хорошо заплачу, – добавила она как бы ненароком.

– Разумеется, – кивнул я. – Мало интересует «за что?», важнее всего – «сколько?».

– Я не стану мелочиться, Гансвурст, – многозначительно произнесла она.

Мой ответ был прогнозируем:

– Я предпочитаю наличными.

Она громко расхохоталась, давая мне понять, что не обиделась.

– Вы неотесанный мужлан, – сказала она. – Не беспокойтесь, наличные тоже будут.

В следующий миг она очутилась в моих объятиях, а может, я – в ее. Трудно сказать. Не стану утверждать, что первый атаковал я, но и другой вариант оспаривать не собираюсь: Ганс Фрайер не из тех, кто кичится своими пуританскими установками, когда перед ним открываются такие перспективы в лице столь роскошной и доступной Линды Шварцер. Что же касается твердокаменного агента Рудольфа Смирнова, то я и думать позабыл, чью роль играю, когда ее пухлые губы слились с моими, а под руками затрепетало гибкое, упругое тело.

Между тем, своим звериным чутьем я уловил, как некто, скорее всего мужчина, вошел в особняк через заднюю дверь и затаился, ожидая своего часа. У меня был изумительный слух, хотя я и не был охотником, но мне приходилось не раз сидеть в засаде, вслушиваясь в шорох в близлежащих кустах или в нечаянный хруст ветки под ногой, который предупреждал о том, что объект рядом. Только на сей раз я прекрасно осознавал, что засада приготовлена для меня.

– … Ты ведь сделаешь это, да? – жарко выдохнула она. – Поможешь мне доказать правду? – Не дождавшись ответа, она рассмеялась и горячо задышала мне в ухо. – Мне страшно надоели эти игры в демократию, в какой-то идиотский многополярный мир – от этого все беды.

– И мне тоже, – сказал я в ответ, поскольку большая часть моего мозга стремилась сейчас продолжить тесное общение с обворожительной Линдой.

– Пойдем сюда, милый.

– Конечно, крошка, – пробасил я заплетающимся языком.

Я глубоко вздохнул, выпрямился и тупо посмотрел на Шварцер. Лицо ее почему-то расплывалось и качалось, будто отражение на воде. Как ни пытался, я никак не мог собрать его в фокус. Она стояла в третьей позиции, как балерина в «Лебедином озере», и как-то странно улыбалась.

Я кинул быстрый взгляд в сторону пузатых рюмок, которые стояли рядышком на кофейном столике.

– Ах ты, курва! – услышал глухой, словно из подземелья, голос мафиози Гансвурста.

Она расхохоталась, наблюдая за мной с нескрываемым любопытством. Мне предстояло сделать выбор, и я быстро схватил Шварцер за руку, прежде чем вероломная хозяйка успела попятиться.

– Мне тебя жаль, – промямлил Гансвурст заплетающимся языком. – Не надо было тебе… меня…

Я нарочно оборвал фразу и закатил глаза. Пальцы мои разжались. Я осел на колени и бухнулся вперед, ухватившись за ее ноги.

Она нагнулась, разжала мои непослушные пальцы.

– Спокойной ночи, – прошептала она. – Спокойной ночи, Вольфганг Риттер, Гансвурст Фрайер, Владек Функе – или как тебя лучше звать, доктор Зорге?

Я понял, что нашел то, что искал… Это был тот самый приглушенный голос, который слышал я в Мюнхене, когда Эрика говорила по телефону. Это была Линда Шварцер – женщина, которая все это время знала, что я вовсе не дешевый гангстер Гансвурст Фрайер.

Риск для моей жизни был огромный. Впрочем, не похоже было, чтобы они пустились на все эти ухищрения только лишь с целью меня убить. Но если хочешь добыть какую-то важную информацию, приходится время от времени идти ва-банк.

… Меня везли в автомобиле. Трудно сказать, как долго. Я, так сказать, включался и отключался. Потом машина остановилась.

Меня куда-то перенесли – кажется, в помещение, на второй этаж, – и оставили в покое. Я будто провалился в глубокий колодец и долго летел в никуда. Проснувшись, я обнаружил себя лежащим на полу; связаны были только руки.

По привычке я попробовал прочность своих пут. Я не рассчитывал обнаружить, что узлы где-нибудь ослаблены. И не обнаружил. С самого начала все было проделано ловко и профессионально. Эти люди знали, что делают. Проблема теперь заключалась в том, чтобы понять, что же все это значит, и действовать по обстоятельствам.

XXVII. Репортаж с петлёй на шее

Русский солдат создан для победы, только умей его водить.

Наполеон I, император Франции

Брюки были на мне, так же как и остальные части облачения Гансвурста, – не самого удобного одеяния для пребывания в объятиях Морфея. Чувствовал я себя прекрасно и был как свежий гусар с известного полотна художника-передвижника.

С другой стороны, я ощущал себя последним болваном. Я содрогался, представляя, как мысленно потешалась надо мной царственная Линда Шварцер, кокетничая со свирепым гангстером Гансвурстом, подозревая, что перед ней агент из зарубежных спецслужб. Она поджидала только удобного случая, чтобы подлить ему (то есть мне) в коньяк какого-то мерзкого зелья. Что ж, всегда приятно осознавать, что ты внес хоть какое-то разнообразие в чью-то унылую и безрадостную жизнь. Я уже порядком наигрался в эти игры, чтобы огорчаться из-за того, что я выставил себя в нелепом свете.

Я посмотрелся в зеркало и поморщился. Из Зазеркалья на меня смотрел совершенно отпетый уголовник, который не остановился бы ни перед чем. Может, это и неплохо, поскольку только такой тип и мог рассчитывать на то, чтобы доиграть до конца предложенный спектакль и выбраться живым из этой передряги.

А ведь в целом мою работу можно было бы назвать успешной. Ведь цель моя заключалась в том, чтобы оказаться у них в логове. И что, разве я ее не выполнил? Контакт установлен, колесики завертелись. Поезд снова катил по нескончаемым рельсам после непродолжительной остановки. С превеликими усилиями мне все-таки удалось внедриться в неприятельские ряды. Более того, я оказался центральной фигурой в мизансцене грандиозного спектакля под названием «жизнь».

Конечно, все это не входило ни в какие концепции, планы и проекты, а было чистой импровизацией, что по канонам нашего ведомства не приветствуется. Именно поэтому мне повезло гораздо меньше: я оказался пленником, а не палочкой-выручалочкой. И все же в дальних закоулках своей бездонной и твердокаменной души я почувствовал, что доволен достигнутым. Режиссура удалась на славу: противник раскрылся и обязательно выложит мне козырные карты.

Я еще раз полюбовался на свою помятую физиономию в зеркале.

Некоторое время спустя в дверь постучали, и кто-то спросил:

– Проснулся?

– Спасибо, да.

Дверь приоткрылась, и незнакомый мужчина осторожно вошел в комнату. Увидев, что я лежу с завязанными руками, – из такого положения напасть практически невозможно, – он полностью распахнул дверь, окинул меня подозрительным взглядом и холодно произнес:

– Фрау Линда велела, чтобы ты побрился и переоделся во что-нибудь приличное. Хватит, говорит, разыгрывать из себя дешевого гангстера и болвана – вот тебе спортивная форма и кроссовки, переоденься. – И он кинул в мою сторону спортивную сумку.

– А это? – Я указал на связанные руки.

– Сейчас, – сказал он, вытащив нож и виртуозно освободив меня от пут. – Только без глупостей, все под контролем – включены камеры внутреннего и внешнего наблюдения. Вдобавок охрана и прочее.

– Понятно, – кивнул я, с наслаждением разминая руки.

Я понял, что фрау Линда будет интенсивно со мной общаться. «Только бы без применения спецсредств», – подумал я, хотя трудно было в моем положении рассчитывать на снисхождение.

Минут через двадцать в комнату вошла фрау Шварцер. Она придирчиво осмотрела мою модную куртку на молниях и спортивные брюки.

– Что ж, – усмехнулась она, – это уже немного лучше, чем гардероб фальшивого Гансвурста.

Воцарилось непродолжительное молчание, в течение которого, должно быть, мы оба вспоминали интимные подробности нашей вчерашней встречи. Я подумал о том, как мы чуть не занялись любовью.

Она сменила свой сексапильный наряд на синие джинсы и синий свитер с высоким воротником, но джинсы так соблазнительно обтягивали ее бедра, что она отнюдь не выглядела олицетворением святой невинности.

– Как вы себя чувствуете, герр Фрайер, Риттер, Функе или мистер… как вас там? Джеймс Бонд, не так ли? – спросила она.

– Я страшно разочарован. Насколько я помню, наша беседа сулила интересное продолжение. А что теперь?

– Теперь вы будете рассказывать как на духу.

– О чем?

Вдруг Шварцер шагнула назад, к двери, откуда тот самый мужчина протянул ей помповое ружье, которым она угрожала мне накануне. Шварцер смотрелась просто великолепно: высокая, величественная, настоящая, а не мифическая Маргарита из гётевского «Фауста». Ее волосы были подвязаны светлой лентой. Она уселась на скамью, держа ружье на коленях дулом вниз.

– Вы не должны были так себя вести. Вам следовало знать, что я никогда не позволю лапать себя примитивному уголовнику из Берлина.

– Если это лесть, – ухмыльнулся я, – то спасибо.

– Вы бы легли со мной в постель? Как Гансвурст?

Я изобразил удивление:

– Вы и сами, Линда, зашли достаточно далеко, – напомнил я. – Во всяком случае, вы многим успели досадить.

– Наверное, – согласилась она и после непродолжительного молчания добавила: – Как, например, вашей подружке из Мюнхена. Как, кстати, чувствует себя эта юная дуреха Эрика, с которой вы встречались в ресторанчике, уже в Мюнхене?

– Злится на меня, боится вас и жалеет себя… Но имейте в виду, я, как Гансвурст, защищаю своих клиентов, фрау Шварцер.

Она расхохоталась.

Может, хватит кормить меня вашим Гансвурстом и так дешево играть. Скажите хоть свое настоящее имя – терять-то вам уже нечего.

Шварцер не спускала с меня глаз.

– Должна вам сказать, Ганс Фрайер, гангстер из вас получился не киношный. Хотя кому-кому, а вам-то лучше знать, как это делается… Вы хотя бы брали за образец голливудских кумиров…

Я понятливо ухмыльнулся.

– Зато из вас получилась прехорошенькая гейша, фрау Шварцер.

Она поморщилась и потом произнесла, как будто сделала научное открытие:

– О, я поняла! Это все была игра, рассчитанная на просвещенных идиотов или кретинов-умников, так?

– Правильно, – кивнул я. – Это должно было выглядеть достаточно убедительно, чтобы все поверили в серьезность моих намерений. И ведь сработало, верно? Во всяком случае, с Эрикой мне все стало ясно сразу: она здесь ни при чём. А вот людям, которые мне нужны, было бы наплевать, кого я прикончу, – им самим убивать не в новинку. Не так давно здесь, в Берлине, погиб наш человек. Хантер. Помните Хантера, Шварцер? Он был помешан на коллекционировании картин и разного рода антиквариата. Еще он замечательно готовил.

– Я помню вашего коллекционера, – бесстрастно произнесла она. – Хотя назвался он иначе. Когда он второй раз появился на Курфюрстендамм в магазине Рашеля Диманта, нам показалось, что у него на уме нечто другое.

Я изучающе посмотрел на нее. И мысленно распрощался с последней надеждой: в глубине души я всё-таки ожидал, что она станет отрицать свою причастность к смерти Хантера.

– В любом случае, – произнес я, – урок оказался для вас настолько убедительным и унизительным, что рисковать дальше вам не захотелось. Вы сбросили маску и угостили меня замечательным коктейлем, как в дешевом боевике.

Шварцер рассмеялась.

– Милый Ганс, вы себе льстите. Неужели вы считаете, что и впрямь запугали меня такими примитивными выходками?

– Хорошо, – согласился я. – Значит, вы просто разозлились и потеряли голову. Я спровоцировал вас на то, чтобы раскрыть карты. В противном случае мне пришлось бы еще долго ломать голову, гадая, кто из вас нужный мне человек. Но вы сыграли в открытую. Это и важно.

В ее взгляде мелькнуло любопытство.

– Вы говорите так, как будто довольны собой.

– Еще бы! – Я постарался, чтобы мой голос прозвучал уверенно. – Пока вы были просто богатой и уважаемой фрау Шварцер, наследницей известного княжеского рода, вы оставались неуязвимой, и я мог только надеяться, что вы себя выдадите. Теперь же я знаю, кто вы на самом деле. Я заставил вас засветиться, вы положили на плаху вашу прелестную головку.

Я взглянул на нее с искренним сожалением и покачал головой.

– Откуда вам известно о моих родовых корнях? – Фрау Шварцер недоуменно уставилась на меня широко раскрытыми глазами. – Хотя что я спрашиваю – ваш аналитический центр сразу же выдал необходимую информацию.

Не надо быть последним профаном в деле, как говаривал когда-то старый гуманист Уинстон Черчилль. Знаете, как напутствовал меня босс, отправляя с этой миссией?

– Что же он сказал?

– Когда мы беседовали с ним в одной уважаемой столице, – начал я, – босс сказал: «В тысячах миль отсюда в старушке Европе орудуют люди, которым пора преподать урок. Пусть не суются под острый топор палача, который ждет только команды». – Я грустно покачал головой и продолжил печальным голосом: – Не следовало вам вмешиваться в эту игру, Шварцер. Ваших заплечных дел мастеров, что убили Хантера, наши люди уже отправили на тот свет. Не следовало вам трогать Хантера. Жаль вас, Шварцер.

Она встала, держа помповое ружье наперевес.

– Что за вздор вы несете, Владек? Или вы забыли? Это вы у меня в руках.

Я ехидно ухмыльнулся, поскольку надеялся, что мой голос звучит достаточно безмятежно. Ведь мне важно было убедить Шварцер, что я – в теме, а значит, гибель Хантера и политической пары целиком на совести ее единомышленников. Я был уверен на все сто процентов, что они к спецслужбам Германии не имеют никакого отношения.

– Профаны, кругом одни профаны. Куда делись профессионалы? Все вы только и можете, что размахивать ружьями и угрожать. Шварцер, мне за вас стыдно. Не уподобляйтесь печально знаменитому Борджиа – сыграйте по-крупному. Всадите в меня хорошенький заряд, разнесите мне череп вдребезги, чтобы мозги забрызгали все стены вашей явочной квартирки. Давайте же!

Я расхохотался.

Фрау покусывала от злости губы.

– Так я и думал, Шварцер. А вот я – профессионал, и сталкивался с тысячами таких, как вы. Говорить вы все мастера, а вот как доходит до того, чтобы нажать на спусковой крючок, пасуете. И только рыбу можете напугать.

Лицо Шварцер побелело от ярости.

– Вы рискуете настолько, что мне страшно говорить об этом. Если хотите знать, то в вашей гибели заинтересованы многие, в том числе в вашей вашингтонской конторе, как это ни парадоксально. У нас и там есть свои «кроты». У тех, кто дал ордер на ваше убийство, есть доказательные резоны. Придет время, и вы еще пожалеете, что я вас не пристрелила на своей даче из помпового ружья, – лежал бы ваш труп в песчаной бранденбургской земле, с моего столетнего немецкого дуба сыпались бы на вашу безвестную могилу желуди…

– Дешевая болтовня. Должно быть, есть нечто суперменское от ощущения заряженного ружья, отчего у всех любителей происходит словесный понос. Интересно, что за жестокую участь эта некая третья сила для меня уготовила?

– Ладно, дорогой ты наш Гансвурст Фрайер, или Вольфганг Риттер, или как там вас кличут в вашей конторе в Лэнгли! То, что вы обустраивали небезызвестного Джонни, спецпредставителя ГосДепа, поблизости с Маркусом Вольфом, а потом нянчились с обоими, – нам известно. Как и о ваших контактах с известной политической парой, и о визитах руководства ЦРУ в лесной домик Вульфов. У вас, американцев, одна болезнь: подсунуть кому-нибудь «Черного Петера»[78].

И если удался номер с Вернером фон Брауном, то еще неведомо, получится ли у вас такой же пируэт с Маркусом Вольфом, чтобы перетащить живую легенду «Штази» через Атлантику… Нам только одно непонятно: зачем надо было устраивать драку с турками на барахолке у Бранденбургских ворот и орать им: «Вали отсюда, чёрное дерьмо!» Неужели так в Штатах вас ниггеры достали – тоже в расизм потянуло? А-а!.. Как вы нам обрыдли вместе с русскими недоумками!

Шварцер хотела еще что-то выпалить, открыла рот, но спохватилась, сообразив, что я намеренно провоцирую ее на откровенность.

– Довольно эмоций, – зловеще проговорила она. – Сейчас русские шок-бойзы сделают из тебя животное. Они вбили себе в тупые головы, что ты русский шпион, и пытать тебя будут, естественно, по-русски. А газеты завтра напишут: разборки русской мафии. Ну, как сценарий? Еврейская свинья Бертольд Брехт заплакал бы от зависти.

– Коли мне все равно умирать, скажите правду: на чьей совести гибель политической пары?

– Вы еще не догадались? – искренне удивилась Шварцер и, самодовольно усмехнувшись, добавила: – Не все ли вам равно? «Штази», КГБ, МОССАД… Ну да ладно. Тут сработал феномен под названием «Сатурн, пожирающий своих детей».

– Вы страшнее, чем я думал, – честно признался я, понимая, что у меня один выход: на тот свет.

На минуту воцарилось молчание, которое прервал голос вошедшего в комнату Берендея:

– Все готово к экзекуции, фрау Шварцер! Вы можете идти, мы завершим дело. – И он картинно сложил руки крестом.

– Успехов вам, шок-бойзы! Tschuss![79]

Меня провели по закоулкам особняка, затем втолкнули в огромную комнату…

Это была традиционная блат-малина под названием «столичный филиал», коридор с немереным количеством комнат. В самой большой громоздился вместительный стол, два продавленных дивана с возлежащими на них тремя мужчинами 25–35 лет; к стенкам прижались несколько кресел. Страшная замусоренность, беспорядок, пустые бутылки, пачки от сигарет. На спинках кресел раскидана фирменная одежда вперемежку с лагерной робой, выдаваемой в русских колониях. Дорогие туфли в больших количествах были разбросаны тут и там.

На столешнице много пачек из-под чая, немытые стаканы, эмалированная кружка с рисунком, – замурзанная до предела. Горстями разбросаны шоколадные конфеты, стоят початые банки с черной и красной икрой, кипятильник со свернутым шнуром.

Порножурналы с демонстрацией голого женского тела, шприцы, золотые кольца, недоеденная колбаса и ветчина, вобла… Густо витает причудливая смесь из запахов анаши, алкоголя, крепко заваренного чая, сигарет, сигар, мужского пота, качественного парфюма, еды, медикаментов, сгоревшей свечи, жженой кожи из обивки кресел.

При виде этих пяти добрых русских молодцов я окончательно распрощался с последними иллюзиями, если они и были,

Поскольку меня передали по эстафете, это позволило уже полностью прояснить обстановку. Отныне правила игры изменялись: стало ясно, что шутить никто не собирается, пора было сбросить с себя личину напускной беззаботности и притворной вежливости. Никаких больше обворожительных фрау с длинными ногами, откровенными вырезами и гламурными улыбками. Все это кануло в Лету. Никакой киномишуры, цивилизация осталась за порогом.

Суровая реальность предстала передо мной в лице пяти российских бандюков, готовых к любому развитию событий. Более эффективного средства, чтобы положить конец моим иллюзиям, нельзя было придумать. Мне оставалось только, как Брюсу Ли, расправиться с пятью тренированными громилами, поправить галстук, прическу и выйти на улицу с гордо поднятой головой.

Что ж, я никогда всерьез не предполагал, что подобная операция может увенчаться успехом.

Дверь закрылась, и я застыл перед пятеркой берлинских гангстеров, как партизан на допросе. В ушах зазвенел голос Сансаныча: «Как достичь положительного результата, – целиком и полностью зависит от возможностей агента. Безвыходных положений нет. А в случае успеха никто вопросов задавать не будет. Все понятно?» Да, мне все было понятно – и тогда, и сейчас. В некотором роде наступил миг моего торжества. Я нарушил еще в Бонне производственную дисциплину, занялся импровизацией, ослушался приказа. Чтобы выяснить истину попал сюда. Честно сыграв роль мафиози, позволил себя усыпить и посадить под замок. Живым мне отсюда, скорее всего, не выбраться, точки над «i» я поставил, а значит, невыполненное задание Хантера, а заодно и мое я довел до логической точки.

Я был здесь, а рядом со мной сидели люди, которых не интересовали проблемы моего ведомства, тем более нашей страны. Это были российские пираты XX века, отморозки и подонки со своим кодексом чести и средневековым «домостроем», а потому и вести себя с ними надо было подобающим образом. С достоинством, но корректно. Остальное для такого профессионала, как я, было делом техники.

На диванах, как я уже сказал, полулежали трое: Жорик, Петрович и Степа. Они курили, Жорик «курил косяк». Громыхнула передняя дверь – это вошли Берендей и его напарник, сели за стол.

– С чем пришел? – спросил Степа с лицом запившего на пенсии профессора консерватории.

– С одним из фраерков, наших, – ответил Жорик, еще не взрослый, с лицом Промокашки из фильма «Место встречи изменить нельзя», щупленький, но, согласно лексике братвы, «духовитый», а выражаясь языком лагерного начальства, – «дерзкий беспредельщик».

– Кто такой? Чем живет? Почему здесь?

– Бухло фрицам проваливал, неплохое лавэ поднимал, себя братвой кликал, – заявил Жорик и притушил косяк.

– Братвой! Чалились? – поинтересовался Степа, отхлебнув из кружки какую-то мерзость, похожую на нефть.

– Какое там! Двое имели смешные сроки – за бакланку, у хозяина на общем, в мужиках были, а третий – вот этот – чистый фраер; видать, в институтах учился, комсомолец, сынок маменькин, – доложил Берендей.

– Вот такого бы я раздавил, как гниду, не думая и с удовольствием, – недобро сверкнул глазами Жорик.

– Ну, и как у них, шло? – продолжал пытать Степа.

– Влет! Говорю же, с лавэ там порядок, – ответил Берендей.

– Кайфуешь, значит, волей надышаться не можешь, на деньги воровские наши позарился? – зловеще произнес Степа и так скрипнул зубами, что, казалось, эмаль посыпалась на пол. – Так я не понял, кто тебе, сука, разрешение барыжничать давал?

– А никто, сам, внаглую! – прокомментировал Берендей. – Так мало того, еще и черным оборотку не слабую на толчке дали, менты туда скорых понавызывали…

– Эх, бакланье и есть бакланье, бакланье и фраера, а фрайеров – что? – Степа поднял вверх указательный палец.

– Учить надо! – зловеще процедил сквозь зубы Жорик.

– Верно гутаришь, – согласился Стёпа.

– Фраерок-то не простой, а русский шпиён, трудится на благо своей закордонной родины, – подал голос Берендей.

– Братан, мы политикой не занимаемся, – оборвал Стёпа. – Нас бизнес интересует, лавэ.

– Значит, тебя предупреждали? – сказал Петрович. – Берендея на переговоры посылали – хотели миром решить… А что ж ты, фраерок, ослушался? – При этих словах он швыркнул ноздрей, втягивая с ногтя белый порошок…

– Виноват, пьяный был в стельку – вот и схамил! – попробовал я своей репликой встроиться в их тему.

И понял одно: про свою контору и про себя – ни слова: адресность и подробности только навредят.

– А знаешь, ты мне понравился сразу, – вдруг сказал Степа. – Но мы уже слово дали, деньги за твою душу получили сполна…

– Приготовься принять смерть подобающе, как мужик. Ты же русский?

– Русский, – ответил я.

– Ну, вот и держись, как подобает русаку. Смерть принимай с достоинством. Понял?

– Понял, – кивнул я и кинул им кость: – Ребята, я всех вас уважаю. Помирать так помирать, как говорится, но с музыкой. Приговоренный к казни имеет право на слово.

– Начитанный, блин! – незлобно выругался Степа. – Излагай свою маляву.

– Кто эта самая Линда, которая меня так погано сдала?

– Вопрос сложный и простой. Она нам все про Третий рейх травила. И даже прощение от их фюрера попросила: дескать, зря они на Россию с мечом пошли.

– Ребята, а вы, случаем, никаких военных запчастей или изделий ей не толкали со складов ЗГВ? – Мой голос прозвучал как вопль странника в пустыне.

– Ты ей, видать, здорово насолил, если она тебя сдала, – осклабился в ухмылке Степа и сделал условный знак кому-то.

Один из шок-бойзов зашел сзади, и тут же у меня все качнулось перед глазами – браток огрел меня битой по темечку. И, теряя сознание, я успел услышать Стёпино резюме:

– Вколи ему дозу – пусть покайфует перед смертью в той комнатухе. Много, видать, знает, шпиён…

– А очевидцев, как и провидцев, сжигали раньше на кострах, – пропел злым голосом Жорик.

– Займемся своими делами, – махнул рукой Степа и добавил: – Тащи сюда этих шмар…

То ли дозу мне вкололи небольшую, то ли вообще ничего не вкололи, но я вдруг очнулся. Кажется, от удушья. Попробовал подняться – силы еще были. Путь через дверь мне был отрезан – только в окно.

На улице было светло от всполохов горящего дома, а на дальних подходах споро и по-деловому выходили из спецмашин и джипа полицейские в форме и в штатском с ухватками молодчиков Гестапо и налетчиков одновременно.

Они меня не видели, но я разглядел, как они быстро оценили обстановку и завернули за угол полыхающего дома.

Полицейские и трех шагов не успели сделать, как я перевалился «волной» в открытое окно.

– Надо уходить, – пробормотал я после удара о землю и, с трудом поднявшись на ноги, качнулся вперед. Неуверенно, точно добропорядочный бюргер, который перебрал шнапса, я заковылял прочь…

На улице было уже темно, хоть глаз выколи. За моей спиной вовсю трещало горящее дерево, всполохи огня высвечивали все окрест.

И только я завернул за угол дома, как послышался аварийный сигнал приближающихся пожарных машин.

Я решился на то, что никогда бы не сделал в иное время: достал из потаенного кармана мобильник и набрал номер Сони Шерманн.

Она взяла трубку, как будто ожидала моего звонка.

– Приезжай, Сонечка, за мной на своем авто. Мне лихо, потом все расскажу. Буду ждать, – и назвал адрес в Восточной части Берлина.

Все сложилось как в хорошем кинобоевике. Моя Сонечка примчалась сразу же на «опеле», словно американская бригада «Службы спасения 911», ожидавшая SOS-звонка в кабине авто с заведенным двигателем.

Я неуклюже плюхнулся в салон, Соня нажала на газ, резко свернула сначала налево, потом направо – и мы были таковы. Еще какое-то время нас преследовал неумолкающий вой сирен новых пожарных расчетов.

Позже Соня мне рассказала, что зарево было огромным. Дом, по словам очевидцев, сгорел дотла.

На другой день я прочитал коротенькое сообщение в берлинской прессе: «Разборка русской мафии. Все перепились, передрались и сгорели, нашли останки шести бандитов»…

XXVIII. О виртуальной встрече и не только…

«Как хорошо, о друзья, что не все объяснимо

В нашей поэзии, в музыке, в снах и в любви.»

Вера Инбер

Как-то Соня призналась мне (ах эта немецкая скрытность!), после наших выяснений отношений, что Сансаныч (он назвался Арчи Маршаллом из Вашигтона) приезжал еще до моей командировки в Германию и навестил ее, чтобы… побеседовать обо мне.

«Так вот откуда у него такая осведомленность о Соне! – подумал тогда я. – Ну и сукин же сын этот наш старый ас Сансаныч!..»

Соня и так уж догадывалась о моей работе, связанной с «тайными миссиями», правда, без конкретики: ей и в страшном сне не приснилось бы, что я русский агент. Даже после заварухи с бандюками, когда она буквально выдернула меня из лап смерти!

С точки зрения конспирации Сансаныч, конечно же, рисковал. Понятно, что в первую очередь он хотел выяснить, насколько ей можно доверять и сможет ли она держать язык за зубами, когда наступит час испытаний.

Старый романтик, он, скорее всего, решил, что если объяснит ей, насколько важна моя работа в настоящем и прошлом для безопасности Германии, то она все поймет и станет моей надеждой и опорой… Впрочем, как я понял, ничего путного у него так и не вышло. Соня Шерманн была очень корректна и обходительна, но когда ситуация под именем «кто есть кто» – прояснилась, то ее буквально заколотило от страха. В этом Сансаныч легко убедился, когда подошел к окну и посмотрел на улицу, – она же зыркала глазами, пытаясь определить, куда он спрятал автомат и гранаты.

Когда я созвонился с Сансанычем и завуалированно напомнил ему о тайной встрече с моей женой («дескать, даже не подозревал, что у меня найдутся такие заступники»), то он сокрушенно вздохнул и сухо ответил: «Командир должен заботиться о моральном духе личного состава». Мне ничего не оставалось, как с чувством поблагодарить его: «Спасибо за заботу, шеф!»

Хотя что это я… Ведь Сансаныч, вопреки всем правилам и уставам, в тот самый сложный период, когда мне было лихо, приезжал в Германию, и мы с ним даже встречались, но, как бы это сказать, виртуальным образом. Рандеву было назначено в Кельне, в кнайпе на Хоймаркте.

Мы сидели за столиками напротив и потягивали пиво «Кёльш». Сансаныч – лицом ко мне. Он курил, переговариваясь с сидевшим ко мне спиной мужчиной, и поглядывал на меня. Я неприметно отвечал теми же потаенными взглядами. Это был непередаваемый ритуал, в котором соблюдалась идентичность во всем: в количествах выпитых кружек, в закусках – креветки, соленые орешки – и других нюансах.

В изучающих меня взглядах Сансаныча сквозило желание проверяющего: а не изменился ли я за время моего отъезда из Москвы?…

В определенный момент Сансаныч показал мне глазами на своего визави, и я сразу же понял знак шефа. И когда тот отправился в туалет, я пошел за ним. Незаметно он передал мне салфетку. В кабинке я прочитал: «Номер телефона связного в Берлине… Агент Фритц. Он выправит тебе новые документы. Можешь его использовать, но только в том случае, если другого выхода не будет». И приписка: «У агентов есть более важные дела, чем носить оружие за Казановой, странствующим с дамой своего сердца. Запомни и уничтожь».

Когда я вышел из туалета, Сансаныча и его компаньона уже не было.

В Берлин я вернулся на экспрессе…

После получения новых документов и статуса гражданина Германии на мое новое имя (о технологии, как и о моем фальшивом имени я, извините, скромно умолчу) у меня все пошло как по маслу. Я открыл свой офис в Шарлоттенбурге, нанял секретаршу и курьера и скоро стал зарабатывать приличные деньги – правда, значительно меньше, нежели моя гражданская супруга Сонечка…

Соня Шерманн руководила одним из самых доходных инвестиционных фондов, который специализировался на акциях, в рамках крупнейшей в Европе инвестиционной компании DWS дочернего предприятия Deutsche Bank. Она была в своем деле topfit[80], полна ответственности и охотно принимала решения. Она была молода, ей недавно исполнилось 32 года…

XXIX. Увидеть Париж – и улететь

«Знаменитый Блейк, работавший на нас долгие годы без копейки денег, – чрезвычайная редкость. Он просто умный человек: проанализировал ситуацию в мире, определил ее истоки и перспективу, а затем, посчитав нашу политику более справедливой, принял обдуманное решение помогать нам».

Сэр Гордон Лонсдейл, он же полковник КГБ Конон Молодый, легендарный нелегал

Из Центра на меня вышли, как всегда, неожиданно. Честно говоря, мне ужасно не хотелось отправляться в понедельник утром в Париж. Здесь назначена была встреча с прибывающим из Центра связником. Причем рекомендовалось не пользоваться самолетом, а приехать к месту назначения поездом. И я, подчиняясь уставу, сел в поезд и покатил во Францию.

Я прибыл в Париж на Восточный вокзал (Gare de l'Est). Сюда приходят и отсюда отправляются поезда в восточную и северо-восточную часть страны, а также в Люксембург, Германию и Швейцарию. Я не без удовольствия вспомнил, что именно отсюда отошел тот самый первый и знаменитый «Восточный экспресс» до Стамбула. Здесь я поселился в недорогой гостинице «De Paris Opera» на улице rue de Maubeuge, что рядом с Оперой и чудесными бульварами. Это, пожалуй, одно из самых приветливых мест в Париже. Недавно реконструированный отель представлял собой приятнейшее место для отдыха или занятий. Его отличала функциональность и особая атмосфера доброжелательности. Отель расположен в непосредственной близости от роскошного храма Сакре-Кёр и Монмартра – каких-то 900 метров, а до Grands boulevards – всего-то километр!.. Но – увы и ах! – мне нужно было работать, а не наслаждаться красотами Парижа.

На следующий день я отправился на встречу с агентом. Вышел на станции «St-Michel – Notre Dame»[81]. Ровно в 12 часов, как предписывалось, раскурил толстую кубинскую сигару, ожидая подхода курьера, который должен был держать в левой руке журнал «Тайм». В пароле (его связник должен назвать первым) ключевое слово «Гавана».

И вот из группы разноязычной толпы ко мне подошел голубоглазый мужчина с журналом и заговорил по-английски:

– Какая роскошная кубинская сигара! Это наверняка сделано в Гаване? И разумеется, вручную…

– Спасибо, я вижу, вы знаток всего того, что по ту сторону Атлантики, – отозвался я. – Может, зайдем перекусить?

– Тут на бульваре Сан-Мишель неплохое кафе, если не возражаете, – предложил он. – Кафе «Бульмиш».

– Отлично, «Бульмиш» так «Бульмиш».

Связной всё назвал правильно, я – тоже; можно было переходить к деловой части встречи.

Вскоре мы вошли в кафе. Раздевшись, поднялись на второй этаж. Заняли столик у окна, из которого открывался изумительный вид на Нотр-Дам де Пари. Сделав заказ гарсону, тут же приступили к обсуждению практических вопросов.

– Мы довольны тем, как вы вышли из тупиковой ситуации и поставили логическую точку в деле об убийстве известной полит-пары. Оказалось, вы более чем правы по поводу Линды Шварцер. За ней потянулся такой шлейф, который наверняка заинтересует вас, сударь…

– А! Изделия из ЗГВ? – догадался я.

Связной пропустил мимо ушей мой ответ и закончил совсем в другой тональности:

– Нам не вполне понятно, зачем вы так законспирировались, ведь мы же не собирались каким-то образом преследовать вас или… или запустить проект нейтрализации. Действуем исключительно в цивилизованных рамках… Однако вы этого захотели. Что ж, дело ваше…

Он сделал паузу, ожидая благодарности с моей стороны, но я молчал и наслаждался своим молчанием. Я и не собирался докладывать обо всем, что мне удалось узнать до сообщения связного из Москвы о пропаже «ядерных ранцев». Во-первых, Маркус Вольф в ту нашу встречу, когда я сообщил о гибели политпары, загадочно промолвил: «Где-то они прокололись с этими проклятыми „игрушками“. Скорее всего, их просто выключили из игры… Спецслужбы тут ни при чём: всю грязную работу выполняют экстремисты…»

– В настоящее время никто не информирован в отношении неонацистов больше, чем вы. Это представляет для нас огромную ценность. Так же, как и вы сами, – словно соглашаясь со мной, произнес связной…

Он вновь умолк, намеренно ожидая, что я помогу ему продолжить разговор. И я попался на удочку, не заметив опасности, пока не стало слишком поздно. Не поддерживая беседу, я тем самым давал ему возможность вести монолог. Его вкрадчивый голос оказывал на меня гипнотическое воздействие.

Он принялся рассказывать о семидесяти тысячах нацистов, бежавших после Второй мировой войны в Аргентину, Мексику и проживающих в германских поселениях Латинской Америки. Старые кадры ушли в вечность, но их место заняли молодые, другое поколение…

Связной умолк: он знал, что уже подвел под меня садок и я уже в ловушке.

Достав конверт с фотографиями, он протянул его мне и пытливо всмотрелся в мое лицо.

– А теперь о таинственной фрау Линде Шварцер, – заговорил он вкрадчивым голосом. – Нам все-таки удалось раздобыть кое-какие ее фотографии. Можете взглянуть.

– Линда Шварцер в Берлине? – спросил я, с любопытством перебирая профессионально сделанные снимки.

– В настоящее время да. Но имеются сведения, что она вот-вот улетит в Мексику. И на то есть важная причина…

И я вспомнил эту привлекательную женщину, когда мы встретились у нее в загородном особняке. Фрау Шварцер намеренно старалась быть соблазнительной, разыгрывая некий, пока неясный для меня спектакль.

Я оказался прав: связной коснулся темы о «ядерных ранцах», которые, казалось, были сданы навечно в архив. И вдруг выясняется такая коллизия: поступила информация, что мини-заряды всплыли по другую сторону Атлантики. На мгновение я ощутил себя как будто в параллельном мире. В Зазеркалье. Рандеву в кафе «Бульмиш» представилось пустой шуткой по сравнению с тем, что может произойти в близком будущем… А перспектива для жителей столиц США, Месоамерики[82] и Южной Америки рисовалась самая безрадостная. Апокалипсис грозил и прочему населению земного шара, если доверять утверждениям конторы в лице связного из Центра.

– Угроза минимального ядерного взрыва, карманный вариант?

– Компактный, – уточнил меня связной. – Радиус прямого действия «ядерного ранца» где-то километров пять-шесть, не считая, правда, так называемых последствий.

– Как взрыв на Чернобыльской АЭС, – согласился я.

– Здесь иной сценарий, другие ставки. Вдруг наши заклятые друзья испугаются и трахнут изо всех своих шахт баллистическими ракетами.

– Ну а наши – в ответ, – поддакнул я. – Поскольку таковы правила игры, и их никто не отменял.

– Вот тебе и Третья мировая, точнее, ее горячая фаза, – кивнул связной и взглянул на часы, словно был посвящен в тайные планы заговорщиков до часа, до минуты.

Наступила тишина, и послышался беспокойный бой звонницы Нотр-Дам де Пари. Или просто показалось?…

Я представил, какая началась бы давка и паника на улицах, бульварах и площадях Парижа, если бы сейчас сообщили по радио или телевидению принеприятную весть о том, что к столице Франции приближается новоявленный шахид, у которого вместо обычной взрывчатки в пресловутом поясе – «ядерный ранец» за спиной, который он намерен взорвать не где-нибудь, а в сердце Европы – во Франции, у стен Нотр-Дам де Пари. Или рядом с Эйфелевой башней. Что не имеет принципиального значения как для нас, так и для всего мирового сообщества.

Естественно, возникло несколько вопросов. Первый: что представлял из себя «ядерный ранец»? Те, кому положено утверждать, что его не существовало в природе, именно так и утверждали. Те, кто знал, что подобные разработки портативного атомного оружия велись в великом СССР, дали обет молчания. Словом, нетрудно догадаться: «ядерный ранец» – это карманная ядерная бомба.

Вопрос второй: кто такие эти шахиды с «ранцами» и где в настоящий момент находились свинцовые капсулы с мини-бомбами из плутония? Всего таких изделий несколько – пять комплектов, непонятным образом оказавшихся на территории ГДР в районе дислокации нашей Западной группы войск.

И третий вопрос: в какой стране и где именно этих заговорщиков или террористов можно нейтрализовать?

– … Почему мы решили задействовать вас, сударь? – будто читая мои мысли, ответил связной. – Тут фигурировала небезызвестная Линда Шварцер, связанная с неонацистами. Сначала мы слышим о некой стране в Южной Америке, известной уже тем, что она дала миру писателя Гарсия Маркеса. Потом наш объект эмигрировал в Месоамерику – Мексику, Гватемалу, Гондурас.

По первому впечатлению, как пояснил мне связной, неонацисты решили выразить таким нестандартным образом протест против либерально-демократической власти, которая правит в странах «золотого миллиарда» и которая не способна остановить деградацию этого «богоизбранного» народа. Тут и некое тайное мировое правительство, и пресловутая глобализация… Хотя, конечно, надо подробно разбираться в причинах и следствиях. И главное сейчас – найти и остановить безумцев. На их поиски подняты многие подразделения конторы.

Некоторое время связной молчал, должно быть полагая, что я решительно откажусь. Затем, поняв, что все в порядке, положил папку мне на колени. В ней содержалась информация, которую они могли мне предоставить: имена и фамилии, досье, фотографии, разработки, указания – все, собранное в архиве Центра, полный и исчерпывающий анализ предстоящего чужого поля действия, на котором мне придется разыгрывать свои партии. Радовало то, что они обратились ко мне еще и по причине того что я знал больше их.

Связной вновь заговорил мягким завораживающим голосом:

– Судя по описаниям этих «ядерных ранцев», они в первом приближении соответствуют нашим изделиям, выпущенным в одной из самых секретных лабораторий Министерства обороны СССР. Только недавно стало известно, над чем трудились специалисты, конструкторы, инженеры. Они разрабатывали оружие XXI века – удобное и мобильное, неожиданное и эффективное. По утверждению западных специалистов, за «ядерными ранцами» было будущее в локальных войнах. Не знаю, в чью светлую голову пришла подобная идея, но факт остается фактом, советская наука выдала на-гора искомое изделие быстрее конкурентов. И в каких количествах, остается лишь гадать. Судя по выступлениям академика Яблокова, «ядерные ранцы» made in USSR должны быть выставлены на известных аукционах в качестве красиво выполненного техпроекта.

– Как «изделия» оказались на территории объединенной Германии? – поинтересовался я. – И для чего эта партия была вывезена на американский континент?

– Возможно и такое, хотя мы в этом не уверены, что некая заинтересованная сторона поспособствовала перемещению «изделий» из России в Германию, где их перепродали радикальным силам из ФРГ, а те перебросили их в Латинскую Америку.

– Во всяком случае эти ранцы – оружие локального действия. В принципе, тут ни США, ни Россия серьезного ущерба не понесут.

– «Ранцы» могут оказаться элементарной страшилкой или просто предметом примитивного шантажа, – согласился связной.

– Из Москвы они, видимо, и впрямь кажутся безобидными страшилками, – возразил я. – Но когда смотришь на этих «монстров» вблизи, из кустов, они не кажутся такими уж неправдоподобно голливудскими. – И, немного помолчав, поинтересовался: – Что-нибудь слышно из окружения президента этой симпатичной южноамериканской страны или от коллег по спецслужбам?

– Президент занят военными приготовлениями, – сказал связной. – Развивая успех отчаянного рейда на базы наркодельцов, правительственные войска, как нам сообщили, заняли прилегающие районы и в настоящее время уничтожают посевы коки, производственные мощности, фильтруют людские ресурсы. Правда, эпицентр событий находится сейчас в ином месте – в Месоамерике. И причина – духовно-интеллектуальная: поиски новой Шамбалы, поскольку прежние оккультные обряды изрядно пообветшали. Нужны новые горизонты, иные цели, другие атрибуты. И вот она, Шамбала, – за океаном, в доколумбовой Америке, точнее – в Мексике. – Связной сделал многозначительную паузу. – У нас в Центре кое-кто считает, что было бы очень мило с твоей стороны, если бы ты смог сам разобраться с этим делом прямо на месте.

– Значит, они еще не отказались от этой идеи. – Я повернулся к нему. – Ну, и какой умник сделал такое предложение?

– Мысль была высказана в узком кругу. Имя человека, выдвинувшего эту инициативу, назвать не могу. Сансаныч только подчеркнул, что у тебя было специальное задание и ты с блеском его выполнил… Наша деятельность не предназначена для афиширования – даже в высших руководящих государственных кругах.

– Благодарю вас, сударь. Они, верно, полагали, что я суну пару «ранцев» за пазуху и привезу сюда, чтобы они могли на эти штучки взглянуть незамутненным взглядом. А после этого мне можно записываться в монахи и уйти в Оптину Пустынь молиться за все человечество.

– Возврат всей партии ранцев в столице нашей родины Москве будет воспринят с глубокой благодарностью, – с легкой иронией сказал связной. – Впрочем, я думаю, что достаточно будет уничтожить все «изделия» на месте, – это будет блестящее завершение операции.

– Понял, – сказал я. – Значит, я записан в скрижали проекта?

– Выходит, так. Поскольку в ядерных делах ты дока, это твой профиль. У тебя фора и сто пять процентов шансов нейтрализовать эту неприятную ситуацию и выйти победителем.

– Разница в том, что теперь адюльтер исключается, – сыронизировал я.

– Разница еще и в том, что если прежде Линда Шварцер функционировала в объединенной Германии, то теперь она разыгрывает свою партию на другом континенте, а значит, и на ином общественно-политическом фоне.

– Это уж точно, – согласился я, разглядывая красивое лицо Линды Шварцер. – Наверное, она считает себя патриоткой.

– Да, только выбрала довольно-таки циничный способ это доказать. Наши американские коллеги введут тебя в курс ее оккультных дел. Речь идет о достопамятной организации «Аненэрбе», но в латиноамериканском варианте.

– Как специалист, Шварцер была бы, наверное, очень толковой – такую не грех было бы иметь в своем штате любому государственному институту или коммерческому учреждению. Если закрыть глаза на ее арсенал средневековых средств и неразборчивые методы для достижения целей.

– Цели и средства таких фрау интересуют нас лишь постольку поскольку, – заметил связной. – В нашем арсенале отсутствует карающий меч, на это есть другие институты – прокуратура, суды.

Я многозначительно посмотрел на связного, встал и отошел к окну – вновь полюбоваться на Нотр-Дам де Пари.

– Сансаныча попросили разобраться с «ядерными ранцами» и Линдой Шварцер заодно, – не спеша проговорил московский гость. – У них был на примете другой агент для выполнения этого задания, но он в жизни не видел фрау Линду собственными глазами. А ты не только видел, но и общался.

– Она даже не догадывается, что я воскрес из мертвых. Попадись я ей на глаза – с фрау случился бы шок.

– Поэтому вам лучше не встречаться. Для этого будет востребована правительственный агент США.

– Трудно прогнозировать, как пойдет игра.

– Вы быстро забываете плохое… Помнится, стоило вам побыть самим собой, защитить честь мундира, как на вас навешали сотню дохлых собак, что вы не сделали того, не выполнили этого…

– Довольно об этом, – отмахнулся я. – Итак, объект – «ядерные ранцы» и Линда Шварцер. Уточните задачу.

– Вообще все это выглядело очень странно. Политически у неё, а вернее, у неонацистов едва ли могло быть что-то общее с наркобаронами, скорее всего, с правыми силами. Наци и мафия – это противоестественно! Скорее можно сказать, что те и другие находились на противоположном фланге политического спектра. Но сегодня все может быть. Ведь мы не знали, что она туда собирается, и сейчас не можем понять, чем они там будут заниматься. По непроверенной информации, которой мы располагаем, она действовала не только в Южной Америке – Колумбии, Венесуэле, но и в Месоамерике – Мексике, Гватемале, Гондурасе и даже в приграничных районах США – Нью-Джерси, Оклахоме и Техасе.

– Что это? Ренессанс неонацистской идеологии? – Могу поспорить, но та разновидность неонацизма, о которой мы беседовали с Линдой Шварцер, очень привлекательна. С уходом в небытие двухполюсного мира видоизменился политический фон. Уже то, что я почерпнул из кратковременного общения с ней, свидетельствовало и о том, что затевалось какое-то латиноамериканское предприятие. Наверное, не зря представители наркомафии и политики принимают ее как почетного гостя. Различия между правыми, левыми или откровенной мафией не играют столь уж большой роли, когда речь идет о взаимовыгодных приобретениях.

– Возможно, ты и прав, – нахмурился связной. – Только имей в виду, мы симпатизируем благородным целям тех, кто борется с неонацизмом, но не одобряем действий, идущих вразрез с нашим законодательством и международными договорами.

Сбитый с толку, я некоторое время смотрел на него.

– Вы хотите сказать, сударь, что никто не должен поставить в неловкое положение правительство, предъявив обвинение мертвому ультрарадикалу или уничтоженным «изделиям»? Тем более что наших инструкторов или агентов там не было замечено.

– Именно так, – подтвердил столичный гость. – Именно так сказал и Сансаныч… Парадокс в том, что ты будешь работать в связке с американцами, вернее, с мисс агентом. Ее звать Саманта Смит. Это прикрытие отработано через твоего старого знакомого – мистера Джонни. Он переживал за тебя, интересовался здоровьем, новыми коллекционными приобретениями. Он купил некие сенсационные раритеты и ждет тебя, как коллекционер коллекционера.

– Мне так приятно об этом слышать. Я понял и то, что мистер Джонни не знает моего истинного лица?

– Остается поздравить вас! – с улыбкой сказал связной. – Он считает вас чистокровным арийцем на службе секретных служб Германии – БФФ или БНД – не важно…

– Спасибо!

– Поэтому прилетаете в США – и прямо к нему, в Квинс. Когда он услышал о вас, то признался, что соскучился по общению с Вольфгангом Риттером – приятным простаком из добрых баварских сказок. Вот сколько причин, чтобы именно вы прибыли во Флориду, в Форт-Лодердейл, а американские ВМФ помогут вам и Саманте Смит десантироваться в Мексике, в прибрежном районе «X» столицы штата Веракрус, а там под прикрытием правительственных коммандос добраться до предполагаемой дислокации фрау Шварц и ее боевиков.

XXX. Альянс с ЦРУ

Свобода выбора – это форма сомнения.

Сомнение – форма понимания.

Понимание – форма целостности.

Журнал DEI/Desillusionist в России

Я приземлился в аэропорту имени Кеннеди.

И поехал в Квинс – самый большой по территории и второй по населению район Нью-Йорка, расположенный на острове Лонг-Айленд.

Джонни встретил меня радушно. Он долго выспрашивал меня об Маркусе Вольфе – в свете его выигранных в суде процессов. И был, кажется, доволен его успехами и победами над германской Фемидой.

– Итак, мой друг, к делу. На этот раз вы – ученый Питер Ален, имеете степень доктора, занимаетесь археологией и ведете раскопки на территории Мексики, вас, мой друг, интересует цивилизация ольмеков. Это обширная территория, простирающаяся от столицы Мехико до порта Веракрус и далее, включая полуостров Юкатан, – и так до самой Гватемалы и Гондураса…

– Понятно, сэр.

Я протянул руку за папкой с меморандумом, документами и прочими бумагами.

– Еще не все готово – здесь только часть. Бюрократия, понимаешь ли. Остальные дошлем… Президент той страны, где вы будете выполнять нашу совместную миссию, – сказал Джонни несколько официально, – законно избран своим народом, хороший друг нашей страны, а также искренне привержен принципам свободы и демократии. Поэтому нам, американцам, светиться в Мексике тоже не с руки. На территории этого государства ты будешь сеньором Авелардо Альфонсо Лопесом, ученым-археологом, специализирующемся на социуме, который господствовал здесь в 1200 году до н. э. Твой научный шеф – американский археолог Джефри Уилкерзон, он уже 20 лет живет в Веракрусе и там руководит частным Институтом экологии культуры тропиков. Ему, кстати, удалось сделать открытие, которое мог бы сделать любой из жителей деревни Эль-Питаль (это примерно в пятидесяти милях северо-западнее города Веракруса или в ста милях восточнее Мехико). Помогло стечение обстоятельств. И когда он попробовал начать раскопки в нижнем течении реки Наутла в 1993 году, то впервые его постигла удача: Уилкерзон, сорвав покров с «зеленого ада», нашел-таки долгожданный клад. Находка стала настоящей научной сенсацией. Уилкерзон наткнулся на метрополию высшей ступени цивилизации на Американском континенте, не известной до нынешних дней. Он разыскал, по сути, народ или, скорее, иную «галактику» людей, истоки которой в глубине веков. Кое-какие приметы обнаруженной цивилизации указывали на связь с уже найденными племенами, но громадный пласт до конца еще не расшифрованного все же оставлял на открытии печать фантастической загадки. Ольмеки, как был назван этот народ, скорее всего, самый древний в Америке из известных нам ацтеков, майя, толтекенов… Это фон, на котором будет осуществляться наш совместный немецко-американский проект.

– Понятно, сэр. Мой испанский не безупречен, зато с английским нет проблем, – признался я.

– Партия русских «ядерных ранцев», которая оказалась в опасной близости от границ США, должна быть ликвидирована. Это важно как для Германии, откуда эти изделия были транспортированы, так и для нас. Необходимо вовремя обнаружить сумасшедшую экстремистку с партией «ядерных ранцев». Мы сделаем это во имя свободы и демократии и для пользы самих же исполнителей этого чудовищного плана.

– Сэр, я так и думал!..

– Я очень сомневаюсь, что кому-то в Вашингтоне понравится, если в руках некой третьей силы окажется… ядерное оружие. Кроме того, никто в Штатах не питает надежд на то, что если правительственные войска Мексики захватят такое оружие, то они тут же передадут его нам.

Я кивнул.

– Вот почему мы привлекли вас. Поскольку если бы нам нужны были только разведданные, то мы обратились бы непосредственно в ЦРУ. У нас с вами иная миссия. Может быть, вам придется там не только делать записи и фотографировать, но и пострелять из снайперского оружия, взорвать автомобиль, склад и, наконец, если будет нужно, принять участие в локальной боевой операции. Мексиканские коммандос – ваша поддержка и опора.

– Это все близко мне по духу.

– Как только ситуация стабилизируется, будет проведено тщательное расследование, – подчеркнул Джонни.

– Значит, вся полководческая ответственность лежит исключительно на мне?

– Выходит, так. Поскольку в ядерных делах ты, как нам сообщили компетентные источники, дока, это твой профиль. А теперь поговорим о роскошной гостье из Германии, которая оказалась в районе исторических раскопок – среди памятников эпохи ольмеков. Нам удалось раздобыть кое-какие фотографии.

Джонни выудил из стола вместительный конверт, достал оттуда толстую пачку фотографий и передал мне. Я взял их и стал рассматривать. Вы не поверите, я увидел почти те же фото, что и в Париже у связного. Значит, наша контора работает на пять с плюсом.

– Линда Шварцер! – сказал я, даже не переворачивая снимки, чтобы прочитать подписи. – Стерва со взведенным курком. – Я бросил взгляд на Джонни. – Уже прилетела и орудует среди обломков великой цивилизации ольмеков?

– Представьте себе, да!.. Мне хотелось, чтобы ты ее сам опознал. Ну, вспомнил ее незабываемый облик.

– Конечно, сэр. У нас чуть было не случилась любовная сцена. Если бы мне не подсунули какую-то гадость в бокал с выпивкой. Чудеса происходили только в кино с Джеймсом Бондом.

– Ты прав, фрау Линда Шварцер – птица совсем другого полета. Кстати, у нее испанское имя – Альба Торрес… Итак, твоя миссия ликвидаторская. Уничтожить нужно это русское изделие в количестве пяти штук в интересах германо-американской дружбы.

– Хорошо, сэр! Для того, чтобы эти «ядерные ранцы» были уничтожены подчистую, – сыронизировал я, – обязуюсь иметь при себе достаточное количество взрывчатого вещества, чтобы взорвать любой военный объект, который окажется на моем пути.

Джонни вновь заговорил официальным тоном:

– Наш Госдеп обратился к президенту этой уважаемой нами Месоамериканской страны – разрешить провести «разведку боем». – Мы его оповестили в несколько завуалированной форме: о цели вашей и нашей – хунтос! – совместной археологической экспедиции.

– Апокалипсис не нужен никому, – заметил я.

– Именно поэтому нас попросили сделать все, что в наших силах, – проговорил Джонни. – И президент этой страны тоже…

– Тамошний президент? – переспросил я. – Кажется, я что-то читал в желтой прессе. О нем пишут разные небылицы.

– Возможно, и в небылицах есть свои резоны, – согласился Джонни. Солнечный свет из окна сбоку освещал облик этого классического янки. – Это наш традиционный друг в Месоамерике. Может, он и сукин сын, но он наш сукин сын… Правда, нашу контору не волнует его моральный облик. Как и особенности его правления. Этими вопросами занимаются в государственном департаменте.

– Конечно, сэр, – сказал я. – Круг наших вопросов находится больше в практических сферах.

– Да, мы прагматики, люди конкретного дела или действия… Действовать будете в контакте с полковником федеральной армии по имени Хорхе Гонсалес. И его коммандос. Он обеспечит ваше прибытие на место, охрану во время операции и безопасный отход назад.

– С американским комфортом? – поинтересовался я.

– В какой-то мере да, – сухо заметил Джонни. – Имейте в виду, что для них вы гражданин США и даже «противный белый» или «гринго»… Правда, вы должны проявлять инициативу и даже склонность к импровизациям. И все это, мой друг, усложняет вашу задачу…

– Не привыкать.

– Ну, а дальше все расписано, как по нотам. Вот ваш меморандум. Завтра вылетаете во Флориду, а инструкции и прочие бумаги, которые еще не подготовлены, будут отправлены вам вдогонку в Форт-Лодердейл. И логическую точку в этой операции придется поставить вам и никому больше… А теперь официальная часть закончена, пойдемте и отобедаем по нашему, по-американски.

Мы просидели с Джонни и его женой Ингеборой допоздна. Хозяин показал свой музей под открытым небом, скорее напоминающий музей Вооруженных сил государства, нежели частного лица.

Утром меня забросили в аэропорт имени Кеннеди, и через пару часов лета я оказался в тропическом раю под названием Форт-Лодердейл, штат Флорида.

Именно тут произошло событие, вошедшее в анналы истории как феномен Бермудского треугольника. Итак, 5 декабря 1945 года пять трехместных бомбардировщиков-торпедоносцев «Эвенджер» («Мститель»), базировавшихся на американской авиабазе Форт-Лодердейл во Флориде, взлетели один за другим и взяли курс на восток, имея на борту запас горючего на пять с половиной часов полета. Погода была чудесная, видимость – идеальная. Больше их никто не видел, и что произошло с авиазвеном № 19, неведомо никому. Различных гипотез и версий по этому поводу было выдвинуто предостаточно. Все они оставались недоказанными только по одной причине – не были найдены пропавшие самолеты… Сторонники гипотезы существования между Флоридой, Кубой и Бермудами странного, загадочного места чего только не напридумывали для обоснования «кровожадности Бермудского треугольника» – вплоть до эффекта «машины времени» или «зоны ускоренного времени», соответствующей общей теории относительности Альберта Эйнштейна.

XXXI. О боги, кровавые боги!

«Флорида располагает несколькими крупными портами, из которых начинаются круизы ведущих круизных компаний; Майами, Порт Канаверал и Форт-Лодердейл – самые значимые из них. Сегодня Форт-Лодердейл – один из самых быстро развивающихся курортных городов Флориды, расположенный между Майами (примерно в 30–40 минутах езды) и Вест-Палм-Бич. За последние несколько лет этот город изменился практически полностью: здесь были построены многочисленные отели ведущих гостиничных цепочек, динамично меняется и инфраструктура. Из провинциального городка Форт-Лодердейл превращается в один из самых значимых курортов и центров деловой жизни Флориды. В местном выставочном центре проходят коммерческие ярмарки и выставки; с ведущими мегаполисами город связывает местный аэропорт (FLL), из круизного порта отходят лайнеры ведущих круизных компаний. В основном сюда любят приезжать те, кому не нужен блеск и суета Майами-бич».

(Из рекламного проспекта)

Итак, я заселился по рекомендации Джонни в самый дешевый отель. Для меня и моей компаньонши были забронированы номера напротив.

Я забросил вещи в номер и по привычке провел легкий досмотр своих апартаментов. «Жучков» я не обнаружил. Включив кондиционер на полную катушку, я завалился на большую двуспальную кровать. До разговора с моей помощницей думать мне особенно-то было не о чем. Надо отоспаться хорошенько, чтобы быть в хорошей форме.

Меня разбудил стук в дверь. Два коротких стука и после паузы еще три. В определенных обстоятельствах такой стук является сигналом того, что тебе вовсе необязательно выхватывать из-под подушки ружье типа «Бердан» или ласточкой нырять в распахнутое окно. В других обстоятельствах – как сейчас – этот стук просто означает «открой – это свои». Я встал, зевнул и пошел открывать. Передо мной стояла миловидная женщина 30–35 лет.

– Мистер Пит Ален? – поинтересовалась она громким голосом, учитывая возможное любопытство кого-нибудь, кто мог подслушивать. – Мистер Ален, это Саманта Смит.

– Да, да, мисс. Ален собственной персоной. Все в порядке.

Я отступил в сторону, пропуская ее в дверь, и подумал, что значит импрессио – первое впечатление от увиденной женщины; все трогало и душу, и сердце: ее ультрамариновые джинсы, обтягивающие великолепный торс, высокая грудь, стремящаяся выпрыгнуть наружу. Я был рад ее видеть, точно давным-давно был с ней знаком, и, как это ни странно, мне с первых же минут понравилось ее общество, запах парфюма. Как будто тут было нечто большее, нежели совместная работа коллег по профессии или просто ответственность за нее, как сотоварища в практической фазе проекта.

Я закрыл за ней дверь и сказал:

– Ну, привет, Саманта Смит!

Она обвела настороженным взглядом мои апартаменты.

– Ты уверен, что тут можно говорить?

– Как будто мы для кого-то представляем жгучий интерес, чтобы поставить в наши номера дорогостоящее прослушивание…

Она пожала плечами.

– Вот твои документы, – сказала она, протягивая мне папку. – У тебя ничего английский, как будто ты – чиновник-сноб из Вашингтона, который учился в Йельском университете.

– Зато с испанским не все гладко, – повинился я. – На месте, мне нужно будет из кожи вон лезть, чтобы оправдать свое тамошнее имя и фамилию.

– Ерунда, – махнула она рукой. – Все смешалось в этом мире. Допустим, ты латинос, который настолько американизировался, прямо с ночного горшка запел «Янки-дудль» и стал вылитым гринго.

А с такой фактурой, как у тебя, латинос сегодня пруд пруди. Отпусти бородку, напяль берет на голову – вылитый Че Гевара… – Она спохватилась, что нечаянно перешла к неформальной части наших отношений, и твердо проговорила: – Итак, к делу… Транспозиция такова. Через пару дней мы отплываем глухой ночью на другую сторону Мексиканского залива. Нас там будут ждать и доставят на место раскопок. Будет специалист-археолог из Веракруса, который и посвятит тебя в тонкости великой цивилизации ольмеков.

– Это так интересно, – брякнул я и приобнял Саманту за плечи, чтобы подвести к широкой двуспальной кровати.

Все в номере замерло, время словно остановилось – в общем, вы понимаете, что я имею в виду. Все мои мышцы сковал холодок неуверенности и стыда.

Саманта легко стряхнула мои руки и повернулась лицом ко мне.

– Об этом мы не договаривались, да и в твоем меморандуме таких сцен не прописано, – спокойно произнесла она, иронично заглянув в мои неподвижные глаза, и добавила: – Кстати, вот твои материалы, с которыми тебе надо ознакомиться, доставлены только что из Вашингтона самолетом.

– Чёрт с ними, – сказал я. – Мне бы в койку, только дай мне до нее добраться.

– Ладно, тогда завтра утром, – согласилась она. – Но запомни: тебе надо позвонить в Вашингтон, когда ты справишься с домашним заданием. У тебя есть пожелания относительно деталей операции и нюансов экипировки, поскольку дьявол как раз и прячется в деталях?…

Как и положено в кинотриллерах, операция началась глухой ночью. Американский эсминец вошел в территориальные воды дружественного государства на малых оборотах и с выключенными огнями. В условленном квадрате к нам пришвартовался катер. В темноте нельзя было разобрать ни внешний вид, ни размеры судна. Нас вместе с грузом на специальной лебедке опустили на крошечную палубу, и вскоре мы пошли своим ходом к невидимому побережью. Двигатель работал еле слышно, но мощно – в темноте мы стремительно летели вперед, будто на подводных крыльях.

В устье неведомой реки нас пересадили на десантную резиновую лодку, ловко перетащив и наш груз. Мы долго плыли вверх по течению, а по обоим берегам – джунгли, еле угадываемые в призрачном свете наступающего рассвета.

И вот наш моторист, прекрасно здесь ориентирующийся, повернул утлое суденышко к берегу. На том наш турвояж закончился. Мы с Самантой ступили на неведомый берег другого государства в кромешной тьме. Мы не надеялись, что нас будут приветствовать под музыку гимна гвардейцы президентского полка. Кто-то произнес из темноты на испанском:

– Сюда, пожалуйста.

Мы сошли на берег.

Лодка дала задний ход и растворилась среди воды и нависших над речкой джунглей.

Потом мы шли узкой тропой, пока не вышли на дорогу, где нас ждал потрепанный седан. Загрузившись, мы поехали по дороге, петляющей в джунглях.

Путешествие продолжалось около двух часов. И вот мы въехали на территорию некоего полевого армейского лагеря. Возле тента машина притормозила. В кресле из тростника сидел грузный мужчина, одетый в форму цвета хаки и курил сигарету. Он отпустил шофера и сопровождающего взмахом руки и предложил нам сесть напротив.

– Итак, вы ученый из института сеньора Уилкерзона в Веракрусе? – спросил он, коверкая английский на испанский манер. В его голосе чувствовалась надменность.

– Да, сеньор, – произнес я с классическим оксфордским произношением. – Авелардо Альфонсо Лопес собственной персоной. Испанец… Доктор археологии, ученик Уилкерзона из его института в Веракрусе.

– Вы больше смахиваете на гринго, нежели на латинос.

– У меня отец испанец, а мать немка, так что я – причудливая смесь, объединяющая две цивилизации. – Повернувшись к Смит, я представил ее: – Это моя ассистентка, Саманта Смит, она гражданка США.

– Отлично. Идите вон в ту хижину, там можете отдохнуть вместе с ассистенткой. Хождение по джунглям ночью не очень-то приятное и полезное занятие. Мы двинемся на рассвете.

– Большое спасибо, сеньор, – отозвался я по-испански.

Мы с Самантой собрались было уходить, как полковник Гонсалес окликнул меня:

– Сеньор Лопес!

Я обернулся.

– Да?

– До Эль-Питаля отсюда по прямой 50 миль, – стал объяснять он. – Отправимся в путь кортежем: пара джипов и грузовик – на нем необходимая амуниция, люди, оружие и так далее. Мы последуем в конце колонны во вместительном седане. В деревню Эль-Питаль доберемся к полудню. По нашим данным, люди, которые вас интересуют, все в сборе. – Он вытащил сигарету изо рта, попрощался: – Спокойной ночи, сеньор Лопес и сеньорита Смит.

– До свидания, – не сговариваясь, произнесли вместе я и Саманта…

Теперь я думал об этих сложностях, засыпая в хижине в объятиях тропического леса. Миссия обещает быть неординарной и даже экзотической, размышлял я, поскольку все будет происходить на фоне памятников доколумбовой Америки: культуры ольмеков, ацтеков, майя. А рядом будут жить и действовать полпреды Третьего Рейха.

После нескольких часов тихого сна, лагерь пришел в движение, но я пока не видел необходимости подниматься и приниматься за дело. Саманта, наоборот, уже встала и прихорашивалась, развернув перед собой походный косметический набор. Делать мне было нечего, поэтому я продолжал полеживать, пока меня не «разбудили» и не сообщили, что завтрак готов и что мы выступаем через десять минут.

В Месоамерике десять минут обычно означают полчаса, поэтому мы успели выпить свой походный кофе, закусить бутербродами. Потом уселись в седан и вскоре уже тряслись по грунтовой дороге в сторону неведомого Эль-Питаля – археологических раскопок и нашего будущего плацдарма военных и прочих действий.

Мы расположились позади Хорхе Гонсалеса, который с трудом уместил свое тело рядом с водителем седана. Сначала мы плелись вслед за грузовиком, но вскоре полковник дал команду водителю возглавить нашу небольшую колонну. Он ни разу на нас не оглянулся.

Мы взбирались в горы весь день; и здесь лес заметно отличался от джунглей, откуда мы начали свой путь, – тут воздух был суше, а деревья выше, и все равно этот пейзаж не шел ни в какое сравнение с горным ландшафтом Кавказа, где я во время спецопераций умудрялся поохотиться на дичь. Эта лощина, ясное дело, была заранее выбранным местом встречи. Нас поджидал человек – босой крестьянин в грязных штанах, куртке и шляпе. Гонсалес коротко перебросился с ним несколькими словами на испанском, сильно отличавшимся от классического «испаньол», так что я не понял ни слова. Я лишь усвоил, что этот человек пришел из деревни и что ситуация сейчас вполне благоприятная.

Потом он исчез за деревьями. К машине подошли еще пятеро мексиканцев.

Хорхе Гонсалес отвел двух женщин и трех мужчин в сторонку и тихо их проинструктировал – о чем, я не расслышал. Старшая держала в руках палку с хлыстом, похожую на бич. Та, что помоложе, сжимала отполированную ручку мотыги. В штанах они обе выглядели не менее свирепо, чем их напарники. Я подумал: куда же, интересно, попрятались робкие латиноамериканские красавицы – те, что разделяют ложе – или гамак – со странниками во всех известных мне эпических полотнах о джунглях, написанных или снятых на пленку.

Мы не без труда пробирались на седане параллельно пересохшему руслу реки, но потом ехать стало еще сложнее, когда дорога запетляла среди поросших деревьями и кустарником полей и холмов. Мы добрались до большого холма, указанного полковником Гонсалесом, лишь к середине дня.

– Мы преодолели около пятидесяти миль, – сказал Гонсалес.

Через двадцать миль нам надо свернуть налево. За красным холмом будет река Наутла, надо углубиться вверх миль на пять-семь. Это и есть раскопки вблизи деревеньки Эль-Питаль – ольмекского городища. С севера на юг протянулся неглубокий каньон, а в двух милях от Эль-Питаля и расположилась фрау Шварцер со своими археологами. Там на южной стене множество старых пещер. Здесь Линда Шварцер делает вид, что исследует их с научной целью. Кстати, у нее достойное испанское имя – Альба Торрес.

После того как мы расположились лагерем в лесистой долине, нам наконец сообщили, что конечный пункт нашего путешествия лежит недалеко: нужно только перебраться через ближайший хребет.

Мы проработали с Самантой узловые моменты интриги, которую решили разыграть завтра же.

– Итак, Саманта, ты моя ассистентка, работаешь в команде главного археолога Джефри К. Уилкерзона из Веракруса. Ты поклонница учений Тибета, встречалась с далай-ламой, посещаешь Теософический центр в Нью-Йорке…

– Понятно, – холодно отозвалась она.

– А там будет видно, когда на сцене появлюсь я. То ли следом за тобой, но в закамуфлированном виде или же восстану из пепла перед Линдой Шварцер в прежнем европейском облике. Сыграть ва-банк? Нет смысла заранее репетировать диалоги.

– В какой момент? – поинтересовалась она, пристально глядя на меня.

– Во время наших переговоров с Линдой Шварцер по поводу металлоискателя, который мы хотели бы на время арендовать у них, как у коллег. Для усиления нашей аргументации я подъехал бы и в подтверждение показал ряд находок: пару статуэток, маску ягуара – всё то, что мы отыскали в нынешнем сезоне раскопок. По нашим сведениям, у них в группе буддист из Тибета, крайне отрицательно настроенный к фанатичному интересу Шварцер к оккультным наукам доколумбовых цивилизаций, а особенно к их ритуалам.

– О! На этом можно сыграть! – оживилась Саманта.

– Нам еще придется изрядно попыхтеть, чтобы узнать, где они спрятали партию «изделий», а уж потом выбрать методы ликвидации этих ядерных «игрушек». Вот здесь и будет поставлена логическая точка нашей миссии. Сама персона Линды Шварцер нас интересует постольку-поскольку. Мы не правозащитная организация и не антифашисты.

Саманта помолчала секунду-другую. Потом вздохнула и задумчиво произнесла:

– Вы, сеньор Лопес, конечно, правы. В случае успеха я смогу сообщить в свой Центр, что наш проект реализован на сто процентов. Этого будет достаточно. Ну, а если наоборот?

– Наоборот не может быть просто по смыслу нашей с тобой работы. Только вперед, моя милая Саманта!

Мы решили, что утро вечера мудренее, и пошли укладываться в развернутую для нас военными двухместную палатку. Предварительно мы перетащили наш скарб подальше от тропы и спрятали его в кустарнике под валунами, это было рядом с палаткой.

– Hasta la vista[83], дорогая Саманта, как говорят в этих краях.

– Tschuss[84], гepp Пит! – отозвалась она по-немецки, давая понять, что знает, кто я и откуда.

Утром меня разбудила фиеста певчих птиц.

– Ну, вот мы и у цели, – сказал я, увидев мордашку Саманты, показавшуюся из спальника. – Мы теперь находимся как раз напротив этих горных пещер, где расположилась лагерем Линда Шварцер. Гребень каньона прямо перед нами.

– Когда мне лучше появиться у наших коллег-археологов?

– Ближе к полудню. Ты пойдешь с одним из людей Хорхе Гонсалеса. Он мексиканец, знает английский. Вот набор художественных премудростей: мольберт, тюбики с краской, кисти, карандаши.

У меня созрела превосходная идея: поскольку у них в стане буддийский монах, который хотел бы принести учение Будды в Мексику, то надо сделать ставку на его противоречия с Линдой Шварцер.

– Идет! – согласилась она. – Только как выйти, скажем так, прямо на него? Мне нужна полная картина: место и время его медитации, молитв. Есть ли информация?

– Да, он обычно после завтрака уходит к храмовому комплексу – это на восточной стороне, у подножия пирамиды. В раннее время там никого из нукеров Шварцер нет. Он в одиночестве справляет свои духовные потребности. Час-полтора. Времени достаточно. Тебе надо появиться там под занавес его молитвы. Разумеется, случайно. Познакомиться с ним – и сразу же проявить интерес к его персоне, вояжам по миру, лекциям и прочим делам его духовной миссии в Новом Свете. И тащить его к нам в лагерь, если получится. Мы попробуем его перетянуть на нашу сторону и узнать тайну за семью печатями – где спрятаны «изделия»?

Когда буддийский монах, или, официально: ваджра-регент Озел Тендзин, только-только приступил к медитации, – Саманта загрузилась с художественной атрибутикой в седан и отправилась с мексиканским ассистентом в объезд по направлению к нашим «коллегам» по археологическим раскопкам.

Все вышло, как мы рассчитывали. Ваджра-регент Озел Тендзин только что закончил медитировать и направился за угол пирамиды, чтобы вернуться в лагерь Шварцер, а на его пути уже сидела за мольбертом Саманта Смит и тщательно водила кистью по листу ватмана, на котором эскизно был начертан ольмекский храм.

Мимо нее нельзя было пройти незамеченным. Монах остановился и, поклонившись, заговорил с сильным английским акцентом:

– Я вижу удивительный симбиоз: белую девушку, наверняка американку, которую заинтересовали эти постройки древних ольмеков, их доколумбовая цивилизация.

– Да, ваша честь, – с готовностью отозвалась Саманта, отрывая глаза от ватмана. – Меня особенно ошеломили их жуткие обряды жертвоприношений, которые практиковались здесь чуть ли не каждый день. Убивали всех: мужчин-воинов, прекрасных девственниц, а также мальчиков и девочек. И все во имя многочисленных богов.

– Вы правы, дочь моя. Обряды эти потрясли своим варварством конкистадоров, когда те высадились здесь. Если ацтеки – жестокие, то майя – странные. Они – живое доказательство пословицы: «Когда боги хотят кого-либо уничтожить, они сначала лишают его ума».

– Что вы имеете в виду?

– На рисунках в храмах аборигенов Месоамерики можно увидеть людей весьма неравномерной формы. Мы даже нашли здесь недалеко от побережья ряд фигурок, изображавших маленьких, чрезвычайно толстых людей с изувеченными половыми органами. Причем все фигурки запечатлены в особом, как бы танцевальном движении. Однако теперь мы знаем, что в действительности эти уродцы были ольмекскими священнослужителями, совершавшими религиозные обряды и, прежде чем принять сан, добровольно себя кастрировавшими в знак преданности богам. Отсюда и их ненормальная полнота. Они стали людоедами – посмотрите на их жертвенные обряды, когда тело умерщвленного на алтаре храма они поедали, считая, что доблести и иные высокие качества жертвы перейдут в них вместе с человечиной. Они веками жили в Юго-Западной Мексике. Затем внезапно ушли из этих мест. Майя откочевали на восток, на полуостров Юкатан, и были истреблены испанцами.

– Ваша честь, но вы несправедливы и слишком категоричны! – выкрикнула Саманта.

– Почему же? Я иду от жизни, от природы… Больше всего вреда майя нанесли собственным генам путем близкородственного размножения. Древние нубийцы и персы, имевшие похожие обычаи, в итоге все-таки выглядели довольно нормальными по сравнению с этими народами в Месоамерике. Мне любопытно было шагать среди вот этих развалин и фантазировать, на кого же они могли быть похожими, доживи они до сегодняшнего времени. Единственное строение, в которое можно войти, это царская могила с надгробием, – и та создавала очень странное ощущение.

– И что вы хотите сказать этим?

– А то, что, как и большинство цивилизаций доколумбовой Америки, эта культура была тупиком для человеческого развития. Лично я не выжил бы в подобном мире.

– Очень категоричное мнение, – спокойно проговорила Саманта и выдвинула свои аргументы: – А вот иные примеры. В бывшем Ольмекане было обнаружено нечто такое, с чем археологи ни прежде, ни потом в другом месте Америки не встречались: гигантские головы весом 10 тонн, вытесанные из целой глыбы базальта. Головы сами по себе! Без тел. Чтобы вы могли составить себе представление о размерах этих голов, сообщу, что одна из них в окружности равна 6 метрам 58 сантиметрам и достигает в высоту двух с половиной метров! Первая встреча с этими гигантскими головами, чьи неестественно широко раскрытые глаза словно улыбались, устремляя куда-то в пространство отсутствующий взгляд, просто потрясала. Со временем было найдено немало таких голов. Вот загадка истории… Но в чём же ваши резоны, господин монах?

– Мои резоны в учении. Я вам подарю свои лекции, которые я читал в Беркли. «Основы дхармы» – эта моя брошюра вышла на десяти языках мира.

– Может, прямо сейчас заедем к вам и заберем ваши лекции?

– Нет, что вы!.. Ммм… давайте договоримся так. Сегодня во второй половине дня ваш водитель подъедет ко входу в каньон – это в полутора-двух километрах отсюда. Я ему передам свои материалы – лекции, брошюры.

– Идет!

Как только Саманта вернулась в наш лагерь и рассказала мне о встрече, я решил, что надо действовать.

– Пусть он приезжает на нашу археологическую стоянку – с очередной просветительской лекцией. Ты, Саманта, выложишь ему краткую характеристику его будущей аудитории: в экспедиции всего три человека – белые воротнички, остальные – мексиканцы, а для него – просто белый лист бумаги. Иными словами, для буддийского монаха, как миссионера, это райские кущи. Главное, чтобы о его миссии не дозналась фрау Шварцер, а вернее, Альба Торрес.

– Мне кажется, что он понимает пикантность своего положения и будет вести себя предельно осторожно. Я попытаюсь его уговорить хотя бы на завтра.

Всё получилось как надо. Монах пообещал пожертвовать временем медитации и прибыть на следующий день утром. Нам пришлось провести громадную подготовительную работу. Полковник Хорхе Гонсалес проинструктировал своих подчиненных, как надо себя вести во время лекции монаха. В основном молчать, делать умное лицо, а хлопать в ладоши по моему сигналу – когда я зааплодирую.

Монах ваджра-регент Озел Тендзин приехал утром. Он был в привычном облачении буддийского монаха.

Мы расположились в большой армейской палатке. Вся наша группа сидела кружком, держа в руках его брошюру «Основы дхармы» на испанском языке. Монах заговорил на английском, но вскоре перешел на испанский.

– В эту ночь меня посетили как люди, так и боги, и сегодняшним утром, будучи в храме солнца и луны ацтеков, я уже знал, о чем буду говорить с вами. Очень почитаемым был жертвенный камень-алтарь, на котором пленникам вскрывали каменным ножом грудь, вырывали сердце и демонстрировали его, еще бьющееся, солнцу. И так было каждый день. Во время празднеств во имя Князя Урожая – Властелина Гор играли в некую разновидность футбола – гоняли большой каучуковый мяч, стараясь забить его в ворота противника. Проигравшим отрубали головы, и победители пинали их (головы), пробегая по кругу почета. С одной стороны, майя высчитали траектории движения большинства планет примерно до 2000 года, а с другой – убивали тысячами мужчин, девушек и детей во время своих жутких ритуалов.

Заметив, что его внимательно слушают, монах осмелел и продолжил свой «наезд» на доколумбовые индейские цивилизации:

– Тому, кто желал доступа к спектру ассоциаций или иллюзий, культивируемых майя, достаточно попробовать желтовато-коричневые грибы, растущие на этих горных склонах. Они были очень популярны среди хиппи в конце 80-х годов. Содержащийся в грибах активный псилоцибин давал эффект, очень близкий к ЛСД[85]. Так что виртуальный мир майя – это сознание человека, задуренного наркотиками.

– Ваша честь, – спросил я, – восточная духовность не пострадала от того, что ее аспектами, ритуалами и символикой воспользовался Адольф Гитлер?

– Разумеется, нет, хотя находились люди, – и я не побоюсь об этом сказать, – весьма достойные и уважаемые люди из нашей среды делали грубейшую ошибку, когда публично отдавали предпочтение Гитлеру перед Ганди. Добропорядочную общественность – особенно европейцев и североамериканцев – это шокировало

Было видно, что ему понравилось у нас, и нечто противоречивое с его теософскими воззрениями, связанное с реалиями фрау Шварцер, угнетающее его, отодвинулось на задний план.

Лекция прошла на ура, мексиканцы бурно аплодировали монаху. Я шепнул Саманте Смит, чтобы она сопроводила монаха в седане до лагеря Шварцер. По приезде она загадочно улыбнулась мне и повела посекретничать.

– Представляешь, монах туманно, но все-таки признался, что Линда Шварцер прячет нечто очень ценное в священном колодце – сеноте. Там охрана – двое бойцов с автоматами. Но во время обеда у сенота остается один охранник. Похоже, в колодце находится то, что мы ищем: «ранцы».

– А как же ты его раскрутила?

– Проще простого. Он с удивлением признался мне, что я стала часто возникать в его памяти. А я, улыбнувшись, открыла маленькую коробочку и показала ему узел из моих и его волос, которые я наскребла на месте его постоянных молитв у пирамиды. «Мы этому учимся дома», – пояснила я. – Только после этого он открылся мне, что ему не по душе увлечение Альбы Торрес ритуальными обрядами ольмеков, инков и майя. Ее демонстративный отход от теософии буддизма полоснул прямо по сердцу, обжёг его душу.

– Понятно, – задумчиво сказал я. – Придется сыграть в русскую рулетку.

– Как это?

– Мне нужно предстать перед очами Линды Шварцер.

– Ты с ума сошел!

– Нет, это трезвый расчет. Нам ничего не остается, как пойти ва-банк или сыграть без забрала и третейских судей. В открытую…

Договорились начинать операцию завтра. Полковника Хорхе Гонсалеса в проект не посвящать до форс-мажорных обстоятельств…

Поутру мы сразу же приступили к реализации нашего плана. Все шло согласно расчетам. Позавтракав, я и Саманта направились вверх по склону – на вершину хребта. Шли медленно, пока не выбрались на плато. Когда перед нами разверзлась бездна, мы подползли к самому краю каньона и осторожно взглянули на разбитый бивак внизу и отвесную стену напротив. Вооружившись цейсовским биноклем, я внимательно изучил каждую пядь дна каньона. Издалека пещеры, искусно сработанные древними каменотесами, напоминали ласточкины гнезда в глинистом берегу реки Оки в рязанской Мещере. Храмовый корпус пирамиды и его жертвенная часть – алтарь были как на ладони.

В долине я насчитал семь небольших палаток и одну громадную, армейскую. В небольшой рощице стояли два армейских грузовика и пара джипов. В общей сложности, тридцать или сорок мужчин в военном камуфляже расположились там и сям в этом глуховатом месте. Перед большой армейской палаткой было кострище, вокруг которого копошились несколько человек. Эта группа Шварцер (Альбы Торрес), расположившаяся в долине под видом археологов, воплощала собой коварство, авантюризм и, по сути, бомбу замедленного действия, запал которой неизвестно когда сработает.

Мы с Самантой отыскали удобную позицию – самую высокую точку горного хребта, чтобы не быть замеченными и в то же время иметь удобный плацдарм: отсюда снайпер мог в самый критический момент прикрыть отход разведчика из вражеского стана, а устранив главную фигуру заговора, внести раскол в ряды его сподвижников.

– Пит!

– Да?

– Будь осторожен, – сказала она, глядя мне в глаза. – Пожалуйста, будь осторожен.

Я молча посмотрел на нее. Золотистые волосы Саманты, собранные в пучок и заканчивающиеся пикантным хвостиком, делали ее лицо – особенно в профиль – загадочно-привлекательным. Округлость ее бедер подчеркивалась ласкающим ультрамарином джинсов. И если бы не винтовка с оптическим прицелом и морской бинокль с цейсовской оптикой в футляре, то можно было подумать, что она отлучилась с корпоративного пикника.

– Конечно, – ухмыльнулся я. – Конечно, несравненная Саманта, я буду осторожен.

Она нахмурилась и погрозила пальцем.

Я поймал ее за руку, резко прижал к себе. Мы поцеловались. Зря я это сделал, поскольку последнее время старался поддерживать с ней сугубо деловые отношения, если и думать о ней, то лишь как о страховочном факторе при выполнении спецзадания.

– Господи! – вздохнул я с чувством. – Хороший мы выбрали момент для любовных грез. Лучше нам остановиться, пока я совсем не забыл о столь важных вещах, как угроза Америке и миру.

– А что в этом плохого? – коварно улыбаясь, спросила она. – Можешь забыть про работу на несколько минут.

– Ты прямо-таки библейская искусительница!

– Не знаю, нечто подобное было в Форт-Лодерсдейле, когда мы только что познакомились в отеле.

– Я не падок на женщин, которые встречаются мне в ходе выполнения правительственного задания, а уж тем паче не занимаюсь любовью с коллегами, – принялся я назидать с легкой усмешкой и, выдержав секундную паузу, твердо добавил: – Все эти соблазны оставляют меня равнодушным… Мне надо спуститься по этому обрыву до наступления темноты. А там у меня встреча с сексапильной бестией по имени Линда Шварцер.

– Мог бы и не говорить об этом! – поморщилась она и сильно толкнула меня в плечо.

– О, ты, оказывается, меня ревнуешь, – с улыбкой сказал я. – Итак, к нашей миссии. После того как меня схватят и представят пред очами фюрера, возвращайся в наш лагерь и расскажи обо всем Хорхе Гонсалесу: о моем гроссмейстерском ходе в блиц-турнире с Линдой Шварцер. Сеньору полковнику придется руководить дальнейшим ходом событий, поскольку я буду пленен и ограничен в действиях. Нужно будет усыпить бдительность охранника – вплоть до нейтрализации (Хорхе должен помочь в этом), заминировать святой колодец с притопленными русскими «изделиями», – заложить взрывчатку по его окружности. Я думаю, килограммов десять пластита хватит. Плюс радиоуправление взрывателями. И постараться организовать взрыв одновременно с кульминационным событием в лагере Шварцер, – а этот театр я гарантирую. Поскольку ты снайпер от рождения, то твоя позиция должна быть как раз напротив храма. Запомни: скорее всего, я окажусь на площадке жертвенного алтаря. Я уже знаю, как спровоцировать Шварцер-Торрес на грандиозный спектакль.

– Будет ли у тебя шанс, Пит?…

– В нашей профессии нельзя загадывать – это плохая примета.

– Ладно, убедил. Итак, мы переходим в наступление. С Богом, мой дорогой!..

Саманта заняла снайперскую позицию на гребне хребта. Она к тому же была вооружена цейсовским пятнадцатикратным биноклем, в который можно было за пятьдесят метров рассмотреть каждый волосок на мухе и из которого дно каньона просматривалось как в электронный микроскоп, если использовать все его диоптрии. Рядом с ней лежал «Винчестер – М-70» с четырехкратным оптическим прицелом, пара коробок патронов в небольшом рюкзаке.

– Будь осторожен, – проговорила она мне в спину.

Что ж, я пришел в эти мексиканские горы не для нежностей, хотя без этого жить просто скучно.

– До свидания! – попрощался я по-испански и стал спускаться вниз. Я медленно двинулся вправо – туда, где, по моим расчетам, хребет становился пологим и шел удобный спуск вниз.

Люди Линды Шварцер дали мне возможность послоняться вблизи лагеря, делая пометки и зарисовки. И, когда я уже приготовился отправляться в обратный путь, окружили. Для куража я бросился бежать, но скоро «устал» и сдался.

Они меня немного помутузили, отобрали записную книжку и револьвер – итальянскую «беретту», который я специально сунул себе в карман. Добыча их осчастливила. Им удалось схватить очень опасного человека, которого они долго выслеживали. Они с триумфом повели меня в лагерь. Мы миновали автопарк, перешли узкий ручей, который в былые времена, судя по его высохшему руслу, разливался тут довольно широким и бурным потоком.

Я старался не глядеть на северный хребет громоздящихся над долиной скал.

Оказавшись на открытом месте, я смог получше разглядеть своих конвоиров. Они мало походили на сосредоточенных и мудрых геологов или археологов, а ведь всего несколько часов назад они беспечно бродили вокруг костра. Это были здоровенные смуглые парни вроде тех, кого собрал Хорхе Гонсалес в джунглях Мексики, а вернее, из горного массива Тукслы. Только не подумайте, будто я их недооценивал по той причине, что они попались на мою супершпионскую приманку. Эти ребята, если верить ацтекским или майяским кодексам «Пополь-Вух»[86] и прочим редким книгам, дошедшим до нас после Конкисты, могли быть до глубокой старости отчаянными партизанами, кочуя по непроходимым джунглям и питаясь лишь горстью вареной фасоли приправленной перцем «чили».

Они были вооружены самым разнообразным оружием – от старых «спрингфилдов» и винтовок «М-16» до автоматов Калашникова. Автоматом были вооружены охранники и часовые.

Они были одеты в камуфляжную форму, волосы упрятаны в бандану а за поясом торчало мачете, но не простое для рубки сахарного тростника, а более тонкой работы, причем к их рукояткам были приделаны широкие медные скобы, предохраняющие пальцы.

Тут было видно, что неонацисты немецкого разлива, испытывая благоговейное восхищение перед разного рода холодным оружием времен Третьего рейха, решили и примитивное мачете приравнять к ритуальному и благородному оружию в этих мексиканских реалиях.

Нукеры Альбы Торрес подвели меня к палатке, разбитой у подножия скалистой стены каньона. Теперь, с наступлением темноты, вся бутафория археологического лагеря была отброшена: перед входом в палатку стоял вооруженный часовой. Он вскинул прямую руку в нацистском приветствии. Сержант с автоматом ответил соответственно.

– Вива, Альба Торрес! – провозгласил часовой.

– Вива, Альба Торрес! – повторил мой сопровождающий, и меня ввели в большую армейскую палатку.

Посреди палатки стоял деревянный стол и несколько складных стульев. Походная кровать-раскладушка была прислонена к брезентовой стенке. Над столом висел фонарь, освещая все вокруг резким белым светом.

За столом восседала Линда Шварцер, разложив перед собой какие-то бумаги и устремив взгляд на вход, – вылитая Изольда, дожидающаяся сведений о Тристане. Вблизи оказалось, что она выглядит так же великолепно, как и тогда, на загородной вилле под Берлином. На ней был костюм цвета хаки военного покроя, с повязкой на рукаве с изображением какого-то сложного рунического знака. На спинке стула висела портупея с кобурой, в которой угадывался доисторический «парабеллум», а с ремня свисала замысловатая вариация мачете.

– Это тот самый гринго, сеньора Альба Торрес!

После этой реплики я отвел взгляд в сторону. Она откинулась на спинку кресла и хлебнула мексиканское пиво из банки. Невозможно было оторвать глаз от ее загорелого лица и небрежно расстегнутой до середины груди натовской гимнастерки. Она сделала очередной глоток и взглянула на меня.

– Сеньор, чем занимался этот гринго в окрестностях нашего лагеря?

– Фрау Шварцер, разве вы не узнали меня? – с дебильной ухмылкой Гансвурста поинтересовался я. – Неужто я так здорово изменился после нашего брифинга с русскими мафиози?

Она даже глазом не повела – несомненно, сильная женщина! Может, она меня провоцировала на какой-нибудь глупый поступок?

– Я вас, драгоценный мой гринго, узнала сразу же, – проговорила она тоном вредной учительницы. Даже здесь, в другой цивилизации, она была так же прекрасна, как и в своем особняке на Бранденбургской земле. – Вас и русская мафия не берет… Ну что же, теперь-то уж вы не отвертитесь. Мы для вас приготовим настоящую церемонию – в духе незабвенных ольмеков или майя. Как вы думаете, что я имею в виду?

– Жертвоприношение – что уж тут ломать голову, фрау Шварцер! – ввернул я.

– Здесь я Альба Торрес, – бросила она злобно. – Так и обращайтесь ко мне.

– Вы Линда Шварцер, – упрямо усмехнулся я. – Чтобы уж быть до конца последовательным, вас бы следовало называть «сеньора». Как принято в этих местах. Как и меня – сеньор Лопес, археолог из Веракруса. Из частного Института экологии культуры тропиков Джефри Уилкерзона.

Она нахмурилась.

– Вы пытаетесь меня разозлить. Как тогда, в Восточном Берлине. Почему?

– Это старый трюк, Шварцер, характерный для этих мест. Когда наш брат англосакс попадал в руки ирокезов, ему надо было заставить их побыстрее закончить казнь, чтобы избавить себя от страданий. Ну вот, вы меня сцапали. Так не будем тянуть резину и побыстрее покончим с этим. – Я усмехнулся ехидно, точно вспомнил что-то.

– А вид у вас сейчас более важный, чем в тот раз, когда мы общались на Бранденбургской земле, – отметила она подозрительно.

– Все правильно, – кивнул я.

– А-а! Вы еще корчите из себя непобедимого Джеймса Бонда, будучи агентом американской разведки!

– Неважно. Ну, допустим, я американский правительственный агент. Если бы я хорошенько провел рекогносцировку местности, узнал бы обстановку этих мест, то ни за что не попался бы в лапы вашим аборигенам и не стоял бы сейчас в этой палатке. Я же говорил: я занимаюсь археологическими исследованиями от частного Института экологии культуры тропиков Джефри Уилкерзона в Веракрусе.

– Ладно, рассказывайте сказки детям. Вы, как всегда, одиночка, последний из могикан?

– Ну, если вы так настаиваете, то да, я работаю в одиночку. Если хотите, то я уполномочен заниматься более тонкой работой, в своем роде быть Menhanter-oм (охотник на людей). Но я не собираюсь лукавить с обворожительной сеньорой, а говорю без обиняков, что и другие получили задание найти и обезвредить вас. Допустим, я их опередил на полкорпуса. Мне хотелось проверить, соответствуют ли действительности те самые конфиденциальные данные, поступившие в Центр. Ну, а уж потом вызвать резерв. Не более того. – Я многозначительно замолчал. – К делу, фрау фюрерша! Зовите свою расстрельную гвардию, как это вы сделали в Восточном Берлине… Или устроим представление прямо на территории зиккурата великих майя, а?

– А что, неплохое предложение! – оживилась Линда Шварцер. – Мы, пожалуй, прислушаемся к вашему мнению и принесем вас в жертву по доколумбовым канонам Месоамерики.

– Немцы всегда отличались исключительным воображением. А нацисты, кажется, переплюнули всех вместе со своими оккультными штучками, – накатил я на ее любимую мозоль.

– Как вас теперь зовут?

– Можете звать меня сеньор Авелардо Альфонсо Лопес.

Она молча посмотрела на меня. Потом подняла мою изящную «беретту» и тщательно прицелилась. Курок дернулся, приведенный в движение ударно-спусковым механизмом, когда она чуть нажала на спусковой крючок. Дойдя до определенной точки, курок сорвется и ударит по капсюлю. Выстрел – и я труп.

Я откашлялся и сказал:

– Не заставляйте, сеньора, ждать. Мачо уже вспотел.

Она сняла палец со спускового крючка и рассмеялась.

– А вы перепугались, сеньор Лопес?

– Меня всегда пугает находящееся в непосредственной близости огнестрельное оружие. Тем паче что оно в руках у такой особы, как вы, волнующей сердце и душу. Но я преодолею этот страх, поскольку смело заявляю: смерть все вылечит.

– Все правильно, сеньор Лопес, – медленно произнесла она, – вы перепуганы в душе. С виду вы с гонорком – ни дать ни взять герой ковбойского боевика, а в сущности вы слюнявый и податливый, как все янки, сеньор Лопес. Вы боитесь, что я убью вас не сразу. Я знаю об этом, а потому жду момент, когда вы сломаетесь и проявите свою слабость.

– Боже ты мой! – воскликнул я. – Надо же было наткнуться на психолога-самоучку! На Фрейда в юбке… Скажите мне только одно, Линда Шварцер. Чем это вы тут занимались с новоявленными неонацистами мексиканского разлива?

– Дурацкий вопрос. Вы же самолично видели итог моей поездки сюда и зарисовали его в своем блокноте. Территория археологических раскопок ольмекской цивилизации… А что до неких «изделий», оказавшихся в моих руках, то благодаря вам я знаю все доподлинно: оказывается, теперь заволновались и в вашем ЦРУ?

– «Изделий» в количестве пяти штук? – уточнил я.

– Теперь вижу, что вам известно все и даже больше, – покривилась Шварцер. – Что эти русские «изделия» попали сюда, в Месоамерику. И вам это очень не понравилось, не так ли?

– Да, вы правы. Вашингтон хочет через меня предупредить вас, что, если вы вздумаете этими «изделими» воспользоваться, то последствия будут очень серьезными. Мои боссы требуют вернуть эти пять «ранцев» назад. В общем, если хотите, то я – посол доброй воли.

Линда Шварцер неожиданно расхохоталась.

– Как вы меня рассмешили! – призналась она. – Мы вас всегда опережали на шаг или на два… Помните известную политическую пару Германии – видного деятеля «зелёных» Петру Келли и экс-генерала бундесвера Герда Бастиана, которые задолбали протестными маршами всю Западную Германию, выступая против установки ракет средней дальности. Мне доподлинно известно, что они работали на «Штази», а значит, и на Россию. Экс-генерал Маркус Вольф заявил это публично на презентации своей очередной книги. Петра Келли должна была выступить в электронных и печатных СМИ с заявлением о том, что «ядерные ранцы» со склада ЗГВ СССР оказались в руках экстремистов, то есть у нас. Ваш агент Хантер каким-то образом узнал то, что ему не полагалось. Благодаря тому, что доблестные спецслужбы Германии смотрели на все это сквозь пальцы, мы нанесли упреждающие удары и нейтрализовали ситуацию.

– Что случилось со старшим офицером Хабибуллиным?

– То же, что и с вашим Хантером. Одним русским меньше – не всё ли вам равно!.. Но поскольку вы каким-то фантастическим образом спаслись, то справедливость должна восторжествовать, ваше имя будет вписано в известный мартиролог великих майя, в котором недостает только вашей фамилии.

– Ладно, допустим, эти «изделия» оказались у вас, – переменил я тактику. – И как же вы намереваетесь этими «ранцами» воспользоваться? Вы же не настолько безумны, чтобы шантажировать Соединенные Штаты или Мексику этими карманными ядерными бомбочками?

– Шантажировать? – нахмурилась она. – Я не шантажистка, сеньор Авелардо Лопес. Это моя или, лучше сказать, наша козырная карта. Придет время, – а оно не за горами, – и я выпущу этих пять джиннов из свинцовых бутылок. И пять городов Североамериканских Соединенных Штатов постигнет участь Содома и Гоморры. Так утверждают мои эксперты. Полагаю, что конкретику вам знать не обязательно. О таком развитии событий ни один сценарист из Голливуда не додумался бы. Ваши американские ястребы будут настаивать на немедленном возмездии – и кому они нанесут свой удар возмездия, а, сеньор Лопес? Не волнуйтесь, у нас там свои «кроты», и сюжет выправят так, как нужно нам.

Я шумно вздохнул.

– Хитро задумано. Идея не оригинальная, но хитрая. Голливуд сделал бы из этого «конфетку» со спецэффектами.

– Спецэффект будет в реальной жизни. Никому там, по другую сторону границы в великолепных США, даже в голову не придет, откуда взялись эти японские Хиросима и Нагасаки. Они будут знать только то, что уничтожены крупные американские города. Ну, а теперь скажите: разве после такого происшествия вашим межконтинентальным ракетам не будет дана команда «пуск»? И разве капитаны подводных лодок с «томагавками» на борту не получат аналогичного приказа? И если даже одна ракета полетит в другое полушарие, неужели она не получит адекватный ответ? – Линда аккуратно открыла банку с пивом, сделала пару глотков. – А когда осядет радиоактивная пыль, разве у человека, имеющего в своем распоряжении значительные военные формирования и тайных союзников во всех ваших юго-западных городах, не появится шанс? Да такой человек и с царем в голове мог бы воздвигнуть империю из праха!

– Четвертый Рейх? – сыронизировал я.

– Пусть будет Четвертый Рейх!..

В палатке повисло молчание.

Было бы бесполезно растолковывать Линде Шварцер, что ее идея не отличалась особой оригинальностью. В течение прошедших десятилетий, столетий и тысячелетий многие претенденты на мировое господство до нее лелеяли ту же мечту, однако итог всегда был плачевным. Но отреагировать нужно было, – этого требовали законы сюжеты, законы жанра.

– Знаете, что я об этом думаю? – спокойно проговорил я. – Я думаю, вы выжили из ума, Линда Шварцер. Мне кажется, вы просто хотите подпитать старые вялотекущие локальные войны или запалить новые, чтобы любоваться их последствиями издалека. Я думаю…

– Довольно! – неприятно взвизгнула она.

– … Я думаю, вы просто хотите последовать древнейшей китайской доктрине: стравить двух драконов и ждать, пока они сами не прикончат друг друга. А уж потом сделать свою игру. И то, что не удалось Адольфу Гитлеру, попытаться реанимировать другими средствами.

– Молчать! – Курок, дернувшись, вновь пополз вверх.

– Давайте-давайте! – браво заявил я. – Нажмите на этот чёртов крючок!.. Валяй, стреляй, нацистская стерва!

Курок медленно опустился. Она вздохнула.

– Что-то вам больно не терпится умереть, сеньор Лопес. Но я вам сегодня не доставлю этой радости. Возможно, завтра… И мы сделаем самый настоящий праздник жертвоприношения, как это происходило 2500 лет назад у ольмеков или позже – у майя. А пока… Охрана, убрать этого мерзавца!

Что ж, если бы я не стал ее подкалывать, если бы я не внушил ей мысль, будто мечтаю о быстрой смерти, она бы наверняка меня пристрелила, не дав шанса выпутаться из этой тупиковой ситуации.

Камера, изолятор, темница – называйте как хотите – представляла собой пещерку в стене каньона, расположенную на высоте трех-пяти метров над землей. Чтобы забраться туда, надо было подняться по кривой и шаткой лестнице. Внушительного вида нукер приказал мне лезть наверх, направив на меня ствол автомата. Потом он послал ко мне другого парня, который крепко меня связал, и мне стало ясно, что без посторонней помощи я не смогу спуститься вниз. Кроме того, лестницу убрали – внизу подо мной весело потрескивали дрова в костре, а гвардейцы Линды Шварцер, расположившиеся вокруг огня, пустили по кругу длинную бутылку текилы. Очень скоро один из них достал гитару, и послышалась заводная мексиканская песня. Со связанными руками и ногами мне было трудновато искать норы или расселины в сплошной скальной стене. Теперь мне оставалось надеяться только на Саманту Смит и коммандос полковника Хорхе Гонсалеса.

Утром мне принесли завтрак или что-то в этом духе. Охранник разрезал мои путы своим мачете.

– Сеньор, как позавтракаете, так вам надо побыстрее спускаться! – сказал один охранник на ломаном английском.

– Сейчас, – отозвался я на испанском в ответ. – Дайте только восстановлю кровообращение в затёкших руках.

Потом они честно ждали, пока я завтракал. Затем воспользовались стремянкой и помогли мне вылезти первым. Зрелище, наверное, было забавное. Я чувствовал себя ужасно неловко оттого, что меня поддерживали, точно немощного старика или тяжелобольного, однако мои руки и ноги, онемевшие от веревок, плохо слушались. Если бы не они, я бы хлопнулся о каменистую почву.

Достигнув земли, я почувствовал себя лучше – отошли затекшие за ночь руки и ноги.

Как и предупреждала меня Линда Шварцер, ближе к 12 часам дня ко мне подошли двое охранников и повели в шатер, развернутый возле храма-пирамиды. Все-таки она решила принести меня в жертву кому-то из многочисленной рати богов, и вероятнее всего, Болонтику который правил подземным миром, а может быть, Ах Пачу – богу смерти, изображавшемуся в виде скелета, владычествовавшему в девятом, самом темном и глубоком пекле.

«Как там моя Саманта?» – с надеждой подумал я.

Наверняка залегла с отличной винтовкой и с отличной оптикой на гребне каньона. И мексиканские коммандос во главе с полковником Гонсалесом тоже были приведены в боевую готовность. Сумеет ли она уложить сразу нескольких сподвижников Шварцер, чтобы вызвать переполох?… Не сомневаюсь, что она сделает это ради меня.

Ах, боги, кровавые боги!.. Религиозные представления играли в жизни ольмеков, ацтеков и майя совершенно исключительную роль… В городах майя, расположенных на севере полуострова Юкатан, жрецы провозглашали творцом мира бога Хунаб Ку. Этот бог-зиждитель имел сына Ицамну. А Ицамна, господин небес, вместе с богиней плодородия являлся верховным богом майяского пантеона. Иногда Ицамну отождествляют с солнцем. Ицамна якобы дал людям письменность и книги, он же распоряжается сменой дня и ночи. Понятно, что особо важное значение имел для крестьян Чак, бог или боги дождя. Каждый из Чаков владел одной из четырех сторон света и собственным цветом небес. Так, были Чак Шиб Чак (Красный Чак востока), Сак Шиб Чак (Белый Чак севера), Эш Шиб Чак (Черный Чак запада) и Кан Шиб Чак (Желтый Чак юга).

Следующим по рангу был бог кукурузы Йум Кааш, затем Ах Пуч (бог смерти) – майяское божество, которому, очевидно, приносились жертвы и которое изображалось в виде скелета; Шаман Эк (бог Полярной звезды), по всей вероятности, покровитель путешественников и купцов; далее весьма почитаемый Кукулькан, повелевавший ветрами. Из женских божеств юкатанские майя поклонялись Ишчель – богине женских работ и, возможно, луны, а также Иштаб (по-видимому, богине самоубийств!). Ведь, по представлениям майя, самоубийца обеспечивал себе прямую дорогу в рай. С небом дело у майя обстояло в высшей степени сложно. Небо было не одно, а тринадцать (они назывались Ошлахунтику). Небо над небом, и у каждого свой бог. Итак, над землей, согласно верованиям майя, было тринадцать небес, а под землей – потусторонний мир, ад. И опять-таки не один. Этим подземным миром тоже правили боги (Болонтику). В девятом, самом темном и глубоком пекле, владычествовал Ах Пуч. Собственный бог был и у каждого дня календаря. Имели своих богов и все цифры от единицы до тринадцати, да иначе и не могло быть у таких завзятых математиков, как майя. Собственный бог был даже у нуля.

Религиозный культ майя отличался невероятной разветвленностью, ритуал был необычайно пышен. Жрецы, профессиональные церемониймейстеры, принадлежали к избранным, к верхушке майяского общества. Отправлением религиозных обрядов в каждом из городов-государств руководил первосвященник, так называемый «князь змей». Князь змей следил также за воспитанием детей высшей знати и «читал лекции» подчиненным жрецам, то есть был высшим теологом майяского государства. Помимо религиозных знаний он преподавал жрецам основы иероглифического письма, астрономию, астрологию и т. д. Все эти блестящие достижения культуры были доступны лишь немногим. Высших жрецов называли «ах кинами» (кинйах – по-майяски «пророчествовать»). В эпоху владычества Майя было всего двенадцать «ах кинов». «Ах кинам» подчинялось низшее майяское духовенство – чиланы, накомы и чаки. Жрецы, в отличие от халачвиника и остальных представителей светской аристократии, носили одежду, как у простонародья, и высокую корону.

Основным обрядом религиозного культа, особенно в последний период, были, также как в Мексике, жертвоприношения, и прежде всего человеческие. О них многократно повествуют не только первые хронисты, но и настенная роспись в зданиях и женские скелеты, найденные в священном колодце – сеноте Чичен-Ицы (полуостров Юкатан).

В самом деле, трудно себе представить, до какой жестокости доходила религия столь миролюбивого, культурного и эрудированного народа. Ибо не может быть сомнения в том, что самые гениальные достижения доколумбовой индейской цивилизации, науки и искусства принадлежали прежде всего майя. Джон А. Кроу в книге «Эпическая поэма Латинской Америки» («The epic of Latin America») утверждал, что «майя дали Новому Свету древнейшую и во многих отношениях наиболее высокоразвитую культуру». И он, бесспорно, прав. Нелегко решить, какое из достижений следовало поставить на первое место. Мы назовем три из них: письменность и связанную с ней литературу, затем математику и астрономию – науки, на которых основывался в высшей степени совершенный календарь, ставший, однако, скорее идолом и бичом общества, нежели средством его развития.

Особенно удивляла ритуальная игра в мяч, цена которой была жизнь или смерть. Зачастую – и не только во время торжеств, посвященных «Князю Урожая – и Властелину гор», – «капитан команды», проигравший игру, обезглавливался. Как правило, кровь из жертвенного тела (конечно же, знатного человека, поскольку играли в мяч люди из элиты данного общества) сцеживалась до капли на специальный алтарь. Вообще говоря, данные раскопок показали то, что те же ольмеки, до самозабвения почитающие своих многочисленных богов, страсть как любили все ритуальные дела освящать кровью – от пробивания насквозь не только собственного языка, ушных раковин, но и пениса специальным жалом из нефрита или зубом акулы до вырывания из груди раба либо пленника живого сердца.

… Ах, боги, кровавые боги!..

Меня окружили четыре человека в экзотических индейских одеждах; их лица, раскрашенные в разные краски, были стоически холодны и беспристрастны. Это были, вероятнее всего, жрецы. Они раздели меня донага и стали обмазывать священной жертвенной краской – это был какой-то особый вид лазури. На мою голову надели специальный высокий жертвенный «колпак» и наложили повязку на глаза.

Под аккомпанемент религиозных песнопений меня повели на вершину пирамиды. Четыре помощника первосвященника (по имени своих божественных покровителей они назывались чаками), тоже обмазанные священной жертвенной лазурью, держали меня, как жертву, каждый за одну конечность. Меня бросили навзничь на алтарь. И только наком – церемониймейстер – приблизился ко мне, чтобы каменным ножом вскрыть грудь и вырвать мое еще живое сердце, как недалеко раздался взрыв и одновременно с этим наком, выронив каменный нож, повалился набок.

– Гвардейцы, немедленно к колодцу! Святой колодец… – там что-то произошло!.. К синоту! – вдруг послышался знакомый голос Линды Шварцер.

Помощники первосвященника отпустили мои руки и ноги, и я воспользовался замешательством и скатился на ступеньку ниже. И те, кто только что совершал с моим телом жертвенный ритуал, попадали, сраженные снайперскими выстрелами. Четыре помощника первосвященника-чаки упали, тоже сраженные пулями. Это продолжала стрелять Саманта Смит – с гребня каньона.

Линду Шварцер я увидел бегущей в сторону святого колодца, она по ходу отдавала какие-то приказания. Ее быстроте и грациозности можно было позавидовать.

Аборигены в долине уже определили, откуда прогремели выстрелы. Какой-то нукер с длинными блестящими чёрными волосами размахивал руками, он собрал вокруг себя с десяток сподвижников-мексиканцев с автоматами и указывал в сторону гребня каньона, где, должно быть, засели мои спасители – Саманта Смит и Хорхе Гонсалес со своими коммандос. На подмогу к аборигенам Линды Шварцер спешили еще несколько человек. Этот длинноволосый нукер, возглавивший отряд в долине, меня мало волновал. В нужное время автоматы коммандос разберутся с этой проблемой без труда.

Возле меня неожиданно оказался буддийский монах. Он бросил мне кусок материи, чтобы я завернул свое голое тело, взял меня за руку и потащил за собой в обход вооруженных мужчин. В общей сумятице на нас пока что не обратили внимания.

Я потерял из вида бегущую Шварцер, она попросту исчезла. Глядя поверх голов, я только видел, как ее люди спешили, что было духу, по откосу, в сторону священного колодца.

Буддийский монах успел сунуть мне в руки тяжелый «магнум», и тот сразу же пригодился, пошел в дело.

Оставшиеся на ступенях люди из гвардии Линды Шварцер, не долго размышляя, кинулись в мою сторону. Я выстрелил в лицо первому смельчаку, вознамерившемуся рассечь меня наискосок своим мачете. Вторым выстрелом в упор я убил другого, и он кувыркнулся вниз по ступеням храма. Я воспользовался чьим-то мачете и всадил его в третьего. И тогда они дрогнули и чуть отступили. Но в следующее мгновение дико завопили и кинулись на меня. Вот тут я и разрядил в них всю обойму «магнума». Патроны закончились, и я вновь схватился за мачете. Обхватив его обеими руками, я стал наносить удары, не давая им возможности приблизиться ко мне.

Но тут издалека до меня донесся какой-то странный шум, перемежаемый грохотом горного обвала и слившийся с какофонией криков в какой-то каталектический рев. Я старался не обращать на него внимания, потому что сейчас самым главным для меня было остаться в живых, хотя с каждой секундой эта задача становилась все более сложной.

Проскочив вниз по наклонной плоскости храма, я бросился в сторону спасительных зарослей, чтобы вскарабкаться на гребень каньона – к «своим», но землю сотряс удар. Я кинулся ничком на береговой песок у ручья, укрывшись за высоким обрывом, три раза глубоко вздохнул, обхватил лицо руками и закрыл глаза.

Это было землетрясение. Каньон наполнился грохотом, свистом – как будто стал извергаться вулкан. Часть берега обвалилась. Меня обдало сыпучей волной, точно кто-то вознамерился засыпать меня песком из гигантского ковша. Громовая канонада и гул растаяли где-то вдали, а я утонул с головой в тяжелом, как свинец, песке.

Наверное, я пролежал довольно долго, дожидаясь, пока окончился этот катаклизм – то ли природный, то ли техногенный.

Выбравшись из своей песчаной могилы, я набрал полные легкие воздуха. Рядом со мной земля зашевелилась – это был буддийский монах. Я помог ему откопаться, мы побрели к спасительному берегу каньона.

Никто из перепуганных нукеров Линды Шварцер, ошалело бродящих вокруг, не сделал ни малейшей попытки воспрепятствовать нашему отходу в горы. Уже вскарабкавшись на гребень каньона, мы неожиданно наткнулись на коммандос Хорхе Гонсалеса, которые чуть не прикончили нас в горячке боя: они выпускали отрывочные очереди по тем, кто пытался прорваться в их сторону.

И тут на меня кто-то налетел, стремительно обнял и бешено расцеловал. Это была Саманта Смит.

– Милый мой, ты жив? Жив, жив! – причитала она, никого не стесняясь. – Я так переживала, ты ведь чуть не погиб. Правда ведь?

– Все получилось как нельзя лучше! – сказал я и совершенно некстати ляпнул: – Саманта, я… я люблю тебя!

– И я, и я!.. – как сумасшедшая закричала она.

– Нам надо спешить, – опомнился я и сжал ее в своих объятиях, – пока эту мирную долину не запрудили бывшие строители новой империи, торопящиеся перековать свои орала на мачете…

И я на мгновение представил себя распластанным на жертвенном камне-столешнице, четырёх чаков-помощников первосвященника и как каменный нож накома вонзился в мою грудь, а его рука, вырвав мое сердце, передала его главному чилану, а тот брызжущей из всё еще пульсирующего сердца кровью окроплял изображение или статую бога, в честь которого совершалось жертвоприношение.

Потом представил, как моё тело, тело жертвы, чаки сбрасывали со ступеней пирамиды. Внизу, всё ещё дергающимся в конвульсиях телом, завладевали другие жрецы. Они сдирали (в буквальном смысле слова) с ещё тёплого моего трупа кожу, в нее тотчас же облачался главный чилан и исполнял неистовый ритуальный танец. Затем мое тело, тело жертвы, кремировалось – сжигалось, а может, – в том случае, если Линда Шварцер причислила меня к мужественному воину, – разрезалось на множество мелких кусочков и тут же поедалось знатью и жрецами – для того, чтобы обрести мои достоинства. Кровь у майя почиталась, как «любимейшая пища богов».

И тогда я, по всей видимости, попадал прямиком под землю – в потусторонний мир, или ад. И опять-таки этот ад был не один. Скорее всего, я попал бы в девятый, самый темный и глубокий, в пекле которого владычествовал Ах Пуч, куда моя душа наверняка должна была попасть…

– … Нашли её – эту фрау Шварцер? – очнувшись от грез, спросил я и поправился: – Альбу Торрес?

– Нет, – мотнула головой Саманта. – Никаких следов.

– И не найдут, – угрюмо произнес я. – Хотя я не думаю, что она выжила. Взрыв то ли спровоцировал землетрясение, то ли просто совпал по времени с природным катаклизмом. Скорее всего, ее завалило глыбами, рухнувшими в святой колодец, вместе с теми злополучными «ранцами». Святой колодец был погребен под мощным завалом. Все кануло в девятом, темном и глубоком пекле, где владычествовал ужасный бог Ах Пуч…

… Вернувшись через несколько дней в Веракрус, мы поселились с Самантой в мотеле, как водится у агентов, в разных номерах. По телефону я сделал предварительный рапорт Джонни, а потом в Германию – на подставное лицо для передачи в Центр.

Потом наступили дни приведения всех дел в порядок, подготовки официального отчета и т. п. Однажды вечером я услышал стук в дверь: это была Саманта Смит. Я увидел ее совершенно другой – женственной, привлекательной, желанной.

Я сразу понял, зачем она пришла. Свою верхнюю одежду она аккуратно сложила на стуле в углу и теперь была одета в точности так же, как тогда, в отеле Форта-Лодердейл, когда я ее впервые увидел, – в ультрамариновых джинсах.

Она выставила два запотевших стакана с охлажденным шотландским виски.

Все было настолько очевидно, что я даже растрогался – если вы понимаете, что я имею в виду – мне ясно давали понять, что нам надо завершить одно мероприятие, на которое не хватало времени ни в Форте-Лодердейл, ни в мексиканских джунглях недалеко от деревеньки Эль-Питаль.

– Надеюсь, вы не против шотландского виски? – спросила она.

Я шагнул к ней, невольно протянул руку и легонько дотронулся до ее обнаженного плеча.

Кровь ударила мне в голову. Небольшая комната с широкой двуспальной кроватью и кое-какой мебелью закачалась будто в сладком сне.

– Саманта! – прохрипел я. – Но в моем меморандуме об этом нет ни слова.

– Я доложила о проделанной работе в Центр, а новых инструкций мне не выдали, – спокойно отозвалась она. – Так что сейчас я свободна от работы и делаю что хочу.

Возможно, я глупо уставился на нее, потому что Саманта сказала с иронией:

– Если тебе не нравится мой наряд, то можешь помочь его снять. – И она повернулась, подставляя мне молнию, которую я должен был расстегнуть. – Ну же, давай, я жду…

Такого у меня не было ни разу. Часа два или три мы не могли насладиться друг другом. Потом был перерыв, и мы выпили двойное виски, наколов льда из холодильника. Затем все началось сначала…

Не помню, как заснул, но проснулся в объятиях Саманты. Осторожно, чтобы не разбудить, высвободился из ее рук.

Побрился, оделся и спустился в буфет за кофе.

Она еще спала, когда я вошел в номер с кофе. Спала она или только притворялась спящей, понять было трудно.

Саманта вольно или невольно, но позволила мне рассмотреть себя в обнаженном виде с кончиков пальцев ног до кокетливого носика и распущенных волос. Она лежала, раскинувшись на большой измятой постели, нагая – как на картинах художников, работающих в стиле «ню». Она выглядела как топ-модель, перенесенная сюда прямо с подиума.

Я с грохотом закрыл дверь – она лишь слабо шевельнулась, сладко потянулась и, открыв глаза, устремила на меня томный взгляд.

– Кофе подан, мэм! – объявил я. – Будь я проклят, если ты не самая обольстительная женщина, с которой мне когда-либо пришлось провести такую грешную ночь.

Саманта рассмеялась.

– Я постаралась и рада, что мои труды не пропали даром.

Саманта поднялась, открыла гардероб и царственным жестом потребовала, чтобы я подал ей соболью пелерину и накинул на ее плечи.

Я поставил поднос с кофе и повиновался. Завязав крошечный бантик на шее, она вздернула лицо в ожидании поцелуя. Я поцеловал ее.

– Жизнь – это цепь упущенных возможностей, Саманта, – сказал я спокойно. – Перед нами, христианами, всегда стоит проблема выбора: как поступить в данный момент. У мусульман, кажется, такой проблемы нет. Может, нам стать последователями пророка Муххамеда?

Она пристально посмотрела на меня.

– Пей кофе, – продолжал я. – Наши авиабилеты лежат на комоде.

Она облизнула губы.

– Что ты этим хотел сказать? Чтобы я стала наложницей в твоём гареме?

– Менять веру мне уже поздно. А пока… пока летим вместе в Нью-Йорк. Как коллеги.

– И как любовники?

– Разумеется. У тебя есть минут сорок пять, чтобы одеться и доехать до аэропорта. Я заказал такси, нас отвезут, – грустно проговорил я.

– Ты меня разочаровываешь, дорогой, – сказала она, шумно вздохнув. – Ты опять становишься сентиментальным.

– Просто мне разрешили поступать по собственному усмотрению.

– А я-то думала, что у вас, немцев, все зарегламентировано по параграфам, инструкциям и меморандумам. Но оказывается, и вы – люди, и ничто человеческое вам не чуждо.

Она задержала на мне взгляд, но я не смог догадаться, что таилось в нем. Потом она рассмеялась и стала одеваться.

В аэропорт мы приехали, когда заканчивалась регистрация. Со стороны можно было подумать, что мы молодая пара, которая вернулась после медового месяца в раскаленный и пахнувший выхлопными газами город-ущелье Нью-Йорк.

В аэропорту имени Кеннеди мы стали прощаться. Я вложил ей в руку небольшую походную сумку, с которой она пришла ко мне в номер.

Мы расцеловались.

– Пока, Саманта.

– До свиданья, Пит, – сказала она. – Жаль, но мне кажется, что мы никогда больше не увидимся. По крайней мере… мне хотелось бы надеяться на другой исход.

И она пошла, не оборачиваясь, к «кадиллаку», из которого ей махнул какой-то мужчина в темных очках.

Я посмотрел ей вслед…

К Джонни я не стал заезжать, а только позвонил и наговорил ему и его жене массу приятных слов. Хотя мог бы и заехать. Думал, что еще увидимся, что он будет жить сто лет и больше. Оказалось, что я ошибся, действительность была более печальной, чем думалось…

P. S.

Следующим летом, я узнал грустную новость: Джонни положили в больницу с диагнозом «опухоль мозга». А через месяц – в конце июля – пришло известие о его кончине. Джонни было около семидесяти лет. Через два года прах Джонни перезахоронили на Арлингтонском кладбище героев-воинов в Вашингтоне. При погребении ему были оказаны такие почести, которые отдаются только для генералов или военнослужащих, имеющих особые заслуги перед страной. В торжественной траурной церемонии участвовали несколько генералов. Играл военный оркестр, несколько подразделений сопровождали траурный кортеж и произвели прощальный салют. Как и положено, звезднополосатый флаг покрывал гроб. Потом он был сложен в соответствии с церемониалом и передан Ингеборге. Один из генералов устроил для семьи и многочисленных гостей, приехавших из Германии, специальный осмотр Белого дома.

Могила Джонни находится не далее ста пятидесяти метров от места захоронения Джона Ф. Кеннеди. С учетом сложностей судьбы Джонни, о которых нам рассказывал он сам и которые привели к его уходу из армии в чине подполковника, подобные почести на похоронах более чем необычны. Скорее всего, у Джонни были такие значительные заслуги перед США, которые остались тайной для меня и Алекса. Бесспорно и то, что имя Джонни входило в список золотого фонда разведки. И пусть будет ему американская земля пухом.

XXXII. Die letzte Nacht mit sie[87]

Моя история любви,

о, my love story,

с горчинкой выдержанных вин,

любовь как море…

Ольга Харламова, «Женский календарь»

Прошли годы – как день, как час, как миг…

«Мы прожили с Соней Шерманн в Германии– страшно подумать! – семь лет…» – размышлял я на кухне, уставившись в одну точку.

Тут я на миг запнулся, боясь показаться себе уж слишком благородным и сентиментальным, но потом признал, что прожили мы все эти годы душа в душу.

Но как я ни бился последние два месяца, чтобы оживить чувства и эмоции моей пассии Сони Шерманн, как ни стремился реанимировать былые наши отношения, но у меня так ничего и не получилось. Моя роскошная Соня не реагировала никак на мои потуги – все было напрасно!

Иногда казалось, что еще чуть-чуть, – и ее душа проснется и впустит в себя хоть крохотную порцию моего тепла, моего света и приведет в движение слегка тронутое арктическим холодом её немецкое сердце. Но мешали этому то ли ее упрямая немецкость, то ли далеко зашедшая игра «прошла любовь – по ней звонят колокола»…

Не хочет она меня в свою душу впускать, а мне, как настоящему мужчине, собственнику, хочется получить права на пользование всем тем, что было в ней и что окружало ее. Видно, не современный я, а домостроевец – и все тут. Даже самому противно. Другой, быть может, согласился сразу, расслабился и спекся бы: дескать, жена – топ-менеджер известного фонда в дочернем предприятии «Дойче Банка» в Германии! Ну что еще надо?! Но какое-то предчувствие мешало мне согласиться, и самое неприятное – знаю, в чем корень зла. Я для нее такая же находка, как хорошая и качественная вещь, выбранная в магазине ужасного секонд-хэнда, – и не более того.

Да, ей хорошо со мной заниматься сексом, обедать или ужинать, смотреть телевизор или беседовать вечером, а вернее, говорить самой, рассказывать что-либо, непременно, чтобы я ее слушал, – а я хороший слушатель, правда, она и сама рассказчик отменный, она обожает усесться в свое любимое вольтеровское кожаное и такое красивое кресло напротив меня и рассказывать, что Бог надушу положит.

Эти вечера я обожал больше всего. А еще я боготворил минуты особого вдохновения моей пассии, когда мог смотреть на нее и любоваться ею. Это было красочное зрелище!

Высокая, стильно одетая, с чистым открытым немецким лицом, с длинными тонкими пальцами – симпатичная, если не сказать красивая. Особый шарм был в милой небрежности, с которой она держала терпкую кубинскую сигару. У нее роскошная поза – нога за ногу, так что будь я художником, то давно написал бы картину в стиле элегантного Тропинина.

В симбиозе запахов, витающих по квартире, присутствуют все составляющие особого шика: сигарный дым, едва осязаемый аромат коньяка, изысканный парфюм. И картина приобретает законченную сказочную реальность!..

Рассказы о себе, о друзьях, о бесчисленных приключениях, о ее жизни, такой драматической и нелегкой. Или о том, как ей было здесь тяжело и плохо, как было трудно начинать банковский бизнес ей, женщине, в Германии; о родителях (правда, только хорошее), о литературе, музыке, религии, киноиндустрии – обо всем.

И вдруг меня пронзает, точно молния, мысль!.. Я нужен ей только для декорации. Ведь, как она сама говорит, и сигара, и коньяк, и виски, и самый обычный чай – вообще все кажется намного вкуснее в обществе красивого мужчины! А я все-таки, не скрою, да, красив! И красотой выделяюсь не абы какой, а утончённой, дорогой и джентльменской, а эти составляющие формируют мужской шарм на качественно иной, высшей ступени, делая его по-княжески породистым, а значит, и более ценным. Мои достоинства налицо. Я высок, брюнет с голубыми глазами и аристократически прямым носом; с «обалденными» ногами, как мне не раз заявляли мои пассии. В общем, фигурой и статью дотягиваюсь до голливудского образца, Джеймса Бонда.

А Соня Шерманн? Возможно, она решила, что я просто некий джентльмен классического ряда, и как она узнала (но много позже) – абориген из «варварской» России. И вот подобный презент оказывается в Сониной постели. Проходит месяц, год, семь лет, и я начинаю гармонично вписываться в окружающий антураж Сониных апартаментов… Моя германская царица, скалькулировав ситуацию, приходит к выводу, что как топ-менеджер она так прочно стоит, что может позволить себе такую игрушку, как муж из-за кордона, выписанный на более длительный срок. Есть с кем разговаривать вечерами, выпивать, спать, гулять, путешествовать, показывать друзьям и партнерам – живая игрушка, одним словом…

На часах – без десяти два, а я не могу ничего решить и стараюсь думать о вещах более прозаичных, о работе в Германии, случай хрестоматийный. Мои ощущения интересуют разве только меня, но не моего бывшего шефа Сансаныча или моих коллег «по оружию», по конторе…

Нет, объективно ФРГ – страна очень хорошая, красивая, люди почти все живут в достатке, хорошо зарабатывают, у всех достойное жилье и машины. Немцы любят отдыхать где-нибудь подальше от родины – в Италии, Малайзии, Турции, на Филиппинах… Но настолько это не мое, настолько чужое, настолько они, немцы эти, холодно-приветливы, что от этой «приклеенной» радушности порой становится жутко и противно. Их демонстративная отстраненность вместе с холодной и даже ледяной вежливостью приводит к тому, что не только общаться – рядом стоять не хочется!..

Особенно лихо было мне скоротечными зимами – наверное, потому, что таковых в русском понимании здесь не бывает. Мне почему-то постоянно приходило на ум стихотворение Генриха Гейне из его «Книги песен» в переводе Михаила Лермонтова:

На севере диком стоит одиноко

На голой вершине сосна

И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим

Одета как ризой она.

И снится ей все, что в пустыне далекой —

В том крае, где солнца восход,

Одна и грустна на утесе горючем

Прекрасная пальма растет.

Странно, но стихотворение Гейне «На севере диком стоит одиноко…» так трогало душу своей русскостью, что ностальгический омут накрывал меня с головой, да так, что я долго и беззвучно рыдал, забившись в дальний угол домашних апартаментов. Феномен воздействия рифмованных строчек был в гениальном таланте Михаила Лермонтова.

… Соня, выслушав мои доводы, конечно же, делает круглые глаза и не понимает меня, утверждая, что привыкла быть такой, какая есть, и не замечает моих экивоков, моего негатива. Более того, она приводит массу примеров того, что большинство ее подруг и друзей – достойный образец для подражания.

На часах уже три, и осталось недолго, и нужно что-то решать, поскольку мой окончательный ответ должен быть готов утром. Но как-то не вытанцовывался этот самый хеппи-энд!..

Жили бы мы и дальше здесь, и каждое утро я галантно раскланивался бы с Соней. То есть жили-были мы по-прежнему вместе, без всяких исторических решений и ответов, а просто вот так, как все эти волшебные дни, месяцы и годы. Но мне прекрасно известно, что, сколько ни встречайся, сколько ни проводи сладостных ночей вместе, узнаешь человека не тогда, когда съешь с ним пуд соли.

А как быть дальше, если Соня не пускала меня к себе в душу? Что делать, если женщина старалась казаться хуже, чем есть? И при этом говорила, что во всем разочаровалась, что влюбиться себе больше не позволит, что одного раза для неё достаточно, что второго такого разрыва она не переживёт, что если теперь и будет с кем-нибудь жить, то только исходя из целесообразности.

Но мне-то что до этого?

Лично меня воротит от одной мысли, что со мной живут из-за какой-то целесообразности! Не верю! Ты хочешь и можешь меня полюбить, я нравлюсь тебе, но ты сама себя лишаешь этого сознательно. Ты боишься помыслить об этом, ты сдерживаешься изо всех сил, чтобы не быть такой, какая ты есть, – нежной, доброй, влюбленной!

Вольно или невольно, но ты пытаешься выстудить мои чувства, не даёшь мне полюбить себя, стараясь удержать меня на расстоянии даже во время интимной близости, даже вопреки самой себе, когда тебе хочется отдаться чувствам без остатка.

А ведь были, были у нас с тобой моменты счастья, моменты истины. Вопреки своей национальной немецкой натуре, ты ничего для меня не жалела. Ты была просто одержимой, даже запустила дела в своем фонде и делала мне дорогие подарки. Ты признавалась мне в сокровенном, интимном – в том, что обычно принято говорить кумирам и идолам. И в то же время, теряя свою эмоциональность и чувственность, оставалась чужой, холодной. Ты попросту решила, что жить одной – это не для тебя, потому что комфортнее будет делить ложе и судьбу с мужчиной (я в конце концов остался для тебя американцем русского происхождения), еще лучше – не имеющего никакого официального статуса в Германии. На положении вещи, игрушки. Чтобы ни слова лишнего, ни жеста откровенного. Ты ведь сама полушутя-полусерьезно проговорилась об этом и для убедительности еще постаралась показаться более злой, жестокой и циничной.

Несомненно, мне с тобой всегда было хорошо и комфортно (извини, но хорошо и комфортно бывает и богатому клиенту борделя с элитной шлюхой – он и словом не обидит, и денег не пожалеет да еще побеседует «за жизнь» тонко, душевно, деликатно, потому что таковы неписаные правила подобных заведений).

Разумеется, и я не без греха. Не зацикливался бы сам на разных благоглупостях, жил бы по велению своего сердца, да и вел бы себя так, как сам всем советую. Вот вам и лубочный герой! Хотя где и в чем эта золотая середина? И что мне подсказывает мое неуспокоенное сердце? Жить и слыть во благо и могущество процветающей Германии? А так ли это важно сегодня – где жить, где твой дом, твоя крепость? Главное – жить в гармонии с окружающим социумом, жить с близкими людьми душа в душу, а значит, жить не во лжи, а жить по совести, жить по Богу!..

Друзей у тебя, Сонечка, мало, да и кто они мне – твои друзья, близкие подруги, а в особенности их мужья? Мифические персонажи театра теней, а точнее, никто, абсолютный нуль. Да и ты, Соня, своим поведением навязываешь мне странный стереотип – стараться быть никем, а вернее – андерсеновской Снежной Королевой. Но я не хочу быть Каем с ледяным сердцем в груди.

Тогда для чего я, спрашивается, тут нахожусь, живу? Я хотел бы жить в идиллии семейного очага, а получил новые проблемы – терзания души, метания мысли. У меня этих комплексов дома, в России, было немерено. Для моей очень немецкой фройляйн Сони Шерманн я нужен, как идеальный самец, а не муж и отец будущих детей. Но чтобы быть самцом или любовником, вовсе не нужно огород городить, было бы только известное желание обладать женскими прелестями. Правда, на примитивном сожительстве далеко не уедешь, нужны постоянные всполохи чувств и как следствие – зарницы счастья…

Итак, решено: никаких душеспасительных бесед и выяснений отношений. Ты, Соня, отнюдь не дура и все сама прекрасно понимаешь. А я на свой страх и риск уезжаю домой, в Москву. Словом, сдаюсь на милость властей, каюсь и несу заслуженное наказание – вплоть до тюрьмы, если виновен. А ежели я чист перед законом, то попытаюсь встроиться в новые реалии другой, пока неведомой мне России и буду жить-существовать по правилам тамошней жизни.

И я вспомнил, как не так давно договорился с известным журналистом из Москвы Александром Хоэштейном, который неожиданно позвонил мне в офис на Унтер-ден-Линден, чтобы проинтервьюировать Рудольфа Смирнова (он же Вольфганг Риттер, Ганс Фрайер, Владек Функе – et cetera).

Отрывок из будущей статьи для еженедельника «Новое время»:

«…Хотя герр Смирнов и путешествует по всему свету, последняя страна, в которой он был замечен, – объединенная Германия, правда, в ФРГ о нем совсем ничего не говорят, да и мало что известно о его персоне в русской диаспоре. Скорее всего, сказывается приверженность нашего героя к своей профессии. Быть незримым и неслышимым. Живет наш экс-соотечественник в роскошной квартире берлинского Шарлоттенбурга, который по стародавней памяти эмигрантов первой волны он величает Шарлоттенградом. Герр Смирнов женат на 38-летней Сонечке Ш., работающей в крупнейшей в Европе инвестиционной компании DWS, дочернего предприятия Deutsche-Bank. У него чудесная коллекция холодного оружия, он часто выезжает на охоту и рыбалку, посещает православный храм – и вообще, как говорят коренные одесситы, „всячески процветает“.

Найти героя моего очерка оказалось проще простого (если очень захотеть!). Да он и не прячется. Мы договорились о встрече: он сам себе начальник, хочет – сидит в офисе, а пожелает – занимается другими делами, как, например, сейчас: дает мне интервью. Выглядит он просто великолепно: элегантный светлый костюм, модный галстук, мягкая улыбка и приятные манеры, онемеченный на сто процентов герр фон Смирнов!..»

Я расхохотался от вальяжного тона статьи и представил воочию, как прилетаю в Москву, без проблем окунаюсь в суматошную жизнь моей любимой столицы. Снимаю квартиру, устраиваюсь на работу, обретаю прежние и новые связи… Глядишь, а там Лоретта, Марина или Светлана вновь подкатывают к моему порогу на «мерседесе» или «мазде». И тогда роль столичного джентльмена – для меня в самый раз. Ну не судьба мне, значит, иметь жену, детей, семью.

… Полчетвертого. Поворачиваюсь к Сонечке и смотрю, стараюсь ее запомнить.

Осторожно, чтобы не разбудить ее, трогаю шею, плечи, выпавшую из розового пеньюара упругую сливочную грудь и торчащий темный упругий сосец…

Ах, милая моя Сонечка, как я благодарен тебе за уроки этикета и хорошего тона! Ты научила меня разбираться в винах, я узнал, что коньяк не пьют за обедом и не закусывают ни в коем случае лимоном. Я теперь знаю, что виски не охлаждают, а кладут в них лед. Теперь я ни за что не стану заталкивать бутылки с красным вином в холодильник. Точно знаю, что джин лучше пить перед едой, разбавив его горьким тоником и положив в него лед и лимончик. Благодаря тебе, Сончик, я теперь уверен, что граппа имеет вкус грузинской чачи и очень вкусен кофе эспрессо в придачу к ней, а особенно приготовленный на твоем затейливом комбайне.

Ты, моя прелесть, открыла мне такие мелочи, как великолепно приготовленное баранье мясо, от которого меня раньше воротило! Только в Германии я узнал, что имеется масса соусов для мяса, птицы и рыбы. Без тебя, Софи, я бы сроду не приучился есть рыбу специальными ножом и вилкой. Если бы не ты, мое очарование, я бы не стал поклонником испанского супа гаспачио, который едят холодным и со льдом, – а так бы и остался приверженцем только русской окрошки. Или довольствовался бы нашим узбекским пловом вместо утонченной поэльи.

Помнишь тот чудесный день, когда мы посетили с тобой небольшой ресторанчик в глухой испанской провинции? И как же здорово играли гитаристы, а мы причастились тамошним вином и, не удержавшись, пустились в пляс вместе со всем уже танцующим залом. А как лихо отплясывал с нами хозяин этого уютного заведеньица, смуглокожий Омар Годинес, который подсел за наш столик и выставил еще бутылку от себя, которую мы втроем и допили. Хозяин говорил нам много хорошего и называл нас самой красивой парой в зале. Как нам было весело! Какой ты была душечкой – веселой, роскошно-красивой, утонченной и нежной! И в то же время родной и близкой!

Я витал от радости и счастья на седьмом небе! И выплескивал в твой адрес столько слов, сколько не говорил ни одной из женщин. А как ты была откровенна со мной, как было открыто твое сердце! Потом ты, правда, говорила, что ничего не помнишь из сказанного мне в машине по дороге в отель, а я хорошо помню – мужчины не забывают таких жарких признаний… Лукавая и таинственная, все это схоронила в закоулках своей загадочной немецкой души.

XXXIII. Сенсация, которая не состоялась

Мы живем, как во сне неразгаданном,

На одной из знакомых планет:

Много есть – то, чего и не надо нам, —

А того, что нам надо бы – нет.

Велимир Хлебников

Интервью Рудольфа Смирнова, переданное известному российскому писателю и публицисту А. Хоэнштейну в Берлине.

– Итак, вы собирались сделать некое заявление. Изложить своеобразный меморандум экс-агента Рудольфа Смирнова.

– Да, я хотел бы сделать сенсационное заявление. Я хочу признать вину в преступлениях, в которых обвиняют меня и которые расследуются с 1992 года. Недавно в одной центральной и уважаемой московской газете была опубликована небольшая заметка о том, что я нахожусь в международном розыске, значусь в особых списках Интерпола. В общем, меня ищут, ловят, обвиняют в убийстве невинных людей и даже политических деятелей.

Это дело было открыто, согласно моим конфиденциальным источникам, в 1993 году, а потом закрыто, так как было признано, что я не нанес ущерба Российскому государству. Но в 1997 году оно было возобновлено и в настоящее время ведется, так как срока давности по таким делам нет. Я хочу признать свою вину и сесть в тюрьму. Единственное, о чем бы я хотел попросить соответствующие органы, так это о проведении следственного эксперимента.

Для людей непосвященных я хотел бы растолковать одну простую вещь: все те бесчисленные убийства в кинотриллерах, книжных романах, посвященных теме спецслужб, исключительно на совести авторов этих книг, кинорежиссеров и прочих клерков от искусства. В действительности же работа сотрудников спецслужб сродни тихой чиновничьей юдоли, на которую ни один любитель детективов или триллеров внимание просто не обратил бы.

Это дело составляет целый штабель в книгохранилище: от 10 до 30 фолиантов. Еще в 1997 году мой шеф (мне не хочется называть его имя) давал показания в Лефортово, и сегодня меня предупредили мои друзья из Москвы, что мне грозит арест, как только я прибуду в российский аэропорт или пересеку государственную границу страны на поезде или на машине.

Мне еще тогда друзья рассказали о странном отношении ко мне чиновников конторы: дескать, мы Смирнова за границу не посылали, на него никаких документов нет, так что оставайтесь там, где в данный момент находитесь – то ли по линии загранкомандировки, то ли в турвояже, делайте что заблагорассудится: попросите политическое убежище, явитесь в прокуратуру ФРГ, сделайте заявление. Против вас наверняка возбудят судебное дело.

А дальше начнется то, о чем я не раз предупреждал: ну подумаешь, исчез Смирнов! Наверное, что-то там с ним было. Кого у нас интересует личность? В России полно других забот: повсеместное и стопроцентное внедрение капитализма в стране, как это делалось с коммунизмом после 1917 года большевиками, а также поиск денег для выплаты достойных пенсий или размышления о том, как бы опять всех надуть.

По-человечески я понимаю, что кому-то наверху, должно быть, обидно: Рудольфа Смирнова не могут посадить в течение 7 лет! Это же позор, нонсенс! Подумать только – попрана честь мундира!..

Так что вы так и напишите: Рудольф Смирнов готов приехать на поезде «Берлин – Москва» и сдаться прямо после выхода из салона на платформу № 2 Белорусского вокзала, дать безропотно защёлкнуть наручники на своих руках и в таком виде поучаствовать в следственном эксперименте. И пусть все это будет снято на пленку и показано в телепроекте «Совершенно секретно». Если же все сказанное блеф, пусть признают свою глупость, тупость и предвзятость, с которой это дело задумывалось и ведется до сих пор.

Вы знаете, я шел на встречу с вами, дорогой мой спецкор, и думал: а зачем мне все это нужно? Живу в Берлине, у меня все в порядке: чудесная жена – обаяшка, умница, топ-менеджер в одном солидном учреждении, а я занимаюсь на редкость интересными вещами: коллекционирую антикварные вещи – холодное оружие, монеты, ордена и медали и даже наконечники скифских копий… Отдыхаю где заблагорассудится: на Мальдивах, Сейшельских островах…

Дело, наверное, в абсолютно прозаической причине. Я честно себе признался, я ведь специалист в разных сферах: в политике, социологии, атомной энергетике да и в области боевых единоборств еще кое-что смогу. Я обладаю знаниями, опытом и постоянно отслеживаю, что происходит в России… Что сегодня процветает в нашем уродливом обществе? Пожалуй, главное – это «утечка мозгов», которые никому не нужны и которые дрейфуют на пресловутый Запад. Вы же знаете, что «незаменимых людей нет». Вот мозги и утекают из России в Европу, Америку или Австралию. И я, со своим желанием трудиться во имя чего-нибудь светлого и непорочного, в России просто никому не нужен.

Лично с вами, дорогой спецкор, мне интересно общаться и комментировать вопросы или темы, в которых я разбираюсь. Я могу вам, например, пожаловаться на то, что перебои с доставкой газеты «Известия» лишают меня контактов с Россией. Признаюсь, в таких случаях я ощущаю пустоту. Мне не хватает забавных писем, судебной хроники и кроссвордов (получасовая гимнастика для ума за утренним чаем), обзоров «Комсомольской правды» и менее претенциозных разделов «Литературной газеты». Мне недостает новостей от политолога Кургиняна, писателя Проханова, а также интересных интервью с литератором Поляковым.

Приятели говорят: «Пиши книгу». Вы понимаете, что в таком опусе я могу написать? Что уже в 80-х годах я был посвящен в проект «1991 год», а именно: что он, 1991 год, решающий и что все в стране изменится с точностью до наоборот. И эксклюзивные подробности того, как проходили эти «судьбоносные» дни 19–21 августа 1991 года, когда полковник, а позднее генерал-майор вводил танки в Москву по приказу министра обороны Язова. Правда, по его словам, он занимался тем, что спасал молодых ребят от разбушевавшейся толпы. Будь его право, он не раздумывая разогнал бы «защитников» Белого дома в считанные часы. Но не было соответствующего приказа министра обороны СССР. Я сказал ему: «Виктор Александрович, вы делали все правильно и если бы вы только вознамерились разогнать „революционеров“, то вас бы „убрали“, или, попросту, ликвидировали. Дело в том, что за этим массовым представлением зорко следили спецслужбы. Зато ваши тогдашние действия по „мирному“ выводу танковых подразделений из центра столицы ювелирно укладывались в сценарий проекта „1991-й год“».

Или другой пример. Ошеломляющий даже для непосвященного. То, как наша агентурная сеть после памятного августа 1991 года по приказу из Центра сворачивала свои дела и возвращалась в Россию. Нелегалы приходили в контору, где им бросали в лицо уже не раз произнесенное в нашей стране чиновниками: «Мы вас туда не посылали. И вообще, кто вы такой, у нас нет на вас данных, возвращайтесь туда, откуда прибыли». Для многих это было равносильно смерти: «там» их поставили бы к стенке и расстреляли. Опасно это было? Разумеется… Или другой поворот событий. Я мог бы написать книгу об истории известных фамилий, впечатанных в скрижали истории, как те же пресловутые агенты влияния… Но – увы и ах! Я просто хочу еще пожить немного, съездить на Сейшельские острова, или порыбачить, как Хемингуэй на Кубе.

– Рудольф, скажите, как у вас проходил процесс ассимиляции в Германии? Мешал ли этому ваш русский патриотизм?

– Во-первых, патриотизм – довольно сложное понятие и в то же время простое. Миллионы людей сражались и умирали за свою страну, однако миллионы эмигрировали в поисках новой родины. Мы, русские, очень любим свою Родину, но в течение долгих лет сотни тысяч людей были вынуждены уехать, окунувшись в совершенно иную жизнь, в другой социум, иной менталитет. Между прочим, я думаю, что следовало бы разрешить беспрепятственный выезд еще тогда, из СССР. Мне кажется, власти были бы удивлены тем, как мало желающих советских граждан выехало бы из страны и как многие захотели бы позднее вернуться.

– В чем тут дело?

– За границей нам, русским, постоянно недостает России. И потому процесс ассимиляции, скажем, у меня лично, протекал довольно забавно. В ностальгических поисках русской литературы я облазил все русские библиотеки, книжные магазины, посещал службы в православных храмах, специально разыскивал русские магазины, торгующие черным хлебом. И как-то обратил внимание на то, что намеренно коверкаю hochdeutsch, говорю с ошибками, с русским акцентом. И теперь понимаю своих именитых соотечественников – того же Иосифа Сталина, Лаврентия Берию или Серго Орджоникидзе, а также тех грузин, армян, осетин – одним словом, кавказцев, которые, прожив в Москве десятки лет, продолжали говорить с характерным кавказским выговором.

Так и у меня. Это признак того, что я не растворился до конца в немецком социуме. И хотя всю документацию приходится вести на немецком языке, офис у меня русский. Совсем ассимилироваться и отбросить корни не позволяет мой дурацкий, никому не нужный багаж знаний и исторические связи с Россией. Это никуда не денешь, не выкинешь и об этом не забудешь.

Я не могу так запросто расстаться с 45 годами жизни. Я сам потомок эмигрантов. Мои предки приехали из Польши. Мне нравится польский язык: его произношение приятно для слуха. Когда я думаю о патриотизме, то меня не озадачивают такие слова: «Я страстно люблю свою страну». Просто я знаю, о какой стране я говорю. О стране Гоголя, Пушкина, Тургенева, Чехова, Толстого. Или о каком городе: о Москве, Санкт-Петербурге, Владивостоке, Магадане, Краснодаре, Ростове Великом. Кстати, тот же сотрудник внешней разведки в Лондоне, экс-резидент в Копенгагене полковник Михаил Любимов, а теперь известный писатель, публицист, историк, как-то в телевизионном интервью заметил, что, по его мнению, я не нанес России никакого вреда. С моей точки зрения, это безусловно правильно, но я был удивлен, что это верно и с его точки зрения, и с точки зрения коллеги, профессионала-разведчика, который на дух не переносит предательства в разведке. Я до конца буду таким. Русским.

– Живя в Германии, становитесь ли вы потихоньку немецким бюргером?

– Нет, что вы!.. Есть у меня, конечно, и немецкие друзья, мы встречаемся на вечеринках… Я член различных немецких клубов, сообществ и даже некоей вполне безобидной масонской ложи.

– Почему бы вам не жить в свое удовольствие?

– Нет. Просто я такой, какой есть. Никогда не прогибался ни перед власть имущими, ни перед новоявленными нуворишами или зарвавшимися «реформаторами».

– Что вы приобрели, а что потеряли, уехав из России?

– Если бы я остался в России… Трудно сказать. Скорее всего, нашел бы свою нишу. Стал бы успешным коммерсантом, предпринимателем. Или… Например, книжки бы стал писать. Превратился бы в модного писателя. Но… я остался. Для меня не было другой альтернативы. Я потерял много из-за того, что уехал. Физически. Здесь, в Германии, и вообще в Европе деньгами ничто не измеряется.

– Значит, вы не относите себя к категории «новых русских»?

– Нет! Для меня, к примеру, звучит ошеломляюще дико вот такой пассаж. Звонит, к примеру, мне один мой знакомый из России и говорит: «Сними для меня в Берлине нормальный номер». Я отвечаю: хорошо, можно в частный отель, хороший номер стоит от 500 евро… «Да ты что-о-о, шутишь, что ли?! – закричал он. – Я имел в виду „нормальный“ номер: от 5000 евро в сутки и выше!.. Я же не нищий!» Тогда я устроил его в старый и знаменитый отель «Adlon» на Унтер-ден-Линден; напротив его сногсшибательного номера был пентхаус султана из Эмиратов – это анфилада из 20 комнат.

– И думаете, искус не появился?

– Это сознание сформировалось у той новоиспеченной элиты, в том уродском обществе. Если бы я не уехал, может, тоже стал бы таким же…

– Чем вы абсолютно точно уже никогда не будете заниматься?

– Своей непосредственной работой или политическими играми – это уж точно. Я выдохся нравственно и устал физически.

– То есть?

– Я не обладаю точными рецептами или готовыми клише. Давайте-ка поясню по-житейски просто. Вот вам предложили бы ограбить банк, пообещали бы много денег, только предупредили, что надо будет убить несколько ни в чем не повинных людей. Вы пошли бы на это? Нет, конечно. Ну и я не пойду. Например, поучаствовать в работе спецслужб – твоих бывших противников, этакое своеобразное «приглашение к танцу». Подведем итог: если ты решил добровольно оставить работу в спецслужбе родной страны, а живешь там, где «играл» на чужом поле, то не поступайся принципами и честью, займись мирным трудом: паси, к примеру, овец в Австралии, води трейлеры в США или разводи цветы в Голландии. Верно?

Но не рядись в тогу политических борцов, не организовывай фронду против своей Родины или, грубо говоря, не продавай за кусок мыла те знания и те секреты, носителем которых ты являешься. Примеров достойного поведения сколько угодно! Классическая фигура – экс-руководитель «Штази» Маркус Вольф, который не только выиграл все процессы, затеянные германской Фемидой против него, но и не сдал ни одного из своих коллег и категорически не принял заманчивых условий сотрудничества с руководством ЦРУ и Госдепа и не переехал в США, что ему много раз предлагали. Он ушел в мир иной с чистой душой и кристальной совестью.

– Традиционный вопрос: каковы ваши планы на будущее!

XXXIV. Всё, что хорошо кончается

…Начало пятого утра.

Еще немного – и вставать, технологически отработанный сценарий: такси, аэропорт Шенефельд, перелет на Airbus 319 до Шереметьево-2.

«Тогда все, – решил я, – и хватит травить себя».

И тут раздается звонок по мобильнику.

– Привет, это я, – узнаю голос Сансаныча. – Все изменилось с точностью до наоборот. Я не у дел. Правда, это пустое… Главное, тебе уже можно воз вращаться. Внутренняя политика, слава Богу, изменилась к лучшему. С тебя сняли всех «навешанных собак». Кое-какие трудности будут, но это размышления на лестнице, как говорят французы… Тебе сейчас в равной степени нужны и бесстрашие, и умение воинствовать за Истину. У любой войны, в том числе и духовной, своя неумолимая логика. Если ты ввязался в ратные дела, то вести их надо до победы. Нельзя нанести удар и успокоиться, врага это нынче вполне бы устроило и даже обрадовало…

– Уррра-а! – кричу я, и на этом связь с Сансанычем обрывается.

… Врываюсь в спальню, падаю радом с Соней, обхватываю ее милую, дивно пахнущую утренней свежестью голову, целую без остановки. Она просыпается и смотрит на меня широко раскрытыми непонимающими глазами, а я говорю, говорю, говорю… Из-за этой оргии любви, страстного желания обладать друг другом – я чуть было не опоздал к рейсу на Москву.

Мы не хотели расставаться, но обстоятельства были выше нас…

Книга вторая

Моцарт и злодейство

I. Прелюдия

Земля – колыбель человечества. Люди столетиями истязают друг друга, но Апокалипсиса не происходит, Земля остается, люди живут дальше, чтобы жить.

В чем же дело? Зачем все это?

Среди царящего хаоса мы должны быть и жить и задавать себе неудобные вопросы. Чтобы не оступиться и не кануть в Лету. Как точно сказала поэтесса: остаётся единственное чудо на нашей грешной, пагубной земле – это вечная матрица Любви. Её олицетворение – Вольфганг Амадей Моцарт.

Изложенное ниже находится за гранью человеческого понимания нашего героя. И, тем не менее, это невыдуманная история жизни и смерти Вольфганга Амадея Моцарта.

Я держал эти своеобразные мемуары у себя полтора года, потому что не знал, что с ними делать, и еще потому, что не было издателя, которому я мог бы всё это передать. Теперь – есть. Специфика работы Рудольфа Смирнова накладывала на меня ограничения: буквально все мои действия, разговоры, как будто, проходили под грифом секретности. Это было профессиональное. Уже не было СССР, я жил в другой стране под именем Россия, но жёсткий регламент правил игры был будто бы начертан у него в душе неумолимым иероглифом. Я дал ему слово, что опубликую его опус с находками (документы, бумаги, артефакты), иными словами проведу профессиональное расследование крупнейшего скандала XVIII столетия, происшедшего в сфере искусств в Европе – преждевременная гибель гениального композитора Вольфганга Амадея Моцарта, чему предшествовала внезапная смерть знаменитого ученого, гроссмейстера масонской ложи, автора либретто к «Волшебной флейте», большого друга и единомышленника великого маэстро Игнациуса Эдлера фон Борна.

Месяц назад я принял решение опубликовать рукопись. Я уверен, что это нужно сделать. Потому что она никогда не принадлежала мне, как, впрочем, и Рудольфу Смирнову.

Итак, перед нами личное расследование лишнего человека нашего времени по имени Рудольф Смирнов. Он экс-сотрудник некоей организации – «конторы» – действующей по заданию руководства страны.

Вне сомнения, господа, что избранный нами герой понравится многим. Он будет люб, мил и дорог простому незащищенному человеку из толпы, как я, как ваш сосед или коллега по работе – этим романтическим натурам, вечно сомневающимся и комплексующим, ищущих только им понятную эфемерную цель в жизни. Почему так? Потому что нам с вами, униженным и оскорблённым, грядёт борьба с грозными силами зла, несмотря на их отчаянную ярость и иезуитское коварство. В итоге всё бесовство при становлении нового человека, в процессе создания идеальной, чистой и безгрешной жизни должно быть искоренено.

Надо быть и жить в гармонии; жить в согласии как на этом свете, так и в потустороннем, а к мёртвым относиться, как к живым: разговаривать с ними, молиться о них. От этого укрепятся их и наши души. Гармония параллельных миров в наших душах даёт нам колоссальную энергетическую подпитку и делает их бессмертными.

Вот что завещал нам великий композитор Вольфганг Амадей Моцарт.

Много тайн вокруг личности великого Вольфганга Моцарта. Но эта, по всей видимости, главная и последняя, которая стала явью, поскольку нам стала известна доподлинная картина взлета и падения одного из гениальнейших сынов человечества.

Волею судеб реальных персонажей читателям удастся ознакомиться и даже стать свидетелями грандиозного скандала в европейском искусстве XVIII века. В коварном проекте по устранению гениального композитора всех времен и народов Вольфганга Амадея Моцарта. Перед вами мистико-эзотерическое расследование, которое вплотную помогло подойти к раскрытию тайны, зашифрованной в шедевре Пушкина «Моцарт и Сальери». В данном случае сплелись судьбы русской эмиграции трёх волн, а также европейских героев и подлецов, и мракобесов, и романтиков. Сотни свидетельств материальных и иных, на которые в силу бытовых и политических препон, ранее не обращали внимание даже те, кто считал судьбу Моцарта своей судьбой, на сей раз, как нам кажется, были успешно преодолены…

II. Бывших разведчиков не бывает

«Доволен ли я работой?… Да я просто не мог бы жить без неё! И знаете почему? Когда глаза пробегают по заглавиям на разных языках, то в голове параллельно двигается волшебная лента воспоминаний. Ведь во всех странах я когда-то бывал. И пережил там много такого, чего забывать просто нельзя…»

Д. А. Быстролетов, советский разведчик-нелегал

Нынешнее лето выдалось аномально-жарким, горели торфяники, и Москва была окутана сизым дымом, и если в вашей машине не установлен кондиционер, то салон превращался в настоящую душегубку. А если вам позарез нужно было добраться с одного конца города в другой, то лучше метро нельзя ничего придумать… Я в это знойное лето засел в своей избушке на курьих ножках на Валдае под Тверью и пытался писать мемуары. В деревеньке со странным названием Тарапаца жили прекрасные люди, в основном бабушки; а жизнь в этом озёрном, зелёном раю казалась благодатью божьей. Может, поэтому больше десяти страниц я не одолел, а ходил в гости к таким же дачникам, рыбачил и готовил себе еду с незатейливым ассортиментом. Честно говоря, я был в отпуске, а работал по договору корреспондентом в отделе культуры в одной уважаемой и солидной газете.

Звонок моего экс-шефа Сансаныча застал меня в эпицентре событий, которые можно смело назвать летнее безделье. Он проговорил по мобильнику короткое и многозначительное предложение:

– Приезжай, есть дело!

…Солнце стояло в зените, и я, вволю накупавшись в прохладной ласковой воде, иду, не торопясь, ужинать; потом дожидаюсь, пока раскалённый диск не станет уходить за макушки деревьев. Неторопливо упаковываю вещички, закрываю на вертушку дом и выезжаю на просёлочную дорогу, которая через час неторопливой езды приводит меня в Андриаполь, город основанный неутомимым русским купцом. Потом всю ночь напролет жму на педаль газа, не видя вокруг ничего, кроме необъятной кромешной тьмы и асфальта Ново-Рижского шоссе. Убаюкивающую монотонность лишь изредка прерывают аккуратные дорожные указатели, предостерегающие вас от крутых поворотов, подъемов или опасных участков дороги.

Ранним утром, проделав около 400 километров, я проезжаю мимо Красногорска и по Волоколамскому шоссе вливаюсь в раскалённую от адовой жары и задымленную Москву.

Выйдя на улицу, я направился к ближайшему телефону-автомату и позвонил Сансанычу – он заслужил известия о том, что я возвращаюсь в игру, проведя пару лет, вооруженный только фотоаппаратом и ноутбуком. Мой экс-шеф месяцами не выбирался с дачного участка под Зеленоградом и возился с домом, который строил уже лет десять. Для чего ему понадобилось бросать свой любимый долгострой и вызывать из дальней дали меня, трудно было вообразить.

И вот сейчас, пару лет спустя, Сансанычу потребовалась моя помощь.

Приняв душ и переодевшись, я нагрянул в гости к бывшему начальнику, который, как и в былые годы, терпеливо ждал моего звонка.

И вот я, наконец, плюхнулся в необъятное кресло напротив письменного стола в кабинете.

– Рудольф, как ты смотришь на то, чтобы навестить столь дорогую для тебя Германию? – неожиданно полюбопытствовал Сансаныч.

– А у меня есть право выбора? – сыронизировал я, пристально глядя на него.

– Естественно, – невозмутимо отозвался старый пират. – Ты же в свободном полёте. Вроде того парящего в небе орла, который сам выбирает цель и в удобный момент стремительно атакует её…

Я пригляделся к своему бывшему шефу…

Высокий, чуть сутуловатый, где-то за 60 лет, с прилизанными как у мальчишки волосами и в полуспортивном одеянии, Сансаныч больше походил на учителя физкультуры, нежели на одного из экс-руководителей «конторы». Это всё равно, если бы закаленный в морских сражениях старый пират трудился бы а речном буксире в акватории Москва-реки.

…Сансаныч верно истолковал мой взгляд.

– Да, – сказал он, – Разговор пойдёт о всемирно известном австрийском композиторе Вольфганге Амадее Моцарте… Недавно исполнилось 226 лет со дня его загадочной кончины. Всё в соответствии с шедевром нашего Александра Сергеевича Пушкина «Моцарт и Сальери».

– Я читал это в школе, – буркнул я, не понимая, почему Сансаныч взялся за классику.

– В действительности Сальери не давал яд Моцарту. В гениальной поэме всё значительно проще и сложнее…

Вернувшись из Германии ты Рудольф сделал великое дело: привёз обширные бумаги и документы, касающиеся великого Моцарта. Прикрываясь знакомым литератором, скажем так Максом, попались уникальные документы, письма, артефакты, связанные с грандиозной фигурой XVIII столетия – Вольфгангом Амадеем Моцартом. Тот провёл своеобразное расследование, итогом которого стал выход в свет его романа «Гений и злодейство». Этой публикацией Макс разворошил «осиное гнездо». К нему потянулись поклонники Моцарта и его божественной музыки – из Германии, Франции, Австрии, Италии. Макс скоро убедился: тут было всё как в царской солянке – подлинные почитатели композитора и мнимые, причём последних было намного больше. Эмиссаров интересовали атрибуты, связанные лично с композитором: раритеты, артефакты, начиная от локонов композитора и посмертной маски до писем, документов, автографов. Один магнат, коллекционирующий скрипки Антонио Страдивари и Якоба Штайнера, предложил даже экранизировать книгу Макса в голливудской кинокомпании «Юниверсал пикчерз».

Макс был на вершине от счастья. Он написал сценарий, передал помощнику магнату. И внезапно заболел да так, что на полгода попал в реанимационное отделение кардиологии. С запредельным артериальным давлением и приступами астмы – чего у него не было и в помине. А тут посыпались неприятные известия: музыковед из Мюнхена доктор Гунтер Дуда неудачно упал и повредил шейку бедра; отлежавшись в госпитале, он был выписан домой. И как по команде его стали донимать неприятные визитёры, охочие до антиквариата и раритетов, – всё под эгидой Моцарта. Сам Макс вылететь в Мюнхен не в состоянии, вот он и просил меня помочь, как большого специалиста по Германии. Итог переговоров таков: требуется экстренная помощь, чтобы разрулить ситуацию.

III. Труба зовёт

«Умереть и стать посвящённым – равно и в значении и в слове»

Э. Дент, английский музыковед

Я надолго засиделся у Сансаныча в домашнем кабинете, за письменным столом. Ощущение было такое, что мой экс-шеф по-прежнему возглавляет отдел в конторе, слегка изменив обстановку – с казённой на домашнюю.

Под занавес нашей беседы, Сансаныч стал рассказывать мне про наши былые времена:

– Прошлой осенью руководство конторы вдруг решило направить меня в командировку в Берлин. Так, по пустяковому случаю. Я быстро справился с делами и подумал: а не навестить ли мне твою пассию. Соню Шерманн. Если честно, то на это я решился из благих соображений. Тогда реально думалось, что дело о вашем разводе уже решённое дело. С точки зрения конспирации мне, конечно, не стоило слишком уж рисковать, но она и так уже знала о нас гораздо больше, чем следовало бы после твоего скоропалительного отъезда в Россию. В первую очередь я хотел выяснить, насколько она достойна доверия и сможет ли держать язык за зубами, а потом решил, что если объясню ей, насколько важна твоя работа в прошлом, настоящем и будущем для безопасности наших государств, то она всё поймет… В связи с этим у вас может возобновиться союз или брак – понимай, как хочешь.

Он сокрушенно пожал плечами.

– Мне и в голову не пришло, что вы на сей раз выступите в роли парламентёра на семейном фронте, – съязвил я.

– Командир должен всегда заботиться о моральном состоянии личного состава, – сухо ответил Сансаныч. – Впрочем, ничего путного я так и не добился. Твоя жена была очень вежлива и обходительна, но о тебе даже говорить не хотела. Обидел ты её крепко – хотя бы пообещал скоро вернуться из Москвы.

– Поскольку ты уже вошёл в эту историю, то сообщу тебе ещё один тезис, – сказал задумчиво Сансаныч. – Причём, как я понимаю, очень важный…Буквально в это же время на моё имя пришла депеша из Берлина. От твоей экс-жены Сони Шерманн. Довольно странная… Не зная, где тебя искать, направила его прямым адресом на «контору» и лично мне с просьбой прочитать и переадресовать тебе только в том случае, если ты не на задании. Она написала, что нет необходимости отвлекать тебя от важных дел и что она не собирается мешать тебе выполнять очередное ответственное правительственное поручение.

– Спасибо, что вы вспомнили о Соне… Мне тоже давно не даёт покоя этот вопрос, шеф, – изрёк я и добавил: – А вы знаете господина Инкогнито, за которого она собиралась замуж?

– Мне кажется, что это более, чем блеф, – рубанул Сансаныч. – Слухи об этом несколько преувеличены…

– Её рыцарь теперь господин Инкогнито, – с упрямством проговорил я. – Она это подчеркивала и не раз.

– Так-то оно так, – пробормотал Сансаныч, – но за помощью она обратилась к тебе, а не к господину Инкогнито. Хотя ты, конечно, и сам об этом подумал.

Я взглянул на письмо, потом сложил его и, не читая, сунул в карман.

– По правде говоря, Соня написала довольно странную депешу, которую прислала на моё имя, – признался Сансаныч. – Якобы, ей приснился сон, в котором ты встретился ей в центре Берлина на Курфюрстендамм. Она спросила тебя: «Рудольф, ты откуда?». Ты ответил: «Из Мюнхена». Вы стали целоваться и вдруг у тебя отломался зуб, потекла кровь. Соня испугалась и отпрянула. Присмотревшись, она видит, что это был не ты, а некто похожий на тебя. Она тут же решила, что с тобой стряслось нечто ужасное – и отослала на моё имя письмо. Об этом же я поведал в больнице Максу; он побледнел и стал звонить в Мюнхен, считая, что с доктором Дудой что-то произошло. Слава Богу, тот оказался жив, хотя и был госпитализирован в травматологическое отделение.

– Любопытная история, – пожал я плечами. – Не вижу связи.

– Вот тебе-то и придётся выяснить: есть тут связь или нет.

– И вы не возражаете, если я отправлюсь к ней в свой законный отпуск и выясню, в чем дело?

– Разумеется, тебя настоятельно необходимо взять отпуск, Рудик, – ухмыльнулся в ответ Сансаныч. Он бросил на меня изучающий взгляд, словно желая проверить, не изменился ли я за время нашей беседы, потом добавил:

– Когда приедешь в Мюнхен, остановись в мотеле «Арабелла». Номер уже забронирован.

Сансаныч нацарапал что-то на листке бумаги и протянул его мне.

Я нахмурился.

– Это еще зачем?

– Это адрес и телефон доктора Гунтера Хайнца фон Дуды из Дахау – учёного, всю жизнь занимавшегося тайной гибели Моцарта. У тебя он кажется есть. Ты же был у него в Мюнхене. Вот он, только запомни и уничтожь.

– Мне кажется, вы упомянули про отпуск, шеф, – сухо произнес я, как будто мы по-прежнему работали с ним в конторе.

– Совершенно верно, – согласился Сансаныч. – Только заруби себе на носу: независимо ни от чего все наши с тобой действия остаются теми же, что и прежде. Как в старые добрые времена.

Помолчав, он добавил:

– Загляни по дороге в картотеку. Возможно, за время твоего отсутствия там появились новые физиономии по антиквариату и прочим раритетам, до которых так охочи всякие кримдеятели. И запомни: там, в Германии, конечно, тоже есть хладнокровные, жёсткие, смышленые и безжалостные личности, но они в определенном смысле одомашнены. То есть они вполне профессионально рассуждают, каким способом прикончить противника, но дальше слов дело у них не заходит. При виде настоящей крови любой из этих молодцов тут же кинулся бы звать полицию.

Старый пират изобразил подобие улыбки и зашёлся кашлем хронического курильщика.

Только зачем всё это мне надо и для чего? На эти вопросы, даже если бы я и спросил у Сони, то ответа, скорее всего, не получил. А была бы стандартная реплика: не брать в голову, сходить погулять, сыграть в боулинг-центре, бильярдной или просто выпить хорошего пива, наконец, марочного коньяка.

Сансаныч поколдовал с базой данных на компьютере, открыл пару сайтов… Картотека располагалась дома у Сансаныча в памяти мощного домашнего системника (компьютера), – она была точной копией материалов в «конторе» (там наверняка был еще более хитроумный компьютерный комплекс – писк технической мысли). Нас вполне устраивала прежняя, пусть и устаревшая база данных и допотопная программа.

Сансаныча привлекали в «конторе» для проведения вводных инструктажей общего плана. Перед поездкой в Германию я в очередной раз прослушал его пафосную вводную лекцию по нашей специальности. Пришлось скучать на ней в наказание за двухлетнее отлынивание от дела. Кроме меня здесь присутствовали несколько молодых людей – юношей и девушек, сгоравших от желания воочию увидеть легендарного Сансаныча, а также три матёрых волка, призванных, вроде меня, из запаса. Эта святая троица откровенно скучала, борясь со сном. Уж нам-то делать тут было нечего.

– Не зря нас называют бойцами невидимого фронта, по сути наша работа это и есть война, дамы и господа, – распинался Сансаныч, – и потому вы со спокойной совестью можете считать себя ратниками или воинами. Но не стройте особых иллюзий на сей счет. Например тех, кто работал на преступную организацию, именовали террористами; вас же, состоящих на службе у правительства, называли… «санитарами» или «чистильщиками». Очень, на мой взгляд, удачно. Иными словами вы те, кто проводили зачистку. Во всяком случае, этот термин точно отражал суть вашей деятельности.

Дело в том, что перед каждым выходом на задание мы были обязаны заходить в картотеку и знакомиться с новостями, а, следовательно, умели профессионально работать в загранкомандировках, на «чужом поле».

Я внимательно просмотрел досье, освежая в памяти образы собратьев-коллег, находящихся на службе других суверенных государств. Особенно меня интересовали те, кто в настоящее время трудился в объединённой Германии. Среди них были коллеги из наших экс-дружественных стран. В их отношении предписывалось, по возможности, проявлять понимание, хотя удавалось это не всегда. Мелкая рыбёшка из стана оппозиции была ни в счёт – в стародавние добрые времена нужно было только своевременно уведомлять контору о появлении неприятеля.

А вот досье на серьёзных противников: таких, как Евгений Романцов («гитарист») с партнёршей Ольгой («продюсер»), Михаил Глотцер («Антиквар»), Ник Тейлор (или Ник-Красавчик, он же Марк Портнов) и даже стерву со взведенным курком по имени Линда Шварцер (та пропала без вести в Мексике, недалеко от деревеньки Эль-Питаль) и её подручного Эрика Юнга, тоже неонациста, проживавшего в Мюнхене– с ними церемониться не советовали. Из этих легионеров четверо недавно объявились в Германии.

Я нахмурился и раскрыл их досье.

– Евгений и Ольга Романцовы, – произнес я. – А я уж было решил, что после встречи с Максом они выбыли из игры. Дай-ка я ими полюбуюсь поближе, шеф.

На экране появились фотографии Романцовых. Снимки были превосходного качества – над ними трудились профессионалы из шоу-бизнеса. «Объективки» на них были достаточно чёткие. Я стал читать:

«Евгений Романцов. Рост 185 сантиметров, вес 75 килограммов, шатен, волосы вьющиеся, открытый лоб, светлые брови, карие глаза, прямой нос, пухлые губы, интеллигентный подбородок. Есть отпечатки пальцев. Неплохо стреляет из пистолетов любых систем, хорошо кидает нож, отравленные дротики, зато рукопашным боем владеет средне.

Не пьёт, не курит – в общем добропорядочный муж и гражданин. Продюсер Ольга – его гражданская жена, пресс-секретарь и в то же время охранник, поскольку имеет чёрный пояс по восточным единоборствам…»

«Ник-Красавчик. Владимир. Рост 1 метр 95 сантиметров, вес 90 килограммов, шатен, широкий лоб, густые брови, карие глаза, нос с горбинкой, губы узкие, волевой подбородок. Есть отпечатки пальцев. Прекрасно стреляет из пистолетов разных марок, из ружья – неважно, нож и рукопашный бой – владеет средне.

В пристрастии к алкоголю, наркотикам и гомосексуальным связям не замечен. Падок на женщин, поэтому имел взыскания из-за пренебрежения служебными обязанностями.

Под именем Марка Портнова он объявился в Дюссельдорфе, служа телохранителем у Антония Бертолуччи. Установлено, что под именем Марка Портнова он совершил ряд преступлений (см. на следующей странице – перечень арестов и отпечатки пальцев). Причина для изменения имени неизвестна. Цель нынешнего задания неизвестна. Местопребывание в настоящее время установлено: Берлин, Франкфурт-на-Майне, Кёльн, Мюнхен. Приоритет номер один…»

Я всмотрелся в живописное лицо Красавчика на экране. Профессионал ближнего боя; хороший стрелок из пистолетов разных систем. Любитель слабого пола. Охранник Антонио Бертолуччи…

– Кто такой Антонио Бертолуччи? – осведомился я.

– Махинации с недвижимостью, контрабанда, наркотики. Сейчас в тюрьме.

– Красавчик стал безработным, – задумчиво произнес я. – И далее, судя по досье, он лет пять успешно входил в роль мафиози, работая телохранителем.

Несёт ответственность за гибель нашего агента Хантера в Берлине в сентябре 1993 года. Сведения о местопребывании до 2005 года отсутствуют. В августе 2005 год под именем Ник-Красавчик объявился в Берлине, служа помощником у видного мафиози, немецко-русского Дона Корлеона – Михаила Глотцера.

Я еще раз вгляделся в нечёткое изображение на экране и кивнул: «Мафиози крупно повезло. Этот Ник достойный противник. Убить человека – для него досадный пустяк».

А вот и последний из могикан. Из бывших. Эрик Юнг, неонацист, работал в тесном контакте с Линдой Шварцер. Ас ближнего боя: бокс, дзю-до, каратэ; мастер владения огнестрельным и холодным оружием, включая отравленные дротики и средневековую аптеку. В беспорядочных связях с женщинами не замечен, наркотиками не балуется; безукоризнен в выполнении заданий. Жизнь человека для него ничего не стоит… После того, как Линда Шварцер затерялась в джунглях Мезоамерики, он сильно сдал, практически вышел из игры.

– Кто такой Михаил Глотцер? – проговорил я. – Незнакомая фамилия.

– Михаил Глотцер – эмигрант из Санкт-Петербурга, 15 лет занимался антиквариатом, – ответил из-за моей спины Сансаныч. – неоднократно был под следствием как в России, так и в Германии. Последний раз попадался во время облавы на Курфюрстендамм с другими заправилами антикварной мафии, отпущен под крупный залог.

– Поэтому-то герр Романцов и оказался в Мюнхене, хотя он часто бывает в Берлине и других культурных центрах Германии, – задумчиво произнёс я. – Впрочем, подыскать новое место ему, конечно, труда не составило бы. Судя по его досье, он потратил лет семь-восемь на то, чтобы вжиться в образ гитариста и даже стал преподавателем в мюнхенской консерватории.

– У них с гитаристами напряжёнка? – удивился Сансаныч.

Я еще раз кинул взгляд на фото на экране, где Романцовы позировали с рядом музыкальных знаменитостей (композитор Поль Мариа, Фрэнсис Лей, Альфонс Швайгерт, Барбара Пробст-Поласек и вдова русского композитора Вера Таривердиева).

В квалификации ему не откажешь, это как пить дать. Он одинаково хорошо играет на гитаре и пианино. Но на кой чёрт ему понадобилось разыгрывать из себя артиста-гитариста – ума не приложу.

– Я тоже ломаю себе голову из-за этого.

– В то же время, гангстерам крупно повезло – они подыскали подходящую персону, – добавил я. – Евгений Романцов – блестящий эксперт в определённых сферах искусства: он выявил целую серию артефактов, которые заняли достойное место как в частных коллекциях, так и в крупных музеях Европы.

– Недавно было донесение, оставшееся неподтвержденным: будто Романцовых видели в Дахау у доктора Дуды. Сейчас наш агент пытается разнюхать, что к чему.

– Что ещё за агент?

– Виктор. Он еще молод, зелен и необстрелян. Ему может понадобиться твоя помощь.

– В чём?

– Не спрашивай, если тебе в самом деле не хочется знать.

– Это не моё задание. Если он захочет, то выйдет на меня сам.

– Всё правильно, – кивнул Сансаныч.

– Когда встретишься с ним, если, конечно, так случится, сообщи мне свое мнение. Мне кажется, что он недолго продержится в конторе. С нынешним поколением трудно работать – все эти бредни про разоружение, и многополярный мир с безоблачным сосуществованием совсем испортили молодежь…

Сансаныч чуть задумался, потом продолжил:

– Можешь его использовать, но только в том случае, если другого выхода не будет. У моих агентов есть более важные дела, чем носить оружие за рыцарем, странствующим с дамой своего сердца.

Я поморщился: это был явный выпад шефа в мой адрес, который имел в виду мою жену Соню Шерманн. Вот, значит, почему эта старая лиса Сансаныч порекомендовала на работу в Германии именно меня, поскольку я слыл в немецких сферах профессионалом. Вроде бы сидишь себе, фантазируешь, купаясь в нирване, бездельничаешь, но, как только решишься отойти ко сну и выключишь свет, в тот же миг противно жужжит телефон… Сколько раз такое уже со мной случалось!

IV. Погружение в тему

«Вот куда пришлось зайти!

Вот куда необходимо было зайти!»

И. В. Гёте, Фауст

Зайдя в квартиру, – а жил я в Лиховом переулке, – бросился к своим книжным стеллажам. Надо признаться, меня самого поразило, как нагло я сформулировал Сансанычу своё обвинение Сальери в убийстве Моцарта. То, что он не бесталанный композитор, представитель – как бы это сказали сейчас – итальянской музыкально-оперной «мафии» я допускал давно. Но его роли в отравлении Моцарта пока старался не касаться. Тема уж больно спекулятивная. Слишком много «сенсаций» в последнее время обрушили на наши головы «независимые следопыты». Некий премудрый до тошноты музыковед, вещая по телевизионному каналу «Культура», договорился до того, что живописал великого Моцарта, как гуляку и дебошира, представляя его зоологическим завистником Сальери – таланта от Бога, а шумный успех Вольфганга Амадея у венского аристократического бомонда переложил на умело срежиссированную игру тамошней клаки. Даже средневековая аптека не сработала против Антонио Сальери – итальянец, угощённый ядом, протянул еще лет тридцать, а «карьерист» Моцарт ушёл в 35 лет.

Помнится, Анна Андреевна Ахматова требовала запретить шелкопёрам писать на «тему семейной трагедии поэта (А. С. Пушкина)». Надо признать, что она сама в конце жизни нарушила свой запрет, до самой смерти работала в доме творчества в Комарове над книгой «Гибель Пушкина».

Честное слово, до этого дня внезапная смерть Моцарта была для меня только частным случаем, запечатлённым Пушкиным в «Моцарте и Сальери». А сколько в судьбе великого маэстро было еще более загадочных, более трагических убийств!.. Георг Ниссен, второй муж Констанции Моцарт, правда, намекал, что ранний уход Вольфганга Моцарта как-то отразился на международном положении Российской империи. Ведь, его уже сосватали занять место главного русского композитора, – об этом хлопотал сам князь Потёмкин-Таврический. Екатерина II уже дала добро послу в Вене графу Разумовскому – «выправить все необходимые бумаги по Моцарту». Правда, помешала внезапная смерть князя Потёмкина-Таврического на пути в Яссы (слухи свидетельствовали, что руку приложил последний фаворит Екатерины – Платон Зубов).

А чувствовал ли сам Моцарт, в какие интриги он угодил? Чувствовал ли он, что разговор шёл вовсе не о «семейной трагедии»?… Именно это я должен был узнать в первую очередь!..

Я зарылся с головой в книги, документы, архивы и так увлёкся расследованием, что потерял отсчёт времени. Сколько дней прошло – я не знал, но вот неожиданно позвонил Сансаныч, позвал в свою домашнюю штаб-квартиру…

Мы долго говорили о будущей экспедиции в Европу, и старый пират неожиданно предложил мне навестить старца Власия в Боровском Пафнутьевом монастыре. Пообщаться с высокодуховным человеком, получить благословение…

V. Заговор

«Все места паломничества сосредоточены в теле женщины».

Тантра Пурашаранолласа

В своей монографии, посвященной Моцарту в 1962 году музыковед Грайтер совершенно однозначно заявил, не приводя, впрочем, веских доказательств: «Ложи и Сальери в качестве преступников в расчет не принимаются». Несмотря на все усилия вывести Моцарта из истории с убийством, всё снова и снова возникали теории и слухи, исходящие из того, что Моцарт умер неестественной смертью. Медики, проанализировавшие смертельную болезнь Моцарта, разделились на два лагеря: тут – инфекционное заболевание почек, там – отравление.

Другой учёный и композитор Хильдесхаймер ловко ускользнул от ответа, заявив, что смерть Моцарта могла наступить по нескольким причинам. Поскольку преступники неизвестны и мотивы убийства до сих пор кажутся загадочными, то ему не оставалось ничего иного, как вопрос о трагическом конце композитора оставить открытым.

О Сальери, личности которого он касался походя, композитор Хильдесхаймер, занявший место капельдинера в соборе св. Стефана после смерти Моцарта, писал однозначно: «Сальери был общительным и, видимо, вполне миролюбивым человеком, серьезным и образованным музыкантом и педагогом». Не более того!

А вот наш современник британец Карр, будучи кинорежиссёром, устроил суд с присяжными заседателями, Но англичанин запутался в драме на почве ревности и совсем недавно вернулся к теории убийства, так и не сумев, однако, её убедительно обосновать в «процессе» реконструкции судебного заседания. Любая биография, сконцентрировавшая свое внимание исключительно на Моцарте, не замечала иных фактов и особенностей характера лиц, игравших в жизни Моцарта важную роль, что особенно относилось к его последним месяцам и дням. В самом прямом смысле это Сальери и Зюсмайр, но также граф Вальзегг цу Штуппах и Констанция. Отравление Моцарта могло бы так и остаться загадкой, если были бы прекращены поиски возможных преступников и мотивов убийства. Пока что всё указывало на то, что либретто «Волшебной флейты» в известном смысле стало проектом некого возмездия, что сразу наталкивало на мысль о масонах.

Но здесь встал вопрос, почему же покусились на жизнь именно Моцарта, а не Шиканедера? Это можно объяснить, если взять за основу мотив личной вражды между Моцартом и Сальери, за которой следовало бы детально проследить. Сальери для многих был и остаётся ключевой фигурой, способной на потенциальное убийство Моцарта. Но при этом прежняя биографика забывала хотя бы со стороны взглянуть на ученика Сальери и Моцарта, Франца Ксавера Зюсмайра, и на заказчика Реквиема – графа Вальзегга цу Штуппах. Другие по-прежнему считали, что искать нужно среди масонов, предполагая при этом убийство по приговору тайного судилища. Однако братья по ложе скорее должны быть благодарны Моцарту хотя бы за то, что их гений донёс до широкой публики «идеалы человеческого братства». Нет, у масонов не было мотивов для устранения музыкального гения, тем более, что в конце апреля 1792 года состоялось «траурное заседание ложи». Братья по ложе постоянно поддерживали Моцарта в его искусстве.

Когда ранним летом 1790 года Моцарт начал работу над «Волшебной флейтой», Зюсмайр уже был его учеником и секретарём одновременно. Это задокументировано письмом от 3 июля: «Прошу тебя, скажи Зюсмайру, этому простофиле, пусть он вышлет мне мою часть с первого акта, с интродукции до финала, чтобы мне начать инструментовку». Следовательно, Зюсмайр, по-видимому, точно знал не только всю историю возникновения «Волшебной флейты», не только содержание и значение её, но и замыслы своего маэстро. И он сообщал о них Сальери. После смерти Моцарта Шиканедер, знавший, что ученик хорошо овладел «почерком» гения, обратился к Зюсмайру и сделал для него либретто к опере «Зеркало из Аркадии», к сочинению, в котором однозначно просматривается характер моцартовского искусства. Этот опус в партиях змея и его жены поразительно напоминает образ Папагено; в конце концов, он и сыграл решающую роль при назначении Зюсмайра на должность придворного капельмейстера.

По этому поводу исследователь музыки Дитц великолепно высказался: «Лучшей из его (Зюсмайра) театральных работ я считаю героико-комическую оперу „Зеркало из Аркадии“ (текст Шиканедера, впервые поставлена в 1794 году, исполнялась также летом 1826 года в городском театре императора Иосифа), которая предлагала слуху милые, изящные мелодии и как-то возвышалась над неприкрытой заурядностью, которая отличала невыразительный стиль Зюсмайра».

Всё это доказывало то, насколько посвящен был Зюсмайр в историю возникновения «Волшебной флейты», в которой Шиканедер исполнял обязанности «сочинителя текста», а сам Моцарт выступал в роли «корректора». По мнению учёного Грубера, «Вмешательство Моцарта обнаруживали, как минимум, два аспекта, дополняющие друг друга: первый касался деталей текста, наивность которого опасно склонялась к банальному морализированию. К этому чутью на „плохой“ текст добавлялось драматургическое чувство Моцарта, исключающее места, в неподходящий момент замедляющие действие. Это соответствовало эстетическому чувству Моцарта, которое оберегало его от любой неуклюжей однозначности, также и в тех случаях, когда он старался, чтобы повышенный интерес к развитию действия не слишком выдвигал на передний план или в драматургический центр возможные морализующие вставки».

Либретто не могло «выдать руку» Шиканедера, который в 1786 году cum infamia (с позором) был изгнан из регенсбургской ложи. Кроме того, ученик-секретарь Зюсмайр (который не был масоном) определенно не вмешивался в структуру текста «Волшебной флейты», но самым наилучшим образом был информирован об этой опере. Претендентом на текст либретто мог быть знаменитый учёный и гроссмейстер венской ложи Игнациус Эдлер фон Борн. Считалось ли это сочинение в то время чем-то особенным? По крайней мере, нашлось достаточное число высокопоставленных лиц, разглядевших в «Волшебной флейте» революционное, безусловно опасное выступление. Если уж премьера оперы создала у публики впечатление чего-то истинно неповторимого и единственного в своем роде (а Моцарт был убежден в этом), то можно себе представить, с каким воодушевлением работали над оперой и Моцарт, и директор театра на Видене Эмануэль Шиканедер. Об этом говорили многочисленные свидетельства! И если бы сам Шиканедер, безусловно образованный человек, не был убежден в достоинствах этого проекта, он не стал бы делать похожее для Зюсмайра.

Сальери, видимо, очень рано был информирован об опере одним из тех, кто «близко стоял» к Моцарту, а это мог быть только Зюсмайр, который (при поддержке Сальери) готовился к собственной карьере и на пути его встал фактически только Моцарт, его наставник. Показные положительные отзывы Сальери о «Волшебной флейте», на премьере которой он присутствовал, всего лишь дань светскому воспитанию. На душе у него было явно другое, и Сальери, должно быть, почувствовал, что в лице Моцарта перед ним решительный соперник, который не только приготовился к новому творческому взлету, но и начал представлять серьезную угрозу засилью «итальянской оперы». И именно поэтому должно показаться более чем странным, что Зюсмайр, будучи учеником Моцарта, этого непримиримого противника Сальери, сохранял с последним дружеские отношения.

Для верующего, очень патриотичного, но в творческом плане чудовищно эгоцентричного придворного капельмейстера в созидательной работе над «Волшебной флейтой» возрождался тот противник, имя которого прежде едва ли было достойно серьезного упоминания. Моцарт однозначно встал на его пути! Такое видение ситуации могло объединить и Сальери, и большинство католического духовенства. Он испугался, «что выход на арену такого единственного в своем роде гения, как Моцарт, отодвинет его в тень, и поэтому он всячески препятствовал продвижению молодого художника» (Стивенсон).

Моцарт уже летом 1791 года (при полном здравии) мучился предчувствиями смерти, и именно в это время при «загадочных обстоятельствах» (Кернер), не достигнув и пятидесятилетия, умер влиятельный учёный, гроссмейстер венской ложи Игнациус Эдлер фон Борн. Фон Борн был «по своей натуре боец, боролся с монахами и монастырями как заклятыми врагами всех устремлений подлинной человеческой любви». Эта борьба развертывалась на конкретном политическом фоне, который не могли не учитывать ни Сальери, ни католическое духовенство. Для императора Иосифа II Борн, гроссмейстер масонской ложи, был не чужим, поскольку оба сходились в стремлениях ярко выраженного меркантилизма. Зато мать императора Иосифа, Мария Терезия, показала себя энергичной противницей масонства, в котором она не видела ничего, кроме оскорбляющей чувства эрзац-религии. Так и Сальери! И если Иосиф II масонство терпел, то его наследник, Леопольд II, усмотрел в ложах зародыш революционных ячеек. Поэтому в те времена масонство было актуальной темой для разговоров. С одной стороны, оно достигло своего апогея, с другой – находилось уже в стадии развала. Постановка «Волшебной флейты» отчетливо обозначила этот поворот!

Борьба за власть была на повестке дня. И в связи с этим нельзя было не обратить внимание на то, что Леопольд фон Зоннляйтнер был одним из первых, кто, находясь вне масонских кругов, увидел в «Волшебной флейте» прославление масонства, а официально заявлено об этом было только спустя два года.

Вряд ли сегодня кому-нибудь известно, что тогдашний венский архиепископ Мигацци был крайне тщеславным, расположенным к интригам вельможей, который с князьями церкви, а это не только Иероним фон Коллоредо из Зальцбурга, но и многие другие католические высокопоставленные лица, представлял некий вид «католической мафии».

Казалось бы, причём здесь смерть Моцарта, если бы не тот факт, что в эти круги был вхож и ортодоксально верующий католик Сальери. И очевидно, что имя Моцарта не раз звучало там. Более того, мы уже знаем, что Коллоредо был разгневан отъездом Моцарта из Зальцбурга и никак не мог простить ему подобное своеволие: «Когда в 1780 году дело дошло до разрыва с зальцбургским архиепископом, и особенно после того, как Моцарт обратился к масонскому ордену», у многих создалось впечатление, что «его образ мыслей претерпел поворот в антиклерикальном направлении» (по словам моцартоведа Дитера Кернера из Майнца).

В какой степени Мигацци, Коллоредо и Сальери обменивались мнениями (и, конечно же, относительно Моцарта). В данном случае несущественно: «Коллоредо – как и Иосиф II – был склонен к жесткости и бесчувственному автократизму», к тому же он был человеком неблагодарным и «при удобном случае любому давал понять, кто князь, а кто грязь» (подчеркнул музыковед Браунберенс). Сам Сальери относился к этим «деспотам и интриганам» с неизменным раболепием, подчеркивая при этом свой католический фанатизм. Творческое и личное соперничество итальянца по отношению к Моцарту теперь уже неоспоримый факт. С другой стороны, и Моцарт был не без слабостей и не всегда демонстрировал коллегам добрые чувства. Только так следует объяснить вражду, скажем, Антонио Сальери или безудержную злобу чешского композитора Леопольда Кожелуха, скрытую за чрезвычайной любезностью, – не считая уже многочисленных посредственностей, от которых сквозило бесконечное духовное превосходство и без комментариев вызывало непримиримую ненависть к его носителю. Но Моцарт, в сущности говоря, был неуязвим для этой ненависти. Действительно, его острый язык «был известен многим», и кое-кто полагал, «будто Моцарт был социально прогрессивным человеком, бросившим перчатку аристократии».

Взлёт Моцарта начался в 1791 году, и если бы не смерть, это означало стремительную карьеру, и это Сальери отлично понимал. Однако он, чаще всего неопределенный в своих намерениях, из-за структуры своей личности явно не был непосредственным исполнителем. Ортодоксальный католик и предусмотрительный тактик, он, ненавидевший гениального, но открыто беззаботного гения, не мог и не хотел устранять его сам, но зато перепоручил свой замысел другому – это было в его духе. В честолюбивом психопате Зюсмайре он нашёл то послушное орудие, которому и рискнул довериться. Искусство иносказательного выражения мыслей Сальери нам уже известно, так что вполне могло случиться так, что он сказал Зюсмайру следующее: «По моему мнению, этого (тут идёт нелестное прилагательное) Моцарта следовало бы устранить… Вы, друг мой, подходящий человек на его место… Я полагаю, что для высокого искусства, национальной оперы, для музыкальной Вены такое развитие событий было бы предпочтительнее. Я уверен, что вы достаточно талантливы, вас ждёт успех, мировая известность… По моему мнению, было бы хорошо, если б такое положение изменилось поскорее… Если вы побудете рядом с ним и приглядитесь получше, то сможете у него кое-чему научиться, а также использовать эти наработки для своей карьеры. И параллельно убедиться в его поверхностном характере, склонном к склокам, сплетням, неадекватному поведению. Моцарт, по сути своей, лицедей, он клоун из цирка, и его деятельность только вредит Его Величеству Искусству. Его нужно отравить как наглую крысу, ведь сам он источает один только яд, разлагающий всё и всех… Полагаю, вам нелишне было бы самому составить о нём представление. Если же вы станете мне обо всём рассказывать, то будьте уверены, на благодарность вы можете рассчитывать всегда. В конце-то концов, друг мой, у вас не меньше музыкальных достоинств, нежели у этого дерзкого выскочки…»

Смотря по обстоятельствам, Сальери начинал выражаться более адресно и конкретно. Как этот разговор протекал на самом деле, вопрос другой, но вскоре после этого Зюсмайр стал учеником Моцарта. Далее всё развивалось в точном соответствии с рекомендациями Сальери. После смерти Моцарта Зюсмайр вновь рядом с Сальери, и его ждал головокружительный взлет, хотя сам Моцарт – отдавая должное одаренности и заметной сноровке Зюсмайра – был невысокого мнения о своем «ученике». Более того, он шокировал Зюсмайра вспышками жуткого шутовства, и по этому поводу возникали вопросы: играло ли здесь роль глубоко скрытое и скрываемое бешенство? Еще раз мы должны спросить себя о вине или прегрешениях Зюсмайра. Действительно ли он заслужил это агрессивное глумление над собой? Или Моцарт заходил слишком далеко в своём чёрном юморе? Было заметно невооружённым взглядом то, что Зюсмайр заслужил это агрессивное глумление по двум причинам: первая – от Моцарта не могла укрыться завязывающийся адюльтер с Констанцией, и вторая – Моцарту не мог импонировать – несмотря на его ограниченное знание людей – поверхностный, тщеславный и легкомысленный характер его ученика.

В этом отношении показательно октябрьское (1790 год) письмо Моцарта, пусть даже написанное им в шутливом духе:

«…Зюсмайру(зачеркнуто Ниссеном) от моего имени влепить пару увесистых оплеух, кроме того, позволю попросить… Зофи Хайбль (зачеркнуто Ниссеном), которой 1000 поцелуев, тоже отвесить ему пару штук – только не стесняйтесь, ради Бога, чтобы ему не на что было жаловаться! – ради всего на свете я не хотел бы, чтобы он не сегодня – завтра упрекнул меня, будто вы обошлись с ним не надлежащим образом – лучше уж ему дать, нежели недодать. Было б чудесно, ежели б вы наградили его порядочным щелбаном по носу, подбили б глаз или уж на крайний случай отдубасили как следует, чтобы дурень никак не мог отпереться, будто ничего не получил от вас…»

Известно, что Ниссен по настоянию Констанции (или она сама) порядочно потрудился, вытравливая имя Зюсмайра из писем Моцарта или уничтожая письма целиком, – связанные с Зюсмайром и масонами. Как заметил английский кинорежиссер Карр, «Впоследствии упоминания о Зюсмайре в письмах Моцарта были выведены начисто, возможно, что и самой Констанцией». Для этого, видимо, была основательная причина! Констанция и Зюсмайр были социопатами и фантазерами одновременно. Они чувствовали взаимное притяжение и подсознательное отталкивание друг от друга. Если Моцарт для Констанции был только чокнутым на музыке, то Зюсмайр сразу же понял колоссальный творческий потенциал своего наставника, которым тот явно не знал, как распорядиться. И Зюсмайр разрабатывал его для своих целей. После сближения Констанции и Зюсмайра, обладавшего незаурядными артистическими данными, последний наверняка сообщил ей о намерениях Сальери, так или иначе связанных с его собственным взлётом. Историк Шиклинг убедительно показал, что она надеялась выйти замуж за Зюсмайра. Почему? Только потому, что эта неспособная на настоящее чувство женщина увидела для себя выгоду – она была убеждена в успехе своего партнера на профессиональном поприще. Что Зюсмайр мог подавать такие надежды, следовало хотя бы из такого факта: «После дальнейшей практики у Сальери Зюсмайр с 1792 года стал весьма известным оперным композитором в Вене и Праге».

Какую роль в этом заговоре играл граф Вальзегг цу Штуппах, сегодня сказать трудно, однако можно считать доказанным, что музыку у Сальери он заказывал и поддерживал тесные контакты с придворным капельмейстером. Графу, имевшему склонность, как говорили, к жутким и извращённым забавам, явно подходила ключевая роль в отравлении Моцарта, и она, возможно, не исчерпывалась только заказом Реквиема.

Планировали ли вместе Зюсмайр и Констанция, родившая ему ребенка 26 июля 1791 года (Франц Ксавер Вольфганг), гибель Моцарта – это вопрос, поскольку Констанца еще в июле, видимо, ничего не подозревала и сама указывала в это время на возможность отравления. Однако буквально через несколько недель она, должно быть, узнала о покушении, поскольку именно к этому времени относились её инсценировки, отвлекающие маневры, и она еще более сблизилась с Зюсмайром. В это время им пришла мысль узаконить свои отношения.

Вопрос, подталкивал ли Сальери Зюсмайра к покушению на убийство непосредственно или только туманными намеками, пока можно отложить хотя бы потому, что такой Зюсмайр пришёлся как нельзя кстати. Уже доктор медицины Дитер Кернер задавался вопросом, возможно ли столь скрупулезную операцию (интоксикацию) произвести в одиночку, ведь введение и дозирование препаратов ртути дело чрезвычайно тонкое. Стоял и второй вопрос – с источником получения этих препаратов. На это пока можно ответить так: Зюсмайр в любое время имел доступ не только к Сальери, но и к Моцарту, Констанция не могла не оставаться под подозрением, а граф Вальзегг цу Штуппах имел непосредственный доступ к этому яду.

Что знал Сальери, – а Констанция уверена, что Зюсмайр ничего от него не скрывал, – знал и двор, а что знал двор, не могло пройти мимо графа Вальзегга, поддерживавшего хорошие отношения с венской знатью. Интересна реакция Коллоредо на восхищение, высказанное по поводу его талантливого Моцарта: «Он молчал только и пожимал плечами». Именно архиепископ Зальцбурга Иероним Коллоредо называл Моцарта за глаза не иначе, как «горбун».

Констанция, поверхностная и легко поддающаяся чужим влияниям женщина, будучи активной или пассивной заговорщицей, всё же должна была как-то ненавидеть своего еще живого мужа. Что могло послужить мотивом для такой ненависти или – скажем лучше – столь своеобразной отставки (из-за своей бесчувственности она не была способна на настоящую ненависть)? К мотиву «отставки» примыкали также мотивы зависти и пренебрежения. Ведь уже в 1790 году Моцарт находился в полной изоляции как творчески, так и в чисто личностном плане. К этому надо добавить трудности с деньгами и долги. В то время Констанция испытывала эротически-чувственное влечение уже не к мужу, а к секретарю Францу Ксаверу Зюсмайру. Гениальность мужа она не воспринимала ни в малейшей степени, видя в нём чуть ли не бездарность или человека, который своими фальшивыми обещаниями заманил ее в этот малопривлекательный брак (она слыхала о нём ведь и много плохого). Слух о распутной жизни Моцарта держался упорно, а Констанция много позже – и то в общих чертах – поняла, кем, собственно, был лишь ее первый муж. К тому же Моцарт поддерживал связь со своей ученицей Магдаленой Хофдемель, одаренной женщиной с богатым духовным миром. Сюда же примыкал и такой факт: он, Моцарт, конечно, принял эти физические наслаждения, считал их более значительными в сравнении с Констанцией, он даже, как ни странно, демонстрировал ей, что вполне обойдется и без неё. А ведь речь шла о светской женщине! В отношении таких особ у Констанции выработалось сильное чувство зависти (не ревности!), которое привело её к еще большему отдалению от мужа, и подсознательно она этим оправдывала свою собственную любовную интрижку. А тут еще Моцарт опустился до последней стадии существования. Все это подвигло Констанцию – поднаторевшую в сценах и интригах – к решению перейти на сторону Зюсмайра, подлинный характер которого она в то время недооценивала (он просто не мог любить Констанцу).

Заговор состоялся, дирижёры знали свое дело – только осуществить его. Уже в июне 1791 года Моцарт почувствовал, что его хотят отравить aqua toffana (мышьяк). Несколько позже узнала об этом и Констанция. Почему она не скрыла от потомков это его предчувствие осталась загадкой. Или она точно не знала, когда Сальери выдал Зюсмайру свой ордер? Видимо, тот сообщил Констанции о медленном отравлении Моцарта несколько позже (вопрос подходящего момента), тем более что заговор нужно было хранить в тайне.

За два месяца до кончины Моцарта между супругами едва ли был хоть какой-то контакт (особенно сексуальный). С какого момента и как (мышьяк и ртуть) этот молодой выходец из Верхней Австрии, которого Моцарт постоянно выбирал в качестве мишени для добродушных шуток (так ли их воспринимал его ученик) и обходился с ним совсем не как с ровней (отчего страдал любой самовлюбленный психопат), когда этот Зюсмайр начал осуществлять план, в то время как Моцарт как никогда был полон творческой энергии.

Никто уже не сомневался, что Моцарт умер без пяти час в ночь на 5 декабря 1791 года. Зофи, свояченица, передала потомкам такую версию: «Когда она вернулась, то подле Моцарта застала Зюсмайра. На постели снова лежал Реквием». Что произошло той ночью, должно казаться непостижимым. Зофи, по-видимому, была единственной, кто ухаживал за умирающим (он умер якобы у неё на руках), тогда как Констанция, по достоверным источникам не принимавшая ни в чем участия, позже утверждала, будто она «с криком, пронзившим ночь, бросилась на постель мертвеца, чтобы заразиться лихорадкой» (какая сцена!).

Кульминацией всех отвлекающих маневров стала легенда, будто бы умирающий Моцарт, так и скончавшись без духовного благословения, в напряжении всех своих последних сил репетировал с Зюсмайром незаконченный Реквием. Так она сообщила Ниссену, так тот и переписал, и так Констанция поведала об этом потомкам. Несомненно, ввиду угрозы невыполнения заказа ей хотелось сохранить как можно большую аутентичность этого сочинения. Граф Вальзегг не должен был получить Реквием Зюсмайра, на которого она и так уже была сердита.

После смерти Моцарта Констанция притворилась больной, хотя была совершенно здорова (не было даже признаков печали). Она избежала всех хлопот, связанных с погребением Моцарта. Были устроены бедные похороны, несмотря на возможность вполне «нормального погребения». Моцарта похоронили в общей могиле 6 декабря, Констанция так и не попрощалась с покойным – ни на кладбище, ни на отпевании: «Никого не было при погребении, столь дорогом для каждого сердца, а так как, якобы, шёл сильный дождь, то немногие из друзей – среди них наверняка несколько братьев по ложе – быстро разошлись по домам. Гроб поспешно опустили в могилу для бедняков и засыпали землей. Несколько недель спустя гроб – просто мешок – невозможно было найти среди других таких же гробов, предназначенных для бедняков; по сегодняшний день тело его не найдено». Обстановка накалялась, и дальнейшие события этого дня отодвинули в сторону смерть Моцарта. Как кстати это было для Констанции!

Именно 6 декабря 1791 года неподалеку разыгралась семейная драма, которая долгое время также была окутана тайной. Франц Хофдемель, брат Моцарта по ложе, в болезненном приступе ревности с ножом набросился на свою жену Магдалену, любовницу Моцарта, нанес ей множество ран, но так и не убил её. Затем он перерезал себе вены: «Видимо, чтобы исключить любую связь со смертью Моцарта, „Wiener Zeitung“ назвала дату смерти Хофдемеля 10 декабря, то есть день его похорон». Но возможна реконструкция связи между смертью Моцарта и самоубийством Хофдемеля.

Что произошло на самом деле и была ли такая связь? С самого начала уже можно представить две трактовки этих событий! Магдалена, бывшая на пятом месяце беременности, тронутая и опечаленная смертью Моцарта, покаялась перед мужем в своей любовной связи с гением. Или Констанция, которую современники представляли мелочной, самонадеянной, жадной, примитивной, с ярко выраженной склонностью к эгоизму, воспользовалась случаем – то ли из мстительности, то ли по расчету – и информировала Хофдемеля об этой любовной связи? Логика говорит в пользу второй версии, хотя непосредственных доказательств, конечно, нет. Однако совсем нелогично умозаключение, будто Хофдемель отравил Моцарта, так как не смог бы осуществить до деталей продуманное отравление. Чтобы выдвигать такую версию, основанную на мотиве ревности, нужна, по меньшей мере, завидная свобода в обращении с фактами. Трудно представить, чтобы Моцарт, брат по ложе и вечный должник Хофдемеля, позволил бы себе так увлечься Магдаленой, но это не исключало возможности, что связь между ними тем не менее была. И она была!

Констанция какую-то роль в этой истории сыграла, кое-что говорит в пользу этого! Однако другой отвлекающий маневр, великолепно удавшийся, целиком на её совести – незаконченный Реквием. Она передала его не Зюсмайру, а Эйблеру, чтобы тот завершил его. Но с самого начала было ясно, что Эйблер не возьмется за такую работу, поскольку именно Зюсмайр считался другом Моцарта и хорошо знал почерк гения: Фрагменты Реквиема в рукописи для написания партитуры она передала Иосифу Эйблеру, ибо только так мог быть спасен гонорар. Это явилось толчком к повышенному интересу к сочинению и его почти таинственной истории. Этим шагом Констанция хотела продемонстрировать, что она не столь близка к Зюсмайру, как это кажется. Она даже сердилась на него. Констанция за ночь стала вдовой знаменитости, вскоре принявшись за поиски нового мужа, но и для Зюсмайра после смерти Моцарта ситуация сказочно изменилась. Неудивительно, что Зюсмайр вернулся к Сальери, а Констанция инсценировала «стремление соединиться с Моцартом в смерти». Главные отвлекающие уловки Констанции ещё впереди. А что же Сальери? Императорский и придворный капельмейстер – видимо, в старчески-дементивом состоянии – спустя много лет сам обвинил себя в убийстве Моцарта. Можно было бы признать его невменяемым и дело отложить ad acta. Но «фантомы», порожденные воображением, порой содержали элементы реальности. Ввиду того, что скрыто или вполне сознательно он подстрекал другого к покушению на убийство – Зюсмайра, ему уже невозможно было открыто признать свою вину; и в его «деменции» она разрослась до параноидального представления, будто он сам отравил Моцарта. Из-за невозможности представить непосредственные доказательства в новейших биографиях исследователи признают Сальери невиновным или затрудняются найти ему подходящее место в данной ситуации.

Однако и Карпаниева защита Сальери, и поведение д-ра Эдуарда Гульденера дали немалую пищу для размышлений. Гульденер хотел выгородить Сальери (это в 1824 году-то!), и этот благородный мотив побудил его при известных оговорках исключить возможность применения яда. Одна та стремительность, с которой бросились на защиту Сальери, подсказывает, что тут что-то не так.

Успешный путь, пройденный Зюсмайром после смерти Моцарта (без неё едва ли возможный), кратко уже описан. Но его ранняя смерть кажется загадочной. «Холера», проставленная в диагнозе, представляется более чем сомнительной, особенно на фоне медленного, несколько лет длившегося угасания, пока он, наконец, не умер в 1803 году в возрасте 37 лет. И похоронен так же, как и великий Моцарт: в безымянной могиле. Не Констанция ли захотела отделаться от потенциального изменника? Вдова Моцарта, проявившая после смерти мужа чрезвычайную активность и поразительную инициативу (на благо себе). За те пять десятилетий, на которые она пережила Моцарта, она не только уничтожила письма, но и надежно уничтожила всё, связанное с масонством, что могло скомпрометировать семью и саму её; а также активно содействовала созданию извращенного образа Моцарта, себя при этом представляя с лучшей стороны.

Теперь, как некогда её мать, она сдавала комнаты, а в марте 1792 года получила от императора годовую ренту в размере 266 гульденов (около трети жалованья Моцарта). Сдавая внаём комнаты, Констанция познакомилась с почитателем Моцарта датским дипломатом Ниссеном: чему можно было у него научиться, Констанция научилась. Она стала деловой женщиной; и когда после десятилетнего знакомства он узаконил свою связь, она стала госпожой Ниссен. Пошло ли это на пользу памяти Моцарта, вопрос другой. В любом случае эта социопатка умела превосходно приспособиться, начала неслыханную игру, по своему усмотрению формируя образ Моцарта.

То, что Констанция была бездушной, видно хотя бы потому, что в других людях она видела только объект для достижения своих целей и, если это понадобилось бы, ради своей корысти она, не задумываясь, пошла бы «по трупам». В силу врожденного дефекта личности ей были неведомы ни любовь, ни чувство вины. Только Ниссену удалось растопить ее ледяной панцирь и содействовать подходящему для нее социальному статусу.

Ее склонность к истеричности и честолюбие остались в неизменности. О Зюсмайре сохранилось не так много данных, чтобы определенно говорить о подобии структуры его личности структуре таковой Констанции, оба они стремились казаться чем-то большим, нежели того заслуживали, Зюсмайр хотел быть, если конкретно, «настоящим Моцартом». Тем не менее, истерические черты характера Констанции в сравнении с Зюсмайром выходят непосредственно на передний план; это не только яркая фантазия, не только кокетство, не только демонстрация страдания, но, прежде всего, ее аффектированная способность к представлению, черта, отсутствовавшая у Зюсмайра. Его можно классифицировать как гипертимную личность, и он, не в последнюю очередь благодаря своей музыкальной одаренности, тоже превратился в честолюбца. Но если сталкиваются два бездушных социопата, как Констанция и Зюсмайр, то такой контакт долго продолжаться не может.

Психопатия, как известно, осциллирующая между психотическим и криминальным, может быть обнаружена как у Констанции, так и у Зюсмайра. В пользу очевидной вины Констанции говорит ряд фактов: не только её отвращение к кладбищу, на котором покоится ее муж, не только ее поведение в момент смерти, не только истребление документов и искаженное описание хода событий – все ее поведение позволяло заключить, что она была замешана в преступлении. Непосредственного исполнителя, Зюсмайра, она попыталась навсегда вытравить документально, а их связь замолчать. О Сальери, друзья которого из-за нарастающих слухов вынуждены были пойти в наступление, она молчала. Но отчетливо видно, как они наследили, и еще отчетливее – как дилетантски заметали следы.

Необходимо еще раз напомнить, что в XVIII столетии итальянская опера доминировала, из-за чего Сальери и стал в Вене придворным капельмейстером. Теперь же, начиная с «Волшебной флейты», положение итальянской оперы пошатнулось: «Волшебная флейта» указала путь, по которому пошло развитие немецкой оперы. Для Сальери это было просто убийственным. Моцарт же, этот первый в истории свободный художник, ступив на открытую им творческую целину, окончательно порвал с общественным устройством ancien regime, тем самым не только вызвав непонимание своих современников, но и взвалив на себя «бремя моральной ответственности». Глядя, скажем, сквозь очки Сальери, это можно было оспорить. Так, Моцарт уже «не был добрым католиком в понимании тёмного или фанатичного попа» (Альфред Эйнштейн). Невротическая логическая ошибка Сальери состояла в том, что с Моцартом и в Моцарте он не только увидел дурного человека, но и персонофицировал его с немецкой оперой, хотя чувствовал, что эту музыкальную эволюцию остановить уже невозможно. Насколько Коллоредо или граф Вальзегг разделяли такую точку зрения, судить трудно, однако многое говорит за «коалицию» в защиту традиции. Сам же Моцарт на деле не оказался «любимцем богов» – его прозрачные формы и совершенная ясность выражения таили в себе сознание постоянной угрозы существованию и самой жизни.

В самом деле, Моцарт стал вызовом и не только для Сальери (гениальность), не только для Зюсмайра (более удачливый и прекрасный Моцарт), и не только для Констанции (обманутая в ожиданиях), но и для тех властвующих государственных функционеров, для которых любые общественные преобразования или бунтарство (архиепископ Зальцбургский Коллоредо, архиепископ Венский Мигацци!) были костью в горле, особенно тогда, когда дело касалось католицизма.

Моцарт не придерживался таких правил игры, но не из философских соображений, а только по причине своего нонконформизма. Он прогневил своё окружение и крепкими шутками. Сальери, скажем, мог бы узнать себя в «Волшебной флейте» в образе Моностатоса: «Похвально и такое прекрасное доказательство моцартовского высокого мастерства, как превосходный юмор всей „Волшебной флейты“, особенно выпавший на долю Моностатоса – Сальери. Моцарт выводил не отталкивающий, а смешной образ своего смертельного врага. Одного этого акта уничижения хватило бы, чтобы переполнить чашу терпения. Здесь же и Зюсмайр, этот „друг“ Сальери, которого Моцарт также выбрал мишенью своих насмешек. Такое методичное высмеивание слишком часто кончается чувством ненависти к пересмешнику, а от ненависти прямой путь к отмщению».

VI. Старец Власий

«Есть два мира, тот, иной, и наш… В принципе, это одно и то же. Царство богов есть забытое нами измерение мира, в котором мы существуем».

Джозеф Кемпбел «Герой с тысячью лиц»

На следующий день я встал ни свет, ни заря, когда солнце еще не собиралось всходить, я уже успел добраться до Боровска, снял номер в зашарпанной гостинице, а затем поехал в Рощу, где уже 500 с лишним лет здесь утвердился Боровск-Пафнутьев монастырь. Узнав, что старец Власий будет принимать завтра, а очередь занимать надо ночью, я возвращаюсь в Боровск – эту Мекку художников и знатоков древнерусского зодчества.

Приняв душ, побрившись и проглотив поздний завтрак, я поудобнее расположился на одной из двуспальных кроватей в прохладном, оборудованном кондиционером номере гостиницы на берегу Протвы, чтобы перечитать письмо моей Сони Шерманн…

Боровск раскинулся вдоль небольшой речушки Протва, в десятки раз меньшей, чем Москва река. В других отношениях это был типичный провинциальный городишко, каменных церквей, деревянных приходов и великолепных храмов в нём тоже было хоть пруд пруди. В Подмосковье подстать ему был, разве что, Троице Сергиев Посад с его блистательной Лаврой. В подтверждение этому до моих ушей то рядом, то издалёка доносился церковный перезвон больших и малых колоколов и трели малых колокольцев.

Тут-то я добрался до письма-обращения, направленное герру Сансанычу, но адресованное мне, поскольку Соня по-прежнему считала, что он – мой начальник и ответная депеша придёт к ней в любом случае. Я повертел конверт с прозрачным оконцем, достал депешу: дорогая мелованная бумага была освящена тёмно-синими чернилами и узнаваемым сониным каллиграфическим почерком. Само же письмо было предельно лаконичным:

«Уважаемый герр Начальник!

Когда Вы два года назад Вы были в Берлине, то сказали, что если когда-нибудь мне понадобится Ваша помощь, то Вы непременно поможете. Дело в том, что моей аудиенции стали добиваться довольно сомнительные личности, как например антиквар Михаил Глотцер из лавки древностей на Курфюрстендамм, с тех пор, как мне пришлось побывать в его магазинчике. Мне сложно разобраться: связано ли это с Рудольфом, его профессиональной деятельностью. Я, конечно, не имею права взывать к Вашей милости, но сейчас Ваша помощь мне крайне необходима.

Ваша Соня Шерманн».

Как бы то ни было, у Сони был изящный, аккуратный, правильный и строгий почерк, напомнивший мне о его аккуратной, правильной и строгой обладательнице. Мы никогда не ссорились – с ней нельзя было поссориться. Какой смысл срываться и орать на человека, который в ответ даже не повышал голос. Расстались мы по-доброму, как цивилизованные люди. Я улетел в Москву – она осталась в Берлине. Но зов сердца, душевные муки разорванных отношений – всё это осталось.

– Сонечка!.. – пробормотал я когда захлопнулась дверь нашей берлинской квартиры и я помчался в аэропорт Шёнефельд. – Ещё встретимся. Я только побываю в Москве, договорюсь обо всём…

– Да!.. – еле слышно прошептала она. – Да, конечно… я не смогу забыть. Это невозможно.

– Пока, моя радость!

Её губы задрожали.

– Извини, Рудик. Я не могу… Мне очень жаль.

Думаю, она нисколько не кривила душой – ей и вправду было жаль. Как-никак, прожили мы вместе почти десять лет, куда больше, чем я мог даже надеяться.

Тут я на миг запнулся, боясь показаться уж слишком благородным и сентиментальным, все-таки прожили мы все эти годы душа в душу, да и вина в случившемся крылась в моем прошлом, а не в ней, Соне. Так что закончил я такими словами:

– Что бы ни произошло, но если вдруг тебе понадобится помощь, не стесняйся позвать меня. Какой бы вердикт ни вынес Господь Бог, наш судья, я остаюсь твоим мужем, а ты моей женой.

Говорил я тогда вполне убежденно, хотя по форме моя тирада прозвучала несколько напыщенно, как часто бывает при подобных расставаниях. Мне и в голову не приходило, что моя Соня Шерманн запомнила эти мои слова.

… Мой тёмно-синего цвета «фольксваген» нёсся среди крутобоких полей и рощиц, как после поворота направо и пологого спуска передо мной словно неоткуда возникла оборонительные стены нижнего и верхнего боя, за которыми угадывались мощные постройки Свято-Пафнутьева Боровского монастыря.

В идиллический покой зелёного рая вдруг ворвался мощный перезвон колоколов и колокольцев. Богомольцы, страждущие, любопытствующие принялись истово креститься на образа святых.

Сразу же за Собором Рождества Богородицы с храмом Великомученницы Ирины, у двухэтажного служебного здания, прилепленного к монастырской стене, стояли страждущие на приём к старцу Власию. Среди них и я, Рудольф Смирнов, скрывающий глаза за тёмными очками, довольно-таки взрослый человек, выглядевший на пятьдесят лет. Зачем я прибыл сюда? Во-первых, по настоянию Сансаныча, во-вторых, чтобы испросить совет, получить благословение, а может и исповедоваться. Склонив голову, я ни чём не думал и никого кругом и ничего не замечал. Приехал ранним утром, мужественно простоял целый день и уже довольно близко был к заветной двери известного старца Власия.

И вот женщина в лёгком газовом платке крикнула мне:

– Смирнов, ваша очередь! Поднимайтесь к преподобному отцу на второй этаж.

Скрипнула открываемая дверь, и я лёгким шагом устремился вверх, на второй этаж. К долгожданной двери, за которой обитал старец Власий.

Освещенный закатным солнцем кабинет священнослужителя, за столиком, в монашеском одеянии сидел старец Власий. Было такое ощущение, будто он только что вошёл в свои апартаменты, и не было у него сегодняшнего многочасового приёма разно-всяких людей. У него были приветливые глаза, зорко смотрящие из-под тонких линз очков; его светлое открытое лицо было обрамлено седой классической бородкой.

Старец приветливо указал мне на стул.

– Прошу вас, сын мой.

Я поначалу запнулся, но, взяв себя в руки, заговорил гладко:

– Я пришёл к вам за помощью, вернее – за советом. И если случится – за благословением…

Небольшой экскурс в историю. Вся эта круговерть случилась со знакомым моего шефа, назовём его Максим, пару лет назад, а началась с его вполне рядовой поездки в Германию, а вернее – в Западный Берлин. Там нужно было передать старой даме бандероль с лекарствами. И произошло нечто!.. Как будто кто-то нажал на «спусковой крючок», раздался «выстрел», и жизнь стала развиваться по иным, необъяснимым правилам и таинственным канонам.

Рукопись попала к нему совершенно случайно.

Этот манускрипт передала Максу перед отъездом в Россию эмигрантка первой русской волны, поэтесса Вера Лурье, жившая в предместье Берлина. То был своеобразный подарок от казачьего офицера Войска Донского – Александра Ивойлова, успевшего передать ей манускрипты о Вольфганге Моцарте. Александр состоял в «Казачьем стане» генерала Доманова; это формирование оказалось в зоне оккупации англичан и, как она узнала позже, все казаки были выданы советскому командованию под Линцем и препровождены в СССР. Помочь ему Вера Лурье не сумела, смогла лишь страстно любить до конца дней своих…

Кабинет священнослужителя, за столиком – в монашеском одеянии старец Власий с приветливыми глазами, лицо, обрамленное седыми волосами. Горит свет, за окном ночь. Аудиенция у святого отца затянулась на полтора часа. За окном уже ночь.

Я помолчал немного и стал рассказывать по порядку:

– Казалось, что наконец-то, поставлена логическая точка в этом долгом повествовании, а по сути – в «Русском Моцартеуме». Рукопись будет опубликована и книжка в продаже. Я уверен, что это необходимо было сделать. Потому что весь этот труд не принадлежал ни Максу, ни Вере Лурье, ни мне, ни тем, кто помогал. Судьба, если можно так сказать, лишь дала эту рукопись нам всем взаймы. Моцарт, его музыка, а вернее – голос из высших сфер – вот тот светоч, который спас многих, в том числе и меня. От трусости, амбивалентности, закомплексованности. От смерти.

Не знаю, Ваша честь, сколько я пролежал в сырой тьме своего жалкого существования. Небытия. Несколько часов, дней, а может месяцев или лет? Я потерял ощущение времени, вращаясь как приводной ремень в той колеснице жизни, которая несется вперед без остановки.

Приступая к чтению доставшихся мне документов, я понятия не имел о тайных ложах, франкмасонах, иллюминатах, об эзотерических знаниях, ничего не знал про обряды посвящения для профанов, которых рядили в смирительные рубашки зависимости от эзотерической организации, руководители которой пытались оспаривать власть самого Господа Бога. Исподволь, они убеждают нас в исключительности и высшем предназначении «посвящённых» или масонов, имя которых легион, как записано в Библии.

Ныне я осведомлён об этом, скажем так, чересчур хорошо. Слишком уж часто смерть подстерегает тех, кто, как двое русских людей – Максим или Макс и Вера Лурье, а до этого немецкие исследователи Вольфганг Риттер, Дитер Кернер, а теперь и Гунтера Дуду, осмеливавшиеся жить собственной правдой, а потому переступившие ту роковую черту, за которой их поджидала неминуемая смерть. Вопрос в другом и главном: следует ли жить по-иному – быть толерантным и амбивалентным, быть конформистом?

За два столетия история, которую поведали мне эти рукописные и иные документы, опалила испепеляющим огнем мысли и души не одного человека. Череда смертей вовлекла каждого из них в бешеную пляску, которой не было сил противиться. Теперь пришел мой звездный час. Я это понял и воочию ощутил на себе. Вот почему я пришел к выводу, что обязан обнародовать то немногое, что мы знаем (или думаем, что знаем) об Амадее Вольфганге Моцарте. Зачем? Ответ прост. Я надеюсь, что сумею – пусть даже на мгновение – прервать безумную пляску смерти и лишить её злой колдовской силы, чтобы она не успела поглотить и следующие персонажи этой драмы. Задача осложняется тем, что я сам вовлечен в этот завораживающий процесс и захвачен вихрем страшных танцев.

– Что ты хотел сказать, сын мой? – спросил старец Власий.

– Мне хочется узнать у Вас, как поступать дальше? – сказал я. – И ещё. Отче! прошу одного: благословения на дальнейшее расследование этой запутанной истории, которая получит развитие в связи с публикацией документов о жизни и смерти великого композитора. Благословения этой русско-немецкой Моцартианы.

Старец Власий посмотрел мне в глаза и проговорил:

– Сын мой, благословляю твои праведные поиски истины. Неси же Крест Господний дальше, какие бы тернии и испытания не сопровождали твой нелёгкий путь к правде. Публикуй документы и этот ваш «Русский Моцартеум».

Накануне отлёта из Москвы мне приснился странный сон. Невидимый оркестр исполнял увертюру к опере В. А. Моцарта «Волшебная флейта», а перед глазами проносился видеоряд: Храм Св. Стефана (Вена), Собор Парижской Богоматери (Париж), Тауэр (Лондон) и два черно-белых видеоряда: довоенный неразрушенный Дрезден, Спасская башня Кремля с иконой Спаса Нерукотворного (до прихода большевиков к власти). Послушались волшебные аккорды маэстро из «Sonate facile» («Лёгкая соната») C-dur, а невидимый оператор включил ролики с австрийскими сюжетами XVIII века. Развернулась панорама заштатного городка Зальцбург. Общий вид площади сверху перед домом, где родился Моцарт, и стоявшей рядом Коллежской церковью… Возвращение 14-летнего Моцарта из первого итальянского путешествия, когда в Сикстинской капелле в Риме он, прослушав Miserere Григория Аллегри, без ошибок записал его по памяти. А Папа Римский Климент XIV, расчувствовался и вместо отлучения от церкви пожаловал 8 июля австрийскому вундеркинду орден Золотой Шпоры и титул «кавалера». Возвращение Вольферля домой, игра с любимой собачкой Тризль.

Затем камера выхватила памятник на мнимой могиле маэстро. И крупным планом – локон Моцарта в большой рамке, под стеклом на стене Моцартеума – всё, что осталось от великого композитора…

VII. Действие развивается

«Большинство влиятельных группировок также выступают за федеративное устройство мира. Создание единого центра управления миром является этапным моментом на пути достижения цели теми силами, которые однажды уже правили миром и намереваются прийти к власти вновь».

Энтони Роберте «Боги Тьмы»

Уже стало общим местом утверждать, что Антонио Сальери интриговал против Моцарта; этот факт в моцартоведении никем не оспаривался. Но меньшее внимание уделялось, например, тому обстоятельству, что императорского придворного капельмейстера при постановке «Дон-Жуана» обслуживала так называемая клака, которая с успехом мешала представлению Моцарта улюлюканьем и свистом, срывала спектакль, уничижая автора.

В дальнейшем Сальери воздерживался от подобных подстрекательств клаки, пока Моцарт – после неуспеха «Фигаро» – вновь не стал набирать силу, в то время как творческая потенция тщеславного и заносчивого придворного капельмейстера, желавшего остаться в Вене непревзойденным, неизменно падала.

Опера «Волшебная флейта» ещё только планировалась, а Зюсмайр и Сальери уже сошлись на том, что Моцарта необходимо выключить из музыкальных сфер Вены и империи. Решающим мотивом стала, видимо, сама «Волшебная флейта», и не только из-за неповторимых музыкальных качеств, но потому, что была устремлена к высшим идеалам, поперёк горла стоявшим известным кругам – в основном католической верхушке и некоторым аристократам-патриотам. Коварный и нарциссичный Сальери, близкий к этим кругам (а потому, в известном смысле, имевший право голоса), вспылил в своем неумолимом соперничестве. В ученике Зюсмайре, чьё служение Моцарту доходило тогда до откровенного мазохизма, Сальери нашёл послушного доверенного, который не только подсознательно ненавидел своего патрона, но и считал его соперником в борьбе за благосклонность Констанции, которая в свою очередь пренебрегала своим мужем. Констанция потеряла баланс между удовлетворением страсти и отказом от неё, что в конце концов, и заложило основу ее ненависти к мужу. Сальери и Зюсмайр должны были объединиться, причем содержание и символика «Волшебной флейты» упрощали дальнейшую процедуру. И для того, чтобы – при желании и умении – спихнуть вину на ненавистных Сальери масонов, решено было прибегнуть к элементам масонской символики.

Известно, что 8, 9 и 13 октября Моцарт посетил представление «Волшебной флейты», в последний раз, в сопровождении своего противника Сальери, ибо тот, конечно же, учитывал скорую смерть Моцарта. В конце концов, для эгоцентричного придворного капельмейстера речь шла об окончательном господстве: музыкальном и личном (приводя к краткому идеологическому знаменателю: здесь католицизм – там масонство; здесь немецкая – там итальянская опера).

Когда в страшных конвульсиях умер видный учёный минералолог и масон № 1 Игнац Эдлер фон Борн, который с Моцартом создал либретто «Волшебной флейты». Великий маэстро, поняв, что того отравили, высказывал подозрение, что кто-то, должно быть, покушался и на его жизнь, намереваясь сжить и его. С этого времени Моцарта часто посещало предчувствие смерти, металлический привкус которой он чувствовал во рту. Но кто отравитель, он даже не подозревал. Взялся за это грязное дело скорее всего ученик и секретарь Зюсмайр. Причём, судя по самочувствию композитора, средневековая аптека заработала в начале июля 1791 года, когда маэстро стал получать с едой и питьём в умеренной дозировке яд, который ему был предложен как «символическая порча» – в виде разведенной жидкой соли ртути.

С помощью малой дозировки можно было добиться того, что в начальной стадии болезни проявления её были незаметны. Во время пребывания Моцарта в августе 1791 года в Праге (с Зюсмайром) доза, видимо, была завышена, что привело к непредвиденному усугублению. Этот кризис, однако, был преодолен, но процесс отравления прогрессировал. Моцарт чувствовал себя нездоровым, его стали донимать депрессии. Все это разыгрывалось на фоне таинственных обстоятельств. В июле появился странный посланец в серых одеждах-управляющий Антон Лайтгеб – и по поручению графа Вальзегга цу Штуппах («штупп» при добыче ртути означает неочищенную еще ртуть) заказал Моцарту Реквием, который мастером был принят на свой счёт. Был ли граф вполне сознательно вовлечен в дело, остается только предполагать. Заказ Реквиема, в исполнении которого «серый посланец» упорно торопил композитора, дал Моцарту повод для раздумий, его напугал и сам Антон Лайтгеб, с холодно оценивающим взглядом, узкими губами. Было ли это все случайно? И почему Моцарт мог даже вычислить день своей смерти? Действительно, он подумал о масонской символике. Но, тем не менее, ему и в голову не могла прийти мысль о братьях по ложе – им не было никакого смысла устранять его.

Становилось всё яснее, что Моцарту – в соответствии с символикой «Волшебной флейты» – кто-то хотел отомстить. По всей видимости, круг преступников сформировался уже в середине сентября 1791 года, когда у композитора появились отчетливые признаки (например, депрессия) заболевания. В последние недели давала о себе знать раздражительность. Начались повторяющиеся головокружения, появилась слабость, рвота и стремительная потеря веса; участились истерические плачи. Всё более прогрессировала кахексия (истощение). Музыковед Барро писал: «Последние месяцы жизни его постоянно преследовали галлюцинации, руки и ноги опухли, его бледность и худоба были ужасны».

Искажённей выглядело это в известном опусе «Знаменитые композиторы мира»: «В течение последних месяцев Моцарта преследовали навязчивые мысли о гибели и смерти. Когда однажды к нему явился таинственный посланец и от имени известного аристократа заказал Реквием, Моцарт увидел в нём воплощение смерти, посланца своей собственной погибели. Незнакомец, направленный к Моцарту графом Вальзеггом цу Штуппах был Антон Лайтгеб, сын бургомистра, портреты которого действительно являют нам мертвенно бледный лик со впалыми щеками. Около конца ноября приступы головокружения, рвота, опухание рук и ног настолько усилились, что все решили, что он уже не выживет».

С заказом заупокойной мессы (Реквиема) Моцартом овладело предчувствие, что она будет его погребальной песнью. В конце октября Моцарт уже с трудом поднимался с постели, а 18 ноября, то есть в день, когда он дирижировал Масонской кантатой, его видели в обществе последний раз. Через два дня он слег совсем, а 28 ноября его домашний врач д-р Николаус Клоссет предположил диагноз – «острую просовидную лихорадку» (случаев такого заболевания в Вене больше не зарегистрировано).

Судя по обстоятельствам, нельзя сомневаться в том, что Моцарт пал жертвой отравления двухлористой ртутью (сулема), которая систематически, малыми дозами, вводилось с июля 1791 года, пока наконец во второй половине ноября он не получил последнюю и смертельную дозу, в результате чего начали опухать руки и ноги. Театральный врач д-р Николаус Клоссет 5 декабря 1791 года констатировал его смерть. Фактически он только подтвердил диагноз, поставленный ранее д-ром Саллабой. Секретарь Зюсмайр погубил Моцарта соответствующим его рангу ядом – ртутью, Меркурием, идолом муз (средство мести Сальери, связанное именно с «Волшебной флейтой»).

Всё происходившее в ночь его смерти нам известно со слов только одной свидетельницы – Зофи, сестры Констанции. Можно ли доверять ей? Однозначно нет! С одной стороны, она из фамилии Вебер, с другой – когда-то Моцарт отозвался о ней как о легкомысленном создании, что при его неспособности разбираться в человеческих характерах, уже о чём-то говорит. То, что произошло той ночью, было зловещим спектаклем, на котором стоило бы остановиться.

Никто не думал о том, что смерть забытого Моцарта может привлечь внимание. Правда, вскоре пошли слухи, что гений стал жертвой отравления, но вначале их всерьёз не принимали, тем более что д-р Николаус Клоссет диагностировал естественную смерть. Поэтому Констанция могла спокойно нести свой показной траур, а Зюсмайр вновь вернулся к тайному врагу Моцарта, Антонио Сальери. Да и самоубийство брата по масонской ложе Хофдемеля тоже отвлекло внимание от трагической кончины Моцарта. К тому же и главные действующие лица старались держаться в тени, хотя успешные спектакли «Волшебной флейты» вновь сделали имя Моцарта предметом всеобщих разговоров.

Простого и поверхностного диагноза «острая просовидная лихорадка» было достаточно, чтобы внушить потомкам, что Моцарт умер естественной смертью. Сам д-р Николаус Клоссет, видимо, был уверен, что Моцарт не так уж и тяжело болен, иначе он не заставил бы ждать себя два часа, досматривая «Волшебную флейту» в театре. Однако Зюсмайр, должно быть, опасался, что отравление может быть раскрыто. Поэтому нужно было намекнуть на то, будто Моцарта отравили братья по ложе.

Уже никем не оспаривалось, что Моцарт полубольной отправился в Прагу для постановки коронационной оперы «Милосердие Тита», где его разыскал одетый в серое платье посланец, и что после этого маэстро высказывал подозрения в отравлении, и что 7 сентября 1791 года написал своему либреттисту да Понте исполненное пессимизма письмо, где говорил о том, как перед его взором неотступно маячил облик незнакомца, и он теперь осведомлён о том, что вскоре должен умереть.

Итак, полный мрачных предчувствий, Моцарт умер в самый разгар работы над Реквиемом. Действительно, гений скончался при сочинении Lacrimosa от чрезмерной дозы соли ртути, что привело к острой уремии, и осталось только пожалеть лечащих врачей Моцарта, что они не разглядели истинной картины заболевания. И это несмотря на их предполагаемые токсикологические знания, что было бы так естественно для XVIII века. Тело Моцарта начало быстро разлагаться, что однозначно указывало на нефроз, вызванный сулемой.

В последний путь Моцарта не сопровождала его вдова Констанция! Причина поспешного погребения была связана с симптомами отравления, например, опухоли и скопления воздуха под кожей, зловонный запах чрезвычайно быстрого разложения. В самом деле, тело Моцарта стало очень быстро разлагаться. Это избавило д-ра Николауса Клоссета от необходимости следовать предписанию, согласно которому тело «должно сохраняться сорок восемь часов». По этому поводу исследователь Фогель писал: «Между моментом смерти и погребением предписывалась выдержка тела в течение 48 часов, чтобы ошибочно не захоронить человека, погрузившегося в летаргический сон (а такие случаи в Вене были). Принимались основательные меры, чтобы избавиться от этого бича, терроризировавшего целую эпоху. Предписание предусматривало, чтобы помещение, где устанавливалось тело, зимой отапливалось, дабы исключить его переохлаждение; помещение должно было иметь освещение, а дверь – открываться только наружу; гроб должен был стоять без крышки, а тело лежать с открытым лицом, причем связывание рук и ног не допускалось. Те, кто находился поблизости, имели колокольчик, шнур которого с потолка спускался к покойнику и привязывался к его руке; так что при малейшем движении пробудившегося от летаргии звучал колокольчик».

Итак, граф Вальзегг, тайно скупавший сочинения, чтобы выдавать их за свои, направил к Моцарту посланца. Таинственное поведение посланца графа и взвинченные от напряжения последних лет нервы, общее плохое состояние здоровья, навели Моцарта на мысль, что предложение написать Реквием исходит от потусторонних сил и заупокойная месса предназначена ему самому. С таким настроением он принялся за работу, в то время как состояние его всё ухудшалось. Моцарту не хватило отмеренного срока жизни для окончания сочинения… Медицинские причины смерти установлены не были. На следующий день он был похоронен на кладбище св. Марка неподалеку от Вены, в общей могиле… Те немногие, кто сопровождали его гроб, повернули назад уже от храма Св. Стефана… Гробовщику выпала честь стать единственным, кто проводил в последний путь величайшую личность всей музыкальной истории.

Пройти мимо этих фактов невозможно!

Неоднократно высказываемое Моцартом подозрение, что его враг – композитор Сальери, покушался на его жизнь, как и посвященные этому же воспоминания Констанции, привели к тому, что это подозрение неоднократно становилось темой дискуссий в Европе и, особенно, в России. Речь шла о медленно действующем яде, который давался Моцарту с большими промежутками. В либретто «Волшебной флейты», изданном в 1889 году, говорилось о том же. И в самом деле, смертельная болезнь Моцарта имела прямо-таки трагическое сходство с известной нам картиной хронического отравления ртутью, клинические детали которого медицине, собственно, удалось исследовать только в течение последних пятидесяти лет прошлого столетия, благодаря трагедии в японском местечке Минамото (она так и стала называться болезнь Минамото). Кроме биографически доказанных симптомов: приступов головокружения и слабости в симптоматологию меркуриализма один к одному укладываются и другие симптомы: сохранявшаяся до последнего момента работоспособность, отсутствие длительных провалов сознания ante finem (перед кончиной), отсутствие жажды, начавшееся в самом конце эминентное опухание тела (острый, токсичный нефроз), далее шли головная боль и рвота, галлюцинации и бред, катастрофическая потеря веса и финальная кахексия с терминальными судорогами. Всё это не обошлось и без диффузной сыпи, явствует из диагноза «острая просовидная лихорадка» – болезнь, всегда сопровождающаяся характерными изменениями кожи.

Смертельная болезнь Моцарта тогдашней аллопатией была принята за токсико-инфекционное заболевание. «Просянка» считалась чрезвычайно заразной, потому-то тело и постарались с такой поспешностью вынести из дома, и даже санитарный военный лекарь присматривал за тем, чтобы в пути соблюдались противоэпидемические гигиенические меры (сжигание одежды, запрет на прощание с телом и дома и в церкви, похороны без выдержки срока в 2 × 24 часа).

Что же нам из всего этого точно известно?

Моцарт 18 ноября 1791 года еще присутствовал на освящении нового храма своей ложи, где им самим была продирижирована кантата объемом в 18 рукописных листов. На 18-й день после этого, 5 декабря, мастера уже не стало. Посмертная маска, видимо, является апокрифом. Лечащие врачи не едины в диагнозе. Вскрытие не проводилось, свидетельство о смерти отсутствует. Моцарт даже не причастился. Затем начались сомнения относительно его якобы последнего сочинения, Реквиема. Весной 1794 года обнаружилось тайное письмо его оффенбахского издателя Й. А. Андрэ, в котором сообщалось, что большая часть Реквиема была написана еще в 1790 году, а в его основу положены темы, относящиеся к периоду до 1784 года.

О траурном шествии, погребении и самой могиле ничего определенного сказать нельзя. Документально был опровергнут и пресловутый снегопад с дождем, прошедший якобы 6 декабря 1791 года. Мы не знаем никого, кто проводил бы его в последний путь или бросил горсть земли на его гроб, прежде чем он навсегда исчез в обшей могиле, на кладбище св. Марка. Говорят, при осаде Вены могли предать огню и кладбищенскую книгу.

Несомненным остается то, что Моцарт умер без 5 минут час в ночь на 5 декабря 1791 года. Зофи, свояченица, оставила нам такую версию: «Когда она вернулась, подле Моцарта увидела Зюсмайра. На постели опять лежал Реквием». Кульминацией зловещего спектакля стало утверждение, будто умирающий без причастия Моцарт с невероятными усилиями работал с Зюсмайром над Реквиемом.

VIII. И вечная любовь!

Gras amet, qui nunquam amavit, qui qu' amavit, crasamet[88]

В Берлин я прилетел днём. Взял напрокат машину – привычный и удобный в обращении «ниссан» цвета металлик и покатил к Соне Шерманн в её особняк в великолепном районе Кемпински. Она переехала туда сразу же после моего отъезда в Россию, как только я перестал ей отвечать по интернету. Предупреждать по телефону о визите не стал – сказалась профессиональная привычка. Вскоре я подъехал по её новому адресу и оставил машину недалеко от её особняка. Войдя в коттедж, я открыл ключом дверь (он был в моём меморандуме), вошёл внутрь, вдохнул воздух – и у меня закружилась голова: всё было так, как тогда, когда мы жили вместе. Ощущение было такое, будто я и не уезжал отсюда никогда.

По стародавней привычке забрался в холодильник, достал бутылку водки «Смирнофф» и плеснул в рюмку.

Подошёл к окну и, увидев традиционный немецкий пейзаж, я чуть было не расплакался. Но водку я, тем не менее, выпил. Потом разделся и залез под душ. Как только моя рука потянулась к крану, раздался шум в прихожей.

Я вздохнул. Набросил халат и по привычке засунул револьвер в карман. И рывком распахнув дверь душевой, стремительно вышел в прихожую.

Соня Шерманн в ужасе отпрянула, взметнув вверх руки, будто защищаясь от кого-то громадного и страшного.

– Господи, это ты, Рудольф! – растерянно проговорила она и с облегчением вымолвила: – Подожди, я сейчас.

– Я собирался прислать делегацию с полномочным послом, – буркнул подобие шутки я. – Но не успел отдать распоряжение.

– Герр Смирнов, – процедила моя Сонечка, – мне еще простительно так язвить, но уж никак не вам критиковать бедную и несчастную женщину, брошенную на произвол судьбы. С женой так не обращаются!

Она выпрямилась и уставилась на меня.

– Вы, герр шпион, наконец-то пригласите меня войти в мои апартаменты?

– А я должен?

Она скорчила рожицу и пошла в свою комнату. Я последовал и прикрыл за ней дверь. Она уже успела быстро переодеться. Теперь вместо строгого костюма на ней было лёгкое воздушное платье, которое с равным успехом могло стоить тысячу евро, и белые же туфельки на высоких каблуках. Волосы были аккуратно уложены, каждая шпилька на месте. В довершение всего её руки были затянуты в ажурные перчатки – весьма привычно для таких особ.

Никаких украшений на Соне не было. Как я догадался, ничто – ни фасон, ни цвет, ни – драгоценности – не должно было отвлекать зрителя-мужчину. Чтобы взор любого мачо мог спокойно сосредоточиться только на облике молодой женщины: её лице, высоком бюсте и точёных ножках.

– Я согласен, вы так же восхитительны, как и два года назад, – с пафосом произнёс я и добавил: – Мне хотелось бы освежиться под душем.

– Всё это лукавство, – фыркнула она. – Если бы я была восхитительна, то ты не пропал бы на два года в своей Сибири. Ты разве забыл ту нашу, последнюю ночь, когда ни свет, ни заря улетал в свою Москву?

– Вы как всегда правы, сударыня, – я склонил виновато голову. – Требуйте сатисфакции, я готов к любому вашему выбору. Всё-таки я до слёз влюблён в вас, Сонечка!

– Условия мои просты и выполнимы, – Соня подхватила мою ироничную манеру. – Оденься поприличнее. Уговоримся так: поведёшь меня ужинать в приличные заведения Берлина.

Какое-то время я молча разглядывал её. Если она и играла, то была очень убедительна.

– Вы, сударыня, забыли еще одно слово, – сказал я.

Она на миг нахмурилась.

– Какое?

– Волшебное. Оно начинается на букву «п».

Она в свою очередь уставилась на меня. В глубине ее странных бирюзовых глаз шёл некий таинственный процесс.

Соня по-детски облизнула губы.

– Пожалуйста! – И тут же затараторила: – Пожалуйста! Я просто с ума схожу в этом чёртовом пустом доме, где, кроме телевизора и телефона никого нет, мне не с кем и словом перекинуться. Я вот-вот разрыдаюсь, или зареву…

– Стоп! – прервал я и попробовал отшутиться: – Кино-хлопушка клацкнула; «Снято», – как сказали бы киношники всего мира… Присядь, родная, ты вся моя. Да, и выкури что-нибудь лёгкое из потаённых закромов Сони Шерманн. А я вернусь через пару минут.

Достав из стенного шкафа брюки и пиджак, развешанные в шкафу, я вынул из чемодана свежую рубашку, собрал остальное барахло и отправился в ванную.

– Если хочешь выпить, то не жди меня и наливай водки, – крикнул я из ванной, – Лёд придётся наколоть самой.

– Господи, что с тобой случилось? – послышался её голос прямо у меня за спиной.

Я только начал надевать трусы и, не торопясь, завершив начатый процесс, обернулся. Она стояла в проёме двери, которую бесшумно отворила.

– Что-нибудь произошло? – переспросил я.

Соня молча указала на многочисленные отметины, на неприкрытых частях моего тела.

– Ах, ты об этом, – отмахнулся я и сам откровенно удивился: – Ты, разве, не видела мои боевые раны пару лет назад, во время нашей многолетней семейной идилии?…

Соня легкомысленно передёрнула плечами.

– Ты тщательно скрывал это от меня.

У моего покойного дедушки после Восточного фронта было несколько таких отметин, когда он снимал рубашку.

– Кто же ты такой, Рудольф? – прошептала она. – Зачем ты опять здесь? Чего ты хочешь?

Я шагнул к Соне, протянул руку и легонько приобнял её за талию и подтолкнул за порог гостиной.

– Я хочу, чтобы ты дала мне возможность одеться! – воскликнул я, подпустив суровости в тембр голоса.

И тут же понял, что совершил роковую ошибку, приблизившись к ней вплотную.

Ожидание встречи с ней тянулось бесконечно долго. Последний этап перед встречей превратился в настоящую муку. Не следовало дефилировать перед Соней в таком виде. Тем более не следовало до неё дотрагиваться. Внезапно всё изменилось, как это обычно и бывает после продолжительной разлуки. И мы оба знали об этом. Соня Шерманн стояла точно в столбняке, буравя меня глазами.

– Ты уверен, милый, что именно этого хочешь? – явно наигранно прошептала она. Её голубые глаза уже открыто смеялись надо мной, уж больно нелепо я, должно быть, выглядел, стоя в откровенно раздетом виде и с неприкрытым вожделением во взгляде.

– Если ты будешь настаивать, то твоё воздушное платье окажется сильно измятым.

– Рудольф, ты не прав – его не так-то легко помять, – спокойно ответила она. – Впрочем, если тебе оно не нравится…

Она с улыбкой медленно повернулась ко мне спиной, чтобы я развязал на спине кокетливый бантик. Я решил, что пусть всё катится к чертям, и подобные аристократические манеры не по мне. Я подхватил мою Сонечку Шерманн на руки и понёс её в спальную комнату к огромной кровати, на которую бесцеремонно повалил.

Глаза моей фрау негодующе сверкнули из-под выбившейся пряди волос.

– Имей в виду – я не игрушка, – предупредила она. – Я прежде всего женщина с вытекающими подробностями и последствиями.

– Давно я отвык от этих сладострастных игр, – честно признался я. – Тем более, что после тебя у меня не было женщин.

– Не верю тебе, старый ты лгун!

Она облизнула губы – ну совсем по-детски. Потом улыбнулась своей обворожительной улыбкой.

– Для такого пиршества возраст не помеха, – прошептал я воспалёнными губами.

Такой бури чувств мы, наверное, не испытывали никогда – ни в начале нашего знакомства, ни в течение семи лет супружеской жизни.

IX. B Берлин! B Берлин!

«А отхлебнул вина,

И судишь здраво…»

И. В. Гёте. Западно-восточный Диван.

Ресторан мы выбрали первый, что встретился на пути нашего «ниссана». Припарковались недалеко. Летний тёплый вечер, то и дело прерывался мелким рассыпчатым дождём. Возможно, всё это привлекало берлинцев и гостей столицы, поскольку большинство столиков было занято. Поначалу мы расположились на открытой террасе, попросили что-нибудь выпить и скоро уже потягивали красное испанское вино, любуясь рассвеченными улицами Берлина и непринужденно перекидываясь словами на отвлеченные от любви темы – по крайней мере, так показалось бы непосвящённому. Потом переместились внутрь, в просторную залу, где уселись за круглый необъятный стол под кремовой скатертью, и официанты, гордящиеся своей работой, подавали нам поочередно блюда изысканного ужина… Не подумайте, что я не патриот России или завидую западным порядкам – нет. Просто кое-что в Европе хуже, чем у нас в России, а кое в чём европейцы нас превосходят. Например, культ еды у немцев на высоте, – в этом они добились несомненных успехов.

Итак, мы сидели за круглым столом. На небольшой импровизированной сцене в центре зала выступала певица, она выводила что-то афроамериканское. Певицей я её называю просто так, чтобы вы поняли, о чём идет речь. Да и к пению издаваемые ей звуки можно было отнести с огромной натяжкой. Я перевел взгляд на мою Соню Шерманн.

– Тебе нравится? – полюбопытствовал я. – Вокалистка навевает у тебя какие-нибудь мысли, чувства, ощущения?

– О да, мой милый, – отозвалась она. – Я сгораю от желания отобрать у неё микрофон, а её вытолкать на улицу, чтобы можно было по-человечески отобедать без истерических завываний.

Просто поразительно, что Соня как по волшебству сумела восстановить свой прежний облик. Кто бы мог подумать, что каких-то полчаса назад мы с ней лежали на смятой постели, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, а её очаровательное платье было задрано выше пояса, волосы в беспорядке были размётаны по подушке… Теперь же она сидела такая безукоризненно-аккуратная, с таким серьезным и скромным видом. Лишь глаза её неуловимо изменились, хотя возможно – мне это и почудилось.

Внезапно она протянула руку в белой перчатке и коснулась моего локтя.

– Об одном прошу, – сказала она, – не вспоминай прошлого. Давай начнём всё с чистого листа. Обещаешь?

– Обещаю…

Голубые глаза испытующе метнулись к моему лицу.

– А что ты делал в России, Рудольф?

– Так, занимался журналистикой.

– Какой журналистикой?

Обманывать Соню почему-то не хотелось. К тому же, мы с Соней были в браке, да и никто не поручал мне играть с ней какую-то иную роль. А когда начинаешь без подготовки плести небылицы, можешь сам себя загнать в угол.

Соня нежно держала меня за локоть.

– Ты ведь по-прежнему правительственный агент? – тихо спросила она, не спуская глаз с моего лица.

– Нет, милая моя, – вздохнув, проговорил я. – Разве я похож на страшных и противных шпионов из КГБ? Уехав из Германии, я прекратил всякие связи с подобными заведениями.

Она рассмеялась.

– Ладно, Рудольф, я больше не буду тебя расспрашивать.

Она осеклась, но тут же заговорила:

– Поначалу я думала… тебя подсадили ко мне из некоего отдела федерального налогового управления. Особенно тогда, когда здесь появился твой начальник с туманными разговорами про миссии, борьбу за мир и прочую чепуху.

– Налоги – это не моё хобби, – отрезал я.

Соня нахмурилась и убрала руку.

– Ты так неуклюже увиливаешь, Рудольф, что мне за тебя просто неловко.

– А ты так неуклюже давишь меня, будто тяжёлый танк «Тигр» – А как ты встрепенулся, услышав фамилии Романцова и Глотцера. И ещё… – Она потупила взор. – Извини, но я полна надежд на то, чтобы наш союз опирался на прозрачность отношений. Дело в том…

– В чём? – спросил я, когда она вновь замялась.

– Я не вызываю сотрудников БФФ или криминальной полиции не только из-за того, что мне было так одиноко, но из за страстного женского любопытства.

И тут щёки её по-девичьи запунцевели.

– Ты, конечно, мой экс-муж – тут никаких сомнений быть не может. Но ты не только муж в отставке, ты еще кое-кто.

– Кое– кто – уточните, пожалуйста, фрау Шерманн.

– Трудно сказать. Это особые люди, страшные по своей сути. – Она уже не улыбалась. – Я достаточно навидалась их на своем веку. Мне кажется, что всю жизнь за мной кто-то шпионил. Причём, добрая половина из этих легионеров только и мечтали, как бы подловить меня на чём-нибудь противозаконном. Кроме того, Рудольф, я не могу распознать тебя. Доподлинно. Ты не алчен, не похож на маньяка или шизофреника, но никакой убеждённости у тебя нет и в помине. В толк не возьму, что за игру ты ведёшь?

Чуть помолчав, я спросил:

– Ты любишь свою работу?

– Если честно, я её ненавижу, – призналась Соня. – Но, мой милый, кушать-то хочется. И денег никто не отменял. А тут ещё казус: мужа в немецком понимании у меня нет, нет и детей. Как у нас говорят про чужих детей: они так прелестны, как цветы на чужих балконах.

– Вот и приходится крутиться в роли топ-менеджера, – подсказал я.

– Звучит, конечно же, по-немецки сентиментально, – продолжила она. – В наши дни, если твой лучший друг оказался шпионом или террористом, или еще чем-то в этом роде, то добропорядочному гражданину Германии принято донести на него – таков долг перед обществом, и всем наплевать на дружбу, верность и прочую ерунду… Теперь это называется патриотизмом. Правда, в старые добрые времена за это отдавали жизнь, а теперь это ерунда, пустые слова. А что до семейных уз, так я посещала в девичестве колледж, а потом университет, и всё теперь знаю. Мне прекрасно известно, например, что сын вправе замахнуться на родителей. Причём, неважно, что у него в руках: бейсбольная бита, кухонный нож или что похуже. Просто дитя выпускает пары, освобождается от зажимов и разных комплексов. Такова эта милая крошка, наследник фамилии. Но беда в том, Рудольф, что гражданин из меня фиговый: не ощущаю я никакого долга перед обществом. Она глубоко вздохнула.

– Я хочу сказать, что…

– Ладно, детка, – прервал я. – Я знаю, что ты хочешь сказать.

Она пропустила мои слова мимо ушей.

– Я хочу сказать, что ты, возможно, прекрасный малый и думаешь, что спасаешь страну, но я никогда не стану Иудой! Ни для кого!

– Ваше сообщение принято, – отрапортовал я.

Она немного помолчала.

– Рудольф!

– Что?

– Месяц назад я возвращалась из командировки в Лондон. В берлинском аэропорту во время выдача багажа меня остановили, чтобы перепроверить багаж. Обычно это простая формальность. На сей же раз они словно с цепи сорвались. Чемодан и сумку так обследовали, как будто по сувенирным кусочкам хотели разобрать. Мне даже показалось, что меня заставят раздеться догола, но в последний момент передумали.

– Ну и что?

Соня посмотрела на меня как на сумасшедшего.

– Неужто не ясно? Наверняка искали какой-нибудь компромат, например, наркотики!

– Наркотики? – проговорил я с недоумением.

Воцарилось молчание.

– По чьёму-то доносу таможенники искали нечто контрабандное и, должно быть, подозревали, что меня используют для перевозки чего-нибудь противозаконного.

Она замолчала. Я не проронил ни слова.

– С детства я никогда не доверяла моралистам, – продолжила свой рассказ Соня. – Я знаю одного заядлого рыболова, таскающего на леску пятидесятикилограммовых рыбин, пока крючок не разорвет им губу, но тем не менее он искренне гордится, что за всю жизнь никого не подстрелил. Но, а порванную губу тот помажет медицинским препаратом и отпустит рыбину в свободное плавание. Другой тип охотника гоняется с ружьём за птицами, утками, гусями, куропатками, вальдшнепами или голубями; этот субъект мнит себя добропорядочным за то, что не прикончил ни одного горного козла или антилопы. Кроме того, есть охотники на оленей, которые убивают этих благородных животных каждый год, причём, этот тип охотника не путешествует в Африку с целью застрелить слона, потому что считает сие злодейством. Каждый из них не может переступить через некую роковую для них черту и забросить ружьё и забыть напрочь про охоту.

Она изучающе посмотрела на меня, потом сказала:

– А ты, Рудольф? Через какую черту ты не смог бы переступить?

– О, со мной все просто, Сонечка, – ответил я. – Я свободен от предрассудков.

– Занятная ты личность, – констатировала Соня. – Ты должен был прочитать мне нотацию о вреде алкоголя и, разумеется, наркотиков для женщин, о всей гнусности курения и прочей чепухе и наконец, о моём материнском долге перед Германией. Но в ответ – упорное молчание и никаких проповедей!..

– Это я-то еще должен заботиться о твоем чувстве долга? – возмутился я. – Как будто у меня собственных забот мало!

– Ну и что? – спросила она. – Я же в этом ни черта не смыслю. Потом меня кое-что тревожит. Пожалуй, я тебе признаюсь. Хотя, быть может, и не стоит.

– Сначала хорошенько подумай, – предупредил я.

Она натянуто рассмеялась.

– Смотри не перестарайся. Мне кажется, что англичане придумали гроссмейстерский ход – притворяться, что предмет разговора собеседнику абсолютно неинтересен, но дождутся нужного момента – и тут же выложат всю подноготную прямо в лицо. Особенно, если перед этим поваляться с ним в постели.

– Не стоит муссировать эту тему, – попросил я. – Иначе можно все испортить.

Глаза Сони немного расширились.

– Да, ты прав, – промолвила она и примолкла.

– Чёрт побери, ну хоть на что-то нужно полагаться в этой жизни, на какие-то вечные ценности – нравственные и духовные.

Соня испытующе заглянула в мои глаза, затем зажгла сигарету и, удобно усевшись в кресло, неспешно заговорила:

– Давай ближе к делу… С некоторых пор меня очень беспокоит один человек, Рудольф. Он работает в сфере антиквариата, и я его очень боюсь. Я бы ни за что не согласилась остаться с ним наедине – от него веет угрозой опасности…

Соня нахмурилась.

– Не знаю даже, что сказать… Какое-то шестое чувство подсказывает, что он чем-то сродни тебе. И твоему Сансанычу. Даже так: у него тоже должны быть шрамы от пулевых ранений. Будь с ним поосторожнее, тем более, что скоро увидишь его.

Она снова прикоснулась к моей руке.

– Видишь, всё-таки я немножко тебе подыгрываю, да?

X. Антиквар и другие

«Аn courant detout»[89]

Закончив ужин, мы навестили некоторые игорные заведения. У Сони появилась новая страсть: она стала обожать рулетку, что было в самый раз для моей простецкой натуры. Я никогда не понимал игроков, предпочитающих более сложные способы избавления от лишних денег. Кстати, я вообще не умею извлекать удовольствия из игр, в которых математическая вероятность выигрыша явно не в мою пользу, – а это почти все азартные игры. Правда, за компанию тамошней ночью я сыграл в рулетку, чтобы убедиться, что нынче уж точно не стану миллионером.

Её выигрыши меня, конечно, не волновали, хотя ей несказанно везло. Но неумеренное потребление спиртного меня стало раздражать. Меня так и подмывало сказать Соне, чтобы она не увлекалась крепкими напитками, но чутьё подсказывало, что она только и ждет удобного случая, чтобы напуститься на меня: я, мол, не ее строгий муж, и нечего совать нос в чужие дела. Я не раскрывал рта и старался пить в два раза меньше, чтобы хотя бы один из нас сумел найти обратную дорогу, когда придет время. Впрочем, до этого ещё явно было далеко.

– Рудольф! – вдруг позвала она, когда уже забрезжил рассвет.

– Что, моя радость?

– Там, у колонны…Невысокий мужчина в темном костюме. Так и думала, что нарвёмся на него, если будем так долго здесь околачиваться.

Я не стал торопиться. Небрежно подхватил ее белую сумочку, достал из нее сигарету и серебряную зажигалку с инициалами «С. Ш.» – Соня Шерманн. Закурил, потом вынул сигарету изо рта и поднес к губам Сони.

– Спасибо, милый, – сказала она. – Ты видишь его?

Я успел разглядеть его через зеркальце на отвороте сумочки.

– Да.

– Это он.

Она могла ничего не говорить. Я смотрел на Михаила Глотцера. Как обычно, снимок и описание довольно смутно соответствовали оригиналу. Передо мной был мужчина с прилизанными черными лоснящимися волосами и с залысинами; с широким ртом, пухлыми порочными губами и горбатым носом– я тут же вспомнил строчки в его досье про его страсть к женщинам.

«Антиквариат и антиквары – всё это так или иначе граничит с преступным миром, – говорил Сансаныч, – и нам с ними лучше дружить против неких третьих лиц».

Сейчас Глотцер играл сразу обе роли, что, на мой взгляд, лишний раз подтверждало, что особой разницы между мной и им нет.

Судя по топорщившемуся под мышкой пиджаку, он носил пистолет с собой, что вполне соответствовало образу авторитетного антиквара. Судя по досье, обращался он с пистолетом не очень-то виртуозно. Впрочем, в нашем деле редко выясняют отношения лицом к лицу.

– Очень привлекательная личность, – прокомментировал я, закрывая сумочку. Признаться, я внутренне поёжился при этом, поскольку стоял спиной к Глотцеру.

Я уже пожалел, что оставил револьвер в мотеле.

Против человека, обращающегося с пистолетом так, как Глотцер, есть только один козырь – другой пистолет. К сожалению, в Европе это искусство не так развито, как в Североамериканских Штатах или у нас, в России. В Европе отсутствуют такие славные традиции пистолетного дела, как у нас или в Штатах. Таких фигур как Михаил Глотцер, безусловно, охраняет какой-нибудь гангстер с нормальным огнестрельным оружием.

– И как давно он засветился на твоём горизонте? – осведомился я.

– Стоило мне появиться у него в антикварной лавке на Курфюрстендамм… Не пытай меня, Рудольф. Я показала его тебе только потому… потому, что он меня стал пугать своей назойливостью, заметив, что мне понравилась шикарная статуэтка Моцарта, стоившая слишком дорого.

– Догадываюсь, – ответил я. – Но почему он прилип к тебе с этой моцартовой темой? Ведь, именно в связи с великим маэстро я здесь, и случайного в этом ничего нет.

Соня скорчила рожицу.

– Принеси мне еще мартеля, – попросила она.

Я заколебался. Да, голос её не дрожал, но выпила она уже много и в глазах появилась поволока. С другой стороны, Соня была мне жена, и я не боялся за последствия. Поэтому отправился к стойке бара, отметив по пути, что Михаил Глотцер уже исчез. Интересно, увидел ли он меня с Соней? Вряд ли, конечно, если только не имел на мой счет особых инструкций. Если оппозиция и успела завести на меня досье, то оно было довольно скудным. Ведь еще и пару лет не прошло с тех пор, как я вернулся. А Глотцер уже давно не имел доступа к основной картотеке. Конечно, он внимательно разглядел меня.

Когда я вернулся, Соня уже отошла от игрального стола и ждала меня возле голубой ели в большой кадке.

– Спасибо, – сказала Соня, поднесла ко рту фужер и тут же, улыбнувшись, выплеснула алкоголь в бадью с елью.

– Ладно, милый, – кивнула она, – на сегодня хватит. Можешь не волноваться за моё реноме.

– А зачем ты это делала? – спросил я.

– В печати и по телевидению уверяют, что алкоголизм наследуется, а я время от времени это проверяю… особенно с тех пор, как окончательно утвердилась в том, что мне обязательно нужно родить девочку.

– Мда… Хорошая идея!

Она не обратила на моё восклицание никакого внимания. Заметно качнувшись, Соня выпрямилась и продолжила уже совершенно другим тоном:

– О, чёрт, кажется, я всё-таки набралась. Как я выгляжу?

– Фройляйн из династии Гогенцоллернов, чуть утомлённая от бала.

Соня потянулась к растрепавшейся прическе.

– Мои волосы меня перестали слушаться. Я вернусь через минутку. Подожди меня, надо ещё подкрепиться крепким кофе, чтобы моё аристократическое тело мне беспрекословно подчинялось.

Она взяла меня за запястье и посмотрела на циферблат наручных часов.

– Господи, да уже пора завтракать!..

Когда она вернулась, мы спустились в лифте, вышли на стоянку и забрались в машину.

– Где ты хочешь пить кофе? – поинтересовался я.

Она на миг призадумалась. Потом сказала:

– Где пить кофе, как не дома? Ты сам прекрасно помнишь мои слабости!

– Хорошая идея! Тем более, что ты, по-моему, одета для пикника. У тебя такое фантастическое платье!

Соня устало привалилась ко мне.

– Ты только и делаешь, что восхищаешься моим платьем, – Страсть, как хочу домой!

Мы приехали сюда на моём «ниссане», хотя он и уступал в благородстве её «мерседесу».

Переход от бурлящего ночного Берлина к тихим заснувшим улицам поразил своей внезапностью.

И вот мы приехали. Я остановил машину, заглушил мотор и выключил фары.

Меня с головой накрыла пьянящая волна прежней восторженности и влюбленности к Соне, но элементарная вежливость диктовала необходимость вести себя по-светски: хотя бы поцеловать фрау ручку. И я непроизвольно потянулся к своей спутнице. Соня, однако, отстранилась и покачала головой.

– Как тебе Михаил Глотцер? – спросила она. – Впечатляет?

Я едва видел ее чуть белеющее в сумраке лицо и устрёмленные на меня глаза.

– Что Глотцер?

– Мужчина, которого я тебе указала. Это Михаил Глотцер. Ведь это он тебе нужен, да?

– Пока позабудем об этом, Соня, – посоветовал я. – Нужно скрупулёзно разобраться в деталях, а в них, как говорят, прячется дьявол.

– Ты сказал, что у тебя другая, особая миссия, и я поверила тебе. Значит, ты охотишься за всеми теми, кто как-то сориентирован на артефакты великого Моцарта. Поэтому я и показала его тебе. Кстати, милый, ты немножко выдал себя. Совсем чуть-чуть. – Она облизнула губы-. Мне было… немного страшновато следить за тобой. Ты вдруг стал похож на заядлого охотника, только не на дичь, а на человека, как сказали бы англо-саксы, Menhanter…

Внезапно она свалилась ко мне в объятия, зарыв голову у меня на груди.

– Господи, почему мы не такие как все в Германии: благополучные бюргеры, муж и жена? Почему всё так разлажено и не обустроено? За что? Пусть тебе и впрямь нет дела до меня и наших былых отношений. Но если вдруг, вопреки этой дурацкой жизни, наши пути пересекутся, то я только зааплодирую в ладоши…

Да, чёрт возьми, Соня рассуждала совершенно трезво. Она то и дело ухитрялась попадать в самую точку. Я знавал немало профессионалов, которые потратили бы добрую неделю на то, чтобы выжать из меня столько сведений, сколько она выкачала за один лишь вечер. И самое забавное – чем больше она выведывала, тем сильнее я убеждался, что она именно такая, какой казалась. Какая-то девичья наивность и непосредственность в расспросах Сони заставили меня поверить, что все мои подозрения на её счет были необоснованны. Она была по-прежнему мне верна, потому что еще любила – по крайней мере, мне так казалось.

Вдруг она выпрямилась и уставилась в ветровое стекло.

– Что случилось?

– Ты до сих пор любишь меня, да? – внезапно спросила Соня в унисон моим мыслям. – Не притворяйся дурачком. Ты прекрасно понял, что я имею в виду. Я видела, как ты смотрел на меня там, в ресторане и казино. На свою холодную, как лёд, принцессу.

– Ты необыкновенно милая женщина, мой самый надёжный друг, Соня, – искренне признался я.

– Естественно, – мотнула головой моя фрау. – Беда только в том, что я терпеть не могу всех этих милых женщин, записавшихся в надёжные друзья.

– Особенно после того, как они тебя вышвыривали пинком под зад, – мстительно добавил я.

Соня хотела было вступить в перепалку, но потом вдруг передумала и ухмыльнулась:

– Что ж, может, я и в самом деле необъективна.

Она вздохнула и прильнула ко мне.

– Хорошо бы нам никогда не возвращаться туда. Интересно, сколько женщин говорили такие слова своим любовникам? – Чуть помолчав, она добавила: – Впрочем, ты вовсе не обязан говорить о том, что любишь меня. Мне нужно знать лишь одно… ты ведь будешь со мной нежен, да? Насколько… насколько позволили бы обстоятельства?

На эту тему мне тоже не очень хотелось распространяться. Поэтому я буркнул довольно грубо:

– Ты имеешь в виду – прямо сейчас?

Она испуганно взглянула на меня. Даже слегка зарделась. Потом рассмеялась:

– Нет, я совсем не то имела в виду, герр Рудольф, но раз ты хочешь…

У нас с Соней выдалась грандиозная ночь, как тогда, за несколько часов отлёта из Германии…Тогда, из-за той оргии любви, страстного желания обладать друг другом я чуть было не опоздал к рейсу в Москву…Мы не хотели расставаться тогда, но обстоятельства были выше нас…Теперь же всё было по-иному…Соня просыпалась и смотрела на меня широко раскрытыми непонимающими глазами, а я как заведённый: говорил, говорил, говорил…О том, какая она обворожительная, желанная. О том, что мы никогда не расстанемся – до гроба, до конца дней своих. О том, что у нас будет ребёнок – обязательно дочь, а назовём мы её Гертрудой…

XI. Доктор Гунтер Карл-Хайнц фон Дуда

«Лучше не жить вовсе, если не можешь оставить следов своего существования».

Наполеон Бонапарт

На другой утро я поднялся с твёрдой убеждённостью, что мне срочно надо отправляться в Мюнхен, в Дахау. К Гунтеру Дуде. И следующим утром я улетел в Мюнхен, снял номер в отеле Арабелла. Затем, приняв душ и отобедав, купил билет на электропоезд – S-Bahn, доехал до Карлсплац и пересел на S2, а на пятой остановке за Лаймом сошёл в самом центре Дахау. Меня встретил приятный современный кирпичный вокзал, привычный Макдональдс и указатель на Альтштат (старый город).

Центр города находился не слишком близко от вокзала, так что пришлось пройтись пешком, чтобы снять номер в отеле где-нибудь поблизости от центра Дахау. Заодно я взял напрокат автомобиль, небольшой «фольксваген».

Была середина лета, воздух оставался недвижим, но такого отчаянного пекла и всепроникающего сизого дыма, как в Москве, не было. Кругом – немецкий цивильный пейзаж, покой, порядок и чувство умиротворенности.

По пути следования мне повстречались несколько памятников, напоминающих о «славном» прошлом города, красивый фонтан с водопадом, живописный мост и набережные реки Ампер – притоке Изара, текущей с ледников Альп. Болотистые берега этой реки привлекали в город многочисленных художников романтической школы, чьи заунывные пейзажи любой желающий может лицезреть в Новой Пинакотеке (хотя, сходить туда стоит – ради небольшого собрания импрессионистов, экспрессионистов и прекрасных работ Каспара Давида Фридриха). Сейчас практически все болота осушены, и, глядя на поля вокруг берегов Ампера, трудно понять, что же так пленяло романтиков в Дахау в XIX-ом веке. Из конца улицы хорошо смотрелся высокий холм с расположенными на нём оборонительные стенами и частью древней крепости.

Приняв душ, побрившись и проглотив ужин, я поудобнее расположился на одной из двуспальных кроватей в прохладном, оборудованном кондиционером номере отеля «Hallmayr», оборудованном в старой крепости, чтобы перечитать письмо Сони Шерманн. Да, Дахау в отличие от Мюнхена раскинулся у реки Ампер; в других отношениях это был типичный провинциальный городишко.

Я не стал залёживаться, а привёл себя в порядок, выпил кофе с бутербродом и отправился искать улицу и дом, где жил доктор Дуда.

В Дахау я был второй раз, потому с любопытством рассматривал всё, что попадалось по пути. Впечатляли постройки старой крепости, хотя она сама практически слилась с другими городскими постройками, в ней расположены гостиницы, рестораны, рвы вокруг стен, заполненные водой, – пожалуй, именно они больше всего походят на отсутствующие болота, которые уже сто лет назад, как осушили. Вдоль рва расположился бульвар, по которому я и повернул туда, откуда открывался прекрасный вид на старинные постройки. Однако было непонятно, каким образом миновать водную преграду и подняться на холм. Наконец я дошёл до пешеходного мостика, за которым обнаружил лестницу, ведущую прямо в старый город.

В самом городе практически везде остались булыжные мостовые, народу на улице было немного – я приехал в понедельник, о чем пожалел, поскольку в Германии не работают в этот день не только музеи, но и многие клостеры, биргардены, рестораны. Во всяком случае, они открываются гораздо позже, чем обычно.

Недалеко от центра расположено старое городское кладбище с красивой небольшой церковью. Крепость со стороны холма выглядит как обычное двухэтажное здание. Мимо него дорога вела в сторону Домского собора Святого Иакова. Собор Святого Якова. Ворота собора. Площадь около собора и Ратуши. Нарисованное в стене окно. Часы на колокольне собора St. Jacob показывали два часа пополудни.

Дахау напоминал до боли пуританский и богопослушный городок. Тишь да благодать были необыкновенными. В данную минуту до моих ушей не доносились ни перезвон огромных бокалов с пивом, ни берущих за душу баварских песен или звяканье доспехов средневековых рыцарей, как это бывает на знаменитых праздниках «Октоберфест». Любители пива и другие колоритные персонажи этого провинциального городка еще отсыпались после ночных бдений, либо же ветер дул в другую сторону.

XII. Первые потери

Pfincipis obsta[90]

Отыскать улицу Томаса-Шварца и нужный дом не представляло труда. Вот и коттедж под номером №№.

От дома веяло холодом – безжизненность стен подчёркивалась непроницаемостью окон.

– Неужто никого? – пробормотал я сам себе и тут же отверг: – Не может быть!

Никто не вышел в полисадник ни по первому звонку, ни по второму; только после третьего звонка дверь резко распахнулась, и я увидел одетую в спортивную форму фройляйн лет тридцати, не лишённую миловидности.

– Здравствуйте, вы к кому? – спросила она.

– Мне нужен доктор Гунтер Дуда. Я из России, – сказал я твёрдым голосом. – занимаюсь Моцартом. Мы договаривались о встрече.

– Герр Дуда госпитализирован по поводу сложного перелома шейки бедра, у него постельный режим, – удивлённо проговорила фрау, н тут же перешла на хороший русский язык: – Вы ведь занимаетесь Моцартом? Проходите, будьте любезны! Мы уже в курсе дела…

Я не понял: кто такие эти «мы», но решительно последовал за фройляйн в коттедж. В просторном кабинете за огромным столом уместились четыре человека, как будто поджидавшие нас: герр Дуда с фрау Барбарой, их сын – мужчина моих лет. Молодой симпатичный мужчина 27–29 лет, назвался Евгением, был подчёркнуто хмур и о чём-то сосредоточенно думал. Мне сразу же стало понятным: гости были из картотеки Сансаныча: Романцовы Евгений и Ольга – «антиквар» и «продюсер».

Перед глазами всплыли строчки из досье на Романцовых:

«Евгений Романцов, рост 185 сантиметров, вес 75 килограммов, шатен, волосы вьющиеся, открытый лоб, светлые брови, карие глаза, прямой нос, пухлые губы, интеллигентный подбородок. Имелись отпечатки пальцев. Романцов неплохо стрелял из пистолетов любых систем, хорошо кидал нож, отравленные дротики, зато рукопашным боем владел средне. В пристрастии к алкоголю, наркотикам и гомосексуальным связям замечен не был. Продюсер Ольга – гражданская жена, пресс-секретарь и в то же время охранник, имела „чёрный пояс“ по восточным единоборствам».

Сидевшие вопросительно посмотрели на меня, включая и доктора Дуду, который медленно повернул голову.

– Наш гость из России, – представила меня Ольга и вопросительно посмотрела в мою сторону: – Как вас представить?

– Рудольф, Рудольф Смирнов.

Сидевшие за столом поднялись, как по команде; только Дуда остался сидеть. Лица расплылись в вежливых улыбках.

– Мы вас ждали! – с искренней радостью сказал Дуда и представил Романцовых. – Это тоже русские, Ольга и Евгений.

– Какой у вас хороший немецкий – хох дойч? – похвалил я Романцовых.

– Мы здесь уже 12 лет, – сухим бесстрастным голосом произнесла Ольга. – Уже и стихи пишем на немецком. Итак, вы любите Моцарта?

– Моцарта? Да, без границ!

Ольга и Евгений многозначительно переглянулись.

– Вы что-нибудь пишите о Моцарте?

– В общем, да, пытаюсь… Пока что работаю с документами.

– Какие документы – это интересно! – в один голос проговорили Романцовы.

– Это очень здорово! Вы что-то привезли с собой?

– Как вам сказать…Нет, не привез. Хотел посмотреть труды герра Дуды, потом посмертную маску великого Моцарта.

– Вы осторожничаете и не договариваете, – проговорил Ольга, пытливо всматриваясь в мои глаза. – У вас же есть бумаги, письма, документы разные.

– Мы знаем, да Ольга? – подал голос Евгений и обратился ко мне: – Вы, Рудольф, лукавите, вы – непростой человек… Скажите, как на духу: что вам здесь, в Германии, пообещали, конкретно? Документы? Какие-то реликвии, артефакты? Вы же об этом заранее договаривались с герром Дудой?

Оба строго посмотрели на Дуду. Тот невозмутимо глянул в ответ и ничего не сказал. Романцовы замолчали, а в воздухе возникло некое напряжение.

– Вот и герр Дуда не всё нам договаривает. Про ту же маску Моцарта. Отливка из бронзы, – наступает Евгений.

– Я же показывал вам гипсовую копию, – стал оправдываться Дуда. – По-моему этого достаточно.

– А где оригинал, бронзовая отливка с гипсового оригинала? – не унимался Евгений.

Дуда растерянно посмотрел в окно; губы его были сжаты. Вопрос, скорее всего, был задан не в первый раз и был, по всей видимости, так же проигнорирован.

– Не пойму вашего подтекста. Всё это, извините, смахивает на какой-то допрос. Или шантаж, – проговорил я по-русски.

– Это не допрос, сударь, и не шантаж, а выяснение обстоятельств, истины. Истины! – жёстко сказал Евгений.

– Вы еще не знаете, что такое допрос, милый герр Гунтер, – пояснила Ольга.

– Нет, это только попытка – направить наш разговор в конструктивное русло. Как сказал ваш великий Сталин, – помните, в заключение известного анекдота вождь еще уточнил: «Попытка не пытка, правильно я говорю, Лаврентий Павлович», – язвительно проговорил Евгений.

– Ха-ха-ха! – захохотала Ольга (смеялась одна она).

«Тёртые калачи, – подумал я. – Всё чётко и в строгом соответствии с досье!»

Появилась прислуга дома Дуды – чопорная, худая женщина лет 45–50 и пригласила всех к обеду:

Стол сервирован скорее под лёгкий немецкий завтрак, нежели под основательный обед. Салатов было два вида и привычные фрукты, соки. Радовал глаз чайный сервиз из немецкого фарфора с расставленным традиционным набором для каждой персоны.

Трапеза прошла в молчании; звякали ножи, вилки, ложки, фарфор. Поскрипывали стулья, шелестели салфетки – это только усиливало напряженность мизансцены. Оглушительно щебетала и порхала канарейка в обширной клетке. Прислуга бесшумно обслуживала то одну персону, то другую, на мгновение зависая над одним гостем, затем над другим, что-то убирая, подставляя и ритуально следуя дальше.

Евгений и Ольга то и дело многозначительно переглядывались.

Дискуссия, зародившись после завтрака, как-то быстро погасла, сошла на нет. Выручили новостные программы по ТВ.

Ближе к вечеру меня проводили во флигель. Я не собирался здесь ночевать, а прилёг в кресло, чтобы поразмышлять о происшедшем. В голове была каша из происшедшего днём, какие-то выводы было сложно делать…

Вдруг раздался короткий стук в дверь, – и та, испуганно скрипнув, стала открываться. Я напрягся как перед прыжком, ещё не ведая, как вести себя дальше: кричать, бежать или давать отпор. С трудом узнал фигуру доктора Дуды на костылях. Мэтр подошёл к моему креслу и с трудом опустился в кресло напротив.

Обнаружив, что я не сплю, успокоительно махнул рукой.

– Мой друг, это не любители Моцарта, это фальшивые русские. Скорее всего – эмиссары неких тайных сил. Они в один голос похвалили мой фолиант «Богом данные». Говорят: вы создали, по сути, энциклопедию и настольную книгу Масонского братства, где Вольфганг Амадей Моцарт – центральная фигура. Столп… В общем, вам, герр Рудольф, надо срочно уезжать. Я тревожусь за вашу безопасность и жизнь.

Я признаюсь вполголоса:

– Герр Дуда, я заметил это невооруженным взглядом. И в свою очередь беспокоюсь за вас.

– А, пустое. Мне уже девятый десяток. Всё, что я задумал по Моцарту, я сделал. Давайте ближе к делу. Пока они спят, мы с вами всё обговорим, и вы рано утром попрощаетесь, скажете, что улетаете, скажем так, на отдых в Турцию. На пляжи Анталии…

Дуда оглянулся и перешёл на шепот.

– На самом деле, друг мой, вы можете заехать в Майнц, к Сильвии Кернер…Туда они не сунутся. Разумеется, если это укладывается в ваши планы и в ваш проект «Русский Моцартеум».

– Герр доктор, я всё это уже предусмотрел. У меня снят номер, взята напрокат машина. Потому будьте покойны.

– Хорошо, – кивнул Дуда и добавил: – Я вам покажу самый дорогой мой экспонат, связанный с великим маэстро…

Дуда подошёл к висящей на стене картине, приподнял её – там была ниша с вмонтированным сейфом. Герр Дуда открыл сейф, достал бумаги, предметы и бронзовую копию посмертной маски Моцарта и выложил всё на круглый стол. Подозвал меня, сам же подошёл к окну, и проверил тщательность драпировки.

– Так вот она какая, маска! – обрадовался я. – Даже не знаю, что сказать. Просто помолчу.

Я с интересом осмотрел бронзовую маску, выполненную с гипсового оригинала. Мы попрощались с Дудой. Я пообещал завтра подъехать к нему, чтобы попрощаться официально. Условия игры диктовали свои правила: чета Романцовых заслуживала этих реверансов.

Возвращаясь назад, к отелю, я перешёл по каменному мосту через реку Ампер и тут же заметил, что справа в кустах что-то шевельнулось. Послышался сдавленный голос:

– Рудольф…

Моя рука юркнула в карман и нащупала нож, я нажал на кнопку, и лезвие выскочило наружу. Хороший ножичек с Кавказа. Я привёз его с чеченской кампании. Нож, правда, был не слишком большим, но вполне надежным. Лёгкое нажатие кнопки и мгновенно вылетало острое лезвие, которое запиралось в раскрытом положении.

Голос из кустов произнес ключевое слово в пароле. Я замедлил шаг, остановился, будто собирался раскурить сигарету, ожидая привычный обмен условленными фразами.

– Назовите себя, – произнес я, не поворачивая головы.

– Виктор.

Я ждал. Он должен был назвать начальную фразу пароля, а я, соответственно, – заключительную. Вместо этого он снова застонал.

– Черт возьми!.. Да помогите же мне! Скорее. Я… я давно жду…

Послышалось что-то похожее на предсмертный храп.

Я не ответил. Опыт подобных эпизодов у меня уже был. Причём, профессиональные артисты не раз пытались заманить в засаду. Я вытащил нож и осторожно раскрыл его. В наше время кто угодно может разузнать моё имя или кодовую кличку, в отличие от паролей.

Так что я не собирался, очертя голову, бросаться в кусты, чтобы оказать первую помощь субъекту с незнакомым голосом.

Больше уже никто не пытался говорить – и вообще, ничего не происходило.

Я подошёл к отелю и по профессиональной привычке осмотрелся: никого и ничего подозрительного; подошёл к своему номеру. Тщательно и с особым вниманием осмотрел входную дверь. Известные только мне знаки подсказали, что в моё отсутствие никакие незваные гости ко мне не наведывались. Я мысленно посмеялся над собой за то, что принял такие меры предосторожности. В конце концов, я приехал как вольный человек. Вставив ключ в замочную скважину, я решил, что достаточно провозился с замком, отомкнул его и вошел. Как и предполагалось, внутри меня никто не поджидал. Убедившись в этом, я включил свет, сложил нож и упрятал его в карман. Затем вынул из-за голенища «дерринджер» 41-го калибра, который выпускался в США с 1866 года, и проверил его. Маленький уродец с отпиленным рылом, облегченный, с алюминиевой рамкой, слишком легкий, чтобы сдержать отдачу от стрельбы крупнокалиберными пулями, в особенности при быстрой стрельбе, но в данный миг я был рад и ему.

Я засек время по часам: семь минут девятого. Выжду еще пятнадцать минут, решил я: достаточно, чтобы они поняли, что я не поддамся на уловку (если это уловка), и достаточно, чтобы они убрались восвояси, но недостаточно, чтобы они успели изменить план и подстроить мне другую каверзу. Если же мой собрат по ремеслу, молодой человек, который, по словам Сансаныча, вряд ли сумеет долго у нас продержаться, и впрямь лежит там в кустах раненый, то тем хуже для него – раз он не назвал пароль, то будет ждать, пока я не сделаю всё как положено.

У нас напрочь вытравлено чувство взаимовыручки. Более того, ни один из нас не провалил операцию, помогая раненому товарищу. Таков наш кодекс чести. И мы ни на шаг не отступаем от буквы его текста. Инструкции на сей счёт крайне жёсткие. Сейчас, правда, я не выполнял спецзадания, но всё проходило по традиционной схеме, а я не собирался рисковать своей шкурой.

Устроившись на кровати и держа револьвер наготове, я стал переключать каналы телевизора. Весь мир, как всегда, разваливался на части. Местные политиканы из столицы Баварии высказывались крайне непонятно и загадочно, как всегда бывает там, где вы никого не знаете. Какого-то парня ограбили прямо на улице, прыснув ему жидкостью в лицо из газового баллончика. Скинхэды облили негра бензином, а затем сняли живой факел на мобильник и выставили сюжет в интернет. Показали кражу со взломом в частном доме – хозяева живы, только им пришлось долго пролежать со связанными руками и заклеенными скотчем ртами в ванной. Женщина с ребенком погибла в ДТП после лобового столкновения легковушки с трейлером. Водитель трейлера отделался легким испугом.

Я встал и подошёл к двери. За истекшие десять минут из коридора не послышалось ни звука. Разумеется, если за мною и впрямь идёт охота, то они всё равно добьются своего– через пятнадцать минут или через час.

Я вышел за дверь с дерринджером наизготовку. Воздух снаружи был потеплее, чем в моей комнате с кондиционером. Всё было по-прежнему тихо, ничего экстраординарного не произошло.

Я отъехал на взятой напрокат машине. Никто меня не преследовал. Убедившись в этом, я остановился у ближайшего телефона-автомата и позвонил в Берлин по телефону, по которому предписывалось звонить только в случае крайней необходимости. Девушка, которая сняла трубку, хотела немедленно соединить меня с Сансанычем, но я попросил её не спешить.

– Виктор выходил на связь в последнее время? – спросил я. – Или он задержался с очередным сообщением?

– У него нет фиксированного времени связи. В последний раз он звонил позавчера.

– Возможно, мне понадобится врач, который умеет держать язык за зубами, – сказал я. – Есть такой в Мюнхене или Дахау?

– Одну минуту.

Я услышал, как шуршат бумажки.

– Да, есть: некто доктор Крафт; он – в получасовой досягаемости от вас. Мы никогда с ним не работали, но другие службы использовали его и остались довольны. Предупредить его?

– Да, пожалуйста.

Она назвала мне его мюнхенский адрес.

– Дайте нам несколько минут, чтобы связаться с ним.

– Спешить не надо, – сказал я. – Перезвоните ему утром. Если за ночь ничего не случится, то пусть он выбросит это дело из головы. Если же ему придется кого-то лечить, то передайте шефу, что опытный воин подхватил падающее знамя из ослабевших рук юного бойца.

– Я не поняла. Повторите, пожалуйста.

– Ерунда, фроляйн. Передайте только, что если юный Вертер выйдет из игры, что весьма вероятно, то я его заменю. Правда, в таком случае нужно, чтобы сюда срочно направили еще одного человека. Пусть держится наготове, но не вступает со мной в контакт, пока я сам не скажу. Местные кустарники полны умирающих от страшных ран героев. Боюсь, как бы охрана мотеля не подняла поросячий визг. И еще один вопрос.

– Да, герр?

– Виктор сумел опознать своего подопечного?

Вновь зашуршали бумаги.

– Да, герр. Это как раз в его последнем донесении.

Цитирую: «Докладываю, что был опознан антиквар Михаил Глотцер, а также чета Романцовых и ещё…»

– Вот как, целая семейка по антиквариату? – перебил я. – Если Виктор опознал его, то почему ничего не предпринял? Зачем мы бережем Глотцера– для чьего-нибудь дня рождения или для годовщины сицилийской каморры?

– Передо мной инструкции для Виктора. – Снова шуршание. – Вот: «Не предпринимать никаких мер, пока не выясните, какое задание выполнял субъект. Некто Красавчик-Ник».

Сансаныча распирало от любопытства выяснить, почему суперагент такого класса вот уже семь лет маскировался под дешёвого гангстера, но подобное любопытство могло бы стоить жизни многим людям. Или уже стоило.

– Хорошо, – сказал я. – Передайте, что я перезвоню, когда узнаю что-нибудь стоящее.

Виктор и в самом деле лежал в кустах, но ни один эскулап на свете не смог бы ему помочь. Я присел на корточки рядом с телом. Беднягу избили до смерти. Даже в темноте зрелище было не из приятных. Как всегда, насильственная смерть страшна своей естественностью.

Насколько я мог судить, при жизни Виктор был блондином лет двадцати пяти, возможно, одним из тех, кто проходил подготовку у Сансаныча. Мне показалось, что я его узнал, но не был уверен, поскольку кто-то очень постарался, чтобы сделать опознание крайне затруднительным.

Дождавшись, когда вокруг не было ни души, я с трудом вытащил труп из кустов и погрузил в свою машину. Потом повёз его прямиком к доктору Крафту. Изобразил величайшее изумление, когда врач сказал, что мой юный друг уже мертв. Совладав с нервами, я попросил доктора Крафта запросить в Берлине дальнейших распоряжений, после чего убрался вместе со своим горем.

На обратном пути, пересекая мост через реку Ампер, я притормозил. У меня не было особых сомнений насчет того, каким образом Виктор добрался до небольшого моста, откуда он меня позвал на помощь: его одежда была насквозь мокрой. Должно быть, его сбросили в реку где-то выше по течению. Как он сумел в подобном состоянии, израненный, истекающий кровью, умирающий, доползти до моста – одному Богу известно.

Другой вопрос: зачем ему это понадобилось? Возможно, что он стремился донести до меня какие-то сверхважные сведения. Либо – с не меньшей вероятностью – хотел просто умереть у меня на руках.

Вскоре я подъехал к отелю и оставил машину на привычном месте. Войдя в номер, я плеснул в стакан водки из металлической фляжки, которую достал из чемодана. В ушах эхом звенел голос: «Черт возьми!.. Да помогите же мне! Я ранен…» Ладно, ничего не поделаешь. Но водку я, тем не менее, выпил. Потом разделся и залез под душ. Как только моя рука потянулась к крану, в дверь позвонили.

Я вздохнул. Вышел в комнату и набросил халат. Дерринджер засунул в карман. Потом подошел к входной двери и рывком распахнул ее. Возможно, они каким-то образом проследили Виктора и теперь явились свести счёты со мной. Мне надоело быть осторожным. Достаточно я уже наосторожничал за этот вечер. К чёрту. Пристрелю хоть одного, прежде чем они со мной расправятся.

Это была моя Соня Шерманн.

– Вот это сюрприз! – изумился я. – Как ты меня отыскала, радость моя?

– Такой маленький городок.

– Браво! – подыграл я своей любимой женщине.

– Взяла отпуск за свой счёт – и к тебе, на выручку, – запросто призналась она и, выпрямившись, уставилась на меня.

– Вы, наконец, соизволите пригласить меня внутрь?

XIII. Артефакты. За них стоит биться

«В таком великолепье ты

Явишься скоро всему миру; сила

В том царстве Солнца – и твои мечты…»

И. В. Гёте, «Волшебная флейта», фрагмент

Как мы и условились, к коттеджу Дуды я подъехал к 10 часам. Соню оставил в отеле. Припарковал свой автомобиль в двухстах метрах и задами полисадника пробрался во флигель.

Там меня ждал доктор Гунтер фон Дуда. Он стал говорить дальше, будто наша встреча и не прерывалась. Он зачитал самое главное о том, что в завещании графа Дейма-Мюллера от 22 января 1804 года, как и в описи наследства от 1828 года вдовы Терезии Брунсвик, назывались важные артефакты: посмертная маска Моцарта и восковая фигура, или «бюст В. А. Моцарта»…

– Настоящая детективная история, – сказал я. – Каков же итог вашего титанического труда? После столь обстоятельного исследования посмертной маски Моцарта?

– Мне кажется, разумнее ответить на ваш вопрос вопросом: а вполне ли Австрийское государство и, прежде всего, Интернациональное учреждение Моцартеум в Зальцбурге, осознали свой долг и ответственность перед всем миром? Мы с герром Дитером Кернером рука об руку занимались разгадкой гибели Бога музыки Моцарта. Герр Кернер умер, и весь его архив перешёл к его жене Сильвии Кернер.

– Да, печальная потеря.

Дуда вдруг оживился.

– Вы могли бы встретиться с бароном Эдуардом Александровичем Фальц-Фейном в Вадуце…Он мог бы вам помочь. Во многих вопросах – профессионал с заглавной буквы. Если честно, то все, что связано с Моцартом негласно патронировал он.

– Вот вам мой презент – моя последняя книга «Богом данные»?

– О-о!.. Спасибо! Пакет я, разумеется, передам…

– Вот и чудесно!

– Хорошего должно быть помаленьку, – признался я.

Дуда спохватился:

– Давайте-ка я спрячем артефакты от греха подальше…

Он аккуратно сложил бумаги, документы и посмертную маску в тайник за картиной. И мы, важно и не торопясь, вышли из флигеля.

Завтрак был скорым, так что Евгений и Ольга успели к самому моему отъезду. Они выбежали на порог в последний момент.

– Куда вы в такую рань? Может, еще побудете до вечера. И вместе поедем в Мюнхен, к нам в гости?

– У меня самолёт в Турцию, на роскошные пляжи Капакабаны, ой простите, Анталии.

– И когда будете в Москве?

– Недели через три.

– Мы вас найдем, договорились?

– Я мечтал об этом.

Не договариваясь, все наперебой закричали:

– Tschüß, mach's gut! (Всего хорошего!)

Я прошёл метров двести, уселся в машину и, взглянув на пакет с верительными грамотами к самому барону Эдуарду Александровичу Фальц-Фейну, усмехнулся и дал газ.

Сдал машину. И мы с Соней вернулся в Мюнхен, – а с вылетом в Берлин решили повременить. Выработали план, как нам попасть в Лихтенштейн к барону Эдуарду Александровичу Фальц-Фейну, патрону всех дел, связанных с Россией, включая грандиозный проект «Русский Моцартеум», к которому он руку приложил.

XIV. Бросок через Альпы

«Ко мне сегодня приходила

Моя любовь. Она молила,

Чтобы остаться навсегда

Там, где горит твоя звезда…»

Л. Темнова, «Видение»

В Мюнхене мы с Соней остановились в гостинице «Арабелла». Я в своём забронированном номере, а ей мы сняли одноместные апартаменты. Наутро, хорошо выспавшись, мы решили отправиться в Лихтенштейн, чтобы навестить барона Александра Эдуардовича Фальц-Фейна. Нашли пункт проката автомобилей, и стали счастливыми обладателями новеньких «Опель Corsa» и «Опель Astra» с пробегом до 4 тысяч километров (механика, кондиционер, радио, без навигатора). В документах я прочитал, что страховка на автомобиль оформлена была только по Германии и Австрии, что не помешало нам посетить Лихтенштейн.

Мюнхен – город красивый, это признанный туристический центр юга Германии, столица Баварии. Город с прекрасно организованным автомобильным движением. Город, где я ни разу не попадал в автомобильные пробки. Город для шопинга и прекрасных экскурсий. На прощание мы решили хорошенько покутить. Как всегда была великолепной кухня в ресторане «Ratskeller München» у Новой Ратуши.

…До Вадуца от Мюнхена примерно 320 километров. Сначала мы добирались до Инсбрука – 150 километоров прекрасного немецкого и австрийского автобана. Ну а столица Лихтенштейна – Вадуц находилась в 170 километрах от Инсбрука. Мы решили выехать рано утром и за 4 часа добрались бы до Лихтенштейна. Интересной особенностью дороги является наличие множество достаточно протяженных туннелей. Проезд по части туннелей платный (от 3 до 10 евро), протяженность отдельных туннелей составляла свыше 10 километров.

В городке Фелдкирх, где нам нужно было свернуть с автобана и поехать в Лихтенштейн, мы невероятным образом заплутали, и это стоило нам примерно потерю 1, 5–2 часов. Временами подъем был настолько крут, что хотелось выйти и подталкивать машину руками. Однако, справились. Тогда мы остановились, я пересел в машину Сони.

Тут произошло странное происшествие: раздался хлопок позади нас. Я посмотрел в боковое зеркало и увидел, что мой «Опель Astra» задним ходом покатился вниз. Тут пригодилась моя закалка и хорошая спортивная форма. Уж какую я включил у себя сверхскорость, но успел добежать и не дал ему грохнуться в пропасть…

Рельеф местности в Австрии таков, что с востока на запад все время нужно ехать в горку. Однолитровый движок откровенно не тянул. Ужас начался, когда от Инсбрука нам нужно было подняться выше – в Оберперфюсс. Временами подъем был настолько крут, что хотелось выйти и подталкивать машину руками. Решили переночевать.

Апартаменты оказались трехкомнатной квартирой на втором этаже в трехэтажном доме. Вокруг – Альпы и альпийские луга. Внизу – Инсбрук и аэропорт. Красота!

Подъезжая к нашему отелю, я увидел, что меня обогнала Сонина «Опель Corsa». Я видел, как Соня вышла из своего автомобиля.

Тогда я отъехал от отеля, чтобы выйти на связь с Сансанычем. Мне пришлось остановиться у телефона-автомата и позвонить в Берлин, чтобы узнать дополнительную информацию о Романцовых, о достопочтенном Михаиле Глотцере из галереи на Курфюнстердамм и его телохранителе Красавчике-Нике. Чтобы узнать все эти имена в подробности, мне пришлось заплатить немаленькую цену.

После этого я отзвонил Соне и вновь въехал на стоянку к отелю. Припарковался недалеко от «Опеля» фрау Шерманн.

Когда я вошёл в номер к Соне, то она подбежала ко мне.

– С тобой всё в порядке? – взволнованно проговорил она. – Когда я заметила, что тебя нет позади, я начала волноваться. Пойдем скорее.

Она взяла у меня ключ от номера и пошла открывать.

– А теперь можно мне выпить?

– Хоть двойную порцию.

Соня пошла в дальний угол. На ней всё было летнее: цветастое платье с длинной юбкой и крошечным лифом; правда, она сняла туфли на высоком каблуке и надела белые пушистые тапочки, более неподходящие для её роли детектива. В них она была похожа на старшеклассницу. Я наблюдал, как она смешивала мне коктейль, и всё никак не мог понять, почему, когда я глядел на неё, у меня в горле возникала странная сухость, которую не могла бы вызвать сексапильная фрау Ольга Романцова, вышедшая ко мне в пикантном брючном костюме.

Тогда, уставившись на спину Сони, я проговорил:

– Совершенно забыл поблагодарить тебя за помощь, которая подоспела как раз вовремя. Что бы я делал без тебя в Мюнхене или здесь?

К моему удивлению, она передёрнула плечами, как будто я сказал что-то жёстокое и грубое. И резко повернувшись ко мне, крикнула:

– Хватит! Довольно выносить мои мозги!

– Да я не и не выношу.

– Сама знаю! Я поступила по-идиотски! – Теперь она заговорила тихо, едва слышно. – Ты думаешь, я этого не понимаю? Лучше бы ты взял с собой сюда зелёного юнца для подмоги. Уж он мгновенно научился бы врываться в дверь с пистолетом и нейтрализовать любого противника. Вот о чём ты сейчас думаешь, разве нет? Но я тебя не осуждаю. Только не надо вечно язвить!

– Я и не собирался язвить, – спокойно возразил я. – К счастью, всё получилось как нельзя замечательно. Никто не стрелял, трупов нет. И ты появилась в нужный момент.

Она подошла ко мне и передала стакан со льдом.

– Замечательно. Нас, ветеранов невидимого фронта, не так-то легко поджарить на сковородке. У нас железные кости и шкура как у носорога…

Теперь она уже была самой обыкновенной девушкой, а не психопаткой с комплексом неприятия мужчин. Немного удивленный, я не мог отвести взгляд от ее лица. Оно было бледным и решительным. Она сосредоточилась на своих действиях, стараясь не смотреть мне в глаза.

– Откинься на кровати чуть назад, я тебе сделаю классный массаж спины.

Я хотел только тронуть её слегка, как бы невзначай, но, похоже, в тот вечер мои лёгкие прикосновения ни к чему хорошему привести не могли.

Она тут же отдернула руку. И через мгновение отошла от кровати и как-то странно стала на меня смотреть. Её глаза округлились, и в них заплясали дерзкие искорки. Но я уже был на ногах. Правда, она бы опередила меня, если бы дверная ручка хорошо работала, а её пальцы не были скользкими. Оба этих обстоятельства дали мне фору, и я вмиг оказался рядом с ней. Я схватил ее за плечи и ногой захлопнул дверь. Она вдруг окаменела в моих объятиях.

– Не прикасайся ко мне!

– Перестань! Мы же решили покончить раз и навсегда с этими играми в недотрогу, не забыла?

– Пусти меня, – прошептала она. – Ну, пожалуйста.

Я отпустил ее. Она повернулась ко мне, стараясь не дотрагиваться до платья липкими пальцами.

– Извини, – тяжело дыша, прошептала она. – Я… просто дура. Истеричка. Всё уже прошло.

– Ну и хорошо.

– Это вполне естественная реакция, – продолжала она. – То есть ты тут ни при чём.

– Пусти меня, я пойду к себе, Рудольф. Пожалуйста!

– Ну конечно!

Она не шелохнулась.

– Чёрт побери! – прошептала она. – Ты же самый обыкновенный мужчина – ну, немножечко выше других. Да ты и не особенно-то джентльмен. То есть ты не гнушаешься так всё устроить, чтобы даже при выполнении задания легко можешь посягнуть на честь женщины – соблазнить её, взять силой – в общем, переспать… Задание! Да я же видела тебя в деле! Небось, также стонешь и корчишься от боли, как и все. Я слышала эти стоны. Не понимаю, почему… В тебе ничего выдающегося нет. И я не понимаю, почему все женщины… Рудольф!

– Да?

– Выгони меня. Открой дверь и вышвырни меня. Это простой психологический феномен. Ведь это же нечестно: заставлять меня стоять здесь и разыгрывать перед тобой целый спектакль.

В комнате вдруг стало тихо. Она слегка покачивала головой, глядя на меня. Потом шагнула ко мне – или я к ней, уже не помню, как всё произошло. Потом мы замерли.

Кто-то из нас рассмеялся, может быть, мы оба, не помню. Соня быстро повернулась ко мне спиной.

– Помоги-ка мне снять блузку и юбку, а то… а то, боюсь, разорвёшь его на несоединимые части.

Мне никогда не было так хорошо с ней, как сегодня. Как, пожалуй, в то знаменательное утро, когда я улетал из Берлина.

Проснулся я с обострённым чувством страха. Поначалу я мучительно вспоминал, что же я натворил. Ощущение было такое, что со мной произошло нечто провально-ужасное, неисправимое.

Я выпрямился в постели и огляделся. В номере я был один. Сонин след простыл. Когда она ушла – среди ночи, утром, – было неизвестно. Кое-как одевшись, я подошёл к зеркалу, взглянул на себя. Единственное, что в моём отражении мне понравилось, так это мой дерзкий взгляд, причёска и прядь с сединой.

– Герр Рудольф, к вам можно? – в дверь внезапно постучали, от чего я чуть вздрогнул.

– Господи, Соня!

Я подбежал к двери и распахнул ее. Она стояла, держа в обеих руках по пластиковому стаканчику с кофе: вполне здоровая и совсем не испуганная, в белой рубашке с коротким рукавом и светло-коричневых бриджах. Они были чистенькие и отглаженные. Если не считать этих бриджей, от которых надо сказать, она выглядела почти как девушка – привлекательной и вожделенной, а вовсе не сорокалетней женщиной – у меня вспыхнул огонь желания.

Она прошла мимо меня. Я закрыл за ней дверь. Когда я обернулся, она внимательно стала меня рассматривать.

– В чём дело, милый? – спросила она. – У тебя ужасный вид. Ты переживаешь запоздалый шок от случившегося вчера?

Она нахмурилась.

Господи, у тебя что – приступ угрызений совести или что-то в этом роде?

– Что-то в этом роде, – мрачно заметил я.

– Пей кофе и постарайся вести себя благоразумно.

Я смотрел на нее и размышлял о том, что события и люди всегда опровергают наши ожидания – в особенности люди.

– Ты знаешь кто? Ты бесстыжая, фройляйн!

– Конечно, – согласилась она. – А за кого ты меня принимал? Тебе-то и надо было только пролистать мой послужной список в Дойче Банке, и ты бы понял, что, если бы я не была бесстыжей фройляйн, я бы давно уже отправилась на тот свет. – Не бойся меня обидеть, милый. Как-нибудь я поведаю тебе историю своего первого брака. Это было ещё то испытание! Меня не так-то легко сломать. И то, что я могу участвовать в показах моды на самых престижных дефиле, вовсе не означает, что… – Она осеклась.

– Опять мы за старое, – ухмыльнулся я.

Засмеявшись, она сказала:

– Вчера… я много глупостей наговорила? Не относись к ним слишком серьезно, ладно?

Я молча посмотрел ей в глаза.

– Договорились.

– Не будем забивать себе голову глупостями и молоть всякую чепуху про любовь, – затараторила она. – После всех этих месяцев ожидания тебя из далёкой и неизвестной России, когда я была точно зверёк в клетке, мне хотелось броситься на шею любому, кто будет обращаться со мной по-человечески. Так что не бери на себя никаких обязательств. Я переживу. – Она быстро допила кофе и взглянула на часы. – Ну, пора.

– Куда?

– Как куда? – она искренне удивилась. – Мы должны уехать отсюда к барону Фальц-Фейну. В его знаменитое имение «Аскания Нова» в Вадуце. Ты разве забыл?

– Да, точно. Чуть не забыл. – Я помолчал. – Ладно. Главное нам с тобой нужно быть предельно осторожными.

– В каком смысле?

– Возможно, они думают, что с нами можно поиграть в кошки-мышки. Ну и отлично. Во-первых, такой подход аннулирует пакт о взаимопомощи. Я же чрезвычайно принципиальный человек. Иногда.

Она улыбнулась.

– А ты не так глуп, как может показаться.

– Надеюсь, что я и в самом деле не дурак, а не рассказываю я тебе всего потому, что, когда чего-то не знаешь, то действуешь в нештатных ситуациях много лучше, профессиональнее.

Она задумалась.

– Спору нет: у наших конкурентов есть все законные основания претендовать на раритеты Моцарта.

– У них есть чёткое задание, план. Но чтобы претендовать на раритеты, герра Моцарта, у них прав не больше, чем у нас прав этому воспрепятствовать.

Я взглянул на её милое моему сердцу чистенькое лицо, слегка подкрашенные губы и белые локоны и назидательно проговорил:

– Пусть даже их помыслы чисты и прозрачны, сами-то они далеко не воплощение непорочности: на них заведены такие досье, что не замолить им грехи даже у самого папы Римского. Так что держи ухо востро.

Соня помолчала, затем высказалась как-то обречённо:

– А за мной сегодня следили.

– Кто?

Она пожала плечами.

– Люди, связанные с Михаилом Глотцером и четой Романцовых. Похоже, они меня проверяли.

– Послушай-ка, сдаётся мне, что они прямо-таки уверены в том, что мы прихватили с собой посмертную маску Моцарта. И, по их мнению, этот артефакт должен быть у меня. Так что все стрелы должны быть выпущены в меня.

– Рудик, тогда тебе придётся потренировать меня военно-прикладным приёмам, например, в стрельбе из нагана.

– Идея неплохая.

– Как же это здорово – быть таким умным! – промурлыкала она и поинтересовалась: – А что в этих коробках?

– Кое-что, что может нам понадобиться постфактум.

Я сделал запасы. Мы двинемся в путь, как только определимся в том, какой маршрут нам предпочесть…

Она некоторое время испытующе смотрела мне в глаза.

– Надеюсь, ты сам прекрасно осведомлён, что нужно делать?

– Возвращайся в свою машину и поезжай прямо, но сначала дай мне возможность объехать квартал – на всякий случай. Я проеду мимо тебя и посигналю, если все чисто.

На хвосте у нас никого не было. Мы купили по биг-маку в придорожном ресторанчике, после чего отправились на своих машинах в путь, в сторону Лихтенштейна.

Оказавшись в объятьях природы, мы помчались, углубляясь в чащобы, подальше от цивилизации. Наконец, выбрав подходящую полянку в первозданной глуши, я соорудил нечто похожее на стрельбище. Мы оставили машины в тени роскошных елей и отошли метров на сто. На склоне горы я установил несколько мишеней, а потом попросил Соню с близкого расстояния произвести несколько пробных выстрелов из пистолета.

– Целься как можно ближе к центру, старайся не водить стволом при каждом новом выстреле.

Стреляла она великолепно. Я присел у неё за спиной, держа в руках бинокль. Бинокль был неплохой, и я мог различить с такого расстояния пулевые дырки в мишенях. Впрочем, мне было интереснее наблюдать за самой Соней.

Солнышко весело играло в ее белых волосах. Она лежала неподвижно и спокойно нажимала на спусковой крючок. Я еще не забыл то время, когда ее волосы были собраны в кокетливый хвостик, а обворожительная улыбка не сходила с лица. Эти наблюдения не имели никакого отношения к стрельбе по мишени или к оценке стрелкового мастерства Сони Шерманн. Но главное – она знала своё дело.

– Не возражаешь, если я устрою тебе проверку?

– Нет, – сердито сказала она. – Конечно, не возражаю.

– Я же должен знать, почему такой разлет, когда стреляешь из положения лёжа: то ли это у тебя рука нетверда, то ли пистолет никудышный.

Мы вернулись на линию рубежа, и я пять раз выстрелил в мишень.

Стрельба не доставила мне никакого удовольствия. Странно, но мои пять пуль легли чуть кучнее, чем у неё, – результат вполне достаточный для удовлетворения мужского самолюбия.

Я взглянул на Соню и поинтересовался:

– Вас учили такому в школе: военная подготовка и всё такое?

– Нас учили стрелять в тире по мишеням.

– Я всегда был не на шутку помешан на огнестрельном оружии. И конечно же, – на холодном: финках, мечах, штыках, копьях и скифских наконечниках – всё, что щекотало юношеское воображение. Боевую закалку я проходил во время афганской и чеченской кампаний, хотя прослужил в действующей армии полгода. После чего меня отозвали и определили в нашу организацию.

– А потом? – спросила она.

– А потом я сказал самому себе: хватит – и женился. Но зря. Мне запретили рассказывать невесте о моих приключениях в Афганистане, и всё было замечательно до тех пор, пока она вдруг не обнаружила, с каким чудовищем ей приходится делить супружеское ложе. Сейчас она замужем за оперным певцом из Большого театра.

– Она, должно быть, совсем дура?

Я посмотрел на Соню и усмехнулся.

– Моя экс-жена была девушка с головой. Просто у нее аллергия на всяческое кровопролитие.

– Ты говоришь правду, Рудольф?

– Откровеннее я никогда ещё не был.

Соня заговорила тихим голосом:

– А ты не подумал, что наш с тобой союз – то, что надо?

Я взглянул на её ладную фигурку посреди этого альпийского роскошества, залитого солнцем, и расчувствовался до слёз. И меня понесло, как влюблённую институтку…

Я протянул руки, чтобы взять её голову и расцеловать, но она оттолкнула меня.

Закусив губу, Соня неожиданно спросила:

– У тебя есть… подруга?

– В Сибири живёт одна замечательная синьора. Молодая, красивая, с точёной фигурой как у модели. И к тому же богатая. Я иногда провожу с ней отпуск. И ко всему прочему она замечательный человек – утонченная натура…

Соня оглушительно расхохоталась.

– Ну, ты артист. Так разыграть меня!..

– Не цепляйся к моим словам, Сонечка. Жизнь настолько серьёзная штука, что про неё надо говорить либо с юмором, либо никак.

Она посмотрела вдаль и стала рассказывать:

– Я тебе никогда этого не рассказывала… Был у меня муж. Сущий зверь. Мразь, каких свет не видывал. То есть в буквальном смысле зверь: в физическом, интеллектуальном, нравственном. Только это всё проявилось уже после нашей свадьбы. Это был человек, после совместной жизни с которым, если ты женщина, хочется поубивать всех мужчин. Я с ним развелась. Понимаешь, я его очень сильно любила.

– У невропатолога из нашей конторы на сей счет существует одна гипотеза, которая примерно соответствует тому, что ты мне сейчас рассказала. Впрочем, конечно, психолог или сексопатолог это рассматривал под сексуальным углом зрения человека – как и все ему подобные умники. Кстати, отец психоанализа Зигмунд Фрейд упорно утверждал, что психика человека тесно связана с его сексом. Но Фрейд хитрил и в своих опусах сознательно опускал один важный термин: он имел в виду не просто психику, а больную психику. С такой коррекцией всё становилось на свои места, а именно: больная психика связана с больным сексом. Поэтому нормальному человеку на Фрейда просто наплевать.

Она посмотрела на меня и с усмешкой спросила:

– Любопытно, а что тебе рассказывал ваш доктор про меня?

– Ну, что-то о детской психологической травме, – разумеется, сексуального характера. Доктор искренне полагал, что в этих нюансах – ключ к решению всех твоих проблем.

Она расхохоталась.

– Слава Богу, детство у меня было самое нормальное. Маниакальные субъекты не преследовали меня в парках или в иных глухих местах.

– Понятно. Значит, классическая причина: не сошлись характером? – поинтересовался я. – С тем монстром.

– Брак распался, причем я выдвигала обвинения в жестокости, в то время это чудовище утверждало, будто я холодна в постели и веду себя, как бесчувственная деревяшка.

Мне стало неприятно выслушивать монолог Сони о том, как было ей лихо и что томило её сердце и душу много лет назад.

– …Разве ты не знаешь, что, если мужчина хочет публично унизить женщину, он называет её холодной в постели. Фригидной.

Я кивнул.

Рассказ был вполне правдоподобный.

Дело было только в том, что я на своем веку слышал массу правдоподобных рассказов. И знал, что она мне солгала. Там что-то между ними произошло, о чем она или боялась, или стыдилась мне рассказать, – возможно, в самый решающий момент она «прокололась» куда более обидным образом, чем пыталась мне внушить. Что ж, всякое бывает. Мне просто хотелось, чтобы она не чувствовала необходимости мне лгать и не думала, будто мне наплевать, проявила она тогда характер или нет.

Я взял у нее пистолет, сказал:

– Давай закончим нашу тренировку и поедем в отель. Ты выезжай прямо сейчас на дорогу, я подожду немного и накручу пару кругов.

– Все нормально, Рудольф?

– Что?

– Да нет, ничего. Нормально я стреляю?

– Вполне.

– Когда-нибудь, – сказала она жизнерадостно, – я влюблюсь в мужчину моего романа, который удовлетворится лишь тем немногим, что истинно и пока что имеет место быть на этом свете.

Добравшись до отеля, я увидел, что «Опель» Сони Шерманн уже припаркован недалеко от парадного подъезда. Я собирался зайти к ней, но потом решил, что мне ей сказать нечего, а если ей было что сказать мне, то возможностей для этого у неё было предостаточно.

Как только я вошел к себе в номер, затрезвонил мой телефон. Я закрыл дверь, снял трубку и услышал ее голос.

– Герр Рудольф? Прошу прощения, у меня проблемы, не могли бы вы помочь…

Если честно, то я оторопел от её слов. В её репликах был пароль и кодовое слово «прошу, проблемы, помочь». Иначе говоря, это был сигнал бедствия или SOS.

– Я только что вошел в номер, и даже не выпил традиционную чашку кофе. Сейчас, фрау Шерманн, я помогу вам.

– Спасибо! – сказала она.

Её голос звучал ровно, а я лихорадочно соображал. Все три слова были вариацией одной и той же темы. Первое означало: «У меня ЧП, спасайся». Второе: «Дело швах, помоги мне». А третье, которое она употребила, означало: «Я в беде, отвлеки только – я сама справлюсь».

Я стал действовать именно так, как она и просила, а просила она не о помощи, а только об отвлекающем маневре. Что бы с ней ни случилось, она собиралась во всём разобраться самостоятельно, полагаясь только на силу своих аристократических рук.

Я взглянул на часы. Десяти минут, решил я, вполне достаточно для того, чтобы тот, кто держал ее на мушке – а именно так, надо думать и обстояло дело, – начал нервничать, но не вполне, чтобы заподозрить неладное. Я провёл эти томительные десять минут, рассовывая по карманам необходимые вещи, которые могли бы мне пригодиться в ситуации.

Когда я вышел из номера, низкое вечернее солнце на мгновение ослепило меня. Я подождал, пока перед дверью номера Сони никого не будет, быстро подошел и ударил три раза кулаком.

– Откройте! – крикнул я как можно громче. – Откройте дверь! Полиция!

Уловка получилась дурацкая. В своём роду отвлекающий или привлекающий момент. Об остальном должен позаботиться другой – тот, кто попал в беду.

Я услышал за дверью возню. Приглушённо прозвучал выстрел пистолета. Я сразу узнал этот хлопок, но вокруг никто, кажется, не обратил на него внимания – возможно, из-за громкого разговора группы мужчин и женщин. Наступила долгая, очень долгая пауза. Но вот дверь открылась. В проёме стояла Соня, держа в руке пистолет «беретту», которого я прежде не видел.

– Мне пришлось сломать ему палец, а то он не хотел выпускать пистолет из рук, – сказала она спокойно. – В коридоре был слышен выстрел?

Я отрицательно помотал головой.

– Сонечка, ты уже настоящий профи, – добавил я и, войдя в номер, увидел коренастого лысоватого мужчину.

Тот сидел на кровати, обхватив левой рукой правую; один палец был неестественно выгнут. Его бледное лицо показалось мне знакомым.

– Это Эрик Юнг, – зачем-то пояснила Соня. – У него, кажется, пропала жена в Мексике. Он решил, что нам кое-что о ней известно. И он попросил позвонить тебе.

Я знал его – это был известный персонаж из нашего досье. Рассматривая сидящего на тахте человека, я ощутил прилив самодовольного восторга; такое случается тогда, когда сбываются амбициозные планы.

– Юнг постучался сразу же после моего прихода, – спокойно рассказала Соня. – Затем вломился в мой номер и ткнул мне в лицо пистолет. Он был просто вне себя.

Она произнесла все это очень спокойным голосом.

Я взглянул на нее. Глаза ее помрачнели, губы вытянулись в тонкую ниточку – все это свидетельствовало о том, что для неё оказаться запертой в комнате наедине с вооруженным мужчиной стало испытанием не таким уж простым, каким она бы хотела мне это представить.

– И что же он тебе рассказал? – поинтересовался я.

– Что его настоящее имя Эрик Юнг, его жены – Линда.

Человек на тахте пошевелился и поднял глаза.

– Линда Шварцер… – проговорил он. – Линда…

Я оттарабанил, будто давно был готов к ответу:

– В настоящее время Линда Шварцер, шатенка с голубыми глазами, средних лет, гражданка Германии, а по мексиканскому паспорту Альба Торрес, числится в без вести пропавших после локального землетрясения в окрестностях селения Эль-Питаль. Поклонница Гитлера и всего того, что связано с Третьим Рейхом, она пыталась создать нечто похожее в Мезоамерике, опираясь на религиозные и культовые традиции ацтеков, майя, ольмеков…

– Это были всего навсего ролевые игры – и никакой политики, – запротестовал Эрик Юнг. – Она жила на острие времени, как и все неординарные натуры. Ей хотелось экстрима, веселья, денег, музыки и танцев. Там, в Мексике мы собирались пожениться.

Эрик Юнг поднял глаза.

– Мы так хотели переехать из Берлина сюда, в Мюнхен, и жили бы здесь тихо и мирно, принося пользу обществу. Мы никому не причинили вреда.

Он помолчал немного.

– Скажите мне, по крайней мере, где она? Вы же были тогда в Эль-Питале рядом с ней. Скажите, что с ней. Прошу вас!

– А что, по-вашему, с ней могло случиться? – спросил я.

– Я думаю, что вы её где-то допрашиваете, может быть, пытаете. Чтобы заставить рассказать о каких-то секретах. А содержится она, наверняка, на Кубе, на вашей военной базе в Гуантаномо.

– О чём, о каких секретах? О том, как десять лет назад кто-то цинично убил известную на всю страну политическую пару: руководителя «зелёных» Петру Келли и генерала Бундесвера Герда Бастиана, – под Бонном, в местечке Танненбуш, в особняке на Свинемюндерштрассе? Вы же, по вашим словам, вели здесь тихую, общественно полезную жизнь. И никому не причинили зла.

Наступило молчание. Я сделал Соне незаметный знак. Она приблизилась. Юнг рассматривал свой покалеченный палец. Я тихонько выудил из кармана небольшую коробочку и поставил на стол. Соня молча скрылась в ванной.

– Ну так что, герр Юнг? Что вы сами расскажете о мексиканском периоде вашей Линды?

– Ей позвонили, – сказал он, не поднимая глаз. – Я видел, как Линда сразу изменилась в лице, сняв трубку. Звонивший ей человек сказал ей нечто опасное. Это был в своём роде приказ. И ей пришлось подчиниться.

– Что он приказал ей сделать?

– Она срочно улетела в Мексику.

– Она не сказала, где была?

Он покачал головой.

– Она принесла приемник, в определенное время стала его слушать. Иногда она куда-то уходила. У нас в доме появлялись незнакомые мне люди.

– А как к этому отнеслась Линда? Она вернулась из первой двухмесячной поездки радостная? Возбужденная?

– Я уже говорил, – мрачно буркнул он. – Ее заставили сотрудничать. Она ничего не могла поделать.

– Как?! Она же могла обратиться к немецким властям, в криминальную полицию, наконец!

– И выдать себя? – он содрогнулся. – Вы забываете: она же в чёрном списке БФФ, а может и БНД. За ней охотились – просто гонялись как за бешеным зверем. Так будет продолжаться до самой её смерти. Это же нелюди! Если бы им стало известно её местожительство, они бы тотчас слетелись точно стервятники. – Эрик Юнг пристально посмотрел на меня. – Может, и вы из их числа? От кого мы все эти годы скрывались – от вас, американцев. Если это так, то у меня к вам будет только одна просьба: узнайте у своих в ЦРУ – жива ли она, мертва ли?

– Палец должен вправить врач. – Я осмотрел выбитый палец. – Но мы дадим вам лекарство – боль утихнет.

Я держал его за правую руку. Пока он сообразил, что происходит, я сел на его левую руку и кивнул Соне, выросшей у меня из-за спины. Он стал вырываться, но я держал его крепко, пока она всаживала иглу ему в предплечье.

– Но вы же не станете меня убивать!

– Не волнуйтесь, герр Юнг, мы оставим вашу жизнь в целости и сохранности…

Соня Шерманн и я, её верный Пятница сделали стандартную инъекцию. Герр Юнг издал глубокий выдох и уснул. Мы уложили его поудобнее на кровать.

– Сколько ты ему вколола? – спросил я.

– Максимальную дозу. На четыре часа.

– Надо бы попросить кого-нибудь, чтобы присмотрели за ним.

Пока мы отъезжали, Соня хранила молчание. Когда же она заговорила, в её голосе послышались укоризненные нотки:

– Так ты всё знал?

Юнг висел у нас на хвосте от самого Мюнхена. Уж не знаю, как он это смог сделать, но предупреждение я получил конкретное.

Она бросила на меня подозрительный взгляд.

– Для чего?

– Это происки спецслужб. Из БФФ просигнализировали Эрику Юнгу, что из Баварии уезжает агент ЦРУ, виновный в исчезновении, а может и в гибели Линды Шварцер. Дали карт-бланш действовать на свой страх и риск – вплоть до нейтрализации нас.

– И ты молчал как рыба? – сердито высказалась Соня. – Из-за тебя я чуть, было, не схлопотала пулю от герра Юнга…

– Зато ты вела себя в отеле естественно, без фальши. Особенно, когда Эрик набросился на тебя.

– Довольно опасная игра!

– Ставка выше, чем жизнь, – ляпнул я и виновато сказал: – Ладно, ситуация под контролем…

Соня облизала губы.

– Но они же – не враги, Рудольф! Невзирая на их методы…

– Я тебя очень хорошо понимаю. Я дал ему шанс – что же ещё прикажешь мне делать? Он намеревался задержать нас до прибытия группы захвата, в крайнем случае – пристрелить тебя и меня.

– Но как ты можешь такое утверждать?

– Эрик Юнг и его подруга Линда Шварцер – неонацисты. А радикальным группам всегда поручалась грязная работа. И играть с ними в прятки я не собирался. И тебе не советую поспешно доверяться на слово.

– А Линда? Надо думать, она мертва?

– Она мертва. После того землетрясения в мексиканском местечке Эль-Питаль вряд ли она могла выжить. Пропала без вести.

– И ты это тоже предвидел, разве нет?

– Давай продолжим дискуссию в машине, – предложил я. – Если не возражаешь. Надо вызвать кого-нибудь, чтобы без лишнего шума проконтролировать выход Эрика Юнга из снотворного состояния и возвращение его к полноценной жизни. А потом нам надо побыстрее собрать свои вещи в отеле и продолжить паломничество в Лихтенштейн, на виллу «Аскания Нова» барона Эдуарда Александровича Фальц-Фейна.

Я протянул Соне руку, чтобы помочь спуститься вниз по ступенькам, но она демонстративно отвернулась. Однако, когда мы подходили к гостинице, она глубоко вдохнула и бросила на меня виноватый взгляд.

– Извини. Может, я… веду себя непрофессионально, даже наивно. Всё это так неожиданно.

– Ты права, в старых добрых картинах всё гораздо проще: плохие дяди рядятся в обольстительных парней, аристократов-душек, а хорошие и положительные – всегда подозрительно прямолинейны, дерзки и грубы.

– Да, милый в старых кинокартинах все гораздо проще, – согласилась Соня и улыбнулась, давая понять, что не вполне понимает, кто же я в самом деле?

Подобные вопросы я неоднократно задавал самому себе.

Соня перестала улыбаться и опять нахмурилась.

XV. Моцарт и его смерть

«Вот он, непревзойдённый мастер! Он не итальянец, не немец. Он принадлежит всем временам и всем эпохам, как разум, поэзия и истина. Он выражает все страсти все чувства на их собственном языке»

Жорж Санд

В момент смерти, последовавшей 5 декабря 1791 года, Моцарту было всего 35 лет. Для жителей Вены эта смерть прошла почти незамеченной, а газеты ограничились лишь краткими сообщениями. Гений почти тут же был забыт. Официальной причиной его смерти была названа «острая просовидная лихорадка». Неизвестно даже, имели ли отношение к этому диагнозу лечащие врачи Моцарта д-р Клоссет и д-р Саллаба, ибо они не оставили не только эпикриза (предварительного медицинского заключения), но даже и свидетельства о смерти, скрепленного их подписями. Окончательный диагноз мог появиться не без вмешательства одного из представителей властей, осматривавших труп. Такие лица в XVIII столетии заполняли «карточку» с указанием заболевания и персоной усопшего, запись же в книгу регистрации мертвых производил другой государственный чиновник на основании ранее составленных документов. Поскольку таковые были уничтожены, то вся деятельность врачей-коллег, лечивших Моцарта, расплывается в анонимности и тумане, ибо тело осматривали не они! Венская медицинская школа того времени знала «лихорадку с сыпью» или «лихорадку острую», а также «просовидную сыпь», но не «острую просовидную лихорадку». Этот диагноз не встречался ни до, ни после смерти Моцарта, что подчеркивало общую растерянность и давало повод первому биографу Моцарта Немечку в 1798 году написать: «Относительно заболевания у врачей единого мнения не было». Но, видимо, была уверенность в том, что речь идет о заразном заболевании, так как тело было быстро вынесено, а вдова Моцарта будто бы бросилась на постель умершего, чтобы заразиться и последовать вместе с ним в мир иной. Всё указывало на быстрое разложение тела, так что распоряжением, предписывавшим погребение усопшего производить не ранее 48 часов, просто пренебрегли.

Первое известное нам письменное свидетельство о смертельной болезни Моцарта, вышедшее из-под пера врача, относилось к 1824 году и принадлежало австрийскому протомедикусу д-ру Э. Ф. Гульденеру фон Лобесу, который спустя 33 года после смерти композитора составил эпикриз. Повод для этого не был приятным: в Вене вновь ожили подозрения, ещё в конце декабря 1791 года преданные гласности берлинской «Musikalisches Wochenblatt», что Моцарт умер неестественной смертью. Поскольку тело его сильно распухло, предполагают даже, что он был отравлен. По бетховенским разговорным тетрадям можно убедиться, что слухи эти широко обсуждались и даже утверждалось, что Сальери хотел покаяться в своём преступлении.

Русский поэт А. Пушкин в трагедии «Моцарт и Сальери» вновь поднял весь пакет этих же вопросов, а в наше время его линию продолжил русский музыковед И. Бэлза. Друзья Сальери предприняли все усилия для его реабилитации. Журналист Дж. Карпани в миланском журнале «Biblioteca Italiana» за III квартал 1824 года опубликовал большую апологию Сальери, в которой и представил посмертный аттестат Моцарта, составленный Гульденером. Автор аттестата, правда, признался, что Моцарта он не посещал и никогда его не видел; всё им было будто бы записано со слов лечащих врачей Моцарта. Уважаемое медицинское светило сообщало: «Поздней осенью он заболел ревматической лихорадкой, которая в ту пору разгулялась у нас не на шутку и поразила многих… По разного рода причинам я у него не был… Моцарт скончался с обычными симптомами воспаления мозга (буквально „deposito alia testa“, что значит „отложение болезнетворной материи в голове“)… Заболевание между тем поразило многих жителей Вены, причём с теми же симптомами, а у иных и с тем же исходом, что и у Моцарта».

Замечательно, что составление этого документа было доверено совершенно постороннему лицу, хотя д-р Николаус Клоссет был тогда еще жив! Гульденер ввёл в оборот новый диагноз: «ревматическая лихорадка», которую не следует трактовать в сегодняшнем смысле понятием ревматизм, так как в ту пору медики подразумевали под ним патологическое стимулирование (раздражение) нервной системы с многозначной симптоматикой (ревматизм фиброзных органов, отёк серьезных органов, катар слизистых оболочек, паралич нервной системы, невралгии и т. д.). Если бы Гульденер был знаком с венскими протоколами о смерти, если б он действительно общался с врачами Моцарта, то едва ли пошёл бы на столь явное противоречие со своими коллегами, хоть как-то согласовал бы своё заключение с более ранней версией. Ибо диагноз «ревматическая лихорадка» в метриках за ноябрь-декабрь 1791 года встречается всего лишь семь раз! И число умерших по сравнению с предыдущими месяцами возросло тогда незначительно – сезонно обусловлено. Об эпидемии, конечно, не могло быть и речи. Если подвести итог этой первой группе диагнозов, то всё неясно, расплывчато и бездоказательно.

В 1905 году решительный шаг сделал француз Барро. Его аргументация относительно последнего Моцарта настолько динамична, что мы приводим её в оригинале лишь с некоторыми сокращениями:

«Mozart n'est plus que l'ombre de lun même. Le peu d'embon point qu'il avait s'etait fondu en quelques jours, comme de la neige aus soleil; sa paleur etait effrayante; l'eclair de ses yeux etait eteint, et sa faiblesse etait devenue telle qu'il perdait connaisance a chaque instant. Ses mains et ses pieds sont considerablement enfles… Si nous considerons alors son amaigrissement rapide, ses etouffements, ses syncopes, la tumefaction de ses pieds at de ses mains… nous sommes bien tentes de croire a une nephrite. Mozart, anotreavis, estmort d’albuminurie» («Моцарт теперь стал похож на собственную тень. Полнота его испарилась, как снег под солнцем; он был ужасно бледен; огонь в его глазах потух, и он стал настолько слаб, что ежеминутно терял сознание. Его руки и ноги сильно распухли… Принимая во внимание катастрофическую потерю веса, одышку, обмороки, опухание ног и рук…, мы склонны видеть в этом нефрит. Моцарт, по нашему мнению, умер от альбуминурии»).

Самые явные симптомы смертельной болезни Моцарта, именно обмороки и опухание рук и ног, были интерпретированы Барро как следствие заболевания почек, причем понятия нефрит (воспаление почек) и альбуминурия могут показаться, учитывая тогдашнее состояние знаний, сформулированными им пока что не совсем определенно.

Работа Барро не осталась без возражений. Уже в 1906 году в Венгрии фон Бокай опубликовал исследование под названием «Причина смерти Моцарта». Он решительно отбросил и «острую просовидную лихорадку» и туберкулёзную картину заболевания, проинтерпретировав в духе polyarthritis rheumatica (воспаление суставов) следующую фразу Ниссена из биографии Моцарта: «Болезнь, которая приковала его к постели и в конце концов свела в могилу, длилась 15 дней. Она началась с воспаления рук и ног и их почти полной неподвижности, затем последовала внезапная рвота». При этом он касается заключения Гульденера и тогдашнее расплывчатое понятие ревматизма приближало по аналогии к аллопатическому мышлению начала XX века. Соображения Барро были ему известны, дословно же говорилось следующее:

«Поскольку у Моцарта во время его смертельного заболевания был жар, опухание рук и ног не проходило, а в последние дни жизни он страдал одышкой, то не исключено, что причиной его смерти был ревматический полиартрит с усугубляющим воспалением внутренней мышцы сердца (эндокардит?), о чём еще в своём заключении высказывал предположение д-р Гульденер. Далее, возможно и то, что за день до смерти произведенное кровопускание ускорило кончину и так уже истощенного и ослабленного Моцарта».

Обилие моцартовских патографий, вошедших в обиход за все это время, по содержанию их диагнозов можно разделить на три большие группы.

I) «тезис отравления», начало которому еще в 1791 году положило сообщение берлинской «Musikalisches Wochenblatt» («Тело после смерти сильно распухло, предполагают даже, что он был отравлен»), 2) «почечный тезис» и 3) «ревматический тезис».

Таким образом, все модели сравнительно стары и, как бы парадоксально это ни звучало, в принципе были уже известны в первой декаде нашего столетия. Впоследствии они только улучшались, перекраивались и дополнялись.

Хольц, находясь в плену учения о «патологическом очаге», в 1939 году представил болезнь Моцарта и его смерть звеньями одной цепи, начинающейся с очаговой инфекции и заканчивающейся отказом почек вследствие нефрита. Он попытался в деталях обосновать то, что Барро без глубокого медицинского анализа принял в качестве «патологоанатомического» диагноза смертельной болезни Моцарта. Шамец в 1936 году считал, что имел место декомпенсированный нефрогенный гипертонус и Моцарт в конце концов в уремической стадии страдал «циркулярным психозом», в начальной стадии проявившимся в параноидной форме.

Работы, появившиеся в 50-е годы, сплошь и рядом основывались на представлении, что Моцарт в юные годы перенёс гломерулонефрит и вследствие «вторичной сморщенной почки» умер наконец в результате уремической комы. Грайтер, кроме всего прочего, считал вероятным хронический пиелит с образованием камней и вытекающими отсюда коликами и даже пиелонефрит (бактериальное воспаление почек). Однако, ни одному из авторов пока что не удалось найти в истории болезни молодого Моцарта острый гломерулонефрит.

После того как «сыпь, похожая на скарлатинную» (письмо отца Леопольда от 30 октября 1762 года) Хольц уверенно интерпретировал как erythema nodosum в смысле ревматической картины, чисто анамнестически это предполагаемое заболевание почек, которое пришлось бы признать теперь как осложнение после скарлатины, лишилось почвы.

«Документирование» болезни почек составило сегодня пока что самую слабую сторону всех патографий Моцарта, взявших за основу этот «затянувшийся на десятилетия почечный анамнез». Грайтер считает, что ключ к пониманию хронического заболевания Моцарта следует искать, пожалуй, в период его первого итальянского путешествия (1769–1771), но все наши сведения об этом периоде ограничивались краткой припиской к письму сестры Наннерль от 2 июля 1819 года, где говорилось буквально следующее: «Портрет этот самый ранний после его возвращения из Италии, здесь ему 16 лет, но он только что поднялся после очень тяжелой болезни, так что лицо выглядело болезненным и очень желтым». Если только отсюда появился гломерулонефроз (хроническое заболевание почек), то говорить о нем просто не стоит, так же как и об «итальянском цвете лица» вундеркинда.

Приверженцы «почечного тезиса» опирались на ещё одно неясное место из письма отца Леопольда, в котором он 14 сентября 1784 года описывал дочери, что его сын заболел в Вене непонятно чем и ему, отцу, сообщили следующее: «Две недели я день за днем в один и тот же час испытывал ужасные колики, которые всегда приводили к сильной рвоте; теперь я должен ужасно беречь себя». Отец Леопольд добавил от себя: «В Вене мой сын очень заболел – он пропотел на новой опере Паизиелло так, что вся одежда была мокрой… Из-за этого не только он, но и многие другие лица схватили ревматическую лихорадку…» Однако, не сказано, где обнаружились колики – в желудке, кишечнике, желчном пузыре, мочеиспускательных путях, так что и отсюда уверенно заподозрить поражение почек невозможно, тем более что описание отца позволило предположить острую гриппозную инфекцию.

Но еще одно обстоятельство должно было бы поставить в тупик последователей «почечного тезиса», а именно – продолжительность жизни больного! Если бы Моцарт ребенком перенес гломерулонефрит, так и не излечившись полностью, то совершенно точно, что он не прожил бы после этого более 20–30 лет, тем более работая в полную силу до самого конца. Средняя продолжительность жизни пациента с хроническим гломерулонефритом составит сегодня около 10, самое большое 15 лет. По данным Сарре, даже в наши дни после 25 лет хронического нефрита в живых оставались всего лишь 12 процентов больных, а что уж говорить о временах Моцарта, когда и условия жизни, и гигиена, и медицинские знания были неизмеримо скромнее, нежели сегодня! В высшей степени невероятно, чтобы Моцарт был каким-то исключением, подтверждающим правило. Чудовищный объем его продукции, составляющий ровно 630 опусов, около 20 000 исписанных нотных страниц, – лучший контраргумент против «апатии, летаргии, хронического и длительного заболевания почек», не говоря уж о нагрузках, которые ему пришлось перенести за время многочисленных путешествий, не прекратившихся даже в последний год жизни. И это ещё не всё! У пациентов, умирающих от хронического заболевания почек, значительные отеки в конце чаще всего не наблюдались. У Моцарта же именно финальные опухоли были проявлены настолько резко, что их заметили даже профаны.

Таким образом, трактовка последней болезни Моцарта, если выбрать путь хронического заболевания почек, встала перед дилеммой: острые терминальные отеки, если на то пошло, можно ещё вписать в картину острого нефрита, но тогда эти проявления едва ли будут совместимы с симптомами, давшими о себе знать за недели и месяцы до смерти во всём их объеме. И нигде ни слова о жажде, об этом обязательнейшем симптоме любой хронической почечной недостаточности! Тем не менее, есть еще немало приверженцев «почечного тезиса», попадались они и в свежей периодике. Так, Стевенсон в 1983 году писал: «Причиной смерти была, видимо, почечная недостаточность (болезнь Брайта)».

Дитер Кернер, заново рассмотрев «тезис отравления» в юбилейном моцартовском, 1956 году, в сущности, всего лишь объединил старые положения: 1+2! При некотором размышлении такое объединение напрашивалось само собой, ибо стремительную, острую «симптоматику почек», в смысле токсического ртутного нефроза, оно приводило к убедительному согласию с уже существовавшими подозрениями на интоксикацию (отравление). Моцарт, сам – как свидетельствовал дневник Новелло – считавший, что он отравлен – тоже подтверждали Немечек и Ниссен. Но кое-что заслуживал особого внимания: многие толкователи жизни Моцарта, чуть ли не под микроскопом рассматривая драматические события ноября-декабря 1791 года, совсем забыли, что Моцарт фактически заболел еще за 6 месяцев до кончины, ведь именно туда отсылали нас известные нам симптомы его болезни! В конце августа он отправился в Прагу, будучи уже больным, и только из-за этого попал в цейтнот при написании коронационной оперы «Тит» («Милосердие Тита»).

Согласно новой версии Дитера Кернера, диффузные симптомы, проявившиеся с июля по ноябрь 1791 года (боли в пояснице, слабость, бледность, депрессии, обмороки, крайняя раздражительность, боязливость и неустойчивость настроения), относились к малохарактерной субтоксичной предстадии, последовавшие затем скоротечные (рвота, общий отек, дурной запах, тремор, экзантема, жар) – к токсичной финальной стадии, которая выливалась в классический ртутный нефроз.

Побочные обстоятельства кончины Моцарта также были во многом слишком странными, чтобы не возбудить подозрений. Многие утверждения были основаны на заведомо фальшивых сообщениях. В день похорон, хотя бы для примера, разгулялся сплошь и рядом цитируемый «дождь со снегом», который и рассеял процессию на все четыре стороны. Но, как следует из материалов Венской обсерватории и дневника графа Карла фон Цинцендорфа, ведшего обстоятельные и профессиональные метеорологические наблюдения, в тот день стояла тихая, стабильная, туманная погода, характерная для поздней осени. Паумгартнер справедливо указывает на это: «Остается необъяснимым, что важнейшие документы и сообщения о смерти Моцарта всплыли почти через 35 лет. Официальное моцартоведение – вплоть до последних десятилетий – умышленно замалчивало каждую деталь, так что добросовестный отчет о тех днях, если даже он не прибавил уверенности в отравлении Моцарта, хотя бы ради исторической объективности был обязан включить в себя все возможное о его заболевании и кончине».

Все тогдашние сообщения о болезни принадлежало исключительно дилетантам, от которых нельзя требовать современной врачебной логики: так, Немечек, например, сообщил о том, что врачи не могли поставить диагноз, Ниссен единственный, кто вспомнил о рвоте, чета Новелло – о ранних болях в пояснице, а сын Моцарта Карл Томас в пространном письме писал об общем опухании тела Моцарта. С исторической точки зрения из всех диагнозов самым простым был тезис отравления, ведь он пошёл в ход очень рано, ещё в 1798 году Немечек писал: «Его ранняя смерть, если, впрочем, она не была ускорена искусственно», в конце жизни Моцарт страдал «постоянными обмороками, опухолями рук и ног, равно как и приступами удушья».

Еще раз «почечный тезис» выступил на поверхность; на этот раз в малоизвестной работе Минута «Рахит Моцарта и его тяжкие последствия», появившейся в Сообщениях Интернационального учреждения Моцартеум (Зальцбург) в 1963 году. Что Моцарт в детстве перенес рахит, бесспорно и заметно невооруженным глазом (малый рост, лобные бугры). Племянник Бетховена Карл в начале 1824 года заносит в разговорную тетрадь глухого дяди: «Пальцы Моцарта от беспрестанных упражнений были так изогнуты, что он не мог даже сам резать мясо», что можно расценить как следствие рахита. Но когда Минут пытается протащить рахит в картину смертельной болезни под видом «почечного рахита», то, без сомнения, он попадает мимо цели, ибо под этим собирательным названием подразумеваются и внутрисекреторные поражения желез, которые из истории болезни Моцарта вывести невозможно. Так, именно в течение последних лет отсутствовали такие классические симптомы, как жажда и полиурия, нет никакого повода и для заключения о нефрокаль-цинозе с приступами колик, не говоря уж о том, что «почечный рахит» встречается крайне редко. То же самое можно сказать о «кисте на почке», обсуждаемой сейчас особенно за рубежом.

Седерхольм в качестве причины смерти Моцарта выдвигал внутрисекреторное поражение желез с финальным отеком вследствие отказа сердца. Название его статьи – «Умер ли Моцарт от базедовой болезни?». Повод для такого диагноза Седерхольму дали непоседливость и беспокойство, долгие годы сопровождавшие Моцарта, а также предфинальное изменение почерка. Определенную роль сыграло тут и «пучеглазие», наблюдаемое на некоторых портретах. Но этот симптом обнаруживали уже гравюра на меди Т. Кука (1763) и детский веронский портрет 1770 года. Однако если б у Моцарта действительно была базедова болезнь, то он не располнел бы столь значительно в последние годы.

Смерть от сердечной недостаточности исключается хоты бы потому, что перед самой кончиной он пел партию альта в Реквиеме. При наличии слабости сердца это было бы просто невозможно из-за одышки (диспноэ). По этой же причине финальные отеки никак не могли иметь сердечное происхождение. А неуверенный почерк последнего Моцарта может быть обусловлен и ртутным тремором. Кроме Седерхольма к базедовой теории одно время был склонен и Бэр, но в одной из своих последних статей он отказался от нее.

Хронический нефрит, токсический нефроз, почечный рахит и базедова болезнь – ни в коей мере не исчерпывающий список диагнозов. Напротив, в семидесятые годы создалась ситуация, очень напоминающая положение 1905–1906 годов. После того, как почки уже десять лет надежно заняли центральное место в истории болезни Моцарта, Бэр в появившейся в 1966 году книге «Mozart. Krankheit – Tod – Begrabnis» («Моцарт. Болезнь – смерть – погребение») вновь вернулся к ревматизму. Не цитируя и никак не комментируя своего предшественника в этом вопросе фон Бокая, Бэр отдал значительную дань его идеям.

Вершиной объяснения болезни стал «острый ревматизм» с опуханием суставов, от которого – вопреки всему опыту медицины– в течение примерно двух недель Моцарт и скончался вследствие «сердечной слабости». Об общих симптомах, появившихся задолго до этого – с лета 1791 года, – и о болезни в Праге автор даже не упоминал. Моцарт просто-напросто «уработался». При этом Бэр на передний план выдвигал замечание в дневнике Новелло: «Whose arms and limbs were much inflamed and swollen, что могло быть переведено и как „руки и конечности его были очень горячи и толсты“. О локальных опухолях суставов, которые Бэр пытался найти в тексте, здесь нет и речи, так же как и у Ниссена, когда он говорил только об общем отеке без воспаления суставов. Свидетели передавали, что Моцарт писал до последнего момента (3. Хайбль, 3 августа 1829 года к Новелло). Могло ли быть такое при „ревматизме суставов кистей“? А как, о чём уже упоминалось, при наличии „сердечной слабости“ Моцарт мог петь Реквием? Свояченица Моцарта Зофи Хайбль сообщала, что Моцарту сшили специальную „ночную сорочку“, так как он „не мог поворачиваться“ в постели, то есть опухло и тело, что полностью согласуется с сообщением сына Моцарта Карла Томаса от 1824 года, зафиксировавшего „общее опухание“».

Далее, многие ежедневные газеты после смерти Моцарта – пусть по-дилетантски – писали о гидротораксе и водянке, что предполагало общий гидроз. «Тезис ревматизма исчерпывает себя тем, что, согласно современным представлениям, ревматическое заболевание – к тому же смертельное – после перенесенных в детстве ревматических приступов, которые у Моцарта, без сомнения, были, у взрослого человека не встречается, что Бэру, впрочем, известно и должно объясняться происшедшими со времен XVIII века изменениями ревматической картины болезни. Для подобной патоморфозы оснований нет» (Катнер: реферат в Нюрнберге, 1967). И. Грайтер, всегда решительно возражавший против тезиса отравления, выдвинутого и обоснованного Дальховом/Дудой/Кернером, в последнем варианте своей патографии Моцарта выражает редкое единодушие по поводу заболевания почек: «Даже приверженцы легенды об отравлении видели в почке, отказавший и обусловивший смертельный исход орган».

Ничего определенного не давало и дополнительное письмо (Зофи) от 1825 года: «Ему пустили кровь». Моцарт умирал не от и не в «геморрагическом шоке» (Катнер), а при высокой температуре, мучительной головной боли и – как следовало из рукописного наследия Ниссена, хранящегося в зальцбуржском Моцартеуме, – рвоте, причём сознание его сохранялось вплоть до самой кончины!

Если исходить только из сообщения Зофи о событиях той трагической ночи, а также писем самого Моцарта и наступившего затем его молчания с 9 октября 1791 года. И тут уже достаточно такого, чтобы заподозрить отравление: письмо от 7 июля – «определенная пустота» и «отрешенность» в восприятии событий, от 8 сентября – «один раз хорошо выспался», а итог – опухание и «привкус смерти на языке». Но этого было явно недостаточно, чтобы доказать отравление, как это было, например, в случаях с Леопольдом I, Кондорсе, Пескарой или Алессандро Медичи. Однако приведённые нами объяснения Зофи Хайбль всё-таки звучали весьма сомнительно, а всё остальное уже относилось к хорошо разыгранному спектаклю, многие нити которого тянулись к Констанции. Даумер писал еще в 1861 году: «Моцарт, кажется, умер подобно легендарному для истории тайных обществ Нубию. Тот скончался от одной из изнурительных болезней, микробы которой следует искать, пожалуй, в аптеке тайных обществ. Он был устранен и сошёл со сцены. Точно так же Моцарт мог получить медленно действующий, понемногу разъедающий его яд».

Поскольку высказывания главных свидетелей, Констанции и её сестры Зофи, особого доверия не вызывали, а Ниссен в биографии Моцарта – что касалось симптомов смертельной болезни – могли дать, и дали частично искаженную информацию, то к отдельным фактам нужно подходить с предельной осторожностью. Из всех симптомов, дошедших до нас благодаря Немечку, Рохлицу, Карлу Томасу Моцарту, чете Новелло и последней рукописи (К. 623), достойны рассмотрения, по мнению Кернера, следующие симптомы: боли в пояснице, слабость, бледность, депрессии, обмороки, раздражительность, страх, неустойчивость настроения, генеральный отек, лихорадка, ясное сознание, способность писать, экзантема, tremor mercuralis, дурной запах, смертельный привкус опухание тела.

События последней ночи в изложении Зофи Хайбль сомнительны именно потому, что не давали никакой информации, которая могла бы послужить для формирования хоть какого-то обоснованного диагноза. В конечном счёте остается одна «почечная симптоматика», причем предстояло определить, умер ли Моцарт в результате ртутного нефроза или в результате инфекционного хронического нефрита, то есть сморщенной почки.

Наконец, всё, – если отставить в сторону специфические симптомы, – говорило за нефроз в результате приёма сулемы: с одной стороны, предчувствия в отравлении самого Моцарта, которые он открыто высказывал, и с другой – утверждение, что он «уже на языке чувствовал горький привкус смерти», не говоря о слухах об отравлении, ходивших по Вене. Отравление сулемой – HgСl_2 – (здесь доза ниже 0,2 г) в продроме сублиматного нефроза внешне проявилось прежде всего через депрессии и тремор (mercuralis), симптомы, выявленные у Моцарта однозначно. За это же говорил типичный вкус ликёрной настойки (по Свитену), ощущавшийся им еще в июле 1791 года. Наконец, при превышении дозировки всё это приводило к лихорадке и экзантеме (как в Праге). В заключение сублиматный нефроз, если доза все повышалась и нефроз хронифицировался, приводило к полиурии, затем к анурии и заканчивалось летальной уремией (смертельное отравление мочой). Действие на центральную нервную систему выражалось в тошноте, рвоте и судорогах. Все другие (достоверные) симптомы, которые проявились у Моцарта, вписывались в общую картину сублиматного нефроза.

Сам яд мог поступать через Свитена (Liquor mercurii Swietenii) или от графа Вальзегга цу Штуппах. Подмешивать его в пищу имел возможность Зюсмайр, но Констанция тоже. Поскольку ни Сальери, ни Констанция (она обо всем узнала позже) в течение длительного времени производить отравление не могли, то остаётся один Ксавер Франц Зюсмайр, который и сам умер при загадочных обстоятельствах в 1803 году. Шенк говорил о том, что Зюсмайр «преждевременно зачах от туберкулеза»; другой источник (Дитц) называет холеру и длительное изнурительное угасание.

Этот «второй Моцарт» умер в один и тот же год с архиепископом Христофором Бартоломеусом Антоном графом Мигацци (1714–1803) и Готтфридом ван Свитеном (1743–1803), сыном лейб-медика императрицы Марии Терезии Герхарда ван Свитена (1700–1772), который первым начал применять сублимат ртути для лечения сифилиса.

Однако хотелось бы обсудить и диагноз, который в 1981 году представил и опубликовал Грайтер и на который, впрочем, в настоящее время ссылается и зальцбургский Моцартеум. Грайтер считал, что «дурное настроение Моцарта (сентябрь 1791 года), доставлявшее Констанции теперь много хлопот», перешло в «навязчивую идею, что он отравлен». Разумеется, в июле, когда он завёл речь о возможном отравлении, у него ещё не было параноидальных проявлений, напротив, в это время он был здоров физически и духовно.

Что оставалось в остатке, так это финальная уремия, которая более не оспаривалась, и металлический «привкус смерти на языке». То, что, как он отмечал дальше, «врачи Моцарта заблуждались относительно генезиса его заболевания», тоже бесспорно, но его смерть ни в коем случае не была «неизбежным концом затяжного, бедного симптомами заболевания». Это чистой воды спекуляция!

Если Моцарт, совсем еще молодой мужчина, 18 ноября 1791 года появился в обществе и продирижировал кантатой, а буквально через пару недель скончался (тем более, что врачи не смогли правильно диагностировать заболевание), тогда оставалось отравление. Берлинский «Musikalisches Wochenblatt» в конце декабря 1791 года писал так: «Моцарт скончался. Он вернулся домой из Праги больным и с той поры слабел, чах с каждым днем: полагали, что у него водянка, он умер в Вене в конце прошлой недели. Так как тело после смерти сильно распухло, предполагают далее, что он был отравлен».

И Немечек в 1798 году подразумевал то же самое: «Его ранняя смерть, если только она не была ускорена искусственно». Поскольку дифференциально-диагностические исследования исключали как хроническое заболевание почек, так и сердечную недостаточность, оставалось только отравление ртутью. При этом речь шла о почти смертельной интоксикации, начавшейся с июля, за которой в середине ноября последовала смертельная доза, после чего Моцарт, успев продирижировать кантатой на 18-ти листах, на 18-й день умер. Странный вид тела, а также опухоли, выступившие после смерть дали повод к очень скорому распространению слухов об отравлении (Кернер), тем более что Моцарт не прерывал работу до последнего момента. С июля месяца до 1 октября 1791 года кроме Увертюры и Марша жрецов к «Волшебной флейте» и «Titus» он успел закончить еще три крупных сочинения. Всё это время его ученик постепенно убивал композитора достойным его звания ядом – ртутью. Меркурием, идолом муз. Мало того, что яд несет символическую нагрузку, он редок и в применении, так что многие врачи за всю свою практику просто не встречались с ним. Отсюда-то и пошли многочисленные ложные толкования смертельной болезни Моцарта.

XVI. «Волшебная флейта»

«Для публики, не знающей определенных таинств и не способной заглянуть сквозь плотный покров аллегории, „Волшебная флейта“ какого-либо интереса представлять не может…»

Проф. Й. Й. Энгелъ королю Фридриху Вильгельму II Прусскому, Берлин, 8 марта 1792 года

Ранним летом 1790 года Моцарт взялся за сочинение музыки к опере «Волшебная флейта», произведению, над которым пришлось поломать голову не одному десятку просвещённых умов. Об этом известно из его письма Констанции от 3 июля 1790 года: «Прошу тебя, скажи Зюсмайру, этому простофиле, пусть он вышлет мне мою часть с первого акта, с интродукции до финала, чтобы мне начать инструментовку».

Пожалуй, самое проникновенное и проницательное суждение о либретто «Волшебная флейта» принадлежит великому Иоганну Вольфгангу фон Гёте. Сей олимпиец, посвящённый в тайны королевского искусства, в своей беседе с секретарем Эккерманом 25 января 1827 года сказал:

«Лишь бы основной массе зрителей доставило удовольствие очевидное, а от посвящённых не укроется высший смысл, как это происходит, например, с „Волшебной флейтой“ и множеством других вещей».

Раскрывать завуалированные фразы Гете не стал, но чтобы пробудить элементарное любопытство, и этого достаточно.

Известный философ А. Шопенгауэр тоже ограничился словами с подтекстом, назвав «Волшебную флейту» «гротескным, но знаменательным и многозначительным иероглифом».

Казалось, что исследователи древнего мира должны были прийти в восторг и зааплодировать от содержания оперы, далеко обогнавшим своё время, поскольку реалии либретто пьесы стали известны только в 1822 году после походов Наполеона в Египет. Да куда там! Ученый Эдуард Мейер в «Истории Древнего Египта» (1887), ничтоже сумняшеся, заявил:

«Мудрость „Волшебной флейты“ так далека от мудрости Египта, как поведение Зарастро и его окружения от образа действий разумных людей».

И когда патриоты утверждали, что до сих пор немецкой оперы как таковой просто не существовало, она была создана «Волшебной флейтой». И даже немец в полной мере не способен оценить появление этого немецкой оперы, вернее сказать: оперы на немецком языке!

Уже то, что действие «Волшебной флейты» происходит в Египте, для всех поборников немецкого типа мышления должно было бы стать доказательством её космополитической основы. Действительно, либретто не имеет ничего общего с германским менталитетом. Скорее, оно основано на уходящих в египетски-эллинические воззрения архаических, языческих таинствах посвящения и приёма своих адептов в сан посвящённых, которые чужды по духу германским народам. И даже, появляющийся в самом конце оперы «Тысячелетний дуб», едва ли может что-нибудь изменить в «немецкости» оперы.

Зато недоступный мир ордена в этой опере-мистерии самым невообразимым образом лишается своей таинственности на глазах у всех, на подмостках сцены. И перед зрителем разворачиваются эзотерические скрижали, масонский словарь, причем само масонство иной раз трактуется с грубоватым подтекстом, а то и вообще высмеивается его таинственность. К тому же в либретто скрыты идеи, относящиеся к до– и послебиблейской духовной эре. Более того, премьера оперы состоялась 30 сентября, то есть в непосредственное соседство с новым иудейским 1791 годом (29/30 сентября), – простое ли это совпадение?

Можно только догадываться, какой шок пережили правоверные масоны и иллюминаты, когда попали в эпицентр событий, когда демонстрировалась профанация ритуалов, вещей и нюансов, о которых говорилось только в храме, да и то намеками, а неразглашения деталей требовал обет молчания! А тут ещё флер «сказочной оперы», который позволил широкой публике из предместья взглянуть незамутненными глазами на то, что так тщательно оберегалось от непосвящённых.

В самом деле, либретто «Волшебной флейты» – это настоящий словарь масонов, их ритуалов, символов и каббалистики. Для полного реестра всех таинств в опере руку приложили многие исследователи, а в особенности Герман Аберт:

1. «И когда же падёт покров?» (1/15).

2. Оратор – это равносильно: Докладчик лжи.

3. Мистическое число 18 (см. 18 жрецов) у розенкрейцеров.

4. «Звёздно-пламенеющая царица» (1/2) – это: Потолок храма, усыпанный звёздами.

5. «Пламенеющая звезда» G – это: Символ 2-го градуса. На титульной гравюре первого либретто (вместе с другими масонскими символами).

6. «Будь стоек, терпим и скрытен» (1/15) – это равносильно: 3 заповеди, которыми и по сей день напутствуется соискатель в его символическое путешествие при посвящении в ученики.

7. «Ум, труд и мастерство» (1/15) – это: Намёк на «три малых светильника» в австрийских ложах, равносильны мудрости, силе и красоте.

8. «О ночь, когда исчезнешь ты? Когда луч света…» (1/15) – это: Символическое путешествие испытуемого в ложе, когда его с завязанными глазами ведут на ложные пути.

9. Тамино и Памину с закутанными глазами ведут в храм испытаний (1/19).

10. Вопросы и ответы в сцене перед началом II действия (Зарастро, Оратор, жрецы) почти дословно заимствованы из масонского ритуала.

11. Северные ворота храма – это: По северную сторону ставились ученики.

12. Троекратный аккорд – это: В ложах в том же ритме приветствуется адепт, заявленный на испытание.

13. Добродетельность, скрытность, благотворительность – это: Все эти вопросы задаются испытуемому в приготовительной комнате. Весь диалог между Тамино и старым жрецом в 1/15 «Волшебной флейты» – почти дословное повторение вопросов магистра ложи и ответов «соискателя» на градус ученика при приёме в ложу («допрос»)!

14. Оратор выходит со жрецом вперед и влево аналогично ритуальному выходу мастера, готовившего соискателя, с одним из двух надзирателей (II/1).

15. «Еще есть время отступиться» – это: Предостережение, имеющее эквивалент в ритуале приема; здесь мастер призывает соискателя возвратиться к мирской жизни, если тот не достаточно уверен в своём выборе.

16. «Опасайтесь женского коварства» (II/3) – это: Запрет женщинам вступать (тогда!) в мужской союз.

17. Двое латников (П/28) – это: Первый и второй смотрители в ложе.

18. Испытание огнём и водой.

Опера Моцарта «Волшебная флейта» может быть истолкована как остросатирическое произведение. Биограф Моцарта Георг фон Ниссен назвал её «пародией… на масонский орден». Местами этот пародийный элемент в действии просто преобладает. Например, то, что женщина, Памина, допускается к наивысшему посвящению. Не кощунство ли это, поскольку женщины вообще не допускались в масонские ложи! Или же такой эпизод. В центре мизансцены стоит горе-адепт Папагено, которому совсем не до высшей мудрости, открывающейся в таинствах. Это дитя природы, блестяще проваливается на всех испытаниях. Папагено выигрывает спор только благодаря своему острому языку, и поэтому в «Волшебной флейте» от великого до смешного всего один шаг. Папагено – человек простой, от земли; он и без испытаний добивается всего вместе: вина, женщин и песен, – гласит его мораль. Тайны и посвящение – это не для него, а для благополучно устроенных царских отпрысков типа Тамино. Это им, баловням судьбы, уже на роду написано одолеть всемогущего повелителя света Зарастро, правда, не без вмешательства анонимного протекционизма (волшебная флейта – собственность Царицы Ночи).

Либретто полно замаскированного подтекста, подковырок, шпилек и несуразностей, а в итоге – скрытой социальной критики. Есть здесь и кое-что из прошлого самого Моцарта: так, вопросом «Благотворителен ли?» он намекает на свою многострадальную ложу. Или кивок в сторону закрытой ложи «Истина» в словах Памины и Папагено непосредственно перед началом 18-й сцены (кстати, после первых представлений этот текст из либретто пропал!):

«А Истина не всюду впрок,

И сильным мира не урок.

Но ненависть её сгуби навек —

Совсем в оковах человек».

Кстати у Гёте во второй части «Фауста» зеркально передается нагнетаемая душная атмосфера, зеркальная с тем, что мы видим в «Волшебной флейте». А прямые связи с культом и ритуалом, с Тамино и Паминой, а также с квинтетом («Wie? Wie? Wie?») из II действия оперы очевидны:

«А вот искатель счастия упрямый

В венке и одеянии жреца.

Он доведет, что начал, до конца.

Земля разверзлась, жертвенник из ямы

Поднялся кверху в дыме фимиама,

Пора священнодействие начать.

По-видимому, можно счастья ждать.

Ключом треножник тронул он, и гарь

Клубами мглы окутала алтарь.

Но это только видимая мгла,

На деле это – духи без числа.

У них способность есть за пядью пядь

В земле шагами музыку рождать.

Их поступь – песнь, симфония, псалом, —

Не описать ни словом, ни пером,

Следы их приближенья ощутив,

Поют колонны, стены, свод, триглиф.

Вдруг юноша неписанной красы

Выходит из туманной полосы».

Намеки на испытание огнём и водой здесь так же прозрачны, как и указания на музыкальные соло и дуэты, пассажи ленто и фугато…

Все это было бы не так страшно, но случилось самое кощунственное с точки зрения эзотерических догм: бесцеремонная обкатка священного числа 18, на знание тайн которого наложено громадное табу. Этот знак был и есть строго охраняемая святыня высокоразвитых античных культур и избранных тайных союзов, оберегаемая как зеница ока!

Что же подвигло Моцарта на столь радикальный шаг?

Однозначных ответов нет. Учитывая нонкомформизм, присущий великому композитору, можно утверждать, что одна только мысль преподнести на сцене нечто совсем новое, из ряда вон должна была показаться Моцарту пленительной. И все то социально критическое, что было заложено в «Свадьбе Фигаро» нашло здесь своё яркое и язвительное продолжение. К поиску подходящего либретто Моцарт шёл мучительно и долго, – это хорошо известно всем. Ну а в случае с «Волшебной флейтой» текст оперы в буквальном смысле упал с небес.

С точки зрения тайных обществ постановка «Волшебной флейты» была равносильна осквернению эзотерических «святынь»! Зато императору Леопольду II, любившему двойную игру, такой разворот событий оказался весьма кстати: масонство, с таким размахом выведенное на народной сцене, лишилось своего истинного «tremeridum» – своей таинственности.

Всего одно такое место в тексте оперы:

«Памина, может, её уже принесли в жертву?» – говорит больше, нежели распространяемые адептами масонства ритуалом их организации: ежегодно жертвовать одним из своих знатных членов.

Дальше – больше.

В тексте либретто начинает доминировать рискованное заигрывание со смертью:

«Но, увидав ее, я должен буду умереть?» – Второй жрец делает двусмысленный жест, (II/3).

И это касается не только испытания огнем и водой. Самая сильная насмешка в II/5:

«Говорят, кто клянется в союзе с ними, тут же проваливается в ад со всеми потрохами».

Намеки Папагено подчас становятся грубыми и язвительными:

«Мы явимся вполне вовремя, чтобы успеть быть поджаренными»(II/19).

Но особенно во втором действии (II/23):

Оратор:

«Но тогда тебе никогда не вкусить небесных радостей посвящённых».

Папагено:

«Что уж тут, ведь большинство людей подобны мне. А сейчас для меня величайшая радость – добрый бокал вина».

Бóльшая часть шпилек, подковырок и острот находится во втором действии.

Зритель покидает театр со смешанными чувствами: сказка, чуждая символика, сакральное и развлекательное соединены тут в некий конгломерат или противоречивое целое.

Рихард Вагнер был прав, утверждая, что «это сочинение стоит особняком и поистине не может быть соотнесено ни с каким временем», прав был и исследователь Коморжиньский, говоря, «что в этой сказке, на вид непритязательной, скрыто особое значение того, что волшебная игра имеет какое-то отношение к серьезности реальной жизни, что это символ».

Здесь важны не подобные детали, взятые сами по себе, а тот мощный выброс, то соборное единство, засиявшее подобно бронзе под патиной сквозь банальности венской народной пьесы!

Теперь мало, кто сомневается в том, что соавтором Моцарта в тексте либретто был также и Игнациус Эдлер фон Борн, «прообраз Зарастро», знаток эзотерических и минералогических наук, издававший журнал для масонов «Journal fur Freimaurer». За два месяца до премьеры «Волшебная флейта», в конце июля 1791 года, он, всего 49 лет от роду, навсегда сомкнул глаза в жестоких конвульсиях. Несомненно, знал он слишком много. Другие исследователи считают, что основная часть текста «Волшебной флейты» принадлежит Карлу Людвигу Гизеке, поскольку текст оперы мог создать только ученый, человек науки, а третьи полагают участие здесь неких «анонимов»: и патер и курат. Кстати, создатель титульной гравюры к первому либретто «Волшебной флейты» масон Игнац Альберти неожиданно скончался в 1794 году в возрасте 33 года.

«Волшебная флейта», кроме того, – своеобразный сфинкс, устремивший взгляд в Царство мертвых! «Умереть» и «посвятиться», – и то и другое в греческом языке имеет один корень. Бог мертвых Тот – Гермес – проводник мертвецов. Когда в финале первого действия Тамино избирает храм мудрости, то это ничто иное, как Путь к матерям или дорога в Царство мертвых.

Число 8 – символ вечного возрождения, а знаком его является двойной квадрат или восьмиугольник. Оно составлено арабами из двух, стоящих один на другом квадратов.

Поставленные рядом друг с другом, эти квадраты дадут прямоугольник, классическую форму гроба.

В то же время в алхимии число 8 соотносится с ртутью-Меркурием!

Комната мёртвых, хранящая мумию фараона, представляет собой чистый двойной квадрат. А так как масонство в первую очередь занимается таинствами смерти и возрождения, знаком ложи оно выбрало эту эмблему (двойной квадрат, или прямоугольник).

Не зря в церемониях такого рода музыка играет главную роль: в октаве 8 звуков. И в опере «Волшебная флейта» это число 8 последовательно и неуклонно «набирает в цене». Гермес-Меркурий изобрёл арфу и флейту, и золотая волшебная флейта вручается принцу в восьмой сцене.

Испытание огнём и водой – это уже последняя стадия земной жизни, происходит в 28-й сцене II-го действия. Здесь выбрана что ни на есть превосходная степень драматизма, богатства содержания: испытание огнем и водой, по регламенту 18-го градуса посвящения – «Igna Natura Renovatur Integra» (INRI), или по-русски: «Природа обновляется возрождающим пламенем». Испытание огнём и водой поразительно вторглось и в жизнь самого Моцарта: перед его кончиной он перенес терминальную горячку и сильное опухание тела.

Вот и конец – круг замкнулся! Посвящение «Волшебной флейты» чисто египетского толка: обожествление мёртвого!

В этом смысле пророчески смотрится изображение на гравюре к первому либретто «Волшебной флейты»: под высокой стелой Гермеса, – с 8-ю символами Меркурия! – лежит мертвец. Это Адонирам (в степень Адонирама был посвящён Вольфганг Моцарт), архитектор храма Соломона.

В заключение хотелось бы процитировать известного английского музыковеда Э. Дента:

«Умереть и стать посвящённым – равно и в значении и в слове. На пороге смерти и посвящения всё являет свой ужасный лик, всё – уныние, трепет и страх. Но если это преодолено, то неофита приветствует удивительный, божественный свет. Его принимает нива чистоты, где на цветущих лугах гуляют и танцуют под сладостные песни и божественные видения. Здесь посвящённый совершенно свободен; увенчанный, он беззаботно пребывает в кругу избранных и блаженных».

Вот куда пришлось зайти!

Вот куда необходимо было зайти!

Я убеждён, что Моцарт зашел туда и достиг всего этого. Моцарт – помазанник Божий, пророк на этой земле, и он должен быть вознаграждён «… увенчанный, он беззаботно пребывает в кругу избранных и блаженных!»

Мы не сомневаемся, что эти выводы попали в самую точку, и в качестве дополнения к действию «Волшебной флейты» нам хотелось бы процитировать стихи Гёте, на которые опять-таки указал Ф. А. Лувье, из 2-й части «Фауста»:

«Слышите, грохочут Оры!

Только духам слышать впору,

Как гремят ворот затворы

Пред новорожденным днем.

Феба четверня рванула,

Свет приносит столько гула!

Уши оглушает гром,

Слепнет глаз, дрожат ресницы.

Шумно катит колесница,

Смертный шум тот незнаком.

Бойтесь этих звуков. Бойтесь,

Не застали б вас врасплох.

Чтобы не оглохнуть, скройтесь

Внутрь цветов, под камни, мох».

Вне сомнений, «Волшебная флейта» в окружении этих событий предстаёт теперь в совсем ином свете, так что уже тогдашние слухи, будто Моцарт был отправлен на тот свет из-за разглашения тайн «королевского искусства», теперь вовсе не кажутся безосновательными. Только вот кем – вопрос вопросов?! И с лёгкостью кивать на ложи и братьев масонов – мне кажется, пустое занятие.

Если обратить взор на титульную гравюру к первому либретто, а, надо сказать, такая графическая вкладка для либретто в те времена была большой редкостью, то на этом рисунке мы увидим: 8 символов Меркурия (среди них – голова барана с лирой, жезл-змея, ибис), украшающих высокую колонну Гермеса-Меркурия, изображенную слева. Под ней лежит мертвец – архитектор храма Соломона Адонирам. Жуткие сцены жертвоприношений вверху на фризе можно рассмотреть только через лупу. А на заднем плане перед комнатой – пожалуй, определенно можно сказать, комнатой мертвых – в двойном квадрате появляется классический знак яда В. Моцарта, сулемы – символ S. Неслыханно! Если числам 1 и 2 в алхимии нет соответствия (оно начинается с 3!), то число 8 было посвящено ртути, то есть яду, данному Моцарту, и на этой гравюре мы находим даже его изображение! Собакоголовые обезьяны справа вверху представляют другие классические символы Меркурия, так же как и змеи. Кроме того, на гравюре изображены знаки и низших масонских градусов.

Получается, что вся жизнь Моцарта – от рождения до могилы – находится под властью этого необычайного числа 8: рождение в 8 часов пополудни в ночь на день Меркурия, среду, и на 28-й день года, гомеровский «Hymn on Mercury» под его детским портретом, доминирующая роль числа 18 в «Волшебной флейте» и событиях, сопутствующих смерти, 8 аллегорий Меркурия на титульной гравюре к первому изданию либретто оперы, «серый посланец как олицетворение ртути, как символ числа 8! Наконец, сумма цифр его полных лет жизни – 35 – опять-таки чистая восьмёрка».

И все это «его величество» случай? С трудом верится, для простого случая что-то многовато. Скорее всего, особенно в конце его жизни, перед нами произошёл суперслучай!

Теперь можно с уверенностью сказать: жизнь Моцарта с самого начала находилась во власти рокового числа, ведь даже высота Солнца в день его рождения составляла 8° в созвездии Водолей… Да и смерть его – ловко обыгранная и сманипулированная судьба и всё с помощью этого числа!

Остаётся открытым вопрос: оттого умер Моцарт, что создал «Волшебную флейту», или создавал её, был уверен, что умрёт?

Здесь сможет внести ясность всезнающий великий Гёте, который 11 марта 1828 года сказал своему неразлучному секретарю Иоганну Эккерману:

«Вообще вдумайтесь, и вы заметите, что у человека в середине жизни нередко наступает поворот, и если смолоду все ему благоприятствовало и удавалось, то теперь все изменяется, злосчастье и беды так и сыплются на него. А знаете, что я об этом думаю? Человеку надлежит быть снова руинированным! Всякий незаурядный человек выполняет известную миссию, ему назначенную. Когда он её выполнил, то в этом обличье на земле ему уже делать нечего, и провидение уготовляет для него иную участь. Но так как в подлунном мире все происходит естественным путем, то демоны раз за разом подставляют ему ножку, покуда он не смирится. Так было с Наполеоном и многими другими. Моцарт умер 35 лет. Почти в том же возрасте скончался Рафаэль, Байрон был чуть постарше. Все они в совершенстве выполнили свою миссию, а значит, им пришла пора уйти, дабы в этом мире, рассчитанном на долгое-долгое существование, осталось бы что-нибудь и на долю других людей».

Никто, пожалуй, не смог так близко подойти к пониманию предназначения и конца В. Моцарта, нежели «великий посвящённый» Гёте.

«Музыкальный талант, – сказал Гёте секретарю Эккерману 14 февраля 1831 года, – проявляется так рано потому, что музыка – это нечто врождённое, внутреннее, ей не надо ни питания извне, ни опыта, почерпнутого из жизни. Но всё равно явление, подобное Моцарту, навеки пребудет чудом, и ничего тут объяснить нельзя. Да и как, спрашивается, мог бы Всевышний повсеместно творить свои чудеса, не будь у него для этой цели необыкновенных индивидуумов, которым мы только дивимся, не понимая: и откуда же такое взялось… Но, покорный демонической власти своего гения, он все делал согласно его велениям».

Меркурий ближайшая к Солнцу планета, и она видна, как никакая другая. Умерев, Моцарт, казалось, и в смерти следует своему исконнейшему, роковому предопределению: он был и остаётся посланцем из другого мира.

Храм мудрости и света – они рядом друг с другом, да не одно ли это и то же? А потому как двуединая пара Тамино и Памина, он искал свет… и растворился в нём. Или как написал Гёте в «Волшебной флейте»:

«В таком великолепье ты

Явишься скоро всему миру; сила

В том царстве Солнца – и твои мечты…»

Но не так все просто на самом деле. Об этом гласят слова, сказанные за несколько дней до своей смерти великим олимпийцем, который написал Вильгельму фон Гумбольдту:

«Неверное учение в неверном деле довлеет над миром…» (письмо от 17 марта 1832 года).

И этот пассаж великого поэта Германии заставит призадуматься каждого, кто ещё раз окинет мысленным взором события, сопровождавшие смерть Моцарта. Лучше, если об этом будет знать как можно меньше «посвящённых»! Факты не должны всплыть на поверхность. Именно поэтому кончину Моцарта нужно было повернуть так, чтобы слушатель в партере «прозрел» сам и определил: Моцарт работал буквально себе на погибель. Этот человек был загублен при помощи тайных языческих обычаев. Верный католик сошел в могилу по дохристианскому ритуалу! Речь идёт, скорее всего, о крупнейшем скандале на религиозной почве, какой только случался в XVIII столетии в области изящных искусств!

Таким образом, любыми средствами, при любых обстоятельствах все это просто необходимо было как-то «замять». Вот тут-то и выплыл на свет Божий Реквием, вернее – Реквием-миф.

XVII. Барон Фальц-Фейн – «Последний русский аристократ»

«Концепция гениальности в современном понимании этого слова берёт начало в XVIII веке. Уже в те времена, когда ещё был жив Моцарт, его называли гением».

Жан Старобински, «Век гения»

«Смена»,

24 сентября 2002 год, Петербург

Последний паж России

В Петербург прибыл единственный русский в княжестве Лихтенштейн – барон Эдуард фон Фальц-Фейн…

За последние несколько лет барон построил две церкви на Украине, откуда родом его мать, а также отдал немалые средства на реставрацию церкви Пажеского корпуса, в здании которого – Воронцовском дворце – уже долгие годы находится Санкт-Петербургское военное суворовское училище. Эдуард фон Фальц-Фейн по праву рассчитывает на то, что память его деда, генерала Епанчина, будет увековечена хотя бы в стенах данного военного заведения.

25 декабря 2002 года Пажеский корпус отметил свое 200-летие, и барон Эдуард фон Фальц-Фейн будет присутствовать на торжественной церемонии. В беседе с корреспондентом «Смены», состоявшейся в информационном агентстве ИТАР-ТАСС, Эдуард Александрович рассказал один очень любопытный эпизод:

– Я хотел явиться на это знаменательное событие в дореволюционной пажеской форме. Но таких мундиров во всем мире осталось, судя по всему, лишь два, да и те находятся в музеях, и напрокат их никто не даст. Тут-то меня и выручил директор Эрмитажа Михаил Пиотровский. За сравнительно небольшую сумму он помог мне справить аж два замечательных мундира. Вообще-то последний выпускник Пажеского корпуса скончался в весьма преклонном возрасте в 1999 году. Но и Эдуарда Александровича фон Фальц-Фейна благодаря его неустанному радению за восстановление былой славы Пажеского корпуса вполне можно причислить к доблестному ряду пажей. А значит, последний паж именно он. Без всяких сомнений.

Хроника

Досье «СЭ»

13. 06. 2007

«У меня в гостях бывали знаменитая русская теннисистка Шарапова и немецкий автогонщик Шумахер»

Барон Эдуард Александрович фон ФАЛЬЦ-ФЕЙН

Родился 14 сентября 1912 года в родовом имении Гавриловка (Фальц-Фейново) Херсонской губернии. Живет в Лихтенштейне. По материнской линии принадлежит к одной из древних именитых российских фамилий – Епанчиных, подарившей России трех адмиралов. Его дядя, ученый-зоолог Фридрих Фальц-Фейн, основал знаменитый ныне заповедник «Аскания-Нова» с уникальным зоопарком. После Октябрьской революции 1917 года вместе с семьей эмигрировал из России. В 1932 году выиграл чемпионат Парижа по велоспорту среди студентов. В 1936 году в качестве специального корреспондента газеты L'Equipe освещал Олимпийские игры в Берлине. Основатель Олимпийского комитета княжества Лихтенштейн. В 1994 году основал музей Александра Суворова в Гларусе (Швейцария). В 1995 году основал музей Екатерины II в Цербсте (Германия). Кавалер двух государственных наград России: ордена Дружбы народов (1994) и ордена Почета (2002). Награжден орденом Преподобного Сергия Радонежского (2002).

Репортаж из Вадуца

– Как? Совершая турне по Австрии и Швейцарии, вы не посетите Лихтенштейн? – спросил меня ответственный сотрудник правительства этого крохотного государства Йоханн Пингитцер, с которым я познакомился в ходе поездки по странам, которые примут финальный турнир футбольного ЧЕ-2008. – Это очень обидно. Пусть мы не стали хозяевами чемпионата Европы, но маленький Лихтенштейн расположен как раз между Австрией и Швейцарией, поэтому соседи то и дело подключают нас к организации турнира.

Кроме того, в наших краях живут люди, которые тесно связаны с российским спортом. Обязательно приезжайте на виллу «Аскания-Нова», что рядом с княжеским дворцом в Вадуце. В ней живет ваш земляк барон Эдуард фон Фальц-Фейн, весьма заслуженный в мире спорта человек.

Подарок за олимпиаду – поездка на Родину

– Господин барон расскажите, как вы помогли Советскому Союзу получить право на проведение Олимпиады-80?

– На Олимпийском конгрессе, который проходил в Варне, я, как член Олимпийского комитета Лихтенштейна, попросил своего друга, генерала Стойчева, представлявшего в МОК Болгарию, познакомить меня с Сергеем Павловым. Тогда советским людям не разрешалось говорить с эмигрантами. Но ваш спортивный министр, когда я ему об этом сказал, только рассмеялся. «Глупости, – заметил Павлов. – В любом случае я не боюсь с вами общаться. Говорите, какая у вас идея». И я смог излить ему душу. Объяснил, что не забываю родину, и хотел бы ей помочь: мол, среди членов МОК у меня есть несколько друзей и даже родственников. Я верил, что близкие мне люди помогут Москве стать олимпийской столицей.

На следующий день после победы Москвы Павлов устроил банкет. Я сидел, конечно, не рядом с ним, все-таки эмигрант, но тоже на почетном месте, и министр на меня с благодарностью поглядывал. А уже потом, в награду за службу Отечеству, я смог посетить родные места, куда меня раньше не пускали.

Сувениры для дорогих гостей

– Чем, если не секрет, занимаетесь сейчас?

– Я, будучи самым старым жителем столицы Лихтенштейна – Вадуца, остаюсь королем сувениров. Магазинчики, где их продают, принадлежат мне. Когда сюда собиралась сборная России по футболу, игравшая против Лихтенштейна отборочный матч чемпионата мира-2006, я отпечатал специальные открытки к приезду дорогих гостей. После матча позвал их к себе домой и вручил на память эти сувениры. Футболисты поинтересовались: «Господин барон, а за кого вы болели?» «За вас, голубчики, за свою родину», – сказал я в ответ. Гостей было человек 50, но это для меня ерунда. Иной раз переваливает и за сотню. Вообще, в моем доме побывали тысячи российских спортсменов. И все уходили с подарками.

Гнева фюрера не испугался

Я ведь тоже был когда-то журналистом, работал на французскую L'Equipe, был ее собственным корреспондентом в Берлине. А во время Олимпиады 1936 года оказался в двух шагах от Гитлера, когда тот пришел в ярость из-за того, что бег на стометровку выиграл чернокожий спринтер из США Джесси Оуэнс. Но меня гнев фюрера не испугал, и я тут же взял у свежеиспеченного олимпийского чемпиона интервью.

До сих пор горд тем, что беседовал со знаменитым немецким боксером-тяжеловесом Максом Шмеллингом. К нему невозможно было подступиться, но я нашел способ. Сел со Шмеллингом в один поезд и на протяжении всего пути в Берлин «обрабатывал» великого боксера, который в итоге сдался, рассказав мне много интересного.

…К концу нашего разговора Эдуард Александрович устал и, прощаясь с автором этих строк, уже не сидел в кресле на веранде, а лежал в постели. Но рукопожатие барона остается крепким. Сам убедился!

К 90-летию барона Эдуарда фон Фальц-Фейна

«Радиостанция Эхо Москвы»

14.10.2004 год

Интервью с бароном Фальц-Фейном

На свои обескуражившие, но честные вопросы барон требовал столь же правдивых ответов. Его дом всегда был открыт. В прямом и переносном смысле. Парадокс в том, что его биография одновременно не вмещалась в несколько увесистых фолиантов, и в то же время укладывалась всего в два слова: барон фон Фальц-Фейн, – под которым подразумевалось достаточно пафосное определение: человек-легенда, человек-планета или просто Человек с заглавной буквы.

Скажите пожалуйста, что такое русский аристократ? Что должно было отличать русского аристократа?

– Мы должны были давать пример людям, как себя вести: не быть жуликами, а теперь их слишком много, к сожалению. Тогда тоже были, но меньше. И мы старались показывать, как себя держать и объяснить, как жить по-хорошему, мы старались это делать. И вот я рад, что я продолжаю до сих пор людям показывать, что я не враг народа, как вы, к сожалению, 95 лет называли нас. Я похож на врага народа?

– Нисколько!.. Эдуард Александрович, вот вы говорите, что вы беженец, русский эмигрант. В то же время вы – гражданин Лихтенштейна. Так кто же вы?

– Несмотря на то, что я без малого сто лет живу за границей, в изгнании, я всегда любил и люблю свою Родину – Россию. Меня волнует все, что в ней происходит. Я всегда чувствовал себя русским человеком, как будто никуда и не уезжал. Очень переживаю, когда смотрю телевизионные новости из России.

– Первый мой вопрос: вышла в свет книга Надежды Данилевич, которая называется «Барон фон Фальц-Фейн. Жизнь русского аристократа». Как Вы считаете, русские аристократы еще есть?

– Это чудный вопрос. И на это я отвечаю, что, к сожалению, мое поколение кончается, потому что Вы не подумайте, что я вру, это так и есть: я еще до революции родился в России, теперь это Украина, в Херсонской губернии. Как Вы знаете, мои предки имели уникальный заповедник Аскания-Нова. И все мои знакомые в моем возрасте их больше нет. Так что первая эмиграция уже больше не существует. А если кто-то остался, они уже никуда не годятся, потому что они приходят ко мне с палочкой, трясутся, говорят: Что? Как? Объясните, в чем дело?! А я еще имею голову на плечах

– Можно ли говорить о жизни русской аристократии сейчас?

– Как я вам сказал, ее кот наплакал. Это еще выражение моего дедушки, потому что я имею слова, которые еще до революции мы употребляли. И люди очень любят, что я еще говорю по-старому. Теперешний язык русский совсем изменился. Мама меня научила этому старому русскому языку, который мы имели дома.

– Я бы сказал, что нет. И последний вопрос. Вы говорите мы и вы. Вы отделяете себя от России?

– Хороший вопрос. Иногда я и так и так думаю, а иногда я говорю мы. И теперь я больше начинаю говорить мы, чем вы…

К 100-летию барона Эдуарда фон Фальц-Фейна

Барону Э. А. фон Фальц-Фейну

Уважаемый Эдуард Александрович!

Сердечно поздравляю Вас со знаменательным юбилеем – 100-летием со дня рождения!

Вас знают в России и за ее пределами как активного общественного деятеля, благотворителя, ценителя русского и европейского искусства.

Ценю Ваш вклад в сохранение культурного наследия нашего Отечества. Благодаря Вам в Россию и на Украину было возвращено множество считавшихся утраченными художественных и исторических памятников, документов, архивных материалов, рукописей и старинных книг. Вашими стараниями в Лихтенштейне и Швейцарии увековечены подвиги генералиссимуса А. В. Суворова. Вы активно содействовали восстановлению домовой церкви при Пажеском корпусе в Санкт-Петербурге, строительству церкви в родовом имении Фальц-Фейнов Аскания-Нова на Украине, воссозданию храма Христа Спасителя.

В этот достопамятный для Вас день примите искренние пожелания крепкого здоровья, духовной радости и помощи Божией в Вашей благородной деятельности.

С уважением,

Кирилл, Патриарх Московский и всея Руси

«Итар-ТАСС»

14 сентября 2012 года

Русский дом барона Фальц-Фейна

В Швейцарии есть дом, где всегда рады гостям из России. Его знаменитый хозяин барон Эдуард Александрович Фальц-Фейн – потомок старинного рода Епанчиных, покинувший страну в детском возрасте с родителями, на всю жизнь сохранил любовь к родине. Его коллекция русского искусства, наряду с имеющими художественную и историческую ценность предметами, включает и немало просто памятных вещей, сохраняющих дух имперской эпохи.

Федор Федорович Шаляпин приезжал на виллу «Аскания-Нова», когда хотел. В последние годы он занялся своим архивами, которые годами накапливались в беспорядке, и никто ими не интересовался, да он их никому и не доверял. Наблюдал за тем, как его друг разбирается со своими бумагами, знал, что он передает в Россию картины, рукописи, документы, а сам не решался следовать его примеру. Он не мог забыть, как в советской прессе травили его отца. В письмах к барону он не стеснялся в выражениях, они полны язвительной насмешки в адрес «Советов», а ругаться он умел, замечательно знал русский язык, как и итальянский, и английский, и французский. После поездки в Россию он все же переменил свое отношение и подарил некоторые свои вещи театральному музею им. А. А. Бахрушина. Барон любит вспоминать, как приезжал Федя. «Закинет в мешок бумаги и на автомобиле – в Вадуц. Он готовил шашлыки у меня в саду, а я борщ. И многое вспоминали за ужином. Такой был умница, чего только он не знал. А как рассказывал, всех мог изобразить! Талант от отца у него был. Уникальный человек. Вместе не скучно было возиться с документами. Вот здесь мы сидели за столом в столовой – Федя на одном конце, я на другом. А однажды он не захотел ничего делать, бросил у меня все кучей свои бумаги, сказал: в следующий раз. И больше не приехал. Умер у себя дома в Риме. Наследников не было. Чудные картины Коровина, Кустодиева, Нестерова получила его подружка Белла Левенсон. Россией она никогда не интересовалась, все продала. Печально…» – «А что стало с этими бумагами?» – спрашиваю я. – «Долго не мог на них смотреть. Отнес вниз, в подвал. Когда собрался в Петербург и купил в дар бронзовый отлив руки Шаляпина, то подумал, что музею будет приятно иметь что-то и от сына. Но я увидел, что это не та тема: интимные письма, фотографии голеньких девочек. Очень хорошеньких. Федя до конца жизни интересовался женщинами. Но я придумал следующее – поехал в Рим и купил у Беллы Левенсон чемоданчик с его вещами, которые были для нее – просто барахло. Я открыл и ахнул, там была рубашка Шаляпина-отца, о которой Федя мне рассказывал».

Имя Сергея Лифаря, у которого горячо билось сердце при воспоминании о России, очень дорого барону. Дружба у них завязалась еще во время их пребывания в Париже. А потом, когда Лифарь поселился в Швейцарии в Лозанне, они особенно стали близки. Он приезжал в Лихтенштейн и останавливался всегда у барона Фальц-Фейна. Мечтал даже переехать в Вадуц, чтобы создать школу танца. С этой целью он перевез в Швейцарию свою богатейшую театральную коллекцию. Но, несмотря на его мировую славу, на то, что он был главным балетмейстером Гранд Опера в Париже, никто не воспользовался этим предложением. Ни Лихтенштейн, ни Монако, ни Швейцария. Ему нужны были средства, чтобы сохранять тот стиль жизни, к которому он привык, когда много зарабатывал. Поэтому он по частям время от времени распродавал свои сокровища на аукционах. Барон страдал от того, что уникальная библиотека, основу которой составляли книги, собранные еще Дягилевым, попали на торги в Sotheby’s в Монако – часть из них он купил и передал на родину Лифаря в Киев. Некоторые экземпляры книг барон оставил себе, и в его библиотеке я видела удивительные раритеты с экслибрисом Лифаря или с его автографом. Например, издание Кутепова «Царская охота». На аукционе Сhristie’s в Лондоне в конце 2004 года она оценивалась в 50–70 тысяч фунтов стерлингов, а продана была за 25 тысяч.

Библиотека барона, как и его Guest Book, показывает круг его друзей и гостей. Многие книги – с дарственными надписями. Старинные русские фолианты, эмигрантские издания, зарубежные книги о России. Юбилейный альбом к 100-летию Пажеского корпуса в двух томах (не поднять и двумя руками – такой громадный) лежит на виду. Достался от деда, генерала Николая Алексеевича Епанчина, который был директором Пажеского корпуса. «Вот мой дедушка, – показывает барон портрет, открывая альбом. В России он воспитывал пажей – элиту российского общества. В эмиграции единственным его пажом был я. Дедушка научил меня русскому языку, русской истории, и это он виноват в том, что я так люблю Россию. Несмотря на то, что нас лишили гражданства, все имущество отобрали, бабушку зверски убили… Меня всегда гнали из советского посольства, но у меня никакой обиды нет, в одно ухо влетало, в другое вылетало. Русские эмигранты меня так ругали: ты дурак, помогаешь им, а что они с нами сделали?… Но я перевернул страницу. Что было, то было. Родина тут ни при чем, все пострадали от этой проклятой революции – и те, кто уехали, и те, кто остались. В конце концов все увидели, что я был прав. Теперь многие полюбили Россию. Купили в Петербурге себе квартиры и княгиня Васильчикова, и князь Шаховской, и князь Юрьевский – единственный прямой потомок Александра II. Проживал он недалеко, под Цюрихом; когда с женой Катей они уезжали кататься на лыжах в горы, то навещали меня. Он был еще совсем юный, когда я впервые привез его в Россию. Мы попали в путч, под нашим отелем „Москва“ шли танки… Я отдал князю бюсты Александра II и гравюры его эпохи. Пусть украсит свою квартиру в Петербурге. Удивительно, но он выбрал район рядом со Спасом на Крови, на месте гибели своего предка. Такая наша история».

Вечер, посвященный 105-летию барона Э. А. Фальц-Фейна

14 сентября 2017 года в Доме русского зарубежья им. А. Солженицы на (г. Москва) отмечали 105-летие барона Эдуарда Александровича Фальц-Фейна, русского эмигранта первой волны, мецената, коллекционера, знатока русской истории и культуры.

Сам виновник торжества праздновал юбилей дома, в Лихтенштейне, где он живет долгие годы, основал сувенирный бизнес, принимает туристов и друзей из разных стран мира. А вечер в Москве состоялся по инициативе биографа Эдуарда Александровича, историка, искусствоведа, журналиста Надежды Витольдовны Данилевич. Она – автор книги «Барон Фальц-Фейн. Жизнь русского аристократа», а также – соратник Эдуарда Александровича в поисках русских культурных и исторических ценностей за рубежом и возвращении их на родину, в Россию. Надежда Витольдовна организовала в Доме русского зарубежья выставку, посвященную юбиляру, и представила на ней из собственного собрания артефакты, образцы сувенирной продукции, документы, архивные фотографии, повествующие о родословной, а также о жизни и деятельности Э. Фальц-Фейна.

Личность он многогранная. В 1930-е годы был чемпионом Парижа по велоспорту, в 1936 году стал генеральным корреспондентом ведущей в Европе спортивной газеты «L’Auto» на Олимпиаде в Берлине. В конце 1930-х, получив гражданство Лихтенштейна, основал в этом княжестве Олимпийский комитет и возглавил его. Тем, что Олимпиада 1980 года состоялась в Москве, мы обязаны Файльц-Фейну, убедившему своих коллег по МОКу, что Россия достойна принимать спортсменов со всего мира.

Эдуард Александрович блестяще владеет многими европейскими языками и, хотя не избрал карьеру дипломата, как мечтала его мама, практически ведет такую работу. На выставочных стендах в ДРЗ – фотографии, на которых запечатлен Фальц-Фейн на встречах и переговорах с монаршими особами, известными деятелями культуры разных стран, с патриархом Алексием II, президентом РФ В. Путиным.

Особый интерес на выставке вызывают коллажи с родословной барона Фальц-Фейна. По линии отца – он из рода основателей заповедника Аскания-Нова, предки которых прибыли в Россию из Вюртембергского герцогства по призыву Екатерины II в 1763 году. Материнская ветвь родословной восходит к 1241 году, когда потомок королевского прусского рода Гланда Камбилла прибыл к великому князю Александру Невскому, перешел в православие, приняв имя Иоанн, а потом постригся в монахи и был известен как юродивый Прокопий. Его предсказание об опасности, грозящей Великому Устюгу, спасло жителей. В честь святого Прокопия писали иконы, а в 1495 году был воздвигнут храм. Еще до пострижения в монахи Иоанн-Прокопий оставил потомство, и его сын Андрей Иванович, стал приближенным московского князя, а от его потомков пошел род в будущем венценосных Романовых, а также Епанчиных. Эту фамилию в девичестве носила мать Эдуарда Александровича Фальц-Фейна Вера Николаевна. А среди ее предков – три адмирала, прославившие Россию в морских битвах и служением на педагогическом поприще при Николае I, Александре II, Александре III. Дед Эдуарда Александровича, генерал-майор Николай Александрович Епанчин, тоже состоял в свите государя и был директором Пажеского корпуса.

Для Эдуарда Александровича Фальц-Фейна такая родословная не повод для гордыни, но, безусловно, важное основание для гордости (особенно как для эмигранта, с пяти лет вместе с семьей вынужденного покинуть родину). Да и немногим из своих друзей он так подробно рассказывает о своей родословной. Вот биографу Надежде Данилевич – непременно, и все это отражено в ее книге. А говоря о своем прошлом – далеком и не очень – Эдуард Александрович скорее вспоминает курьезные случаи. Так, со свойственным ему остроумием может поведать, например, о том, как во время посещения Николаем II родового поместья Фальц-Фейнов в Аскании-Нова, он, тогда еще совсем малыш Эдди, оказался на руках у государя и описал Самодержца Всея Руси. Какой провидец мог предположить тогда, что через много лет этот малыш, повзрослев и став подданным княжества Лихтенштейн, будет предпринимать неимоверные усилия, чтобы вернуть в Россию документы из архива следователя Н. А. Соколова о расстреле царской семьи?

В этом архиве – документы, свидетельства очевидцев, собранные Соколовым по приказу адмирала Колчака, а также некоторые артефакты и список вещей, которые не успели вывезти из дома Ипатьева отступившие красноармейцы. Кстати, по одной записи о том, что на окне висит плед из мягкой шерсти, удалось установить, что это тот самый плед, который великие княжны вязали для брата– царевича Алексея. А небольшой его фрагмент сейчас хранится в архиве Дома русского зарубежья.

С момента, когда в апреле 1990 года архив Соколова был выставлен на аукцион «Sotheby's», до возвращения этих бесценных документов в Россию, прошло 7 лет. В этом сложном деле барону помогали Надежда Витольдовна Данилевич и князь Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский, который дал неоценимый совет – вести переговоры с князем Лихтенштейна Хансом Адамом II о том, чтобы он выкупил архив Соколова и вел переговоры с правительством России об обмене этого собрания на свой фамильный архив, вывезенный советскими войсками из Вены после победы во Второй мировой войне.

Параллельно Эдуард Александрович вел переписку с мэром Санкт-Петербурга А. Собчаком, премьер-министром РФ В. Черномырдиным и об архиве, и о захоронении останков царской семьи в Санкт-Петербурге. В это время Эдуард Александрович познакомился и со старшим прокурором-криминалистом Генеральной прокуратуры РФ В. Соловьевым, который продолжал расследование Н. Соколова, возобновленное в России в 1993 году.

На вечере в ДРЗ Владимир Николаевич Соловьев рассказал, как он познакомился с бароном, как вместе с Н. Данилевич они вели переписку с Фальц-Фейном о продвижении дел по приобретению архива и по захоронению останков царской семьи.

В день 105-летнего юбилея Фальц-Фейна в Дом русского зарубежья пришли и другие друзья Эдуарда Александровича. Князь Лобанов-Ростовский рассказал о предпринимательском таланте барона, который создал по сути целую сувенирную индустрию Лихтенштейна. Теперь в магазине, около которого всегда останавливаются туристические автобусы, можно приобрести памятные медали с гербом княжества, красочные платки, расписные тарелки, эксклюзивные марки. Образцы таких сувениров, предоставленных Н. Данилевич, можно теперь увидеть на выставке в ДРЗ.

Сделав состояние на сувенирной продукции, как рассказывал Никита Дмитриевич, сам Эдуард Александрович живет очень скромно, он может остановиться в Лондоне в простой гостинице, дома у него нет охраны, обслуживающего персонала. Он сам любит готовить, выращивает цветы. А те редкие предметы старины и произведения изобразительного искусства, что покупает на аукционах, часто дарит друзьям и российским музеям. В Третьяковской галерее, например, есть подаренные Фальц-Фейном произведения Бенуа и Коровина. Благодаря Фальц-Фейну в России оказались портреты Г. Потемкина, Екатерины II. Этот портрет императрицы, который был куплен за пределами Лихтенштейна, Эдуард Александрович перевозил через границу, назвав его портретом своей бабушки. Хорошо, что таможенники оказались не сильны в российской истории. А портрет Петра I работы неизвестного художника второй половины ХVIII века, который сейчас можно увидеть на выставке в ДРЗ, вполне легально был прислан Фальц-Фейном в Россию по просьбе Юлиана Семенова для спектакля театра «Современник». После смерти писателя Эдуард Александрович не стал забирать картину из России и передал ее Надежде Витольдовне Данилевич. А она дарит этот раритет нашему Дому, как и другие экспонаты нынешней выставки, среди которых и сувениры, выпушенные в год 200-летия перехода Русской армии А. Суворова через Альпы, копии фамильных фотографий, а также личные вещи Эдуарда Александровича Фальц-Фейна.

В документальном фильме Владимира Костюка о юбиляре, который увидели гости вечера в ДРЗ, были показаны и другие дары и проекты Фальц-Фейна, предпринятые меценатом на благо российской культуры. Это поиски «Янтарной комнаты», а потом и восстановление ее новых интерьеров благодаря современным шлифовальным станкам, которые при содействии Фальц-Фейна были приобретены Рургазом и подарены российским реставраторам. Это субсидии на восстановление русских храмов и родовых имений в Великом Устюге и в Аскании-Нова. Это возвращение на родину праха Ф. Шаляпина и увековечивание памяти дочерей Ф. Достоевского на кладбищах в Швейцарии и Италии.

Кстати, надо заметить, что Эдуард Александрович через ближайших родственников состоит в родстве с семействами и Достоевских, и Набоковых.

Еще один проект Фальц-Фейна – установка памятника великому русскому полководцу Суворову на перевале Кинциг, где проходила через Альпы русская армия в 1799 году. Эдуард Александрович не раз водил туда туристов, а в год 200-летия швейцарского похода Суворова решил поставить на перевале памятник полководцу. За эту работу взялся скульптор Дмитрий Никитич Тугаринов, который не раз бывал у Фальц-Фейна в Лихтенштейне, вместе с Эдуардом Александровичем обсуждал замысел и, как рассказывал он на вечере в ДРЗ, скульптура возникла как бы сама собой. У Тугаринова есть и небольшой скульптурный портрет Фальц-Фейна, а на вечере в ДРЗ он показал скульптурный портрет рук Эдуарда Александровича. Это своего рода воплощение той характеристики Фальц-Фейна, которую единодушно дают ему самые разные люди. Любой проект будет реализован, если за него возьмется Эдуард Александрович. Тугаринов, недавно побывав у Фальц-Фейна, в очередной раз убедился, что этот деятельный человек в свои 105 лет сохраняет ясность и энергию ума, хотя, к сожалению, физически не совсем здоров. Самая заветная мечта Эдуарда Александровича сегодня, рассказывал художник, – помирить Россию и Украину. И все друзья Фальц-Фейна уверены – если бы он смог за это взяться, то мир между братскими народами обязательно бы восторжествовал.

Завершая вечер, директор ДРЗ В. Москвин и заместитель директора И. Домнин поблагодарили Н. Данилевич за организацию вечера, выставки и за те дары, которые теперь будут храниться в архиве нашего Дома. Поздравление от Дома русского зарубежья с благодарностью и пожеланиями направлено Эдуарду Александровичу Фальц-Фейну в Лихтенштейн. А мы ждем кинорежиссера Владимира Костюка с новым фильмом о нашем выдающемся соотечественнике, а Надежду Данилевич – еще с одной книгой, может быть, с таким названием: «Жизнь русского аристократа от 100 лет и дальше».

Подвижник русской культуры, меценат барон фон Фальц-Фейн отмечает 105-летие

ЖЕНЕВА, 14 сентября. /Корр. ТАСС Константин Прибытков/. Подвижнику русской культуры и меценату барону Эдуарду Александровичу фон Фальц-Фейну исполнилось 105 лет. Он получает поздравления со всего света, как всегда много их приходит из России, но только очень близкие люди приглашены в четверг в полдень на день рождения на его виллу «Аскания-Нова» в столице Княжества Лихтенштейн Вадуце. Барон уже несколько лет прикован к постели, по совету врачей круг участников торжества на этот раз будет небольшим.

Пример патриотизма

Эдуарда фон Фальц-Фейна тепло поздравило посольство России в Швейцарии. «Мы пожелали крепкого здоровья, благополучия, энергии и оптимизма, – сказал корреспонденту ТАСС временный поверенный в делах России в Швейцарии и Лихтенштейне Сергей Кудрявцев. – Вся жизнь и деятельность Эдуарда Александровича – это пример истинного патриотизма, подвижничества и высочайших человеческих качеств».

Перечень заслуг барона перед Россией, которую он покинул с родителями в шестилетнем возрасте в 1918 году, огромен. Среди наиболее известных его добрых дел – поиск и возвращение в Россию национальных художественных реликвий, реставрация памятников отечественной истории и культуры России и за рубежом. При его содействии в собрания ведущих музеев были возвращены произведения Репина, Коровина, Маковского, Бенуа и других выдающихся художников и скульпторов.

Много сил он отдал сохранению в Швейцарии и Лихтенштейне памяти об альпийском походе русской армии под командованием Александра Суворова, участвовал в возвращении на родину праха Федора Шаляпина. Благодаря его стараниям в Россию вернулся «архив Соколова» – материалы расследования о расстреле царской семьи. Он материально помог восстановлению Янтарной комнаты, значительные средства были им перечислены на восстановление Мальтийской капеллы Воронцовского дворца в Санкт-Петербурге.

Путь на родину открыла Олимпиада

Барон делал свои добрые дела, несмотря на долго сохранявшееся к нему в советские времена недоверие властей. В СССР его не пускали, относились как к «белоэмигранту». Побывать на горячо любимой родине помогла московская Олимпиада 1980 года и сопутствующее ей идеологическое «потепление». Однако настоящее признание пришло к нему только в новой России. Теперь он известен и любим, его деятельность отмечена государственными и общественными наградами.

Долгие годы дружбы связывают Фальц-Фейна с ТАСС. С большим уважением и благодарностью он вспоминает Георгия Драгунова, работавшего в советские времена в корреспондентом в Женеве и рассказавшего о нем в своих статьях. Драгунов помог Эдуарду Александровичу встретиться с советскими дипломатами, что в итоге проложило путь на родину.

Всех тассовцев барон по праву считает своими коллегами и друзьями: в 1996 году на полях ежегодного заседания Всемирного экономического форума в Давосе ему было вручено удостоверение внештатного корреспондента ТАСС.

Добрые пожелания

«Мы надеемся, что барон будет чувствовать себя лучше в ближайшие недели. Мы будем рады передать ему добрые пожелания», – сообщил корреспонденту ТАСС в среду представитель семьи Фальц-Фейнов Адольф Хиб. «На медицинском совете было решено, что в этом году только самые близкие члены семьи могут нанести визит барону в день рождения», – проинформировал он, передав слова благодарности за поздравления от дочери барона Людмилы.

XVIII. Вилла «Аскания Нова» – царство русских джентльменов

Товарищ, товарищ! За что же мы сражались?

За что же проливали свою кровь?…

Из песни революционных лет.

На границе Австрии и Лихтенштейна осуществлялся пограничный и таможенный досмотр. Порекомендовав нам купить страховку, поинтересовавшись оружием, наркотиками и алкоголем, погранцы вежливо пожелали нам счастливого пути. Страховку мы не купили, оружие и наркотики с собой не везли. Взяли курс на Вадуц – столицу Княжества Лихтенштейн. Сразу бросилось в глаза, что автомобили в Княжестве не простые, а, в основном, представительского класса, причем – новые. После экономных австрийцев и немцев с их малолитражным транспортом, мне показалось, что лихтенштейнцы просто шиковали. В обеденный перерыв тысячи «белых воротничков», одетых в элегантные костюмы известных итальянских кутюрье, вышли на улицы Вадуца. Интересно было наблюдать, как мужчины в дорогих костюмах поглощали вполне демократичные гамбургеры. Почему-то, в глаза не бросилось обилие женщин, а наоборот: мы оказались в мужском царстве. Царстве джентльменов.

Вадуц поразил своей красотой, заснеженные горные вершины, маленькие улочки, так чисто убранные, что создается впечатление, будто их моют с мылом: каждый камешек в мостовой вбит ровно, а всё так разноцветно и гармонично, что складывалось впечатление, что мы попали в игрушечную лего-страну. Впечатляющий замок – единственный символ Лихта, он утвердился на горе, а его видно со всех точек этого мини-государства. Когда достигаешь высот замка монаршей персоны, то вся страна, расположившаяся между горами, видно как на ладони.

Гостиница у нас была заказана в самом центре, потрясающее здание, напоминающее двухэтажный коттедж всего на 10 номеров, удивляла смешная цена: 60 франков в сутки.

В Вадуце много образцов малых архитектурных форм разных эпох. Но что сразу бросилось в глаза – замок нынешнего властителя Лихтенштейна, князя Ханса Адама II, (и памятная стела князя Франца I). На границе владений князя и начиналась собственность барона Эдуарда фон Фальц-Фейна, его вилла «Аскания Нова». Именно князь Ханс Адам II даровал когда-то бедному эмигранту из России гражданство и титул. И, уподобляясь герою Сент-Экзюпери, барон Фальц-Фейн украсил свои владения природной красотой – высаживал цветы, море цветов, океан!.. Эти рукотворные красочные аллеи из нарциссов, ирисов и тюльпанов сходились у здания его виллы, словно прилепленной к склону отрогов Альп. Дело в том, что по первой своей профессии Эдуард Александрович – садовник, он окончил школу цветоводства во французской Антибе.

Улицы и дороги в Лихтенштейне узкие – еле разминуться двум машинам. И отобедав с «офисным планктоном» в ресторанчике по системе «шведский стол» за 10 евро, мы двинулись к вилле барона Эдуарда Александровича фон Фальц-Фейна.

И вот она дорога, именуемая строго адресно: «Шлоссерштрассе» (улица замков)!

Нас встретил сам барон. Он принимал всех идущих к нему. Вот так же и мы с Соней Шерманн тогда отрекомендовались:

– Мы из России.

– А что ти хочешь? – спросил хозяин почти без акцента, но с очень мягким звуком «т», что звучало по-детски и очень забавно.

– Ничего. Просто встретиться с вами, в вашем замке.

– Ти хочешь посмотреть на мою рожу? – пошутил барон, – ну заходи, чай готов.

Я честно признался:

– Я люблю Моцарта, как и ваш единомышленник и автор книги о Моцарте Макс из России. А теперь мы мечтаем об одном: чтобы вы стали крёстным отцом в создании в Москве музея «Русский Моцартеум».

– Я всё понял – будьте как дома, – кивнул он и широким жестом указал направление в сторону своего замка.

Через ворота в гараж мы с Соней попали в его знаменитый дом… Сначала побывали в его опочивальне. Кровать в спальне барона была застелена тяжелым покрывалом из шелка слоновой кости с узором из вологодских кружев – это подарок императрицы Александры Федоровны фрейлине Вырубовой.

По левую сторону от кровати висели иконы с лампадкой – Спаситель, Богоматерь и любимые русские святые – Никола Угодник, Георгий Победоносец. Эти домашние образа достались Эдуарду Александровичу после смерти матери и дедушки. По правую руку висит ковер, изображающий Федора Алексеевича с державой и скипетром. В картушах вышито старославянскими буквами житие одного из первых царей династии Романовых…

– Откуда у меня все эти прелести? – сам задал себе вопрос барон. И сам ответил: – У меня несколько ковров с русской вышивкой – эти вещи коллекционеры не собирают: они очень редкие, их трудно найти, и за ними надо ухаживать. Хранить их не умели, и в частных руках остались единичные экземпляры. Четыре мне достались от одного русского эмигранта Пьяновского, который жил в Ницце, как и наша семья. К нему они попали от двух сестер княгинь Шабельских. До войны 1914 года их знаменитое собрание поехало за границу в Лондон на выставку «Художественное шитье XVII–XIX веков» и не вернулось. Пьяновский, профессиональный реставратор – он служил в Музее Александра III в Москве – их все время приводил в порядок, пропитывал какими-то химикатами и получил по завещанию сундуки с сокровищами. Ковры, старинные кружева, шитые золотом и серебром платки, пояса, кокошники с узорами из жемчугов, сарафаны, в которых при Екатерине разгуливали русские красавицы по праздникам, и еще, я помню, он показывал мне сотню, не меньше, образцов заграничных тканей. Все это он получил с условием – вернуть коллекцию на родину…

Я очень горд, что у меня не только есть портрет Кутузова, но и его супруги, – рассказывает барон, в это же время, давая мне указания, как лучше его сфотографировать. – «Снимай со стены и неси на улицу, в доме ничего у тебя не выйдет, я знаток – был придворным фотографом у князя Лихтенштейна. Сколько я фотографировал рубенсов и хальсов из его коллекции! А потом продавал открытки. Но слушай про Кутузова. Все знают, каким был победитель Наполеона, но на что была похожа его жена, никто представить не может. Красавица была, можешь убедиться».

Портрет жены Кутузова княгини Екатерины Ильиничны также нёс на себе исторические приметы. Перевернув его, мы прочитали следующее: «Историч. Выставка Портретов. 1905. Портретъ Кн. Голенищевой Кутузовой, Смоленской. Собственность Тучкова Николая Николаевича. Спб, Французская наб. 30». Жирным черным карандашом на раме вверху написано «Соб. Н. Н. Тучков кв. № 66». Сохранился также инвентарный номер – 2193.

Граф Толстой в конце 60-х продал этот портрет барону вместе с двумя другими замечательными картинами – «Портретом Кутузова» Ж. Доу и «Портретом Кутузовой» Э. Виже-Лебрен. Доу изобразил фельдмаршала в полный рост, снять такое полотно с тяжелой резной рамой с навершием в виде короны было не просто, но на обороте была записка, на которой сохранился машинописный текст, составленный графом Толстым: «Жорж Доу (1781–1829), английский художник, создавший Портретную галерею героев Отечественной войны 1812 года. Портрет Михаила Илларионовича Кутузова. Холст, масло, 80х116 см. Портрет хранился в семье Кутузова, в доме на Французской набережной, 30, в Санкт-Петербурге, затем перешел к старшей дочери Прасковье Михайловне, вышедшей замуж за сенатора Матвея Федоровича Толстого (1772–1815). Их сын Павел Матвеевич получил право носить двойную фамилию Толстой-Голенищев, чтобы подчеркнуть принадлежность к роду прославленного полководца. Из России портрет попал в Париж и хранился у Екатерины Дмитриевны Голенищевой-Толстой (урожденной Андриони). Граф Георгий Коцебу купил портрет в Ирландии у ее внука. После смерти графа портрет наследовал его племянник, граф Илья Иванович Толстой…»

– От графа Толстого я узнал, что картина была на знаменитой выставке исторических портретов в 1905 году, которую устроил Сергей Дягилев в Таврическом дворце. Оба портрета висели в доме Кутузова. От родителей они перешли к младшей дочери Кутузова Дарье Михайловне, которая вышла замуж за Федора Петровича Опочинина, шталмейстера, члена Государственного Совета. Затем владельцами стала семья Тучковых. Правнучка Екатерины Ильиничны Голенищевой-Кутузовой – Екатерина Константиновна Опочинина вышла замуж за Николая Павловича Тучкова. А Тучков Николай Николаевич – их единственный сын. И вот что интересно! Его дед Николай Алексеевич Тучков погиб как герой при Бородине – с него Лев Толстой рисовал своего Андрея Болконского в романе «Война и мир».

Сегодня таких уникальных портретов на аукционах не найдешь, – закончил свой рассказ Эдуард Александрович. А потом добавил: – Нет ничего интереснее русской истории.

…Пока мы знакомились с коллекцией барона, был накрыт стол – чай в чашках с фамильными гербами, на столешнице появились холодные закуски, лосось с лимоном, швейцарский сыр, шоколад Lindt. За окнами столовой – панорама альпийских гор, а внутри дома – русские картины, скульптурные бюсты царей, золотые подсвечники с двуглавыми орлами…

Перед нами предстал настоящий музей русского быта в имперском стиле. Честно признаться, я оробел, но повернувшись к Соне и встретившись с ней глазами и взяв себя в руки, начал свою речь:

– Герр барон, вы известны у нас в стране как человек, очень много сделавший для того, чтобы вернуть в Россию из Парижа прах великого Шаляпина. Вы выкупили и передали на Родину знаменитую библиотеку Лифаря-Дягилева, подарили Санкт-Петербургу архив Епанчиных, и многое другое. Хотелось бы вручить лично вам книгу Макса о Моцарте с его автографом, в которой русские и немецкие учёные-исследователи, музыковеды и писатели доказали то, что Александр Сергеевич Пушкин был прав: да, Моцарт был устранён из жизни и хотя Сальери лично не убивал ядом великого композитора, но руку приложил. С русской стороны это – А. Улыбышев, Г. Чичерин, Игорь Бэлза, с немецкой – Йоханнес Дальхов, Дитер Кернер, Гунтер Дуда, Вольфганг Риттер и их сегодняшние единомышленники.

– Спасибо, мои дорогие соотечественники, за книгу, – кивнул барон. – Что же это за предприятие такое «Моцарт и злодейство»?

– Эдуард Александрович, «Русский Моцартеум» – это своеобразный музей бога музыки Моцарта, лепту в который вложили русские, немцы – все те, кому Вольфганг Амадей Моцарт был особенно дорог: Пушкин, Чичерин, Бэлза, Улыбышев, Дуда, Кернер, Риттер и несть им числа. И, разумеется, вы, о чём я не буду распространяться. Деятельность названных поклонников Моцарта сродни вашей деятельности, конечно же, ваши усилия и траты грандиознее, поскольку вы трудились во благо России.

– Спасибо, мне приятно.

– Барон, а кто все эти люди, которые посещают вашу виллу?

– Никто. Как и мы с тобой.

– Никто? – переспросил я и расхохотался. – Хорошенькое дело сидеть в гостях у барона Фальц-Фейна в его вилле «Аскания Нова» в компании сотен «никто»!

Соня рассмеялся вместе со мной.

– Как тебя зовут? – спросил он меня.

– Рудольф.

– Рудольф. Хорошее имя, оно древнегерманское, переводится, как волк. Понимаешь, Рудольф, они, эти люди, действительно никто. Просто мужчины и женщины, как ты и я, – фермеры, банкиры, художники, агенты спецслужб, ученые, врачи, домохозяйки. Они не принадлежат ни к одной организации. Единственное, что их объединяет, – вера в ценность человеческой жизни и свободы и готовность защищать нашу цивилизацию. Вот посмотри «гостевую книгу», – и он передал мне расписанный золотом фолиант.

Одними из первых из СССР виллу посетили Сергей Михалков, Агния Барто, Сергей Бондарчук, Илья Зильберштейн, Юлиан Семенов, приезжали корреспонденты ТАСС, дирижеры, космонавты, чемпионы по фигурному катанию, шахматисты.

– Барон, а почему все эти люди стремятся к вам, сюда?

– Во-первых, мы в откровенных беседах выясняем, что на самом деле происходит в политике, науке, экономике, экологии, – потому что те, кто воцарился сегодня во власти, умело используют её в своих целях, дотошно дозируя или искажая информацию, поступающую через официальные источники. Во-вторых, мы встречаемся, чтобы узнать, как лучше защитить людей от экологической катастрофы; в-третьих, – уяснить, как влияют новейшие научные изыскания, открытия глубинной психологии, новые цифровые технологии и тому подобное на расширение сознания или укрепление воли личности. Сегодня мы, как всегда, будем обсуждать наши дела.

Я не знал, что такое «наши дела», но в нынешнем моем; необычном состоянии безмятежного покоя всё, что я услышал, показалось мне совершенно логичным.

За столом стоял негромкий гул, гости оживленно переговаривались. Какой-то человек, сидевший в пяти метрах от меня, поднялся и обратился к аудитории за столом по-французски. С первыми его словами наступила полная тишина. В гостиной была великолепная акустика. Оратору практически не приходилось повышать голос, хотя здесь было около двадцати человек. Но в притушённых тонах гостиной я не мог разглядеть ни одного лица.

– Друзья мои, – начал он, – я рад приветствовать вас. Многие здесь не впервые. Иным пришлось проделать долгий путь, преодолеть сотни, а то и тысячи километров, чтобы оказаться с нами, рядом с прекрасным человеком мира бароном Александром Эдуардовичем Фальц-Фейном. И мы благодарны вам за это. Думаю, некоторые из вас подготовили тёплые слова, речи. Просим вас, друзья, быть искренними. Вместе с бароном мы верим, что только при условии такой свободы, которой, как вы знаете, там, наверху, становится всё меньше, у нас есть надежда прийти к истинному пониманию того, как помочь друг другу.

Как это верно, черт возьми, подумал я. Свобода – ничего нет важней. Но мы живем в безумном мире, где свободно выражать свои мысли можно только в каменном склепе глубоко под землей или высоко в горах: где-нибудь в Альпах, на Кавказе или в снегах Килиманджара. Что ж, в этом, должно быть, есть своя печальная логика.

Я вспомнил высказывание экс-госссекретаря США Генри Киссинджера «История должна твориться втайне» и приведённую Максом в книге о Моцарте беседу «правителей мира» в венской таверне. Немногое изменилось с тех пор, хотя прошло 200 лет…

Человек, выступавший вторым, – я назвал его шпрехшталмейстером из цирка, – встал и заговорил приглушённым голосом:

– Большое спасибо всем выступившим. Я еще раз прошу собравшихся – уважать анонимность докладчиков, так же как они уважают вашу. Если вы узнаете кого-либо из друзей, которых видели здесь, мы настоятельно просим никому об этом не говорить. Грустно жить в мире, где приходится обращаться с такими просьбами, и, тем не менее, мы чувствуем, что это необходимо, – и он повторил мои недавние мысли о Генри Киссинджере. – Все мы должны стать членами молчаливого заговора, имеющего целью защитить свободу людей и будущее нашей планеты. Нас можно назвать «справедливыми заговорщиками» – мы не уничтожаем жизнь на земле, но пестуем ее; мы уважаем права личности и славим силу человеческого духа. Вот почему мы попросили друзей, которые выступают перед вами здесь у барона Фальц-Фейна, познакомить вас со своими открытиями и даже сенсанционными результатами своей деятельности. Мы надеемся, что сможем лучше понять феномен жизни на Земле и больше узнать о резервах человеческого сознания. Перед вами выступит милая женщина, физик. Надеюсь, что её доклад сообщит нам много нового о взаимодействии и взаимном влиянии видимого и невидимого миров.

– Здравствуйте, дорогие гости. Я занимаюсь наукой. Мы с коллегами, экспериментируя с основными законами физики, наткнулись, как нам кажется, на рациональное объяснение взаимодействия различных измерений в нашей Вселенной…

Она принялась в доступных непрофессионалу выражениях толковать глубинные физические теории. Я слышал слова «торнадо», «смерч», про эйнштейновское кредо: «материя – законсервированная энергия» и всё понимал с лёту. Слушая этот нежный голос молодой женщины с голубыми глазами здесь, на вилле барона Фальц-Фейна, я ощущал себя членом некоей новоявленной тайной секты, как это было, вероятно, две тысячи лет назад, когда зарождалось христианство. А все мы, сидящие за большим столом, служили новую, небывалую мессу. Слова этой женщины и тех, кто говорил до неё, были частью литургии, взывающей не к богам войны, не к богатству или власти, но к божественным началам новой Жизни.

Я огляделся. Всё было совершенно обыденно, если не считать, что мы были в гостях у барона Фаль-Фейна. И впервые в жизни я почувствовал себя причастным к общему делу, став своеобразным посвященным. Я тут же улыбнулся удачности этой мысли, вспомнив, что попал сюда, благодаря моему желанию и желанию новых моих друзей, увлечённых общей идеей: создать новый мавзолей или «Русский Моцартеум». И эта поездка в имение барона не была звеном в цепи случайностей. После всего, что со мной произошло, начиная с того дня, когда я познакомился с чередой настоящих, а не дутых столпов общества я начал задумываться: бывают ли вообще случайности? Или все мы бьёмся в живой сети причин и следствий, и «имеющий глаза да увидит, имеющий уши да услышит».

Я с наслаждением вытянул ноги. Тело повиновалось мне; я был скорее жив, чем мёртв. Я заметил, что похудел, и улыбнулся, вспомнив, как хмурился перед зеркалом в отеле под Инсбруком, разглядывая жирок у себя на талии…

Не только вера Моцарта вошла в мою жизнь в день знакомства с его музыкой, с теми документами или людьми, носителями его многогранной фигуры, но всё его существо, его присутствие, та божественная сила, которой он обладал. Эта же сила, но в иных формах, скрыта в каждом из нас. Моцарт, точно Феникс, сжигал себя и всякий раз восставал из пепла заново рождённым. В музыке Моцарта – огонь его светлого духа. Однажды разожжённый в сердце, он сжигал дотла всё суетное и иллюзорное. И в этом не было никакой чертовщины. Налицо была только сублимация их душ – мучительный, возвышающий и восхитительный процесс, который сближал людей, объединяя их лицом к лицу для того, чтобы добыть с помощью музыки крупицы романтизма и превратить их в низвергающийся Ниагарский водопад.

Потоки света струились сквозь меня. Я растворился в них. Боль сменилась упоительной радостью. Одиночество кончилось; я снова был частью целого, частью бесконечного процесса рождения и умирания. Та же сила, что уничтожила меня, сотворила меня заново, и я был частицей этой силы. И всё-таки я был ничем.

Я глубоко вдохнул – и это был мой первый вдох. Я был только каплей воды в океане света. Нет, не так – я был звездой, я был космосом, морем, свежим воздухом и тем сгустком энергии – шаровой молнией, что выталкивается из чрева земли. Они были мною, и я был ими; мы были единым целым.

Я открыл глаза. Прямо надо мной нависло лицо Моцарта. Нельзя было обознаться в моцартовском облике. Только на этот раз большие глаза поражали своей голубизной и глубиной, а полные губы растягивались в улыбке. Я закрыл глаза и услышал смех. Я знал, что это смеётся сам Моцарт и что каким-то образом в этом мрачном тоннеле и, как мне казалось, глубоко под землёй, я был незаслуженно благословлен великой радостью – радостью нового обновления, новой жизни.

Когда я снова открыл глаза, Моцарт исчез. Остались только звучащие в моей голове его слова: «… Всё будет хорошо… всё будет хорошо… всё, всё, всё будет хорошо…»

Гости благодарили барона и расходились в разные стороны. Они пропадали в тумане, не сказав друг другу ни единого слова. Я знал, что, скорее всего, никогда больше не увижу этих людей; но в то же время чувствовал, что это – свои, что я принадлежу к ним. И не важно, как их зовут, на каком языке они говорят и каковы их сексуальные пристрастия. Важно только, что они искренны, честны перед самими собой и готовы отстаивать всё то, во что верили; им доставало мужества твердо стоять на своих ногах, а не перекладывать ответственность за свои беды, невзгоды на банкира, лечащего врача, президента, мировое правительство, глобальный заговор масонов. Я предполагал, что такие люди есть в каждой стране, что нас объединяло нечто очень простое, но несравненно большее, чем религия или политическая система. Мы связаны не жёсткими законами и кодексами чести, не высокопарными клятвами под знаменем демократии и свободы, а сосуществовали органично, как всё живое в природе. Я даже не знал, как назвать то, что связывало нас, – скорее всего это была любовь!..

Мы с Соней вышли за ограду и двинулись по аллее в сторону соседнего поместья. Я шагал вместе с ней по тихим, напоенным цветочным ароматом дорожкам. Солнце уже ушло, туман сгущался. Освежающий вечерний воздух, упругость моих мышц, ясность зрения – все это делало окружающий мир фантастическим и прекрасным. Было ощущение, будто моё тело излучало новую энергию. Я снова стал сильным, с чистым и целеустремлённым сознанием, как было со мной тогда в чеченскую кампанию. Я радикально изменился; и это перерождение было мне по душе.

Я не обратил внимания, куда подевалась Соня – то ли она отстала, то ли повернула не туда.

Вдруг чья-то рука легла мне на плечо. Я обернулся. Рядом со мной стояла девушка в бело-голубой блузке. Волосы были уложены на затылке в тяжелый узел, как это делают японцы. В руке у неё был портфель из мягкой тёмно-коричневой кожи. Девушка улыбалась. Я увидел, что она ослепительно красива, и удивился, что сразу не заметил этого.

И только в этот миг я вспомнил, где видел ее лицо раньше. Это было лицо из моего сна. Лицо Магдалены Хофдемель, ученицы и пассии Моцарта.

– Доброе утро, – сказала она по-французски.

– Доброе утро.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да… очень.

Это были первые слова, сказанные друг другу.

– Мы рады, что ты, появился, мы очень долго ждали тебя.

Она раскрыла портфель и достала пачку пожелтевших страниц, перехваченную узкой черной лентой.

– Это должно принадлежать «Русскому Моцартеуму». Я уверена, – сказала она, протягивая мне бумаги.

– Я всё сделаю как надо, обещаю.

– Я знаю, – сказала она и, поцеловав меня в щёку, растворилась в ночи.

И тут я вспомнил, что только что был в гостях у барона Фальц-Фейна и где-то потерял свою Соню Шерманн.

Моя экс-жена появилась рядом так же неожиданно, как и исчезла.

Я предложил вернуться в гостиницу, но тут же мы оба отказались от этой мысли – в такое утро незачем торчать в четырех стенах.

Мы бродили с Соней по спящему Вадуцу и любовались тем, что видели вокруг, и нам было хорошо, как никогда прежде.

Неожиданно стало заниматься утро. Со скрипом раздвигались ставни. Просыпались люди и звери. Дворничихи длинными метлами мели тротуары. Сытые кошки лениво брели домой после удачного ночного промысла. Ползли поливальные машины. У захудалого отеля стоял гигантский автобус; рядом, пока водитель укладывал сумки в багажный отсек, толпились туристы. Прямо у меня над головой женщина, с грохотом распахивая окна, бранила мужа. Бездомный старик, проведший ночь на земле под аркой, теперь, проснувшись, медленно и с трудом сбрасывал с себя листы картона и дырявое одеяло. Он поднял на меня тревожный взгляд – вдруг я сотрудник какой-то службы и собираюсь прогнать его вон?…

Всё, что я видел кругом, – и прекрасное, и уродливое, – казалось мне именно таким, каким и должно было быть: даже горлышко разбитой бутылки в канаве (странным образом не замеченной дотошнейшими дворниками столицы Лихтенштейна, – а такое случается раз в сто лет) ослепило меня отражённым светом.

Мы поднялись по улице, а у гостиницы свернули во дворы и принялись искать скамью, чтобы, устроившись, посмотреть то, что было в переданном мне свёртке. Наверняка это были письма, документы или что-нибудь интригующее. Скамейка нашлась на детской площадке. Там с хохотом носились дети, играя в мяч. Но тут мяч угодил мне в голову. Я поднял его и бросил худосочному мальчишке с копной огненно-рыжих волос и густо усеянным веснушками лицом. Чем-то неординарный юноша привлёк мой взгляд.

Я не сразу докопался до сути бумаг, переданных мне. Чуял нутром, что не надо торопиться, стоит подождать. Это был мой последний шанс – собрать воедино части головоломки под именем Моцарт: артефакты, письма и неизвестные партитуры маэстро, рукописи, переданные мне девушкой в бело-голубом блузоне, знаки тайных масонских обществ, люди-фантомы в серых одеждах, усадьба «Аскания-Нова» и её владелец барон Фальц-Фейн еt cetera…

Спешить нам с Соней не было резона. По крайней мере, не сейчас…

Здесь, в идеально ухоженном саду, в лучах прекрасного утреннего солнца мы, прижавшись друг к дружке, задремали.

XIX. Уничтожение следов

«Чересчур часто жизнь великих гениев бывает испорчена бездумной неблагодарностью их поклонников»

Иосиф Гайдн в письме Вольфгангу Моцарту

Заручившись одобрением барона Фальц-Фейна проекта «Русский Моцартеум», мы с Соней поехали обратно в Мюнхен. К доктору Дуде. За артефактами: посмертной маской и локоном волос великого композитора.

Нам повезло: Романцовых не было – они уехали. Так что передачу пряди волос Моцарта и другие вопросы мы решали в спокойной обстановке…

После смерти Моцарта началось уничтожение всех следов, которые могли бы поставить «заговор» под удар. Первым делом тело Моцарта было спешно погребено в общей могиле, которая осталась непомеченной. Эксгумация, таким образом, исключалась. Констанца, начавшая сдавать комнаты, в горе бросилась в ноги императору, чтобы тот пошел навстречу вдове гения (и он пошел). Какой трогательной, надо думать, была эта сцена! Зюсмайр вновь стал учеником Сальери и после непродолжительной, но успешной карьеры умер при загадочных обстоятельствах. Сам Сальери был публично защищен и признан невиновным. К этому можно добавить появление дополнительной – извращенной – информации о смертельной болезни Моцарта, на которую впоследствии в основном и опиралось большинство биографов. А что же Констанция? Она вышла замуж за Ниссена, написавшего первую биографию Моцарта, в значительной степени опираясь при этом на помощь Констанции. Но Констанция не могла или не хотела вспоминать обо всём том, что произошло далекой роковой ночью. Она попросила сестру Зофи написать ей (тем самым и мужу-биографу) о событиях того времени (если подходить строго – это доказательство ее отсутствия). Зофи тут же отозвалась и отправила (с пробелами и неверными данными) Георгу Николаусу и Констанции Ниссен письмо следующего содержания:

«A Monsieur Monsieur Le Chevalier Nissen Conseiller Actuel d'etat de S: M: Dannoise Fresentem A Salzburg»

«…Теперь о последних днях Моцарта. Он всегда видел от нашей любимой матушки только любовь, да и она от него тоже, – помню, частенько в Видене (где я и моя матушка останавливались в „Золотом плуге“) Моцарт в страшной спешке вбегал с пакетиком под мышкой, в коем были кофе и сахар, вручал его нашей доброй матушке со словами: здесь, дорогая мама, Вам немного пополдничать. Это радовало ее ну совсем как ребенка. Сие случалось весьма часто, короче Моцарт никогда не приходил к нам с пустыми руками.

Теперь, когда Моцарт заболел, мы обе сшили ему ночную сорочку, которую он мог надевать спереди, потому что из-за опухлости он не мог поворачиваться, и так как мы не знали, как тяжело он был болен, мы сделали ему также подбитый ватой шлафрок (во всем этом нами руководила его добрая супруга и моя любимейшая сестра), чтобы он мог хорошо закутаться, если бы ему нужно было встать. Таким образом, мы прилежно посещали его, он также проявил сердечную радость, получив шлафрок. Я каждый день ходила в город проведывать его, и когда однажды в субботний вечер я пришла к ним, Моцарт сказал мне: теперь, милая Зофи, скажите маме, что я чувствую себя совсем хорошо и что через недельку после ее именин я еще приду поздравить ее. Кто, кроме меня, мог доставить матушке большую радость и принести ей столь радостную весть, когда сама она вряд ли ожидала такого известия, и я поспешила домой обрадовать ее, тем более что и мне самой он показался очень оживленным и хорошо выглядевшим. Итак, на следующий день было воскресенье: я была еще молода, но, признаюсь честно, мне никогда не доставляло особого удовольствия тащиться из пригорода в город пешком, а ехать у меня не было денег, и я сказала нашей доброй матушке: дорогая мама, я не пойду сегодня к Моцарту – ведь вчера ему было так хорошо, а сегодня наверняка лучше, одним днем больше или меньше – ничего, пожалуй, не изменится. На это она ответила: знаешь что, приготовь-ка мне чашку кофе, а потом и решим, что тебе делать. Она явно была расположена к тому, чтобы оставить меня дома, ведь ты, сестра, знаешь, как я обычно у тебя задерживаюсь, ну, пошла я на кухню, а огня не было. Разожгла я лучину, растопила огонь. Но Моцарт никак не выходил у меня из головы, кофе был готов, а огонек мой все горел. Смотрю я, как он разгорается, сгорело уже порядочно, свету все больше, а я уставилась на него, и так мне захотелось узнать, что там делает Моцарт, и только я об этом подумала, вижу – свет гаснет и погас совсем, как будто бы его никогда и не было. Не осталось ни искорки во всем очаге, не было воздуха, я не могла этого вынести, меня охватил озноб, я побежала к матушке и рассказала ей все. Она сказала, поворачивайся же поскорее и иди, только рассказала, как только могла. О Боже, как же ужаснулась я, когда мне навстречу вышла моя сестра со словами отчаяния: слава Богу, милая Зофи, что ты здесь. Сегодня ночью ему было так плохо, что я уже думала, он не переживет этого дня, останься сегодня у меня, если и сегодня будет так же, он умрет этой ночью, загляни же к нему, что он там делает. Постаравшись взять себя в руки, я подошла к его постели, и он тут же окликнул меня: ах, милая Зофи, хорошо, что вы здесь, сегодня ночью вы должны оставаться тут, вы должны видеть, как я умираю. Крепясь из последних сил, я пыталась разубедить его, но он на всё отвечал: привкус смерти уже у меня на языке, и кто же поможет моей любимейшей Констанции, ежели вы не останетесь здесь.

– Да, дорогой Моцарт, мне нужно только сходить к матушке и сказать ей, что вы очень просите меня остаться, иначе она подумает, что здесь случилось несчастье. – Да, сделайте это да возвращайтесь поскорее. – Боже, какого мужества мне это стоило, бедная сестра вышла за мной и стала умолять, чтобы я сходила к этим попам из св. Петра и попросила кого-нибудь из них, как бы невзначай, прийти. Я так и сделала, но они наотрез отказались, и каких же усилий стоило мне тронуть душу хоть одного из этих Божьих извергов. Теперь я помчалась к матушке, со страхом поджидавшей меня, было уже темно, как испугалась бедняжка, я уговорила ее пойти на ночь к старшей дочери дорогой Хофер, что она и сделала, и я снова – что мне еще оставалось – бросилась к своей безутешной сестре. У постели Моцарта сидел Зюсмайр; на одеяле лежал известный Реквием, и Моцарт втолковывал ему, как надобно закончить сочинение после его смерти. Следом он поручил жене его смерть держать в тайне, пока она не даст знать Альбрехтсбергеру, именно которому теперь следовало передать службу перед Господом и миром. Клоссета, доктора, долго искали в театре; тот же решил остаться до конца спектакля, – явившись наконец, он наложил холодный компресс на его пылающий лоб. Это подорвало его последние силы, и, не приходя в сознание, он скончался. До сих пор в ушах моих стоит последнее, что он попытался сделать: изобразить литавры в своем Реквиеме. Тут же появился Мюллер из художественного кабинета и сделал гипсовый слепок с его бледного, помертвевшего лица. Как подкошенная, упала его супруга на колени, взывая к Всемогущему о помощи, я не могу этого описать, дорогой брат, она не могла от него оторваться, как я ее ни умоляла. А каково ж стало б ей после этой жуткой ночи при виде того, как днем под окнами столпился народ и, громко стеная и рыдая, оплакивал его.

Мой дорогой муж и я целуем и прижимаем Вас от всей души к своим только для Вас бьющимся сердцам и всегда вечно Ваши».

Как ждал смерти Моцарта круг преступников и соучастников, нами фактически уже выяснено. Следы были уничтожены, однако Сальери все-таки признал себя виновным в смерти Моцарта. В 1953 году Игорь Бэлза сообщил, что в 1928 году венский музыковед профессор Гвидо Адлер поделился со своим русским коллегой Борисом Асафьевым тем, что он своими глазами в одном венском церковном архиве видел письменную запись исповеди Сальери, относящуюся к его последнему году жизни. Сальери, видимо, признался в преступлении, а его исповедник нарушил свой обет молчания и даже позволил себе признаться, что «речь шла о медленно действующем яде, который давался Моцарту с большими промежутками». Получает поддержку и наше предположение, что непосредственным убийцей мог быть только Зюсмайр.

На Констанцию же буквально обрушился груз посмертной славы её мужа. Это началось сразу после его смерти.

Из венской газеты «Wiener Zeitung» от 7 декабря 1791 года:

«В ночь с 4 на 5 с. м. здесь скончался императорский и королевский придворный камер-композитор Вольфганг Моцарт. С детства известный всей Европе редкостным своим музыкальным талантом, он удачливейшим развитием от природы унаследованной одаренности и упорнейшим ее применением достиг величайшего мастерства; свидетельство тому – его очаровательные и всем полюбившиеся произведения, заставляющие думать о невосполнимой утрате, постигшей благородное искусство с его смертью».

И эта слава, отбрасывавшая свой отблеск и на Констанцию, разрослась до неимоверных размеров. Констанция жила с Ниссеном без забот, греясь в лучах славы своего первого мужа.

Констанция, имевшая энергичного помощника в лице аббата, профессора теологии Максимилиана Штадлера (1748–1833), относилась теперь к тому известному, долго живущему типу вдов великих людей искусства, который можно представить, как некую смесь хранительниц Грааля, деловитости часто некорректной и отсутствия к ним какого-либо доверия. Весьма примечателен для характера вдовы музыкального гения момент, о котором писал Немечек, вспоминая, как он собирал материал для биографии Моцарта:

«Я не мог воспользоваться всем, отчасти из-за живых еще лиц (герр Зюсмайр), отчасти из-за недоверия к кое-чему из того, что мадам Моцарт показывала или говорила». То же самое можно было отнести к сестре Зофи и написанным ей письмом для биографии Моцарта.

С одной стороны, все второстепенное Зофи описала весьма детально, а всё существенное – неверно. Поэтому с чистой совестью можно было исходить из того, что в этом письме – учитывая даже ретроспекцию в 34 года – многое выдумано, тем более, что именно такой день, день смерти, как правило, детальней оседает в памяти, но чтобы так неточно – этого уж нет. Отсюда же выходит, что Моцарт опять должен сделаться добрым католиком, а потому все масонское из его бумаг должно быть устранено, тем более что они могли содержать нечто, уличающее и саму Констанцию. Наконец, в письмах, которые не были уничтожены, как можно меньше должно было фигурировать имя Зюсмайра – как и другие имена, – ибо потомки могли обнаружить нечто, для них не предназначавшееся. Такая завидная последовательность в заметании следов окончательно свидетельствовало об известной вине Констанции в смерти Моцарта.

Но поскольку уничтожила она только часть, – но довольно важную, – общего материала, то будущих биографов она просто ошеломила, сознательно введя их в заблуждение. Теперь невозможно сказать что-либо определенное! Что могло побудить Констанцию сплошь и рядом устранять имя Зюсмайра из бумаг или передоверить это Ниссену, если в письмах было, нечто, что компрометировало её имя? Многие биографы явно не задумывались об этом, и до сих пор нет исчерпывающего объяснения этой её страсти. Очевидно, один из мотивов крылся в том, что она не хотела афишировать свою связь с Зюсмайром. И потому, что эта связь с учеником своего мужа стала для неё не совсем приемлемой и превращала её, – выражаясь осторожно, – в посвященную готовящегося отравления, ей пришлось уничтожить Зюсмайра документально, насколько это было возможно.

Более того, не менее интересно и то, что Ниссен с 1810 по 1820 год, то есть еще до момента своей биографической деятельности, работал политическим цензором в Копенгагене. Возникал естественный вопрос, насколько он цензировал документы Моцарта, изучая и перерабатывая их. Констанция, впрочем, насколько это известно, после 1792 года никогда более не контактировала с Францем Ксавером Зюсмайром, хотя он заявил о себе теперь как преуспевающий композитор. И над этим стоило задуматься, ведь прежде он был ее интимным другом.

Взлет Зюсмайра уже был запроектирован, тем не менее, имя его в истории осталось только благодаря незаконченному Реквиему Моцарта. Наконец, в конце 1791 года облегченно вздохнула еще одна, пока недооцененная, группа противников Моцарта, – это члены «католической мафии». Много позже из отравления Моцарта свою выгоду извлекли Матильда Людендорф и её последователи. Он – какой абсурд! – был приговорен масонами и стал жертвой широко организованного ими преследования. Моцарт – какой трагизм ситуации – о многих обстоятельствах интуитивно догадывался сам.

Моцарт был неизмеримо больше чем музыкант. Насколько он видел людей насквозь, вновь и вновь попадая с ними впросак, настолько глубоко он проник и в духовность своего времени, не нуждаясь в слушании курса по эстетике. Так гений предвидел и свою смерть, знал он и о её неизбежности, и не только по тому типичному горькому привкусу на языке, привкусу яда.

Поставлялся ли тот яд графом Вальзеггом цу Штуппах, однозначно ответить не удавалось. Но примечательно, что Идрия (Краины), где добывалась ртуть, входила во владения графа Вальзегга. Все это вписывалась в общую картину заговора. Супруга Сальери, о которой, что поразительно, не было ни одного упоминания в биографиях Сальери, вряд ли могла обладать таким ядом.

XX. Атака

«К чести человечества и музыки, хочется надеяться, что сей Орфей умер все-таки своей смертью».

И. И. фон Гернинг: на смерть Моцарта

После смерти Моцарта прошло несколько дней, а по Вене уже пошли упорные слухи, что гений умер неестественной смертью. Берлинская «Musikalisches Wochenblatt» в конце декабря 1791 года первой сообщила, что Моцарт, по-видимому, был отравлен:

«Моцарт скончался. Он вернулся домой из Праги больным и с той поры слабел, чах с каждым днем: полагали, что у него водянка, он умер в Вене в конце прошлой недели. Так как тело после смерти сильно распухло, предполагают даже, что он был отравлен…»

Откуда поступила эта информация, не могла же она появиться только из-за того, что тело усопшего опухло? Можно уверенно предположить, что кто-то из друзей и братьев по ложе Моцарта передал в еженедельник соответствующие сведения, и этим доброжелателем мог быть только Свитен, ибо «масон и иллюминат Готфрид ван Свитен (1734–1803) в ответе за то, что произошло с мёртвым мастером» (немецкие исследователи: Дальхов, Дуда, Кернер). Свитен видел тело гения, и ему должно было броситься в глаза, что оно сильно распухло. Он, сын лейб-медика императрицы Марии Терезии, не мог не сделать для себя определенных выводов, и вид тела должен был показаться ему необычным. Но медицинские познания Свитена были весьма поверхностны, и дальше подозрений дело у него не пошло. Это подозрение в дальнейшем перекочевало в биографию Немечка, а затем Ниссена, которому Констанца передала ставшие знаменитыми слова усопшего супруга: «Конечно, мне дали яду! Я не могу отделаться от этой мысли». В конце XVIII и начале XIX столетий слухи об отравлении всё ширились. Для того времени, казалось бы, более подошло мнение тех сегодняшних музыковедов и даже медиков, которые, в деталях не зная обстоятельств смерти Моцарта, с самого начала твердят, что для них отравление просто невообразимо. Но дело неожиданно начало приобретать другой оборот, и не в последнюю очередь благодаря самому Сальери. Его замучили угрызения совести, он захотел прилюдно высказаться, но ему не дали сделать этого. Такой поворот событий только подогрел слухи.

В 1799 году в «Neuer Teutscher Merkur» Виланда появилось стихотворение И. И. фон Гернинга на смерть Моцарта с таким примечанием: «К чести человечества и музыки, хочется надеяться, что сей Орфей умер всё-таки своей смертью».

Наконец, встает вопрос, почему, начиная уже с 1840 года, предчувствия смерти, одолевшие самого Моцарта, стали приписывать его маниям, хотя Констанция представила всё вовсе не так.

Несколькими месяцами позднее в Вене стала известна цитата из письма одного англичанина о забытой могиле Моцарта; в ней речь шла о месте «где находятся на кладбище забытые останки Моцарта (быть может, насильственно погибшего)». В 1802 году во Франкфурте появилась книга Гернинга «Reise durch Osterreich und Italien» («Путешествие через Австрию и Италию»). Согласно Гернингу, Моцарт будто бы сказал жене, имея в виду Реквием: «Это мой долг перед смертью». Сразу же за этим: «Он жаловался на симптомы отравления». А спустя еще несколько лет (в 1815) Сульпиций Буассере после посещения музыканта Детуша занёс в свой дневник следующее: «Говорят, он получил aqua toffana, весьма модный яд средневековья». Затем вокруг всего, что касалось смерти Моцарта, вновь наступила мёртвая тишина.

Только через 32 года после смерти композитора события перешли в другое измерение. То, что было обнародовано тогда в Вене, не шло ни в какое сравнение с прежними подозрениями или неопределенными записями одиночек; на этот раз в большую игру с разоблачительными статьями и сенсационными сообщениями включились газеты, надо сказать – любопытная параллель с нашим временем. Естественно, были взбудоражены самые широкие слои населения. Центром внимания стал престарелый композитор и придворный капельмейстер Антонио Сальери, проживавший тогда в Вене в доме № 1088 (угол Шпигельгассе и Зайлергассе). В сознании современников ведь еще сохранилось, что Сальери когда-то был явным соперником Моцарта. Припомнилось также, будто Моцарт высказывался в том смысле, что Сальери посягал на его жизнь. Здесь уместно вспомнить замечание Чичерина, что юный гений в лице Сальери приобрел «верного врага».

В дневнике английской четы, издателей Новелло, в 1829 году разыскавших близких Моцарта и встретившихся с ними, записано: «Вражда Сальери началась с оперы Моцарта „Так поступают все“. Придворный капельмейстер сам начал работу над этой оперой, но отказался от неё, посчитав сюжет недостойным для своей музыки. Моцарт же создал мастерское сочинение, отодвинув Сальери на задний план, после чего итальянец, как ни парадоксально, прославился уже тем, что его начали подозревать в отравлении Моцарта. Сын Моцарта Франц Ксавер отрицал, что „он (Сальери) отравил Моцарта, хотя отец и думал так, а Сальери сам признался в этом на смертном одре“. „В самом деле, у Моцарта было много завистников, а потому и много ожесточенных врагов, из которых мало кто не пожелал бы ему места в преисподней… Поскольку долгое время живо было подозрение в отравлении, подкреплённое и его собственными словами, оброненными им в предчувствии близкой смерти, то последняя болезнь Моцарта, так же как и место его захоронения стало предметом разного рода исследований“. Кроме того, уверенность больного гения в том, что его пытались отравить, не подлежало сомнению (один из его врагов будто бы дал ему пагубную микстуру, которая убьёт его, и они могут точно и неотвратимо вычислить момент его смерти. 25 августа 1837 года Констанция писала в Мюнстер регирунгсрату Циглеру о своем сыне: „Карл на хорошей должности и проживал в Милане, на досуге занимался музыкой, в коей он весьма прилежен, и приговаривал: столь великим, как отец, мне, конечно же, не стать, а посему и нечего опасаться завистников, которые могли бы посягнуть на мою жизнь…“»

19 ноября 1823 года «Allgemeine Musikalische Zeitung» в Лейпциге (№ 47) сообщила следующее: «Придворный капельмейстер герр Сальери очень болен, так что в его выздоровлении сомневаются. Возраст оказывает свое разрушительное действие и на тело и на дух. Общий бич человечества». «Senectus ipsa est morbus»(«Старость сама есть болезнь» – лат.).

Учитывая время между поступлением сообщения и выходом в свет этого выпуска, можно сказать, что речь идет о последней декаде октября. Эта информация согласовалась со свидетельством пианиста Игнаца Мошелеса, который в то же время прибыл в Вену с концертами. В городе на Дунае тогда же находился Карл Мария фон Вебер, готовивший к постановке «Эврианту», премьера которой состоялась 25 октября 1823 года. Мошелес сообщил следующее: он решил навестить несчастного Сальери, который, слабый от старости и в предчувствии скорой смерти, находился в богадельне; для этого пришлось заручиться согласием его незамужних дочерей и властей, так как к нему почти никого не пускали, да сам он гостей не жаловал, делая весьма редкие исключения.

«Встреча, – писал Мошелес, – была тягостной; уже один вид его напугал меня, а он, занятый мыслями о приближающейся смерти, изъяснялся обрывочными фразами; а напоследок проговорил такие слова: Я доживаю свой век, так что могу заверить вас, что ничего истинного в абсурдном слухе нет; вы ведь знаете, – Моцарт, будто бы я отравил его. Злоба, одна только злоба, поведайте об этом миру, дорогой Мошелес; Сальери, дряхлый Сальери, который скоро умрет, говорит им это». И далее: «Что касается слуха, на который намекал умирающий, то он, конечно, циркулировал, никак, правда, меня не касаясь. Морально – тут уж сказать нечего – интригами он ему досаждал, отравив тем самым немало часов его жизни».

Из датировки записи Мошелеса определенно следовало, что разговор между ним и Сальери – никак уж не «умирающим», ведь он прожил ещё полтора года! – состоялся в октябре 1823 года, задолго до первого концерта пианиста – 22 ноября. Все свои заверения Сальери сам же и обесценил, предприняв вскоре попытку самоубийства. Это можно датировать совершенно точно, используя документы современников.

Между 22 и 25 ноября 1823 года племянник Карл занёс в разговорную тетрадь глухого Бетховена: «Сальери перерезал себе горло, но пока жив». 27 ноября польский музыкант К. К. Курпиньски, находившийся тогда в Вене, записал в дневник: «Я хотел представиться Сальери, но у Артарии меня предупредили, что он никого не принимал, даже лучших друзей. Говорили, что он перерезал себе горло бритвой». В разговорных тетрадях Бетховена в течение последующих нескольких месяцев можно найти и другие записи, оставленные разными лицами. В начале зимы брат Бетховена Иоганн заметил: «Сальери – его силой пришлось доставить в госпиталь, ибо он отказывался платить. А на второй день, когда сторожа обедали, он хотел зарезаться кухонным ножом, но был схвачен. Он совершенно не желал дома принимать лекарств. Его дочерям уже за 30, а он не позволил им выйти замуж, чтобы не давать приданого».

Затем опять вступил в разговор племянник Карл: «Сальери твердит, что он отравил Моцарта». После него капельмейстер А. Шиндлер: «Сальери опять очень плох. Он в полном расстройстве. Он беспрерывно твердит, что виновен в смерти Моцарта и дал ему яду. Это правда, ибо он хотел поведать её на исповеди, – поэтому истинно также то, что за всем приходит возмездие». Зимой венский редактор Й. Шикх сообщил в газете: «Сто против одного, что в Сальери проснулась совесть! То, как умер Моцарт, подтверждение тому!»

В разговорных тетрадях наблюдательный читатель нашёл бы ещё несколько записей на эту тему, которые, однако, трудно интерпретировать, так как отсутствовали ответы Бетховена, вот скажем, замечание Шиндлера:

«…Из этого и проистекает вера признание Сальери… доказательств совсем нет, только это и усиливает веру…» Эти записи, видимо, очень занимали Бетховена, ибо в начале 1824 года Шиндлер написал следующее: «Опять Вы такой мрачный, великий маэстро – что же это с Вами? Где радостное настроение с некоторых пор? Не принимайте это так близко к сердцу, такова судьба великих людей! Ведь живы многие, кто может засвидетельствовать, как он умер, какие симптомы проявлялись. Но он навредил Моцарту больше, нежели Моцарт ему». И уже в 1825 году, после смерти Сальери племянник добавил: «И сейчас упорно говорят, что Сальери был убийцей Моцарта». Но, по всей видимости, Сальери давно уже, на что справедливо указывал Бэлза, вынашивал мысли о самоубийстве, ибо еще в марте 1821 года, когда был он бесспорно здоров и плодотворно трудился на музыкальном и педагогическом поприще – в 1822 году, например, уроки у него брал Ференц Лист! Тогда он писал графу X. Хаугвицу в Нимешть под Брюнном (Брно): «По получении этого письма Вашим превосходительством автор оного Реквиема уже будет призван Господом Богом…» К этому письму была приложена золотая табакерка, пожалованная когда-то композитору меценатом и которой он часто любовался, «пока я жил в этом мире».

Сальери в самом деле был болен, когда его доставили в клинику, но только не душевным расстройством. Его биограф фон Мозель сообщал, что с 1820 года у него начались «приступы подагры», бессонница, он ощущал сильные боли в конечностях. А в 1821 году наступило помутнение глаз (видимо, старческая катаракта); но еще в 1823 году он предпринимал длительные прогулки. Осенью 1823 года произошло расслабление ног, – под этим подразумевали любой вид неспособности ходить, вследствие болей в костях. Чуть позже сделанная запись свидетельствует о полном душевном здоровье больного: «Gennaio 1824; Dio santissimo. Misericordia di mei». (Январь, 1824; Боже правый! Да ниспошли мне милость свою!). То, что он решился на самоубийство, не удивляло, если учесть его делетерное физическое состояние. Случилось ли это перед помещением его в богадельню или во время пребывания в ней, отправили ли его туда из-за этой попытки уйти из жизни или по другим причинам – насильно, если вспомнить разговорные тетради Бетховена, – теперь уже установить невозможно, а источники тоже не добавляют ничего конкретного. Без сомнения, он страдал депрессиями, но душевнобольным не был и во временное душевное помрачение не впадал (Вессели), он умер – согласно протоколу о смерти – «от старости». Вся эта афера казалась крайне сомнительной, особенно с точки зрения хорошего практикующего медика-эксперта. Впрочем, на всю эту историю было наложено табу, попытка самоубийства нигде не засвидетельствована официально, только берлинская «Musikalisches Wochenblatt» (1825 год) позволила себе вернуться к этой теме: «Бездеятельность только усугубила его и так подавленное состояние, мысли его путались, он всё более поддавался власти мрачных картин своего не в меру живого воображения, доведя себя до такой степени бессознательности, что однажды чуть не зарезал себя насмерть, в другой же раз сознался в ужасном преступлении, подумать о котором не пришло бы в голову и самому его отъявленному недругу».

Так ли было дело – весьма сомнительно. Как бы то ни было, но к престарелому композитору были приставлены два санитара. Но, а 1 июня 1825 года Сальери был отправлен на пенсию; место придворного капельмейстера занял И. Эйблер. На следующий день придворный театральный директор граф Мориц фон Дитрихштайн (1775–1864), видимо, в ответ на прямой запрос, писал следующее:

«Заграничные (то есть французские) газеты подхватили старую басню, будто Моцарт умер от яда. Зная обстоятельства его смерти, мы можем объявить это чистой выдумкой и еще более удивиться тому, что сюда могло быть примешано и очернено имя знаменитого и безупречного лица» (из письма от 2 июня 1824 года приятелю, начальнику полиции Йозефу графу фон Седльницки).

Эти важные строчки непосредственно связаны с другим событием, только что взбудоражившим умы венцев. 23 мая 1824 года в венском Редутен-зале исполнялась 9 симфония Людвига ван Бетховена и отдельные части из его же Missa solemnis – повторение знаменитой академии от 7 мая, принесшей композитору огромный успех. На этот раз с галереи полетела листовка, содержавшая стихотворение в 20 строфах «A Lodovico van Beethoven. Ode alcaica di Calisto Bassi». При внимательном рассмотрении это оказалось, однако, скрытым обвинением в адрес Антонио Сальери, а строфы 6, 7, 17, 18 вызвали особенно сильный шум. В стихах, написанных якобы в честь Бетховена, совсем не в добром контексте упоминаются имена Моцарта и Сальери: «Вольфганг, хлороз на стороне того, кто держит отравленный бокал». 7-я строфа словами: «Quel Vecchio, chein non rocavoce Canto Maria piangenteil Figlio incrocexe», – прямо указывало на вину Сальери, хотя смысл и спрятан за религиозно-сакральными сентенциями. Автор поэмы, Калисто Басси, 24-летний веронец, живший в Вене у отца, оперного певца Н. Басси, при последовавшем затем допросе сумел ловко выпутаться из этой истории, все обвинения обратив в чистую случайность. Очень кстати пришлось и то обстоятельство, что цензура не нашла в стихах ничего предосудительного и пропустила их. Поскольку стихотворение было посвящено Бетховену, то он должен был что-то знать об этом деле – ну и, конечно, сам автор! Ведь квартира Бетховена была местом постоянных встреч венского театрального мира. Глухой маэстро, очевидно, не стал предпринимать никаких действий против молодого художника, ощутимо помешавшего его концерту. Таким образом, это событие широкой огласки не получило, растворившись вскоре в мертвом молчании, – ни одна театральная газета не упомянула о нём (Гугиц), ежедневная пресса же скрыла этот инцидент. И всё-таки стало ясно, что наступил тот момент, когда кому-то из сторонников Сальери пора начинать наступление.

И как нарочно, защиту Сальери взял на себя его соотечественник, бывший юрист («он был доктором права университета в Падуе», Онеггер), а теперь журналист преклонного возраста Джузеппе Антонио Карпани, родившийся 28 января 1752 года в Вилл-Альбезе (близ Комо, Северная Италия).

Карпани по желанию отца учился праву в Павии и получил степень доктора, однако он никогда не трудился на поприще, соответствовавшем его юридическому образованию. Напротив, он тянулся к поэзии, затем к музыке, а в юности успешно проявил себя на стезе комедийного либреттиста. Во время работы в театре в Монце Карпани между 1787 и 1794 годами переводил пьесы с французского на итальянский язык, позже писал либретто для опер и ораторий на родном языке. В рамках публицистической деятельности в «Gasetta di Milano» он начал оживленную кампанию против революции. После победоносного вступления французских войск он с эрцгерцогом перебрался в Вену: «Карпани с 1797 года, поощряемый императорским двором (это почему бы?), жил в Вене как писатель и переводчик» (Онеггер). Там же в 1809 году он написал воззвание, направленное против Наполеона, а затем стал агентом австрийской тайной полиции. По этой причине ему могли быть известны документы под номерами № 4129 и № 1824, касавшиеся К. Басси. Карпани получал содержание от двора и по императорской милости имел пенсион. «Он стал известен, и особенно после публикации одной из первых биографий Гайдна» (1812, в форме писем, Онеггер), выдержавшей два издания (1812 и 1823, с портретом композитора). Затем Карпани – автор «Le Rossiniana». Он был дружен с Сальери. Примечательно, что Сальери оказал ему услугу, выступив в качестве свидетеля против Стендаля, когда в 1815 году Карпани улучил того в плагиате, а тот в свою очередь в 1822 году познакомил Россини с Сальери и Бетховеном (Дёйч).

Дж. Карпани умер в Вене в ночь с 21 на 22 января 1825 года, за несколько дней до своего 73-летия. Его «Защита Сальери» появилась в сентябре 1824 года в миланском ежеквартальном журнале «Biblioteca Italiana о sia Giornale di Letteratura, scieuze ed Anti», год издания IX, квартал XXXV (июль – сентябрь 1824 года). Журнал, правда под несколько измененным названием, выходил до 1847 года, просуществовав, таким образом, более 30 лет. В то время Ломбардия принадлежала Австрии.

Дж. Карпани, уже публиковавшийся в «Biblioteca Italiana» в 1818 году, представил редактору эту статью также в форме письма, озаглавленного «Lettera del sig. G. Carpani in difesa del M. Salieri calunniato dell' awelena-mento del M. Mozzard». Она появилась на итальянском языке в «Parte Italiana», художественном разделе миланской газеты.

XXI. Кем был сей Сальери и сей Моцарт?

С рожденья ли дан тебе дар этот чудный,

Иль кто-то из вечных богов одарил тебя, смертного,

Песне божественной той научив?

Гомер, «Гимн Гермесу»

Большую ошибку итальянский журналист Дж. Карпани совершил в самом начале своей публикации в миланском журнале, говоря о том, что подозреваемый Сальери «о сей клеветнической выдумке (об отравлении Моцарта) не имел даже представления». Поскольку Моцарт в семейном кругу, как нам сегодня известно, перед смертью назвал Сальери предполагаемым преступником, а лейпцигская «Allgemeine Musikalische Zeitung» в 1819 году сообщила об этом, то совершенно исключено, чтобы это слух не дошел до ушей Сальери. По Э. Холмсу Сальери, будучи уже на смертном одре, подписал даже письменное заявление, где он торжественно заверял в своей невиновности. А так как осенью 1823 года при посещении его пианистом И. Мошелесом Сальери сам завел разговор об этих вещах, то вопрос о его незнании отпал сам собой.

Точно так же неприемлема версия о доброй гармонии, якобы царившей между Моцартом и Сальери. О соперничестве, тему которого особенно охотно подхватила беллетристика, свидетельствовало хотя бы письмо Леопольда Моцарта к дочери Наннерль от 28 апреля 1786 года: «Сегодня 28-го вечером пойдет на сцене опера твоего брата „Свадьба Фигаро“. Я уверен он добьется успеха, это будет большой победой, ибо, насколько мне известно, здесь против него плетутся сильнейшие интриги. Сальери со всеми своими снова постарался во что бы то ни стало перевернуть небо и землю».

Премьере «Фигаро», которая все же состоялась в Вене 1 мая 1781 года, всеми средствами пытались помешать итальянские противники Моцарта. Сальери и его приспешники работали, по свидетельству современников, как кроты во мраке. И то обстоятельство, что незадолго до смерти Моцарт появился на представлении «Волшебной флейты» вместе с Сальери и Сальери рассыпался в похвалах этой опере, уже ничего не меняет.

Теперь, что касается ревматической лихорадки, которую Карпани ввёл в свою защиту. Он опирался при этом на свидетельство д-ра Гульденера фон Лобеса. Родившийся в 1763 году в Пльзене Гульденер фон Лобес учился в Праге, где затем практиковал как врач, проработав в трёх больницах. Уже с июня 1793 года, обращаясь к чешским коллегам, он подписывался: «Э. Ф. Гульденер, практикующий врач в Вене», там же в 1797 году он стал вторым, а в 1800 году первым окружным врачом, но, судя по многим согласующимися между собой данным[91], переехал в метрополию, вероятно, только в 1802 году. С 1818 года он протомедикус в Нижней Австрии до самой смерти, последовавшей в 1827 году.

В своем аттестате Гульденер фон Лобес вовсе не говорил о том, что указанная болезнь в Вене «унесла поголовно всех, пораженных ею», просто сообщил, что этот недуг осенью «поразил многих». По его же собственным словам, в качестве врача Моцарта он не пользовал и никогда дома у него не был. Значит, врач написал о пациенте, которого и в глаза не видел, разве что только мёртвым, как он написал в конце письма к 3. фон Нойкому. Лечащим врачом Моцарта был Николаус Клоссет. Если бы Николаус Клоссет не был врачом Моцарта, то к нему не стали бы обращаться, ибо только он, пока был в живых, мог дать достоверные сведения для современников в 1824 году.

Странно и то, что Клоссет сам не оставил каких-либо письменных заявлений. За него выступил Гульденер фон Лобес, в свидетельстве которого, как отметил еще в 1828 году Ниссен, «приводятся выводы и проч. на основании заключения другого врача». Тут же необходимо отметить, что в Вене, конечно же, не было никакой «эпидемии» в буквальном смысле. Свидетельства о смерти того времени, поднятые Вайцманом и Бэром, подтверждали это. По их данным, в октябре, ноябре и декабре соответственно смертность колебалась от 940 до 1040 человек (небольшое увеличение в начале зимы обусловлено сезоном и наблюдается из года в год). Ни в 1790, ни в 1791 годах в Вене эпидемий зарегистрировано не было, в сентябре 1791 года умерших там было даже больше (1064), чем в декабре (1042)!

Кроме того, симптомы болезни Моцарта никоим образом не согласуются с острой или хронической клинической картиной ревматизма, которая, по Гульденеру, еще осложнилась и «отложением в голове». Это положение – в 1907 году его предложил к обсуждению Бокай – уже несколько десятилетий назад было отвергнуто аллопатией, но недавно Бэр возродил его вновь. Однако «ревматическая лихорадка» в тогдашней терминологии представляла собой комплекс симптомов, ничего общего не имеющий с современными представлениями о «ревматизме», тем более что под этим же понимались и такие туманные определения, как «ушная боль», «опухоль полости рта», «хрипение», «ревматизма груди, желудка и кишок». Грайтер в своей работе, специально написанной в опровержение Бэра, добавляет, что с некоторых пор «ревматическая лихорадка» вообще не имеет ревматологического значения в сегодняшнем понимании. Относительно отравления же следует помнить, что его симптомы могут проявляться незаметно и медленно, симулируя при этом какое-либо другое заболевание (например, «острую просовидную лихорадку» или «ревматическую лихорадку» в тогдашней терминологии). Карпани основательно заблуждается, когда утверждает, будто любому именитому врачу под силу распознать это. Даже сегодня нередко только путем вскрытия можно обнаружить интоксикацию. Но тело Моцарта даже не было подвергнуто «судебному обследованию», как пытается уверить нас Карпани, вскрытия не было!

Далее, диагнозы смертельной болезни Моцарта в значительной мере отличаются друг от друга. Венская книга записи актов гражданского состояния дает нам «острую просовидную лихорадку» (впрочем, у одного только Моцарта, и это из всех умерших мужского пола за ноябрь декабрь 1791 года!), а Гульденер предлагает «ревматическую лихорадку», что, понятно, совсем не одно и то же. Именно там, где можно было бы ожидать совпадения – в официальном государственном документе и врачебном свидетельстве, – разительное несоответствие. Дальше Карпани уже безнадежно запутывается в противоречиях. С одной стороны, он соглашается, что слухи могли исходить от самого «страждущего Сальери, в минуту отрешенности от мира сего открывшегося в своей вине… Сказано им и баста», с другой – приводит свидетельство санитаров Сальери, утверждавших нечто обратное. Они не сумели даже правильно написать имя врача Сальери – д-ра Йозефа Рёрига, и так называемый «Рёрик» дистанцирован от всего дела, хотя его видимое согласие и подтверждается ниже подписей обоих. Свидетельство-аттестат, как можно видеть, датировано 25 июнем 1824 года. Но Сальери прожил еще почти год и умер 7 мая 1825 года. Кроме того, санитары признали, что их привлекли к службе только зимой, тогда как самообвинение Сальери и его попытка самоубийства относятся к осени 1823 года. К тому же за год, разделяющий этот документ и смерть Сальери, могло произойти многое – не исключена и его исповедь, ведь писала же 25 мая 1825 года лейпцигская «Allgemeine Musikalische Zeitung»:

«Наш почтенный Сальери – как говорят у нас в народе – не может умереть, и всё тут. Тело отягощено всяческими старческими недугами, вот уж и разум покинул его. В бредовом расстройстве он признался даже, будто приложил руку к смерти Моцарта…»

Наконец, утверждение санитаров, что всем, даже его семье, запрещено было заходить к Сальери, можно сопоставить со строками его биографа фон Мозеля (1828): «Врачебная помощь и заботливый уход его нежно заботливых дочерей продлили ему жизнь еще на несколько месяцев…»

Дж. Карпани примешивал сюда же вовсе сомнительного, но, по его мнению, коронного свидетеля: Зигмунда фон Нойкома! Он появился на свет в Зальцбурге в 1778 году, так что в год смерти Моцарта ему было всего лишь 13 лет, и он никогда не был свидетелем его смерти, поскольку жил в Вене с 1798 по 1804 год (Дёйч). Он показывал себя подлинным другом Сальери, энергично оспаривая в берлинской «Allgemeine Musikalische Zeitung» (1824) клевету, в которую любой разумный человек поверить просто не может. То же самое он писал и в парижских газетах, но своим признанием, что Сальери сам объявил себя убийцей Моцарта, оказал медвежью услугу Карпани.

«Париж, 15 апреля 1824 года.

Сударь!

Официальные газеты не перестают повторять, будто Сальери сам объявил себя виновником ранней смерти Моцарта; однако ни одна из них не назвала нам источника сего ужасного обвинения, бросающего пятно на память о человеке, в течение пятидесяти восьми лет вкушавшего всеобщее внимание венцев.

Долг каждого честного человека, коему не безразлична судьба знаменитого композитора, памяти которого грозит ущерб, сказать все, что ему об оном известно.

За время своего пребывания в Вене (1798–1804) я жил с семейством Моцартов в самых дружеских отношениях и отсюда получил самые точные сведения о последних днях сего знаменитого композитора, который, подобно Рафаэлю, умер в расцвете лет не насильственной смертью, как утверждают ныне повсюду, а от нервной лихорадки, явившейся следствием беспрерывного напряжения всех сил, отчего слег бы любой, обладай он и более крепкой физической конституцией (перечисляются основные произведения 1791 года).

Уже больным он отправился в Прагу, куда его вызвали для написания оперы „La Clemenza di Tito“, постановка коей была приурочена к коронационным торжествам в честь императора Леопольда II. По возвращении в Вену он принялся за сочинение Реквиема; однако, обессиленный чрезмерной работой, он впал в глубокую меланхолию, по причине чего супруга вынуждена была отнять у него партитуру. Сия мера и заботы его врача дали ему возможность написать знаменитую масонскую кантату, блестящий успех которой так воодушевил его, что мадам Моцарт не могла не уступить настойчивым просьбам супруга и не вернуть ему партитуру Реквиема, еще не законченного.

После нескольких дней работы приступы меланхолии стали усугубляться по мере того, как убывали силы; он более с постели не вставал и скончался 5 декабря 1791 года ночью.

Моцарта давно уже посетило предчувствие смерти. Вспоминаю, как рассказывал мне мой учитель Гайдн: в конце 1790 года, когда он отправлялся в Лондон, при прощании Моцарт со слезами на глазах промолвил:. Боюсь, отец мой, видимся мы в последний раз. Гайдн, намного старше Моцарта, решил, что страх сей вызван его возрастом и опасностями, поджидавшими его в пути.

Не связанные особо сердечными и дружественными узами, Моцарт и Сальери относились друг к другу с глубоким уважением, как это имеют обыкновение делать венцы, признавая заслуги другого.

Сальери никогда не обвиняли в ревности к таланту Моцарта, и каждый, кто знал Сальери (как знал его я), согласится со мною: человек сей на протяжении пятидесяти восьми лет вел безупречную жизнь, занимаясь своим искусством и пользуясь любою возможностию сделать добро ближнему. Я верю, такой человек не может сделаться убийцей, человек, который в течение тридцати лет, прошедших со дня смерти Моцарта, сохранил столь ясный ум, делающий общение с ним особенно приятным.

Если бы даже и было доказано, что Сальери, умирая, сам оговорил себя, признавшись в ужасном преступлении, всё же не надобно было с такою легкостию принимать на веру его слова и распространять их далее – ведь сорвались они с языка семидесятичетырехлетнего умирающего, непереносимыми болями придавленного старца, тем более, что всем известно, как за несколько месяцев перед смертью на него нашло душевное расстройство.

Ваш Зигмунд Нойком».

Не стоит теперь удивляться, что после такого любезного разъяснения французские газеты, на что сетовал потом Карпани, оповестили публику о смерти Сальери, хотя тому оставалось еще медленно угасать больше года. Нойком, который в воспоминаниях своих был не всегда надежен (Дёйч), не гнушался никакими средствами, чтобы представить Сальери перед читателями с лучшей стороны. Совсем особняком к этому стоит замечание Макса Марии фон Вебера, который в трехтомной биографии своего отца, композитора Карла Марии фон Вебера, писал о его венском визите, относящемся к 1813 году:

«Все старания подружить его с престарелым Сальери не увенчались успехом. Слухи, где народная молва соединяла имя старого маэстро со смертью Моцарта, были тогда ещё очень в ходу и передавались дальше, и если Вебер, быть может, и не верил им, то какое-то чувство, принявшее форму идиосинкразии, отталкивало его от человека, о котором было известно, что он ненавидел херувима музыкального искусства, всеми более любимого и почитаемого им Моцарта. Он открыто заявлял, что не намерен иметь с ним никаких дел».

На этом можно поставить точку. С человеческой точки зрения Карпани и Нойкому нельзя отказать в серьезности их намерений, в желании защитить Сальери, если бы не все заблуждения и противоречия их писаний. Факты они явно перепутали с аффектами, поэтому их аргументация строилась на песке и вписывалась в плоскость анекдота. Карпани, видимо, был бы более сдержан, если бы знал о существовании бетховенских разговорных тетрадей. А принимая версию о заговаривающемся Сальери, он не мог подозревать, что ни медицина, ни современники (фон Мозель, К. Курпиньски, И. Мошелес, Новелло) за ней не последуют. Тот факт, что статья Дж. Карпани до сегодняшнего дня сравнительно мало известна, можно объяснить следующим образом: во-первых, в Вене она осталась почти незамеченной, во-вторых, буквально несколько месяцев спустя после её публикации ни Карпани, ни Сальери уже не было в живых.

Д-р Николаус Клоссет умер 27 сентября 1824 года, а д-р Гульденер фон Лобес – в 1827 году. Нуждался ли теперь Сальери в защите своего друга? Наверное – нет, реабилитация пришла слишком поздно. Для всех заинтересованных лиц, по выражению Гугица, слова теперь были серебром, а молчание – золотом. И есть что-то фатальное в том, что все вышло не так. Ибо общественное мнение, как известно, всегда предпочтёт скандал молчанию. Чтобы избежать скандала, друзьям Сальери необходимо было более основательно выстроить свои возражения и соблюсти единство смысла, формы и содержания – чего, к их сожалению, сделано не было. Поэтому «Карпаниева защита Сальери» – таково ее полуофициальное название в моцартоведении – ни на шаг не продвинула дела к полному его завершению. Мы будем исходить из того, что Сальери был зачинщиком, но не убийцей. И Карпани, возможно, знал об этом!

XXII. Постфактум или рукопись № 3

«Написано собственноручно доктором Николаусом Францем Клоссетом»

П. Ф. Ещё не публиковавшиеся дневниковые записи театрального доктора Клоссета, Вена. (Фрау В. Лурье, Вильмерсдорф, Германия.)

В номере отеля я достал письмо от барона и внимательно прочитал его:

«BARON EDWARD VON FALZ-FEIN VILLA „ASKANIA-NOWA“ SCHLOSS-STRASSE

VADUZ PRINCIPALITY OF LIECHTENSTEIN (VIA SWITZERLAND) PHONE 2 83 83, 22832

Уважаемые друзья!

Говорят, что я и мои единомышленники выкупили для России 50 или больше принадлежавших ей когда-то живописных полотен, мы передали на Родину разные предметы искусства, рукописи… Меня и моих сподвижников не останавливало в своей благотворительно-патриотической деятельности делать добрые дела, которые далеко не всегда оценивались по достоинству. Действительно, были обиды – абсолютно незаслуженные. Но я ведь не для каких-то руководящих личностей делал все это. Я же старался что-то доброе делать для государства, для России, для моих соотечественников. Потому что в России, у меня много друзей, знакомых. Тем более дорога была искренность в общении и доверие. Я очень благодарен Сергею Михалкову, который приложил немало усилий для сохранения на кладбище в Петербурге могил и надгробий нашего рода Епанчиных. Тогда это сделать было непросто.

Например, Георг Штайн собрал еще и уникальнейший архив, касающийся перемещения художественных ценностей во время войны. Кто и что у кого взял. Этот архив бесценен. Георг потратил на него все свои сбережения. И когда он умер, дети решили продать архив иллюстрированным изданиям Германии, – за него давали большие деньги. Но я выкупил его и передал в Россию, где он и хранится сейчас. Вообще, коллекционирование связано с различными драматическими ситуациями. Я постарался сделать всё, чтобы бесценный архив Штайна оказался у вас на нашей с вами Родине.

Хочется поблагодарить вас за постоянный интерес к той работе, которую провожу я, мой коллега из ФРГ доктор Гунтер Дуда и мои молодые друзья из России.

Выявление и сохранение русских культурных ценностей, содействие их возвращению на Родину – в этом я вижу цель и смысл жизни.

Накануне Нового года, в дни Рождества, в моей резиденции гостили доктор Гунтер Дуда, Сильвия Кернер (жена исследователя Дитера Кернера) и подвижники-изыскатели творчества великого Моцарта из Москвы. Мне кажется, что проект „Русский Моцартеум“ – придуман замечательными людьми из России, моими друзьями.

Хочу добавить, что в ближайшие недели и месяцы мне предстоят переговоры с целым рядом людей и организаций, которые, в случае их успешного завершения, позволят мне передать в дар Родине – как всегда безвозмездно – новые шедевры русской культуры. И не только. У меня есть кое-какие сюрпризы, связанные с А. С. Пушкиным и его произведениями – шедеврами.

Поздравляя со всеми праздниками – православными и государственными – всех российских читателей, телезрителей и радиослушателей, интересующихся нашей работой, хочу пожелать всем вам здоровья, успехов, счастья и мира.

Искренне Ваш барон Эдуард фон Фальц-Фейн».

* * *

Солнце за окном номера стояло высоко, на бледно-голубом небе не было ни облачка. Я не знал, конечно, о чем говорится в письмах, но у меня не было ни малейших сомнений в том, что они приведут меня к Игнацу Эдлеру фон Борну. Он – последнее связующее звено, ключ к решению головоломки.

Я доподлинно не знал, кто такие иллюминаты. Может быть, они, как и их современные двойники, которые ведут себя словно прыщавые подростки, мастурбирующие в укромных местечках, просто корыстные ублюдки с манией величия, запутавшиеся в паутине собственных интриг и махинаций. Но вдруг они, сами того не зная, продали душу неким зловещим силам, которые питаются их кровью, а взамен наделяют их властью, позволяющей эксплуатировать человеческую жизнь и разворовывать ресурсы планеты. Может, письма расскажут мне правду? Или я так и не узнаю, чему верить? После встречи с бароном Фальц-Фейном я понял: не важно, во что ты веришь. Всякая вера есть лишь попытка объяснить жизнь. А объяснить её – всё равно, что объяснить, почему, слушая Моцарта, смеешься и плачешь одновременно.

Все его существо, его присутствие, та божественная сила, которой он обладал. Эта же сила, но в иных формах, есть в каждом из нас.

Вена, январь 1793 года

Д-р Клоссет

Год я не прикасался к этому ящику. Более года пытаясь убедить себя, что наш с Вольфгангом Амадеем странный союз – союз врача и пациента – был неким эпизодом, о котором можно забыть, заперев как бумаги, на замок.

Год я был свободен от сновидений с участием самого Моцарта или тех демонов, которые наладились посещать меня по ночам; понемногу затушевался и хаос той ужасной зимы 1791 года, истоки которого берут начало за полгода до этого. В июле 1971 года.

Но месяц назад все повторилось вновь. Всё начиналось во сне, как только пробьет полночь. Причем, на задворках собственного сознания до меня долетали обрывки фраз, реплик, сказанные Моцартом. Это было неким фоном. Ну а человек в сером появлялся всегда внезапно, когда я уже не ждал его. По утрам я не помнил ничего конкретно, в сознании возникали только смутные очертания происшедшего.

Но я не отчаивался. Пытался воссоздать, что это были за слова, произнесенные демоном Моцарта? Странные, бессмысленные; обрывки фраз, звучащие снова и снова. Когда они появлялись, у меня начинала кружиться голова, возникал жар. Поначалу, проснувшись, я тут же садился к столу, чтобы все записать, – иначе реальная жизнь тут же сотрет в моей голове все до слова. И уже скоро я не мог вспомнить ничего из происшедшего: ни сцен, ни фраз, ни персоналий, а окружающая жизнь шла своим чередом. Но я знал точно, что ночные посещения демонов таили в себе угрозу самой основе моей жизни. Разумеется, так оно и было.

С чего же начать мне свои дневниковые записи? Наверное, с того, что запомнилось больше всего. В то лето Вольфганг Амадей был в ударе. Все те шедевры, которые он мощным тайфуном выплеснул в последний год жизни и творчества, зарождались именно летом 1790 года…

Помнится, как я повстречал появившегося в июле 1790 года секретаря маэстро Франца Зюсмайра, – мне пришлось осматривать Моцарта, непоседливого и энергичного как ртуть.

– Это наш семейный доктор Николаус Франц Клоссет, – представила меня Констанция новому помощнику Зюсмайру.

А когда отошла с ним подальше, то вполголоса проговорила:

– Клоссет самый модный доктор в Вене. Он немного старше Вольфганга. Когда мне его рекомендовал сам директор придворной библиотеки барон Готфрид Ван Свитен, доктор Клоссет был известен всей империи. Сообщу вам по большому секрету: герр доктор пользует многих знатных особ, состоит личным лекарем князя Кауница, лечит, нашего героя и полководца фельдмаршала Лоудона; к нему обращаются даже члены императорской фамилии. Скажу вам, мой друг, с полной откровенностью: я сделала верный выбор.

И я был чрезвычайно рад, что являюсь домашним врачом Моцарта. Свою профессиональную деятельность я прекрасным образом совмещал с посещением венских подмостков, отчего меня величали театральным доктором. Будучи завсегдатаем многих театров столицы, я был в курсе светских сплетен и прочей буржуазной мишуры. Вне сомнения, Моцарт был модным композитором. Нонконформистом. В его «Женитьбе Фигаро» и «Дон Жуане» маэстро гениально спародировал с вельможных особ двора и высшего света Вены такие гримасы и обобщения, что я с трудом удержался, чтобы не расхохотаться.

От фрау Констанции я узнал, что Франц Зюсмайр, едва услышал про Моцарта, – он на ту пору был учеником императорского капельмейстера Антонио Сальери, – так тут же пришел к Вольфгангу и упросил того стать его учителем, обещая выполнять роль личного секретаря без жалованья.

Разумеется, я довольно скоро раскусил нового помощника маэстро. Итак, Франц Ксавер Зюсмайр – этот вечно стоящий на страже интересов Моцарта секретарь маэстро, одновременно был учеником Моцарта и Сальери. Ох уж этот молодой человек из Верхней Австрии!

Этот гибкий и любезный господин, со смазливым лицом Гансвурста развернулся во всю свою провинциальную прыть. У Франца Зюсмайра была привычка во всем копировать Моцарта. В общем, он старался из кожи вон, чтобы зеркально повторить своего учителя. От этого субъекта, а в особенности от его водянисто-белых, словно стеклянных глаз, так и веяло неискренностью и фальшью.

По этой ли причине, или по какой другой, но именно герр Зюсмайр, пианист и сочинитель музыки, занял в июле 1790 году место секретаря Моцарта. Очевидно, Моцарту кто-то порекомендовал Франца Ксавера в качестве ученика и помощника: тот пишет музыку, боготворит его, Моцарта, и готов работать бесплатно.

Поначалу Вольфганг Амадей был доволен тем, что взял к себе на работу герра Зюсмайра, который, по словам маэстро, был в любом деле незаменим: бегал с поручениями, вел его переписку, нанимал или увольнял слуг и выбирал апартаменты для семьи Моцарта.

Нетерпеливый, живой и честолюбивый молодой человек подался из провинциального городка Кремсмюнстер в столицу империи Вену и попал на приём к королевскому капельмейстеру Антонио Сальери. Вскоре посредственно одарённый и ведущий беспорядочную жизнь Зюсмайр покинул Сальери, чтобы стать на этот раз учеником Моцарта, к которому он почувствовал вдруг неодолимое «притяжение».

Но я так не думаю, тут была долгоиграющая интрига. Вероятно, сыграли иные мотивы, скорее всего – политические. Профессиональный взлёт Моцарта и поразившее Сальери творческое бесплодие подтолкнули придворного капельмейстера к превентивным действиям: внедрить к Моцарту «своего человека». Мне кажется, что этот ортодоксальный католик и предусмотрительный тактик презирал гениального, но неверующего и беззаботного гения. В честолюбивом психопате Франце Зюсмайре он нашел то послушное орудие, которому и рискнул довериться. Искусство иносказательного выражения мыслей господина Бонбоньери в театральных и ясновельможных кругах хорошо были мне известны.

Вполне могло случиться так, что он в приватной беседе сказал Зюсмайру следующее:

– Моцарта, дорогой друг, следовало бы изучить поглубже… Если уж говорить прямо, то вы подходящий человек на место капельмейстера при дворе Его Величества… Я полагаю, что для оперного искусства, патриотического настроя Империи, для Вены и… и… все это было бы как нельзя кстати. Я полагаю также, что вы достаточно талантливы, самобытны и веротерпимы… По моему мнению, было бы хорошо, если б такое положение изменилось в вашу пользу и поскорее… Если вы к тому же возьмете на себя роль помощника, побудете рядом с ним, его окружением и приглядитесь получше, то сможете у него кое-чему научиться, использовать это… А главное – вы убедитесь, мой друг, в его поверхностном характере. Моцарт вредит искусству, и если уж говорить начистоту, ведь сам он источает один только яд. Он просто клоун, фигляр и шут гороховый! Полагаю, вам нелишне было бы самому составить о нём представление. Если же вы стали бы мне обо всем рассказывать, то, будьте уверены, на благодарность вы можете рассчитывать всегда. В конце-то концов, что, у вас не меньше музыкальных достоинств, нежели у этого дерзкого выскочки?… И запомните: я – человек слова, потрудитесь – вознагражу вас сторицей.

Я думаю, что причин к этому приватному разговору было предостаточно.

Как мне стало известно, Зюсмайр уже в молодые годы познал вкус подковёрнной борьбы, дворовых интриг и приобрёл опыт ведения закулисных игрищ. Видимо, герр Франц Ксавер – один из тех узколобых интриганов, что влезают в чужую жизнь, собирая все слухи и сплетни в надежде когда-нибудь пустить их в дело и извлечь немалую выгоду.

Допускаю и то, что этот начинающий композитор пристроился к Моцарту, рассчитывая погреться в лучах славы великого маэстро и даже подкормиться за его счет. Тысячи ничтожеств самоутверждаются таким образом. Со временем я обнаружил, что эта жалкая тень рассматривает маэстро, как собственность, на которую он всякий раз пытался претендовать.

Довольно быстро Зюсмайр подружился с Констанцией, а затем вступил с ней в любовную связь и виртуозно вжился в стиль Моцарта. И это проявлялось в самых крайних формах. Его почерк был так разительно похож на почерк обожаемого им кудесника звуков, что на первый взгляд различить их было совершенно невозможно. Зюсмайр даже сумел стать соавтором коронационной оперы «Тит», и Моцарт, как мне кажется, был вполне доволен его работой. По-моему, гений проглядел подлинный характер своего «друга», которого следует классифицировать как тщеславного психопата.

Отношение Зюсмайра к себе Моцарт воспринимал как преданность и искренность, к тому же он видел, что тот нашел общий язык и с Констанцией – какая ирония судьбы! Зюсмайр, разумеется, был хорошо осведомлен о характере своего учителя и даже посвящен в процесс его музыкального восприятия. Когда Моцарт умер, Зюсмайр закончил его Реквием. Эта, впрочем, не слишком высоко оцененная услуга составляет единственное светлое пятно в его творческой биографии, лишь сопричастность к моцартовскому Реквиему спасла его имя от забвения.

– Вам кое-что кажется странным?… – начал он с вопроса и сам ответил: – Знаю, знаю. Вокруг Моцарта вечно творилось нечто странное. Большинство людей, навещающих Моцарта, были членами каких-то тайных обществ, истинные цели которых покрыты мраком. Эти братья из масонских лож со своими делами, сообщали какие-то высшие секреты, про которые надо говорить тихо, либо шепотом…Чего стоила фигура того же Игнациуса фон Борна, которого наш Моцарт боготворил. Как свободный и активный масон католической ложи «Доброжелательность», он ввёл нашего маэстро в эту ложу. Игнац Эдлер фон Борн в то же время был региональным главой венской ложи иллюминатов, он носился с идеями просвещения Лессинга. А его зоологическая ненависть к католической церкви и сатира «Monachologien», где он изобразил монахов – расой между обезьянами и человеком! Или нападки на отца Гела, иезуита и королевского астронома Вены…

Ладно, это пустое. Как известно, мы – художники – вообще довольно странные натуры. Сообщу вам как на духу: я лично не состоял и не значусь в списках ни в одной из таких организаций. Я патриот, верующий католик и, если тайно общаюсь с кем-либо, то лишь с подобными себе истинными друзьями Империи и Искусства. Господи, да и вы с такими же принципами. Я прав, герр доктор Клоссет? – Зюсмайр уставился на меня пытливыми бело-водянистыми глазами.

Я дипломатично кивнул и демонстративно вынул из кармана часы.

– Ах, герр профессор! Заботы, заботы… Не намерен злоупотреблять вашим драгоценным временем. Одна-единственная просьба. Исключительно о здоровье маэстро. Если заметите, что с Моцартом творится что-то неладное и, на ваш просвещенный взгляд, из ряда вон выходящее, не сочтите за труд, дайте мне знать. Буду вам крайне признателен. Повторюсь, но вы уже наверняка отметили, герр профессор, что у нас с Моцартом отношения очень близкие. Я сумею верно оценить любой его поступок, каким бы странным, на взгляд постороннего человека, он ни был, и, как бы мы с вами сказали, смогу успокоить Моцарта, погасить любую его вспышку, даже самую неистовую. – Зюсмайр смахнул нитку-корпию с рукава.

Разумеется, вскоре и сам Моцарт, отдавая должное одарённости и заметной сноровке Зюсмайра, пришел к невысокому мнению о своём помощнике и ученике. Реакция маэстро была, как говорится, неадекватной. Он шокировал Зюсмайра вспышками «жуткого шутовства», и я по этому поводу смущенно спрашивал себя, «играло ли здесь роль глубоко скрытое и скрываемое бешенство, неприкрытым адюльтером с его женой, Констанцией?»

Потом наступила та чёрная дата: 20 ноября 1791, когда великий Моцарт слег и более не поднимался с постели. Разумеется, я предпринял всё возможное и невозможное, чтобы поднять на ноги Моцарта. Мы с коллегой доктором фон Саллабой, – главным врачом Венской городской больницы, – использовали весь современный арсенал медицинских знаний, сил и средств. Но что было делать, если болезнь прогрессировала с ужасающей динамикой.

…После смерти Моцарта я сам сильно занемог и вынужден был долго проваляться в постели. За время моего ухода за герром композитором и наших ночных бдений я настолько врос в него, что, когда его тело предали земле, в моем теле начала угасать жизнь. Но вот прошли месяцы, и меня понемногу отпустило.

Тело моё ещё было истощено болезнью, но, спускаясь к утреннему кофе, я находил в себе силы радоваться цветам, украшавшим стол. Я смотрел в глаза жены, глаза, в которых год с лишним жила тревога за меня. И хотя я не воспрянул ещё душой и телом, но обнаружил, что могу по-прежнему восхищаться eё мягкой красотой и плавностью походки, замирать от шелеста её шелкового платья. Тогда-то я убедил себя, что возвращение к нормальной жизни возможно. И поклялся себе, что не позволю ни обстоятельствам, ни кому-либо ни было поглотить меня целиком, без остатка. Отныне я стану воспринимать, как должное, торжество здравого смысла и радость от обыденной жизни.

Когда жизнь вошла в свою колею, я решил упорядочить свои дневниковые записи, согласно хронологии, надеясь, что, поверяя мысли и чувства бумаге, мне удастся прояснить сознание и сохранить ощущение реальности бытия. А самое главное – отвести от себя весь тот шлейф демонов и тайных сил, которые опутали мою душу невидимой, но прочной сетью и не давали покоя ни днём, ни ночью.

Итак, выдержки из моего рукописного дневника:

Вена, июль 1791 года

Д-р Клоссет

Итак, прошёл год, как я стал домашним доктором у семьи Моцарта. Этот месяц дал старт самому грустному: ухудшению здоровья Моцарта под аккомпанемент всплывшей в слухах и сплетнях темы отравления маэстро, а затем и неожиданная смерть брата по ложе, единомышленника Игнациуса фон Борна. Но по порядку…

Ещё с прошлого года Моцарт и Борн трудились над текстом будущей оперы «Волшебная флейта». И когда сценарий был закончен и поставлена логическая точка, произошла трагедия. Для Моцарта это был невосполнимый удар. Он был у гроба своего друга фон Борна, отдав полагающиеся почести. Но сам не находил себе места, страстно переживал происшедшее и так же переживал, как потерю четыре года назад друга и лечащего врача д-ра Зигмунда Баризани. Итак, по порядку…

С Моцартом произошло несчастие – он отравился, да так крепко, что ко мне прибежала его служанка Леонора (или Лорль, как маэстро величал ее) и срочно позвала меня к Моцартам. На Рауэнштайнгассе № 8. Я жил недалеко и скоро был у постели композитора.

От хвори, поразившей маэстро, он впал в беспамятство; лицо было бледное, изможденное. Когда он пришел в себя и увидел у постели меня, то с трудом проговорил:

– Я был на ужине у Сальери. И дома почувствовал себя скверно. Неужели меня отравили плохой пищей, доктор?

Я, конечно же, смутился и попытался успокоить маэстро:

– Чепуха! Это невозможно. Скорее – просто совпадение; все болезни от нервов. А вы, по всей видимости, расстроены.

– Но у меня невыносимые боли в желудке, тошнит от любого куска, даже от питья – чуть что, открывается рвота, – признался он со слезами на глазах и высказал свои подозрения: – Доктор Клоссет, кто-то, должно быть, покушается и на мою жизнь, намереваясь отправить меня на тот свет раньше отмеренного срока?

– Все болезни поселяются, прежде всего, в голове, а потом уже в желудке, – дипломатично ответил я и поинтересовался: – Какие у вас симптомы?

– После еды у меня во рту остается металлический привкус. Потом это чувство нездоровья, которое охватило целиком организм. И эта проклятая депрессия.

Ну что я мог посоветовать тогда маэстро?

– Друг мой, это нервы, – отозвался я и, немного поразмыслив, добавил: – Выпишу-ка я вам рецепты на лекарства. Передадите фрау Констанции, она распорядится заказать в аптеке…

С этого времени маэстро часто посещало предчувствие смерти, но кто этот отравитель, он совершенно не подозревал.

Не только заказ Реквиема, в завершении которого «серый посланец» упорно торопил композитора, ошеломил Моцарта и дал повод для раздумий, его напугал и устрашающий вид самого Антона Лайтгеба (управляющий графа Вальзегга цу Штуппах, – о чем я узнал много позже).

Было ли это все случайно? И почему Моцарт мог даже вычислить день своей смерти? Действительно, он подумал о масонской символике, и, тем не менее, ему и в голову не могла прийти мысль о братьях-масонах по ложе, им не было никакого смысла устранять его, ведь, в конце концов, они его поддерживали! И он им платил сторицей…

Становилось все яснее, что Моцарту – в соответствии с символикой «Волшебной флейты» и легализацией на сцене масонских ритуалов – кто-то хотел отомстить. «Круг заинтересованных лиц» уже сформировался, а значит, была выдана своеобразная «чёрная метка» в виде визитов настойчивого человека в серых одеждах.

Вена, 21 июля 1791 года

Д-р Клоссет

Меня, опытного врача с богатой практикой, трудно обмануть в том, что касается медицины…Наслушавшись от Моцарта, что после обеда у Сальери, он чувствовал себя плохо, а ему могли дать яду, я уже был настроен на эту зловещую волну средневековой аптеки. Случай скоро представился. 21 июля 1791 года во время дружеского обеда Игнац фон Борн упал, будто сражённый пулей на пол и громко закричал от непереносимой боли в желудке и кишечнике, стал корчиться в жестоких конвульсиях. Случилось это в гостях у Моцарта. Герр Борна отвезли домой.

Меня точно молнией поразила мысль: бесспорно, тут сработала средневековая аптека! «Загадочных обстоятельств» здесь было в достатке. Симптоматика ясно указывала на «aqua toffana» (мышьяк – лат.)

Для Моцарта это был невосполнимый удар. В лице Игнаца фон Борна Моцарт потерял ценнейшего друга, доверенного единомышленника, а заменить его на равноценного из своего окружения было некем. Моцарт чувствовал его, как неразлучного брата-близнеца с детства. Он был виднейшим учёным минерологом, литератором, философом, заглавной масонской фигурой в Вене и на континенте. А самое главное – они работали вместе над либретто масонской оперы «Волшебная флейта». 3 июля либретто было написано, а 21 июля, то есть через 18 дней Игнац фон Борн получил ударную дозу мышьяка, а через 3 дня скончался.

Констанция прислала служанку Лорль, чтобы та привела меня к Борну.

Я внимательно осмотрел герра Игнаца: налицо было страшное переутомление; нервная система крайне истощена. Очень подавленное состояние; пульс слабый и нерегулярный, частота его колебалась от 70 до 80 ударов в минуту. Температура тела 35 градусов по Цельсию. Больной обильно потел, испытывал жажду и еле слышно говорил, что у него нет никакого аппетита, а от пищи его воротит.

На другой день я пригласил коллегу и главного врача городской больницы Маттиаса фон Саллабу, он тщательно осмотрел фон Борна и довольно громко сказал, что не разделяет моих опасений и предсказывает улучшение состояния. Как я понял, доктор Саллаба не считал, что герр учёный страдает серьезным заболеванием; его недомогание – скорее всего психического происхождения. Я хотел бы думать так же.

Вена, 22 июля 1791 года

Д-р Клоссет

Лихорадка продолжалась всю ночь, жар перемежался с ознобом, особенно в нижних конечностях. Больной испытывал болезненное потягивание внизу живота, сильную жажду, тягостные приступы удушья, крайнее беспокойство. Он повсюду ощущал боль. Сон был наполнен кошмарами, ужасающими картинами. Тошнота. Рвота слизью. Обильный липкий пот.

Ночью произошла анальная эвакуация зловонной желчной массы и рвота слизью, смешанной с остатками пищи. Приступы рвоты становились опасными; я пытался их остановить и предложил ему безвредную антирвотную микстуру, содержащую опий.

Я подал ему настойку, он внезапно поднес ее ко рту и выпил залпом. К несчастью, она мало помогла, и рвота продолжалась.

Утро. Больного почти не лихорадило, он был спокоен, пульс слабый, угнетённый – от 84 до 94 ударов в минуту… Оттягивающие пластыри, поставленные на ягодицы, не дали эффекта; тот, что поставили на область желудка, не вызывал болевых ощущений, больной его не чувствует… Полдень. Он испытывал жжение в гортани. Три часа дня: лихорадка усилилась…

Сегодня у Игнаца фон Борна одна из самых тяжелых ночей. Он испытывал боли и невыносимое жжение в брюшной полости. Его ледяное тело покрылось липким потом. Его постоянно мучила тошнота, рвота продолжалась до половины пятого утра. Он был печален, подавлен, говорил с трудом. Фон Борн объяснил свое состояние приёмом тонизирующей микстуры, которую выпил накануне.

Игнац фон Борн подолгу лежал с закрытыми глазами, с вытянутыми вдоль постели руками; я коснулся руки – она холодна как лёд… Я оставался один у постели Борна, сдерживая эмоции, но слезы текли сами…

Пришел доктор Маттиас фон Саллаба. Я описал симптомы болезни; коллега пожелал самостоятельно ознакомиться с состоянием пациента. И неожиданно предложил дать слабительное – хлористую ртуть или каломель. Я протестовал: больной обессилен, и слабительное может привести к его гибели. Но вмешался до этого нейтральный барон Готфрид Ван Свитен; пришлось идти на попятную.

Справка. Каломель – это в своём роде палочка-выручалочка медиков того времени, как в наше – антибиотики. Особенность каломели в том, что она не причиняет вреда лишь в том случае, если быстро выводится из организма через кишечник. Если же препарат задерживается в желудке, то начинает действовать, как сильнейший ртутный яд – сулема. Кроме того, в те времена доктора прописывали каломель часто, как укрепляющее, в таких случаях, когда все иные средства исчерпаны. Хлористая ртуть или каломель, будучи сама по себе безвредной, становится смертельно опасной в сочетании с горьким миндалем оршада, который Борну давали в качестве питья и, скорее всего – ежедневно. Напиток оршад готовился вначале на ячменном отваре, а позднее, начиная с XVIII века, его стали производить на базе экстракта из сладкого миндаля. Кстати, для придания приятного вкуса часто добавляли горький миндаль и освежали его цветами апельсинового дерева (флердоранж). В своей основе миндаль содержит цианистую (синильную) кислоту, которая катализирует хлористые соединения ртути, обычно инертные в каломели. То есть палочка-выручалочка становилось смертельно опасным средством. Ядом.

Разумеется, я был шокирован таким поворотом. Больной может потерять сознание и ещё хуже: ослепнет и оглохнет, а мышцы его парализуются. Нервная система ещё будет функционировать, но в силу вступит разъедающее действие хлористой ртути на слизистую пациента. Правда, желудок больного может вытолкнуть в виде рвоты токсическое содержимое каломели. Но защитная реакция желудка подавлена введенным ранее в организм Моцарта рвотным. Дилемма налицо: если желудок тотчас же не выбросит ядовитую смесь, смерть пациента неизбежно наступит через день-два… Разумеется, это только мои соображения, которые к делу не пришьешь…

После проведённого между нами врачами консилиума, на меня вновь оказали давление и потребовали в жёсткой форме: дать каломель Борну.

Вена, 23 июля 1791 года

Д-р Клоссет

Возобновление лихорадки и озноба, головная боль, вздутие живота. Больной испытывает сильное давление под ложечкой, удушье… Резкое обострение лихорадки, ощущение ледяного холода в нижних конечностях, вздутие живота, зевота, боли в брюшной полости, угнетение желудка, продолжительные запоры.

Ощущение сильного озноба – один из симптомов мышьячного, отравления. Отравители обычно используют рвотный камень для подготовки летального исхода: его прием приканчивает и без того уже ослабленную жертву, одновременно уничтожая все следы мышьяка в организме. Помнится, Маркиза Бренвийе так и прикончила отца, заставив его выпить стакан рвотного вина… прописанного врачом.

Для отравителя заставить врача прописать рвотное представляет двойную выгоду. Во-первых, рвотное, в отличие от мышьяка, имеет ярко выраженный вкус, больной поэтому знает, что ему дают что-то непривычное. Во-вторых, лекарство, прописанное лечащим врачом, наилучшим образом отводит от убийцы могущие возникнуть подозрения.

В эпоху Борна и Моцарта, как и при жизни маркизы Бренвийе, рвотное было широко распространенным лечебным средством. Вызывая рвоту, врач надеялся вывести из организма больного вредные токсины. Убийца может рассчитывать, что больному с такими признаками заболевания, как у Игнаца фон Борна, рано или поздно будет прописано рвотное его собственным врачом. Я действительно рекомендовал классическое средство своего времени.

Справка. Рвотный камень – соль сурьмы, – попадая в ослаб ленный организм, разъедает слизистую оболочку желудка (что, разумеется, на руку убийце). Возникающая коррозия тормозит в конечном счете естественный рвотный рефлекс – естественную самозащиту желудка, который таким образом теряет возможность выбрасывать токсины. Эта подготовительная фаза, как мы увидим, необходима, чтобы доконать жертву.

Вена, 24 июля 1791 года

Д-р Клоссет

В 00. 50 вечера.

Я не спускал глаз с часов, считая интервалы между вздохами: 15 секунд, потом 30, потом проходила минута, мы все еще ждали, но всё кончено.

Глаза его внезапно открылись, а я, стоящий у изголовья и следящий за последними ударами пульса по шейной артерии, тотчас же их закрываю.

Веки остались неподвижными, глаза двигались, закатываясь под верхнее веко, пульс исчез. Без одиннадцати минут двенадцать ночи Борн перестал жить.

Моцарт негромко сказал: – В тот момент, когда наступила середина ночи Игнациус фон Борн вернул Богу «самую мощную в Австрии душу учёного и человека, когда-либо вдохнувшую жизнь в глину, из которой был вылеплен этот великий гражданин».

Все, кто был в комнате, становятся рядом с нами вокруг ложа умершего. Неожиданно появился известный граф Дейм-Мюллер, и без лишних слов, быстро и со знанием дела снял посмертную маску с Борна и выстриг локон его волос. Появился барон Ван Свитен; он был мрачен и неразговорчив. Отозвав меня в другую комнату, герр Ван Свитен негромко спросил:

– Каков будет ваш эпикриз, доктор Клоссет?

– Герр барон, мы с коллегой доктором фон Саллабой расходимся в деталях, но не в диагнозе: налицо острое токсико-инфекционное заболевание.

– Понятно, тут на сей счет имеется мнение – не терпящее возражения, – категоричным тоном заявил барон и, многозначительно указав глазами наверх, тут же стал медленно говорить, будто диктуя: – У покойного Борна – острое инфекционное заболевание; осмотр тела говорит об этом: характерное изменение кожи налицо. И потому никаких вскрытий тела не производить, никаких эпикризов не писать.

– Вы правы, барон, подобная инфекция – чрезвычайно заразное заболевание, – подтверждаю я. – Поэтому тело нужно как можно скорее вынести из дома.

Готфрид ван Свиттен добавил:

– А санитарный военный лекарь должен присматривать за тем, чтобы в пути соблюдались противоэпидемические гигиенические меры, как-то: сжигание одежды, запрет на прощание с телом – и дома, и в церкви; похороны произвести без выдержки срока в течение 48 часов. Указ самого императора Леопольда II.

– Полностью согласен.

– И соблаговолите разъяснить сей вердикт вашему коллеге, герру фон Саллабе, – Ван Свиттен во всём был неумолим.

Я кивнул…

Погода не сочеталась с грустным моментом случившегося: стояло легкомысленное лето с разлитой кругом жарой; и только к вечеру зной немного спал.

По сути, болезнь, приведшая Фон Борна к гибели, длилась 4 дня… За час-полтора до кончины он пребывал ещё в полном сознании.

Вена, 25 июля 1791 года

Д-р Клоссет

И вот самое печальное – похороны знаменательного учёного, масона с заглавной буквы. В три часа пополудни 24 июля 1791 года совершилось отпевание тела. Экипаж с телом Борна прибыл к собору св. Стефана. Так как Игнац фон Борн был масоном эта грустная процедура происходила в Крестовой капелле, примыкающей к северной стороне собора св. Стефана. В том месте, где находится соединительная решетка, которая идет параллельно стене собора, отгорожено довольно большое пространство перед Круцификс-Капеллой; здесь на время отпевания ставился гроб…

Сегодня притч отправляли по рабу Божьему Игнациусу фон Борну под крышей павильона капеллы. Пришло много провожающих; здесь собрался цвет ученого мира Вены почитатели его как видного масона, друга великого композитора Моцарта. Вопросов много, ответов нет…

Кто же пришел на панихиду? Был Моцарт, его ученик Зюсмайр. Разумеется, не обошлось без барона Готфрида Ван Свитена и ряда братьев по ложе, а также из других лож Вены.

До собора св. Стефана всего ничего – несколько минут ходьбы.

Почему же так произошло? Ходили слухи, что многие побоялись пойти на похороны Игнаца фон Борна, потому что он впал в немилость у Габсбургов. Говорили разное. Одни считали, что кайзеровский двор и католические князья были рассержены активной позицией учёного и писателя, другие, что виной активное участие в масонской жизни Вены. Несмотря на негативное отношение к масонству кайзера Священной Римской империи Леопольда II, были здесь и братья-масоны из разных венских лож. Все знали, что он до самой своей смерти работал над трудом «Fasti Leopoldini», возможно относящимся к разумному отношению приемника Иосифа II Леопольду II к венграм. А это открытая критика Габсбургов. И, разумеется, участие в создании либретто масонской оперы «Волшебной флейтой» не прошла, якобы, даром. Царский двор и высшее духовенство было в курсе: до высших мира сего донесли и текст либретто и трактовку тех или иных персонажей, диалогов и так далее. Нашлись люди, которые увидели в Царице Ночи императрицу Марию Терезию. Если так, то это – нелестный портрет…А в Метастазио кто-то узнал Сальери… Правда, собака лает – ветер носит (причём, ни со мной, ни с кем другим после грустной церемонии ничего не было – ни гонений, ни репрессий).

Гроб с телом фон Борна не внесли в храм св. Стефана, хотя бы для краткого отпевания, как того требует погребальный церемониал католической религии, а напутствовали в так называемой часовне св. Креста. Здесь состоялась заупокойная служба над телом Борна. Это был своеобразный ритуал памяти по великому учёному, философу, сочинителю и масону.

В глаза бросалось неестественно темно-восковое лицо Борна, точно лик с византийской иконы.

…От собора св. Стефана до кладбища св. Марка можно добраться за полчаса.

Мне нужно было явиться в больницу к главному врачу. Управившись с делами в городе, я вернулся назад и проехал на экипаже до кладбища св. Марка. Это было недалеко.

Летом смеркалось поздно, ночь была короткая, и я не торопил возницу

За городскими воротами на Ландштрассе начинались пригороды, дышалось намного легче. И дорога была вполне сносной, мощёная брусчаткой. Вскоре я подъехал к кладбищу св. Марка; вышел из кареты у маленькой невзрачной церковки. Отыскал смотрителя.

Тот переспросил:

– Герр Игнац фон Борн? Даже не знаю, где он был предан земле. Вы говорите, его похоронили на этом кладбище, по высшему разряду? Это, наверное, вон там – справа, за крестом.

Смотритель привел меня к свежевскопанной полосе земли, которая тянулась на большое расстояние.

– Вот тут похоронен ваш друг, господин, – обрадовано указал он место.

Я подошёл к холму, усыпанном цветами. Мне стало отчаянно грустно…

На высоком небе светились яркие выпуклые звёзды, столько звёзд – не сосчитать; было новолуние и всё кругом, кроме небосвода, было в темноте.

И тут всё колыхнулось перед глазами, я заплакал. Я горько рыдал, стоя над могилой Игнациуса Эдлера фон Борна, рыдал по себе, рыдал по Моцарту. Моя интуиция мне подсказывала, что смерть сорокавосьмилетнего учёного и писателя – это грозное предупреждение Моцарту. Хотя, почему предупреждение? Это расправа, ордер на которую был выдан. Кто следующий, приговорённый на смерть ядами средневековой аптеки? Моцарт, гениальный Моцарт!..

Смотритель ушел. Я остался один.

«Надо запомнить место погребения, – подумал я. – Возле этого креста».

Как ни странно, экипаж ждал меня, только возница проворчал, что нужно доплатить вдвое за потраченное время, я согласно кивнул. И мы покатились по звонкой брусчатке Ландштрассе обратно в Вену.

Отложив рукопись доктора Николауса Франца Клоссета, я стал размышлять над его выводами. По справедливому замечанию такого выдающегося историка, как доктор Поль Ганьер, «соответствующие тексты не всегда были составлены с желательной точностью. Кроме того, врачи, по причине либо некомпетентности, либо недобросовестности, либо из желания обелить себя, слишком часто расплывались в лишенных интереса соображениях, намеренно неточных и даже противоречивых. Наконец, весьма трудна и деликатна задача перевести прошлое в настоящее, учитывая неизбежные изменения в способах интерпретации и приемах логических рассуждений». И такой феномен. Только произнесешь слово «отравлен», как спор о смерти Моцарта приобретает эмоциональный характер, прекращающий всякие дискуссии, потому что вокруг фатального слова – яд – сгущался страх, порождаемый бессилием.

Пройдёт 200 лет, прежде чем версия об отравлении будет очищена от налёта страстей, порождавшихся поклонением Моцарту, и, может быть, представлена строго научно, отводя обвинения от масонов, у кого действительно не было никакого политического интереса в одночасье устранять видного масона империи и брата по ложе Игнаца Эдлера фон Борна, а затем медленно (в течение полугода) уничтожать своего же брата по ложе, бога музыки Вольфганга Амадея Моцарта.

И случилось так, что первые солидные исследования на эту тему были опубликованы в 50-х годах прошлого столетия Йоханнесом Дальховым, Гунтером Дудой, Дитером Кернером, Вольфгангом Риттером и другими специалистами. К 200-летию гибели маэстро они вновь вернулись к этой проблеме, прямо поставив вопрос, «был ли Моцарт отравлен?», и, отвечая утвердительно, указывали даже на возможных преступников. Тоже самое они сказали в адрес Игнаца Эдлера фон Борна.

Эта первая публикация «триумвирата врачей» была встречена, по крайней мере, в Австрии, скептическими улыбками, острой критикой и даже бранью. Историки музыки, ничтоже сумняшеся, посчитали в своём кругу, что это всего лишь полицейский роман жаждущих славы людей, а в худшем случае – плод излишне разыгравшегося воображения.

Ах, Вена, Вена! Если вы будете искать на узких средневековых улицах Вены следы храмовников, то не проходите мимо погребённой под землей маленькой часовенки с сохранившимися крестами на её романских стенах. Ноги сами понесут вас по переулку, где стены помнили слова проклятий, вырывавшиеся из уст приговорённых к казни тамплиеров, падающих в лужи собственной крови, которая широкой рекой лилась прямо под порог церкви тевтонского ордена, где и сейчас происходят встречи рыцарей одного из старейшего ордена Европы…

Почему Мария-Терезия так не любила рыцарей венских лож, которые в XIX веке расположились почтительной толпой у подножия её памятника?

Моцарт, Гайдн, Игнац фон Борн, император Франц-Штефан, тайный канцлер князь Антон Кауниц, придворный врач Герхард ван Свитен… Что объединяет этих столь разных людей? Масоны, тамплиеры, иллюминаты, прелатура Опус Деи… Что это? Некогда величественные имена тайной истории прошлого или загадки настоящего времени?

XXIII. Засада

Человек должен не гасить в себе страсть, этот «порыв зла», но преобразовать его так, чтобы и с его помощью служить Богу; эта сила обречена находить выход.

Мартин Бубер. «Хасидизм и современный человек»

Наконец, сдав два прокатных авто «Опель», после всех перипетий, мы вылетели из Лихтенштейна в Берлин. Дуда пообещал подготовить документы на посмертную маску к транспортировке этой реликвии из Германии в Россию, а с собой мы взяли локон Моцарта, сбритый графом Деймом-Мюллером 5 декабря 1791 года сразу же после смерти маэстро. Наше приобретение был компактно уложен в багажную сумку.

Когда на тебя напали вот так, исподтишка, когда нападающие не ожидали, что жертва готова к отпору, это выглядело более, чем отвратительно. Но если вы вопреки циничной самоуверенности противной стороны решительно вступились в бой, то успех вам обеспечен. Схема тут проста. Как правило, нападающие действуют на пару. Вы расправились с ближайшим противником, прежде чем тот сообразил, в чем дело. Второй, пустился наутёк, вам только нужно решать, стоило ли догонять его или позволить унести ноги.

Я ждал этого случая. Периодически обходил рестораны и игральные заведения. И наконец, случай представился: я повстречался с Михаилом Глотцером. И вот как это произошло…

Засаду я учуял сразу. Я уже давно привык полагаться на собственные пять чувств. Беда только в том, что работали они на редкость неуклюже – явно новички в своем деле. Должно быть, Михаил Глотцер посчитал меня недостойным своего внимания, если, конечно, это он подослал их. Возможно, ему просто доложили, что некий долговязый и старомодный дамский угодник пристает к его потенциальной покупательнице сувениров. Вот разгневанный продавец антиквариата подослал на расправу со мной первую подвернувшуюся уличную шантрапу.

Я пережил несколько весьма неприятных секунд, пока они подкрадывались сзади. Сами-то они, должно быть, искренне считали, что ступают бесшумно, как кошки…

Мой затылок противно ныл в ожидании сильного удара. В следующий миг один из налетчиков сунул мне в бок ствол пистолета, а второй скаканул вперед и принялся размахивать у меня перед носом финкой. Это выглядело настолько наивно, что я даже посочувствовал им. В один прекрасный день бедолаги нарвутся на парня, который не захочет им подыгрывать.

– Не двигайся, гад! – угрожающе выкрикнул субъект с финкой. – Прикрой меня, Дитрих!

Клаус держал меня на мушке, пока его подельник спрятал свою финку, а затем обыскал меня настолько тщательно, что даже не обнаружил небольшой складничёк-ножичек – в кармане брюк. Что ж, молодо-зелено. Может, еще научится уму-разуму, если проживет достаточно долго, хотя последнее представлялось мне маловероятным.

Клаус, лица которого я до сих пор не видел, сказал:

– Герр Рудольф садитесь в машину и поехали к почётному бюргеру Берлина Михаилу Глотцеру.

Затем он прочистил горло и произнес слово, которое явно не срывалось с его уст за последние годы:

– Пожалуйста.

Я взглянул на них взглядом беспомощного пленника, безропотно ожидающего своей участи под дулом пистолета, и как можно поглупее спросил:

– А что вы собираетесь делать со мной?

– Герр Михаил Глотцер велел доставить вас в его апартаменты. Я просто выполняю приказ.

– Ах, приказ! Тогда другое дело…Я поеду с вами.

Транспортировали меня в большом «мерседесе». Клаус сидел за рулем, а Дитрих охранял меня на заднем сиденье, выполняя свою роль крайне ответственно. Думаю, что сумел бы быстро обезоружить его пять раз и даже больше.

Выглядел Дитрих непрезентабельно: тощий, почти тщедушный, длинноволосый хиппи в кричаще-яркой одежде.

Когда «мерседес» наконец затормозил, мне предложили выбраться из машины под дулом пистолета, спрятанном в кармане, я заметил, что мы находимся на Ku'damm, на которой располагался антикварный магазин Глотцера.

Поднявшись в лифте на неизвестно какой этаж, мы вышли, оказавшись в типичном гостиничном коридоре, отличавшемся разве что тем, что в ближайшей нише, сидя на кожаном диване, нас поджидали два крепких парня. Один из них встал и подошёл ко мне.

– Подождите, – предупредил он.

Мужчина отлучился и через минуту вернулся.

– Идите сюда, – обратился он ко мне. – А вы куда? – осадил он доставивших меня, которые двинулись было за мной.

Мы прошли по коридору до двери, на которой не было никакой таблички. Наш сопровождающий распахнул её и отступил, пропуская меня вперёд, и закрыл дверь за моей спиной, оставшись снаружи.

Мне сразу стало понятно всё. Да, Глотцер позволил Красавчику отправить за мной зелёных юнцов, но вовсе не потому, что не знал, кто я такой и почему я здесь. Он шепнул так тихо, что услышал его только я.

Голос был вежливый, вкрадчивый, с лёгким английским акцентом – совсем не голос гангстера по кличке Красавчик.

– Добро пожаловать, Рудольф, – прошептал он. – Друг Виктора – это мой друг.

Что ж, теперь, по меньшей мере, я знал, почему Виктор так рвался ко мне перед смертью. Он пытался предупредить меня, что не выдержал под пыткой и выложил про меня всё, что знал. Вот почему оруженосец Глотцера спокойно мог выбрать, что делать дальше: навязать свой вариант действий, либо отдать пальму первенства боссу. Теперь Ник выбирал, предпринимать ли что-нибудь самому, либо предоставить Глотцеру сделать это за него.

Красавчик отступил в угол, откуда мог без помех наблюдал за нами, а я переключил внимание на человека, сидящего за роскошным письменным столом.

За столом восседал сам Михаил Глотцер – мафиози, возглавляющий антикварный бизнес в Берлине. Он был довольно крупного сложения, с короткой стрижкой тёмных волос.

Физиономия не очень приятная, черты лица крупные, тройной подбородок и цепкий взгляд всёвидящих глаз. Он чему-то улыбнулся неожиданно подкупающей улыбкой.

В какую-то секунду мне даже захотелось вполне искренне извиниться перед ним. Возможно, он обладал какими-то способностями гипнотизёра. Впрочем, Михаил Глотцер быстро выбил такие мысли у меня из головы.

Он встал и уставился на меня. Потом обогнул стол, подошел ко мне и придирчиво осмотрел меня с ног до головы. И вдруг наотмашь ударил по лицу.

– Куда ты лезешь, кто просил тебя?

Удар получился довольно тяжелый, хотя размахивался он медленно. В последнее мгновение я успел чуть откинуться, в противном случае он мог сломать мне челюсть. Я грохнулся на пол. Пусть думает, что мне крепко досталось, что, впрочем, было недалеко от истины. Но Глотцер еще не чувствовал себя удовлетворенным. Он шагнул вперед и сильно ударил меня ногой под ребра. Потом вернулся к столу и сел, горделиво потирая костяшки пальцев.

Немного отдышавшись, я взглянул на Красавчика. Тот кивком показал, что я могу подниматься. Приятно было иметь дело хотя бы с одним профессионалом. С любителями надо всегда держать ухо востро.

Одно утешение – в присутствии Красавчика меня хотя бы не убьют по неосторожности. Мне показалось, что в его глазах мелькнул огонек. Красавчик явно забавлялся. Он нисколько не возражал, чтобы Глотцер отделал меня как следует.

– Это он расправился с нашим старейшим сотрудником Юнгом под Инсбруком? Сколько раз я твердил о том, что на задание надо посылать молодёжь, а не пенсионеров…

Установилось молчание. Я не смотрел на Красавчика-Ника.

Наконец тот заговорил:

– Герр Глотцер, может быть, мне не стоит оставлять вас?

– Не волнуйся, я как-нибудь управлюсь. Ты же видел, как я его…

Я знал, что внутри Ник весь извивался, как дождевой червь на крючке. Он не хотел уходить. Он должен был проследить, чтобы я получил своё. Но теперь настал его черед выдерживать роль до конца.

– Я бы посоветовал…

– Кому нужен твой совет, болван! – взорвался герр Глотцер. – И еще, Ник…

– Да, герр Глотцер? – голос Красавчика звучал глухо.

– Как только получишь данные об артефактах от этой пары, то возвращайся сюда.

– Слушаюсь, герр Глотцер.

Прежде чем дверь за ним закрылась, я успел заметить за ней охранника, который доставил меня сюда.

Своего я уже достиг: познакомился с Глотцером и понял, чего ждать от Красавчика. Больше делать здесь было нечего и пора было приступать к «отрыву от противника».

Глотцер ожёг меня злобным взглядом.

– Значит, ты меня не испугался? – прошипел он. – Сейчас мы это проверим.

Он вышел из-за стола и приблизился ко мне.

Этого я ожидал – мне уже становилось ясно, как функционирует его серое вещество. Впрочем, это не повысило в моих глазах его статус законопослушного и полноправного гражданина. Он размахнулся и ударил меня по щеке – ударил меня, представляете? Это мне уже стало надоедать. Нельзя же вечно оставаться бездушной машиной, роботом для убийства людей – надо же хоть разок доставить себе радость и убить из удовольствия…

Моя рука нырнула в карман и нащупала нож. Глотцер ударил меня снова, и я вдруг понял, что больше Глотцер никогда меня не ударит. Я лучезарно улыбнулся ему в лицо. Коротышка был уже мертв, но еще не догадывался об этом. Мне оставалось лишь раскрыть нож и вонзить клинок в нужное место. В конце концов, по всем мыслимым меркам Глотцер пожил уже более чем достаточно. Мой мозг отдал приказ. Но вот рука не повиновалась. Я не мог это сделать.

Я не мог это сделать. В ушах послышался голос Сансаныча: «Это война… вы можете считать себя бойцами».

Я не мог убить его только потому, что он мне надоел. И не мог убить его за то, что он дал мне почувствовать, кто в доме хозяин. Поймите меня правильно. Глотцер попал в список, и, попадись он мне в деле, я убил бы его, не колеблясь ни секунды. Более того, я буду теперь сам ждать такой возможности. Но мне ни к чему было убивать его ради того, чтобы спастись самому.

XXIV. Игра без правил

«Что за зверь косматый в Вифлеем бредёт,

Пробил час ему родиться».

У. Б. Йитс. «Второе пришествие»

В его глазах появилась вдруг тревога, и он быстро отступил к столу и нажал на звонок. В ту же секунду охранник очутился у меня за спиной. Ясное дело, мне еще наподдавали. Глотцер чуть не наделал в штаны и теперь, как незадолго до него Дитрих, должен был самоутвердиться. В итоге к окровавленной губе и ноющей пояснице прибавились разбитый нос и несколько синяков под ребрами. Потом меня вывели на свежий воздух и сдали Дитриху и Клаусу, проинструктировав обоих головорезов, какую операцию им предстоит сделать. Дитрих пришел в восторг.

– Держи его на мушке, – попросил он Клаус, – пока мы не выедем из города, а уж там я им займусь по-настоящему.

Они конвоировали меня к оставленной на стоянке машине. Уже давно было совсем светло, и я сбился со счета, пытаясь припомнить, сколько часов уже не спал.

Было раннее утро. По улице брели несколько случайных прохожих, на стоянке же не было ни души. Завсегдатаи этого заведения, заполнявшие ресторан и игральные комнаты прошлой ночью, теперь явно наверстывали упущенное и отсыпались. Что ж, мне это было только на руку, поскольку я не хотел, чтобы нам помешали. Я дождался, пока Дитрих довел меня до «мерседеса», и уже там, наконец, разделался с ним.

Я схватил его за руку и провел чистый бросок в классическом стиле, лишь в самом конце резко переломив его локоть о свое колено. Дитрих дико заверещал, потом ударился головой об асфальт и затих. Да, бедняге и впрямь крепко досталось – я даже немного ему посочувствовал.

Пистолет выпал из руки бесчувственного конвоира и отлетел под машину. Меня это вполне устроило, поскольку «пушка» гангстера была мне ни к чему. С Клаусом-Ножом я рассчитывал управиться иным, менее шумным способом.

Клаус уже открывал дверцу «мерседеса». На крик Дитриха он обернулся и на миг остолбенел; потом, когда он вдруг осознал, что остался один, его лицо приняло испуганно-оторопелое выражение Правда, следует отдать должное Клаусу: нож он выхватил сразу, не мешкая.

– Ладно, гад, – прошипел он уже привычным для меня угрожающим тоном. – Раз ты хочешь умереть здесь, будь по-твоему.

И он двинулся вперед.

Я вытащил руку из кармана и чуть повернул запястье; при этом из моего ножичка выскочило лезвие. Это произвело на Клауса неизгладимое впечатление. Его глаза испуганно расширились, и он замер на месте. На такой оборот он не рассчитывал. Он привык, что жертвы при виде его финки бледнеют от страха и улепетывают со всех ног; он совершенно не ожидал, что жертва сама выхватит нож.

Преодолев первый испуг, Клаус разглядел, что лезвие моего ножа существенно уступает по длине клинку его финки, тут же заметно приободрился и возобновил натиск. Сперва я хотел было чуть поиграть с ним, потом вспомнил про жару, недостаток сна и усталость и передумал.

Поэтому легко поднырнул под его неуклюжий замах, крепко стиснул левой рукой его правое запястье и сделал аккуратный хирургический надрез. Финка выпала из руки Клауса. Теперь и ему и Дитриху придётся некоторое время обходиться только левой рукой.

Клаус попятился, крепко прижимая к груди изувеченную руку, из которой хлестала кровь.

Я сказал ему:

– Наложи быстрее жгут, не то истечёшь кровью и умрёшь.

Потом вышвырнул клинок подальше.

– Чем дешевле подонок, тем длиннее нож, – презрительно бросил я.

Затем я отвернулся и зашагал прочь. Прежде чем спрятать ножик в карман, я аккуратно вытер окровавленное лезвие носовым платком. Позвонил Соне по мобильнику: срочно приезжай – жду тебя возле метро Зоологический сад (ZOO).

Минут через тридцать я был на месте. Подняв голову, я заметил, как из-за угла вылетел знакомый «ниссан» и плавно развернулся.

– Быстро залезай!

– А что за спешка? – озадаченно поинтересовался я, имея в виду, что мы провели с ней целую ночь, а я все-таки простой смертный.

Соня удивленно посмотрела на меня, потом перевела взгляд на ножичек и на запятнанный носовой платок.

– Полезай в машину, пока полицейских не вызвали.

Я повиновался. «Ниссан» резво развернулся и понёсся прочь.

– Что они хотели с тобой сделать?

– По-моему, помимо всего прочего упоминалась ритуальная казнь.

Соня судорожно сглотнула.

– Ублюдки! Господи, до чего же они ещё способны докатиться?

Чуть помолчав, она сама же ответила:

– Впрочем, если ты будешь продолжать в том жедухе, тогда с тобой примитивно покончат.

Я чуть призадумался. Красавчик, конечно, был бы не против вернуться и довершить начатое в отношении меня, но Глотцер навряд ли разрешил бы ему это сделать.

– Пожалуй, нет, – ответил я. – Я выдал себя тем, как расправился с этой парочкой плейбоев. Глотцер по результатам моего отпора сразу же распознает работу профессионала.

Она потрясла головой.

– А какое отношение имеет то, что ты себя выдал, к нашему возвращению домой?

– Глотцер допустил промашку и лишился пары своих нукеров, по меньшей мере, на время. Повторять такую же ошибку он уже не станет. Красавчик расскажет ему всю мою подноготную из признаний Виктора, а может из других источников.

– Ну что, едем ко мне в Кемпински?

– Давай в Кемпински.

XXV. Штурм

Habent sua fata documenta![92]

В 1824 году журналист Дж. Карпани в миланском журнале «Biblioteca Italiana» опубликовал в защиту А. Сальери статью, где называл имя одного свидетеля, якобы стоящего у смертного одра Моцарта. Но как было доказано теперь, этого человека тогда в Вене не было. Да и репутация самого Карпани была под вопросом – ведь он состоял на службе венской тайной полиции. Не было недостатка и в «возражениях на Карпаниево возражение».

Нюансы реакции на Карпаниеву защиту Сальери сегодня оценить трудно. Еще вопрос, были ли для жителей Милана, места появления этой объемистой статьи Карпани, интересны венские «интриги», давно уже канувшие в лету. До Дунайской метрополии путь не близкий, и всё, что Карпани преподнес своим читателям, им приходилось просто принимать на веру. Казалось, можно было не опасаться, что последует неудобное возражение.

И такое возражение нашлось в наследии сына Моцарта Карла Томаса, который до конца жизни прожил в Милане и статью Карпани, конечно, знал. Родившись в Вене в 1784 году, после смерти отца Карл Томас жил сначала в Праге у хорошего знакомого семьи профессора Немечка, но по настоянию матери вынужден был заняться торговым делом, не закончив учебы в гимназии. Не удовлетворившись этим занятием, в 1805 году он перебрался в Милан, учился музыке, но через три года бросил и ее и стал чиновником австрийского правительства. После отказа от музыкальной карьеры Карл Томас вел скромное существование и всеми силами служил славе своего отца. Был он невысоким, хрупким на вид человеком с черными глазами и волосами пепельного цвета, кроме того, прост и крайне скромен в обращении. Вместе с братом в сентябре 1842 года он стал свидетелем открытия памятника отцу в Зальцбурге, в 1850 году ушел в отставку, пережил всю семью и умер холостяком в Милане 31 октября (в день именин отца) 1858 года в возрасте 74 лет. Приведенный ниже документ, объемом в три с половиной рукописных страницы, написан по-итальянски, начинается без вступления и так же внезапно обрывается. Многочисленные зачеркивания и исправления дают основания полагать, что автор только набрасывал свои мысли. Вполне возможно, он предполагал дальнейшую обработку текста, которая сделана все же не была. Владелец оригинала неизвестен, копией располагает венский Интернациональный архив писем музыкантов (IMBA). Его бывший директор, д-р Э. X. Мюллер фон Азов, любезно предоставил автору факсимиле. Текст гласил:

«Я прочитал письмо, переданное господином аббатом Карпани в „Biblioteca Italiana“, дабы защитить Сальери от обвинений в отравлении. Я согласен со всем изложенным в первой части зашиты оного, сие касается склонности людей к вере во все уязвляющие, удивительные и таинственные известия. Впрочем, мне кажется неуместным используемый господином Карпани искусственный прием; дабы склонить итальянцев на свою сторону, он говорит о том, что желает защитить честь нации, коей, разумеется, не может быть нанесен урон неблаговидным поступком одного-единственного человека. Но еще менее я склонен согласиться со второй частью его защиты, где он, собственно, касается непосредственно темы. Вспомнить только многоречивую и совершенно неподобающую случаю дискуссию, которая единственно и полностью завязана для того лишь, дабы найти случай использовать острые выражения, на кои он вообще весьма щедр, когда дело касается Моцарта, и кои – хотя прямо об этом не сказано – все же показывают, сколь отличался его вышеупомянутый приговор Моцарту от мнения подавляющего большинства. Нет смысла следовать его утверждениям, поскольку здесь они вовсе ни при чём. Первым делом следовало бы установить, была ли его болезнь нераспознанной желчной лихорадкой, которую доктор сразу признал безнадежной (опасность он разглядел лишь в последний момент).

Очень существенно, на мой взгляд, столь сильное опухание всего тела (una gonfiezza generate), начавшееся за несколько дней перед смертью, что больной едва мог двигаться, еще – зловонный запах, свидетельствующий о внутреннем разложении организма, и резкое усиление оного сразу после наступления смерти, что сделало невозможным вскрытие тела. Второе характерное обстоятельство заключается в том, что труп не закоченел и не стал холодным, а, как это было в случае папы Ганганелли (Климент XIV век) и тех, кто умер от растительного яда, остался во всех частях мягким и эластичным. Пусть маэстро Сальери невиновен в смерти Моцарта, чего я желаю и во что верю. Так насильственно ли была оборвана жизнь Моцарта и можно ли преступление сие приписать Сальери? Относительно этой второй части я хотел бы присоединиться к многочисленным свидетелям, сумевшим оценить личные качества маэстро Сальери, и потому считаю, что он невиновен, но хотел бы подчеркнуть, что подвигнут на это не благодаря статье Карпани. Не могу признать справедливым свидетельство господина Нойкома, поскольку в это время он пребывал в детском возрасте, а вкупе с этим оспариваю утверждение, будто он присутствовал при кончине Моцарта. В семью Моцартов он был введен лишь 9 лет спустя, когда его выбрали воспитывать младшего сына маэстро. Но если признать сообщение Нойкома достоверным, то, как тогда согласовать слова Карпани с помещенным Нойкомом во французских газетах объявлением? У него выходит, что больной Сальери – пусть помешанный – признает себя причастным к смерти Моцарта, тогда как Карпани изо всех сил тщится отрицать это обстоятельство, призывая в свидетели двух санитаров, ухаживающих за Сальери.

Совершенно лживы приведенные Карпани обстоятельства, которые будто бы сопровождали смерть Моцарта. Бездоказательно и ложно, что Моцарт умер оттого, что пришел конец отмеренного ему срока жизни. Или смерть его все-таки сопровождалась насилием? Вот тут-то и начинаются тяжкие сомнения. Впрочем, нельзя забывать о том, о чем в последние месяцы жизни догадывался сам Моцарт, – о подозрении, возникшем у него вследствие странного проявления внутреннего разлада, ощущаемого им, и связанного с таинственным заказом Реквиема, – впрочем, это все вещи настолько известные, что мне нет надобности продолжать далее…»

Сразу бросалось в глаза то, что автор этих строк обладал самой точной информацией. Скрытая антипатия Карпани к Моцарту, читаемая между строк, тоже не ускользнула от его внимания. Автор в курсе и всех противоречий, в которых, с одной стороны, запутался как Карпани, так и 3. фон Нойком, музыкальный наставник брата Ксавера («Journal es debats», Париж). Для врача же особенно ценными представлялись сведения о клинической картине последней болезни Моцарта: вначале автор упоминал колики в животе, что позволяло сделать предположение о поражении желчного пузыря, далее он отмечал то ненормальное опухание тела, из-за которого стало невозможно его вскрытие. Воспалительные процессы в области рта и слизистой оболочки кишечника могли стать причиной транспираций тела, которые свидетельствовали о «внутреннем разложении». Правда, описанные изменения трупа относятся к области фантазий: в поддержку еще в античности выдвинутого ошибочного положения, будто растительные яды не вызывали окоченения трупа, привлекалась даже смерть папы Климента XIV, в миру Ганганелли, известного тем, что в 1773 году им был ликвидирован орден иезуитов. «Мягким и эластичным» тело Моцарта осталось из-за скопления воды в тканях, из-за отека, характерного для финального отказа почек. В известном смысле Карл Томас, казалось, верил в неестественную смерть отца. В целом этот так называемый «Анти-Карпани» много короче и содержательнее «Карпаниевой защиты Сальери». Но без чтения статьи Карпани многие возражения тут были бы непонятны. По природе несколько склонный к флегме, Карл Томас Моцарт свой ответ более четверти века держал в ящике стола, но и не расставался с ним. «Habent sua fata documenta!»(«У документов своя судьба!») Может, публикацию остановила смерть Карпани и Сальери, и он решил, что долгий спор, всерьез захвативший даже газеты, на этом закончен. Но наступившее затишье было обманчивым.

Сомнительная во всех отношениях защита Карпани имела не только прелюдию. Вскоре последовало и продолжение: рано умерший Александр Пушкин, чуть старше Моцарта в свои 37 лет, в 1830 году написал маленькую трагедию «Моцарт и Сальери». Все Карпаниево красноречие, употребленное им в пользу Сальери, казалось, не произвело на него особого впечатления, впрочем, как и свидетельство Гуммеля, в чьих набросках к биографии Моцарта (1828) можно найти следующие слова:

«Будто он предавался мотовству, я (за малыми исключениями…) считал неправдой; точно так же отбрасываю басню, что Моцарт был отравлен Сальери; если даже последний и имел претензии к гениальности первого, нанесшей вред в те времена итальянскому вкусу, то Сальери был все же слишком честным, реально мыслящим и всеми почитаемым человеком, чтобы его можно было заподозрить даже в самой малой степени…»

Наш великий поэт Александр Сергеевияч Пушкин в творчестве сенсаций не любил. Именно ему в связи с уже названной трагедией принадлежат слова: «Обременять вымышленными ужасами исторические характеры и не мудрено и не великодушно. Клевета и в поэмах всегда казалась мне непохвальною».

События конца 1823 и начала 1824 годов не давали, видимо, Пушкину покоя. Это, прежде всего, неожиданно всплывшие в феврале 1824 года сообщения французских газет, которые и побудили 3. фон Нойкома взяться за перо. Затем поэта, конечно же, озадачило распространение стихотворения Басси и навело на мысль об умышленном и целенаправленном разглашении каких-то неизвестных аспектов. Чужой, недавно прибывший в Вену молодой поэт со всей открытостью в стихотворной форме оскорблял убелённого сединой императорского чиновника. Его памфлет прошел даже цензуру, и он не был арестован, его только несколько раз вызвали в полицию, но обошлись вполне пристойно; в сущности – ничего не произошло! Да, выборочно были опубликованы его высказывания, занесенные в протокол, но в конце концов над делом повисла мертвая тишина. Ситуацию не изменило и то, что директор придворного театра Мориц граф фон Дитрихштайн, масон, тут же после происшествия в венском Редутензале направил по этому поводу два письма начальнику полиции графу Иосифу фон Седльницки.

После того как письма остались без ответа, Дитрихштайн в конце мая пишет вновь:

«Дорогой друг!

Полагаясь на мои записки от 23 и 24 с. м., я не беспокоил тебя целую неделю, надеясь более спокойным путем достичь своей цели, что и пытался сделать. Однако мне это не удалось, и поскольку вообще все, что бы я ни предпринимал, дается нелегко, а использовать человеческий и дружеский долг теперь непозволительно, я вынужден ступить на официальный путь, ибо наши законы не разрешают, чтобы некто, печатая, что определенное лицо отравлено ядом, не называл преступника и не указывал оного; или чтобы, опять же не называя его, когда уличная молва и иностранные газеты трубят о его имени, подтверждал сие печатным образом. Следовательно, я с полным правом могу полагать, что Басси, взывая к небесам об отмщении на голову отравителя Моцарта, этого отравителя знает и подразумевает, а также могу и спросить его: имеет ли он в виду, ссылаясь на французские газеты, Сальери? Несколько строк в какой-нибудь театральной газетке, где Басси сказал бы: „Я, введенный в заблуждение безосновательными слухами, сожалею, назвав Моцарта отравленным“, – избавили бы меня от оного неприятного, но и вынужденного принуждения.

Твой Дитрихштайн».

Но Басси и не думал отрекаться от сказанного, более того, скудным результатом всего стала письменная полемика между Дитрихштайном и Басси – это уже само по себе примечательно! – причем никто, кажется, и не пытался придираться к неопределенным отговоркам Басси, а поэт при этом беззастенчиво позволял себе даже поддразнивать Дитрихштайна. Это заставило того написать на имя начальника полиции еще одно письмо, в котором он в качестве доказательства цитировал одну строфу из одиозной поэмы веронца. Напрасно, друг его молчал. Создавалось впечатление, что «полиция совсем не желала вмешиваться в это дело» (Гугиц). Только месяц спустя после бетховенской академии, 24 июня 1824 года, появляется «протокол допроса, снятый в присутствии императорской и королевской дирекции полиции в Кертнер-округе, нижеуказанного лица по поводу стихотворения, сочиненного им в честь композитора ван Бетховена». И здесь Басси не дал никаких объяснений, довольно дерзко заявив, что «об этой сплетне» впервые он узнал из переписки с Дитрихштайном, да, он сослался на цензуру, со стороны которой не было никаких претензий по поводу его стихов. Он вышел героем из переделки, власти же на все предпочли смотреть сквозь пальцы: «При таком повороте событий преследование автора не может иметь места… он слывет спокойным, искусным и благопристойным человеком. Вена, 5 июля 1824 года. – Перса».

Единственное, что произошло, так это уход Сальери на пенсию; это случилось 1 июля 1824 года.

Без сомнения, А. Пушкин знал обо всем этом. Он был принят в салоне австрийского посла в Петербурге графа Людвига Фиккельмона (1777–1857), с которым состоял в дружеских отношениях. Поэт был близок и к влиятельным кругам, ему передавали появлявшиеся на Западе, но запрещенные царской цензурой книги и периодику. Через дипломатическую почту он имел доступ и к другим секретным документам, то есть он всегда был «аn courant de tout» (в курсе).

Конец работы над маленькой трагедией «Моцарт и Сальери» помечен 26 октября 1830 года, перед этим был «Скупой рыцарь», после – «Каменный гость». В вынужденной замкнутости имения Болдино в Нижегородской губернии он закончил «Евгения Онегина», написал более двух дюжин стихотворений, несколько повестей и уже названную нами маленькую трагедию, объемом чуть меньше десяти страниц. Пушкину шел тогда 32-й год.

При чтении этой полной контрастов трагедии видишь, что трактовка Пушкиным образа «соперника», Сальери, не укладывается в рамки одной лишь зависти и противостояния; Сальери, скорее, движим внутренней необходимостью – он хочет убить Моцарта, ибо у него нет другого выбора. «Ты, Моцарт, бог и сам того не знаешь; я знаю, я». В большом монологе Сальери Пушкин изображает Моцарта человеком, наделенным божественной сущностью, чей час пробил, он должен быть уничтожен: Нет! не могу противиться я доле, Судьбе моей; я избран, чтоб его остановить – не то мы все погибли, Мы все, жрецы, служители музыки, Не я один с моей глухою славой… Что пользы, если Моцарт будет жив и новой высоты еще достигнет? Подымет ли он тем искусство? Нет; Оно падет опять, как он исчезнет: Наследника – нам не оставит он. Что пользы в нем? Как некий херувим, Он несколько занес нам песен райских, Чтоб, возмутив бескрылое желанье в нас, чадах праха, после улететь!

Сальери 18 лет уже бережет яд, переданный ему возлюбленной:

Теперь – пора! заветный дар любви,

Переходи сегодня в чашу дружбы.

И затем следует место, являющееся кульминацией трагедии; оно, в сущности, кажется почти дословным пересказом стихотворения Басси:

Моцарт: А гений и злодейство – две вещи несовместные. Не правда ль?

Сальери: Ты думаешь? (Бросает яд в стакан Моцарта). Ну, пей же.

Моцарт: За твое

Здоровье, друг, за искренний союз,

Связующий Моцарта и Сальери,

Двух сыновей гармонии. (Пьет.)

Сальери: Постой, Постой, постой!..

Ты выпил!.. без меня?

Сочинение Пушкина, погибшего на дуэли, нашло равноценного интерпретатора в лице композитора Н. Римского-Корсакова (1844–1908), написавшего одноактную оперу по его трагедии. Она длится около 50 минут. Монолог Сальери выдержан в Рембрандтовой светотени, звучат там и мелодии из опер Моцарта и отдельно фрагмент Реквиема. Воистину, редкий случай, когда знаменитый композитор устанавливает звучащий памятник своему духовному кумиру.

Гунтер Дуда обращал свой взор на сегодняшние литературные и театральные версии, освещающие события тех давних лет: «С 1979 года на западных театральных подмостках действие разворачивалось в иной плоскости. Издевательский „Амадеус“ Петера Шеффера подавался под дикими заголовками: „Убийство Моцарта. Это сделал Сальери. Сальери на месте преступления. Животная зависть посредственности. Они убили нашего Моцарта!“ Подобное руинирование памятника Моцарту окончательно опустившейся и пошлой эпохой – тут и смерть в сетях интриг, и психологическая война – успешно отвлекали от главного: от культовой смерти в угоду эзотериков!

Объективней и серьезней подошел к этой задаче Ханс Унгар. „Сальери – Процесс (как и его „Aqua toffana“) изобразили судебный процесс с хорошими за и против. Несмотря на второстепенные ошибки, эта пьеса… довольно точно передавала расстановку сил, пусть даже и с досаднейшей аргументацией. Но так как автор занят только личностью Сальери и не выводил на подмостки масонскую эзотерику, то обвиняемый в отравлении Сальери может быть легко оправдан из-за недостатка доказательств“. Дуда (как и некоторые другие авторы.) до сих пор пребывали в заблуждении, что масоны всё-таки как-то причастны к смерти Моцарта».

XXVI. Аргументы и факты

Сальери: «Постой

Постой, постой.

Ты выпил!.. без меня?»

А. Пушкин, «Моцарт и Сальери»

Представить доказательство, что Моцарт был отравлен, в самом деле, чрезвычайно трудно (например, найти письменную запись исповеди Сальери или портрет Франца Ксавера Зюсмайра).

Однако уже Штёкль убедительно показал, как обстоит дело с исповедью Сальери со слов Бэлзы, который, в свою очередь, опирался на свидетельство Гвидо Адлера, который при изучении церковной музыки в одном венском архиве нашел запись исповеди Сальери. Она принадлежала руке духовника итальянского маэстро, который в свою очередь сообщал своему епископу, что Сальери отравил Моцарта. В этом документе содержались также детали того, где и при каких обстоятельствах итальянский композитор давал Моцарту медленно действующий яд. Адлер дотошно проверил все содержавшиеся в записи исповеди фактические данные и пришел к заключению, что исповедь Сальери совсем не «горячечный бред умирающего», как пытались представить дело его сторонники. Вероятно, преступник выдал здесь, наконец, столь долго охраняемую тайну. Католическая церковь категорически выступила против перепечатки найденного Адлером документа, «так как один только факт, что существует такая запись, поставил бы под сомнение тайну исповеди». Бэлза далее сообщил, что композитор Б. В. Асафьев во время пребывания в Вене видел фотокопию найденного Адлером документа и не сомневался в его подлинности. Адлер умер в 1941 году, судьба его наследия неизвестна. По словам друзей и учеников Адлера, с которыми Бэлза встречался в Вене в 1947 году, католическая церковь продолжала возражать против перепечатки материалов церковного архива, не подлежащих публикации.

Если католическая церковь была втянута в «заговор», что не так уж невероятно, то, естественно, у нее не было резона для разглашения содержания этого документа. Кстати, весьма интересно то обстоятельство, что – по этой исповеди – Сальери выдал себя за преступника, хотя был он только подстрекателем, но это для него характерно.

Медицина была и сейчас в состоянии (сравним исследования Дальхов, Дуда, Гитар, Кернер, Курт или Шайдт) объяснить смертельную болезнь Моцарта отравлением (ртутным), хотя и здесь еще не хватало (пока) решающего доказательства. Наконец, почти все патографы Моцарта едины в том, что Моцарт умер в результате почечного заболевания инфекционного или токсикозного происхождения. Если принять за основу, что у Моцарта самого были подозрения в отравлении, а Сальери – в какой бы то ни было форме – отдал соответствующее распоряжение, то почечное отравление может быть только токсикозного происхождения («металлический привкус»). Поскольку смертельная болезнь Моцарта была вызвана отравлением ртутью, то встал вопрос, откуда яд и кто поставлял его Сальери или Зюсмайру. Можно сказать уверенно, что препараты ртути были в распоряжении графа Вальзегга цу Штуппах, он получал их из своего владения в Идрии (Краин), где располагалось единственное в Европе месторождение ртути. Соответствующие сублиматы ртути он, видимо, через своего управляющего передавал Антону Лайтгебу, «серому посланцу», и далее Зюсмайру. Кроме того, как было показано выше, граф Вальзегг и Сальери находились в тесном контакте. Графа Вальзегга, которого Паумгартнер по праву называл «авантюристом» и «мошенником», некоторые современники считали способным на криминальные вещи. Далее Зюсмайр, – что тоже безусловно доказано, – регулярно сообщал императорскому и королевскому придворному капельмейстеру, имевшему при дворе прочное положение, о том, что происходило в доме Моцарта, а это затем становилось известно и графу Вальзеггу. Не случайно после смерти Моцарта Антон Лайтгеб и его покровитель как воды в рот набрали.

Поскольку между Сальери и Моцартом было– скорее одностороннее – ожесточенное соперничество (сегодня оно слишком уж легко недооценивается или смягчается моцартоведами), нетрудно представить, что придворный капельмейстер в сердцах частенько посылал молодого гения к черту и нередко поговаривал об отравлении. В любом случае такая идея, должно быть, исходила от Сальери, иначе он не стал бы затем «в приступе безумия» обвинять себя в отравлении. Но на этой проблеме мы уже останавливались. В любом случае Зюсмайр рассказывал верующему (что не исключает, однако, подстрекательства к убийству) Сальери в своей интимной связи с Констанцией, тем более что придворный капельмейстер сам поддерживал аналогичную связь с певицей Кавалерией. Этому ученику Сальери и Моцарта отравление гения должно было показаться своевременным, и по нескольким причинам: он мог устранить своего «соперника», постоянно высмеивавшего его; и ещё: Зюсмайр считал себя гораздо более одаренным, чем его наставник, он шёл навстречу невысказанному желанию Констанции, которая если и не презирала мужа прямо, то уже едва его замечала, и он мог погасить ярость Констанции по поводу связи Магдалены Хофдемель с её мужем; он мог не только устранить противника Сальери, вслед за чем последовало бы соответствующее выражение благосклонности, но и тем самым – ведь в разговорах он был уже «вторым Моцартом» – подать себя наконец в истинном свете (своей «Уличной песенкой» он затмил известность Моцарта).

Политическая подоплека дела достаточно известна, так что мы можем ограничиться личными конфликтами, за которыми частично скрывались и политические интересы. Во время работы Моцарта над «Волшебной флейтой» (а именно в это время в жестоких конвульсиях умер Игнац фон Борн. Сальери, косвенно или прямо, мог (конечно, с ведома графа Вальзегга) спровоцировать Зюсмайра, имевшего свободный доступ к Моцарту, на отравление (Констанция тоже ничего не скрывала от Зюсмайра, при известных обстоятельствах она могла проговориться и о связи мужа с Магдаленой Хофдемель, что, правда, маловероятно). Роль «католической мафии», прежде всего степень участия архиепископов Коллоредо и Мигацци, осталась пока неясной.

С точки зрения политической и музыкальной составляющих решающим явилось то, что в 1786 году Моцарт «Свадьбой Фигаро» безусловно заявил революционные идеи (однако, признания не нашел, личность его пока что не вызывала особого интереса), но уже «Волшебная флейта», появившаяся в год его смерти, дышала духом чистой человечности. «Заговорщики» с самого начала (через Зюсмайра) были в курсе содержания, целей и значения этой «волшебной» оперы, знали они и о том, что Моцарт эзотерик, а именно это и «заинтересовало» особенно одного из них, графа Вальзегга, и натолкнуло его на мысль (а он очень любил зловещие игры) погубить неудобного гения, использовав его же детище – символику «Волшебной флейты».

Именно это и сплотило Сальери, Зюсмайра и графа Вальзегга цу Штуппах (а также Лайтгеба). Роль Констанции проявилась тут недостаточно отчетливо, однако она, видимо, была посвящена в план отравления после рождения сына Франца Ксавера.

Начало воплощения планов в действие дало о себе знать в июле 1791 года появлением «серого посланца» (Лайтгеба) с заказом Реквиема, который в конечном счете сам по себе графа Вальзегга цу Штуппах интересовал меньше всего, и это повторялось (неизвестно даже, как часто). Но Моцарт, интуитивно поняв, что Реквием касается его самого, ни на минуту не забывал об этом «неизвестном в серых одеждах» (граф Вальзегг психологически точно рассчитал состояние этого «очень чувствительного» музыканта). Затем – вплоть до кризиса в сентябре 1791 года – всё пошло так, как «заговор» и предполагал.

Более тридцати лет назад немецкие исследователи-врачи Дальхов, Дуда и Кернер справедливо заметили: «Обстоятельства преждевременной и внезапной смерти Моцарта и планомерное заметание всех следов, ведущих к отравлению, слишком бросалась в глаза, чтобы говорить о случайности или действиях одиночки». В том и состояла ошибка многих моцартоведов, что они сконцентрировались исключительно на Моцарте и Сальери, это отчетливо сформулировал австрийский учёный Паумгартнер: «Запальчивость обвинений против Сальери, доходивших даже до подозрений в убийстве, давала основания предполагать, что высшие круги, и та же „католическая мафия“, приложили все силы, чтобы превратить жизнь Моцарта в сплошную муку и сделали её просто невозможной. Но они нуждались в козле отпущения, которого они в конце концов и нашли. Но что случилось с Игнациусом Эдлером фон Борном, а затем и с Зюсмайром?»

После смерти Моцарта Констанция и Зюсмайр, как известно, рассорились, и он вновь стал учеником Сальери, что было причиной ссоры, учитывая, что у них был общий ребенок и что Зюсмайр закончил для Констанции Реквием, с которым она обстряпала выгодное дельце. Кроме того, Констанция увидела подлинный характер своего «возлюбленного», что он её обманывал и вёл весьма распутный образ жизни.

После смерти мужа Констанция, кажется, действительно изменилась, чему определенно содействовали и барон Свитен и архиепископ Штадлер (и только потом второй муж Ниссен). Констанция – умело держала в руках все нити, так что слухи хоть и распространялись, но не более того. И наконец, будучи уже Констанцией Ниссен и реалистически понимая свое положение, она позаботилась о таком биографическом хаосе, в жизнеописании Моцарта, что и сегодня невозможна – если возможна вообще – какая-либо объективная дискуссия.

Для впечатлительного человека может оставаться вовсе непонятным, что с ним происходит. Моцарт «вслушивался в свое тело» – и обнаружил отравление, даже не сознавая, откуда оно шло. По сравнению с сегодняшним днем в XVIII столетии отравление не было редкостью.

Около 1790 года этот страх уже не был так распространен – и всё же актеры и оперные певцы очень верили в яд. Когда Лоренцо да Понте за одну неделю лишился всех зубов, он тут же заподозрил, что какой-то конкурент (может, даже известный поэт Касти!) подкупил его врача…

Однажды к Моцарту явился странный человек, одетый в серое, лаконичный и замкнутый; он заказал заупокойную мессу для своего господина, поставив при этом условие, что Моцарт не будет пытаться выяснить имя заказчика. Моцарт был глубоко поражен, однако заказ принял. Неразговорчивый серый посланец, пожелавший оставаться анонимным, появлялся трижды. При втором посещении он молча выложил сверток с деньгами. В третий раз он всплыл неожиданно в тот миг, когда Моцарт с Констанцией закладывали экипаж для поездки в Прагу, потянул его за рукав и поторопил с заупокойной мессой. Моцарт испугался; всё больше проникаясь мыслью, что серый посланец – эмиссар смерти и он пишет свою последнюю, предназначенную для себя заупокойную мессу. В действительности, таинственный посланец был управляющим одного именитого музыкального дилетанта и шарлатана, графа Франца Вальэегга цу Штуппах, который этот Реквием, заказанный им для своей усопшей в январе 1791 года жены, хотел выдать перед друзьями и знакомыми за собственное творение.

Однако в своей теории о смертельной болезни Моцарта исследователь Витешник ошибается, ссылаясь на диагнозы Бэра и Ноймайра:

«Доктор Николаус Клоссет, составлявший свидетельство о смерти, зафиксировал острую просовидную лихорадку. Ниссен в своей биографии предполагал туберкулез, французский врач Ж. Барро в 1905 году – так называемую брайтову болезнь почек, которая могла развиться в детстве при заболевании Моцарта скарлатиной. В действительности же Моцарт умер от острой ревматичеой лихорадки – как установил швейцарский врач доктор Карл Бэр в появившемся в 1966 году исследовании „Mozart. Krankheit – Tod – Begrabnis“ („Моцарт. Болезнь – смерть – погребение“), а затем в 1986 году подтвердил венский терапевт доктор Антон Ноймайр, – стремительно развивающееся заболевание, которое во времена Моцарта протекало гораздо скоротечней и против которого тогда не было еще лекарств и действенной терапии. В любом случае смерти способствовала и плохая техника кровопускания, при котором больной каждый раз лишался четверти литра крови. Ослабленное, иссушенное тело Моцарта не выдержало такой пытки».

Тезисы Бэра и Ноймайра в патографии Моцарта играли аутсайдерскую роль, находя при этом полное официальное признание. Однако немецкий исследователь Дитер Кернер своей многолетней и самоотверженной работой сумел доказать полную несостоятельность диагноза Бэра.

Уже в июле 1791 года Моцарт высказывал подозрение, что его хотят отравить. Когда Моцарт заболел всерьез (больше не поднимался с постели), «домашний доктор» Саллаба предположил инфекционное заболевание (ртутное отравление едва ли могло быть диагностировано, картину могло прояснить только вскрытие, да не было и «официального подозрения в отравлении»). Самому же Моцарту приписывали бредовые мысли. Доктору Клоссету пришлось присоединиться к такому диагнозу и после смерти, в качестве причины назвать – совершенно беспочвенно – «острую просовидную лихорадку». Тело Моцарта быстро затолкнули в «общую могилу», никак её не пометив, чтобы полностью исключить возможность вскрытия тела.

Вот факты, требующие самого пристального внимания! А сколько еще здесь неясного. Почему нет ни одного портрета столь преуспевающего и честолюбивого композитора Зюсмайра, которые наверняка существовали? Кто их уничтожил? Где находится запись исповеди Сальери? Или она уже тоже уничтожена? Почему Констанция предала огню или вымарала всё, что было связано было с масонством или Зюсмайром? Почему из биографии в биографию кочевала легенда о плохой погоде во время похорон Моцарта? Как все-таки символика «Волшебной флейты» определила последние дни Моцарта, и определила ли? Замешана ли здесь рука архиепископов Коллоредо или Мигацци? И где все-таки родился Зюсмайр (а может быть, – Зисмайр?) – в Шваненштадте или Штейере? Вопросы, вопросы упорно преследующие моцартоведов. И вот хотя бы потому, что вопросов так много, мы убеждены, что Моцарт был отравлен.

Теория отравления станет тем последовательней, если в основу положить письменную запись исповеди Сальери (а почему в ее существовании надо сомневаться?), где придворный капельмейстер сообщал о постепенном отравлении. Но поскольку Сальери никогда не был у Моцарта дома, в качестве исполнителя – исходя из этого аспекта – напрашивается только его доверенное лицо – Зюсмайр, а это значит, что Сальери склонил своего ученика отравить гения. Зюсмайр был готов устранить Моцарта и из собственных побуждений, что опять-таки значит, что и Констанции, должно быть, было известно об отравлении. Но поскольку вдова Моцарта отошла от своего друга Зюсмайра, это могло значить и то, что она в конце концов не приняла идею отравления («слишком далеко идущий шаг»). Но в любом случае об отравлении ей было известно, как и об истинном значении Реквиема и роли графа Вальзегга и его управляющего Антона Лайтгеба.

Можно исходить из того, что самое позднее с появлением защиты Карпани исчезло всё, связанное с Зюсмайром, в том числе портреты, письма, записки и другие документы. Но Зюсмайр со смертью Моцарта стал слишком заметной фигурой, чтобы после него ничего не осталось. Итак, перед нами крупномасштабное устранение улик! Автор уверен, что в скором времени выплывут на свет новые ошеломляющие документы, которые снимут последние сомнения в теории отравления. Среди убежденных сторонников этой теории, пусть даже исходящих из других – большей частью медицинских предпосылок, помимо Дитера Кернера, Сильвии Кернер, Шайдта, Курта, Карра, Гитара и И. Ф. Бэлзы находятся и имена М. П. Алексеева, Д. Д. Благого, В. А. Францева, Е. Браудо, В. Негри и М. Писаровица, – и это неполный перечень только некоторых значительных исследователей.

В заключение пищу для ума иного читателя пусть даст и то обстоятельство, что пограничные научные результаты совпали с чисто научными.

XXVII. Расследование продолжается

Что значит знать? Вот, друг мой, в чем вопрос.

На этот счет у нас не все в порядке.

Немногих, проникавших в суть вещей

И раскрывавших всем души скрижали,

Сжигали на кострах и распинали,

Как вам известно, с самых давних дней.

Гёте, «Фауст»

Вот и Кемпински.

– Будем надеяться на лучшее, – задумчиво сказала Соня, потому что мы приехали.

Особняк Сони со стороны казался неприступной крепостью. На всех окнах и дверях висели предупредительные тексты: «Стойте, просьба не открывать. Световая и звуковая сигнализация».

Мы подкатили к её коттеджу и зашли внутрь, прихватив почту из ящика. Червячок вины вновь шевельнулся в сердце.

Чтобы разрядить обстановку, я расцвёл в улыбке, потянулся и мечтательно проговорил:

– Ночь продержались, ещё день простоять!.. Сейчас бы принять душ, выпить кофе – и в койку.

Но тут Соня больно лягнула меня по щиколотке. Я схватил ее в охапку и попытался повалить, но не тут-то было. Соня извивалась и брыкалась не на шутку. В следующий миг она внезапно успокоилась, обмякла в моих объятиях и рассмеялась. Почти тут же она в ужасе охнула. Я проследил за её взглядом и понял, в чем дело: в зеркале отражались две потрепанные личности с помятыми, невыспавшимися физиономиями и в несвежей одежде. Соня резко высвободилась и уставилась в зеркало.

– Господи, какой кошмар! Неудивительно, что все оглядывались на меня. Клоун и только!..

Она развязала поясок, расстегнула «молнию» на спине, сбросила платье, подобрала его и швырнула вместе с туфельками в открытую дверь спальни. Потом извлекла из пучка на голове уцелевшие шпильки и встряхнула волосы лёгким движением головы. Они были мягкие, пушистые.

– Послушай, – сказала Соня, – почему бы тебе не заняться яичницей и кофе, пока я приму душ? Потом твоя очередь, а пока ты будешь приводить себя в порядок, я накрою на стол… Идёт?

Она посмотрела на себя, оглядев свое тело в лифчике и трусиках и пожав плечами, бросила мне в лицо:

– Побойся Бога, супермен: ты уже дважды показал свою мужскую удаль. Ну, стою я тут голая, и что из этого?

– А ничего, – ухмыльнулся я. – Иди в свой душ.

– Послушай, детка… – начала она и махнула рукой.

Я отправился на кухню приготовить завтрак. Пусть кому-то это может показаться слишком нечутким, но положение стало довольно запутанным, а я не люблю размышлять на голодный желудок. Да и Соня не станет всю жизнь горевать, так что и ей не вредно заморить червячка. Скоро кофе и яичница были готовы. Я принялся листать попавшуюся на глаза газету.

Одна статья была озаглавлена: «Радиоактивность Чернобыля унесла массу жизней в СССР и за рубежом. А сколько жертв облучения тихо ушло за последние двадцать пять лет?». Газета напоминала читателям, что чернобыльскую дозу можно регулярно получать в виде ягод, фруктов и грибов на рынке, а это грозные источники радиации; особенно вреден стронций-90, период полураспада которого пару тысяч лет. Я согласился с автором в том, что смерть от радиации – не лучший способ отправиться на тот свет. Переведя глаза на небольшую колонку другой статьи, я с удивлением прочитал: «Радиоактивность Хиросимы и Нагасаки – трагедия или путь к долголетию?» Газета сообщала сенсационные факты о том, что все долгожители этих городов, подвергнувшихся атомной бомбардировке (6 августа 1945 года) самолётами ВВС США, в той или иной мере были облучены, правда они получили не летальные, небольшие радиоактивные дозы. Механизм такого феномена не известен. Хотя, сами японцы стараются не афишировать это явление в силу традиционной закрытости своего общества. А жаль!

Тут послышался голос Сони:

– Рудольф, где ты?

Я отложил газету и прошлёпал в гостиную. Соня стояла перед дверью во вторую спальню – ванная располагалась как раз между двумя спальнями – и вытирала волосы. Я приблизился к ней. На неё стоило посмотреть – чистенькая, свеженькая… Она посмотрела на меня, потом оглядела себя и вдруг улыбнулась. Немного вымученно, но улыбнулась.

– А что я могу сделать? – чуть запальчиво спросила она. – Вся моя одежда осталась там, в спальной, принеси, пожалуйста,

Надо отдать экс-жене должное, она даже не попыталась делать каких-то суетливо-стыдливых движений или хотя бы прикрыться полотенцем. Она продолжала как ни в чем не бывало вытирать волосы. В конце концов, она была у себя дома, и если хотела принимать гостей в голом виде, то это было только её право.

– Что ты задумал, Рудольф? – спросила Соня.

– Сейчас я должен позвонить, – сказал я. – Разговор довольно конфиденциальный, так что я предпочел бы, чтобы ты вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Соня встала и окинула меня изучающим взглядом.

– Я же говорила, что ты из БФФ. Держу пари, что ты будешь звонить в Берлин.

Сами понимаете, она была права. Как всегда. Я сказал:

– Иди, причешись, будь паинькой.

Она еще раз пристально посмотрела на меня, потом чуть заметно пожала плечами, словно отгоняя прочь какие-то мысли.

– Аппарат вон там, – указала она, как будто давно жила здесь. – Ладно, я пошла, уединяйся.

Я молча проводил её взглядом и подошёл к телефону и набрал номер нашего телефона в Берлине и проделал обычные формальности: обменялся с дежурным кодовыми словами. Только тогда на другом конце провода трубку взял Сансаныч. Следует отдать должное ему: субъект он довольно въедливый и непредсказуемый, но в тех случаях, когда он позарез нужен, он никогда не тянет волынку.

– Говорит Рудольф, – сообщил я. – Мне подумалось, что вам хочется узнать, как я отдыхаю, шеф.

– Ты, как всегда, наслаждаешься жизнью, Рудольф? – сухо спросил Сансаныч. – Жалеешь, что там нет меня, и некому тебе дать в ухо?

– Вы могли бы предупредить, шеф, что моя Соня Шерманн втянута в эту заваруху.

– Мне показалось, что будет лучше, если ты сам это обнаружишь, – ответил Сансаныч. – Ты бы мог воспротивиться тому, что навещаешь её по официальному поводу.

– А разве не так?

Он рассмеялся, потом заговорил уже по-деловому:

– Я знаю, что случилось с Виктором. Из медицинского заключения следовало, что его пытали. Скорее всего, он не выдержал и проговорился?

– Все данные налицо, – подтвердил я.

– Из чего ты это заключил?

– Красавчик извещён обо мне, включая даже кодовую кличку. Конечно, у него мог быть и другой источник, но, учитывая то, насколько недавно я вошёл в курс дела, это маловероятно.

Помолчав немного, я добавил:

– Сейчас любому можно развязать язык, шеф.

– Верно, с некоторыми исключениями. Я далёк от мысли обвинять Виктора; я корю себя за то, что выбрал и командировал его. Он не должен был работать в одиночку, Рудик. Я знал, что ему не устоять против Красавчика и Глотцера. Я…

Он вдруг замолчал. Я был немного обескуражен. Слишком уж большое испытание – внезапно обнаружить что-то человеческое у такой личности, как Сансаныч. Такое способно подорвать веру в устоявшиеся понятия вроде жизни и смерти или движения небесных тел. Я услышал, как он прокашлялся, потом вновь послышался его голос, немного надтреснутый:

– Красавчик, должно быть, воспользовался полученными сведениями, иначе ты не знал бы о том, что ему известно. Да?

– Вы правы, шеф. Он пытался убедить своего босса Глотцера избавиться от меня, по меньшей мере, временно. У самого Красавчика руки немного связаны из-за того, что ему приходится держаться в рамках облика послушного телохранителя. Глотцер задал бы ему несколько неприятных вопросов, если бы вдруг обнаружил, что кто-то из его ближайшего окружения действует самостоятельно.

Чуть подождав, я добавил:

– Можно вопрос, шеф?

– Да?

– Мы все исходим из предположения, что у Красавчика выполняет некую секретную миссию в Германии, по всей видимости из-за этого он уже более семи лет играет роль мафиози. И никому в голову не приходило, что он мог на самом деле стать бандитом. Просто перейти в иное качество.

– Что ты имеешь в виду, Рудик?

– Предположим, что он допустил роковой промах – например, приударил за девицей, – и его вышибли из команды. Но жить-то бедняге на что-то надо, вот он и переехал в Германию, чтобы охранять крупного торговца антиквариатом. В таком деле он настоящий профи. Когда его подельника-босса Марка упрятали в каталажку, Красавчик навёл справки о тех, кто платил больше, и остановил выбор на Глотцере.

– Если так, то как ты объяснишь то, что случилось с Виктором?

– Очень просто, шеф. Естественно, что Красавчику не хотелось, чтобы парни вроде Виктора или меня совали свой нос в его дела; не потому, что это подставило бы под угрозу выполнение его задания, а из-за того, что мы могли разоблачить его как мнимого Ника-Красавчика. Это тот случай, когда воришка, отсидевший свой срок и вставший на путь истинный, избегает полицейских, у которых слишком хорошая память.

– Ты в это веришь, Рудольф?

– Я думаю, что это версия, которую тоже следует рассмотреть.

– Мы её уже рассматривали, но отвергли.

– Почему?

– Во-первых, потому, что люди, в чьей команде он работал, имеют обыкновение избавляться от провинившихся агентов навечно. Можно по пальцам пересчитать тех, кто потом всплывал в других местах. Но в некотором смысле ты прав: нам удалось узнать, что Красавчики в самом деле вновь навлек на себя неприятности, причем до 2005 года, когда в БФФ засекли впервые его под именем Ник.

– Как вы это узнали, шеф?

– Как всегда, благодаря нашему источнику, он обычно пьёт немного, а тут перебрал привычную дозу виски и сболтнул лишнее. Он пожаловался на своих работодателей: «Один прокол, и они законопатят меня на Аляску!». Это Германия для него Аляска! Он пытался объяснить, какой важной шишкой был в США, и насколько унизительно для него теперь быть мальчиком на побегушках у такого слизняка, как Крыса.

Сансаныч приумолк, а я попытался возразить:

– Но это вовсе не доказывает…

– Это еще не всё, – перебил меня Сансаныч. – Миссис испугалась того, что он так неуважительно отозвался о своём боссе, и Ник-Красавчик это заметил. Тогда он захохотал и сказал, что это только Марк считал Красавчика, своим мальчиком на побегушках, а на самом деле всё наоборот… Потом, протрезвев, Красавчик избил её до полусмерти. И пригрозил, что убьёт, если она проболтается о том, что слышала.

– Не сомневаюсь, что он бы так и сделал.

– Она тоже не сомневалась, – сказал Сансаныч. – Но потом, когда он отправился в Германию и устроился у Глотцера, она, похоже, решила, что пять тысяч километров между Берлином и Нью-Йорком достаточно много, и начала изливать свою душу по разным барам, пока кое-кто не услышал это и не передал нам.

– Что ж, это меняет дело, – согласился я. – Значит, Красавчик сам вертел как хотел Крысой. Это очень любопытно.

– Да, – сказал Сансаныч. – Я внимательно изучил документацию и пришел к выводу, что этот промах едва не стоил герру Нику жизни. Его должны были нейтрализовать, и выжил он лишь потому, что кое-кому позарез понадобился человек, который мог сыгратьроль настоящего русского гангстера. Обычный секретный агент не подошел бы. Остаётся один вопрос: зачем им это нужно?

– Хороший вопрос. У американцев есть великолепное высказывание о диктаторе Самосе: он, конечно же, сукин сын, но он – наш сукин сын.

– Да, – согласился он. – Но зачем было уходить от Марка к Глотцеру? – И тут же ответил: – Объединяет их одно: деньги, и чем больше, тем лучше.

– Логично, – поддакнул я.

И, немного подумав, рассказал о Соне:

– С одной моей знакомой в берлинском аэропорту произошел случай, который может это подтвердить. Когда она возвращалась из Англии, таможенники перетряхнули буквально весь багаж, чего прежде никогда не случалось. Она склонна объяснять это тем, что это было связано неким образом с артефактами известного композитора.

– У тебя открылся бесценный дар заводить полезные знакомства, Рудольф, – сухо заметил Сансаныч.

Я пропустил его выпад мимо ушей.

– Скорее всего, таможенники заподозрили, что она может быть курьером. Ваше мнение, шеф?

– Твоя знакомая хорошо соображает. Она более, чем права…

– Я хочу вернуться к случаю с моей Соней, шеф. Возможно ли, что у Глотцера сейчас возникли трудности с добыванием артефактов одного известного вам композитора?

– Вполне.

– Речь идет об одном экземпляре или нескольких?

– Скорее всего о двух.

– Понятно, шеф, – сказал я. – Какова наша цель?

– Мы должны выяснить, что затеял Красавчик. В какую бы немилость он ни попадал, не могут они швыряться такими специалистами. Кстати, тебе и в самом деле придется действовать в интересах твоей жены, Рудольф. Ты уже сам, должно быть, понял, что всё то, что способствует достижению нашей цели, одновременно облегчает положение твоих близких. В особенности если удастся добыть улики против Глотцера. Кстати, судя по отчётам, лежащим передо мной, положение на рынке древностей должно и в самом деле резко улучшиться, если удастся отстранить Глотцера.

– Вам не нужно меня уговаривать, шеф, – ответил я чуть резковато. – Не могу сказать, что не сплю ночами, беспокоясь о раритетах немецких исследователей и славной миссии барона фон Фальц-Фейна, но вот реальная угроза Сони– совсем другое дело. Мне дозволено будет предпринять решительные меры для их защиты, если понадобится?

– Разумеется, – заверил Сансаныч. – И запомни: твоя миссия – не только в том, чтобы сохранить артефакты композитора для «Русского Моцартеума» и защитить Соню, и не в том, чтобы практически отстранить Глотцера и его оруженосца Красавчика-Ника от этой темы. Срочно выясни, какое задание выполняет Красавчик-Ник. Меня уже одолела оппозиция.

– Что думают по этому поводу наши коллеги из Бюро?

– У них нет никаких серьёзных данных. Они даже не знали, кто скрывается под личиной Красавчика-Ника и чей он агент. Они полагали, что его наняли как замену джентльмену по имени Рашель Димант с Ку'дамм, который держал лавку с антиквариатом и был застрелен десять лет назад.

– Я согласен, что наняли как замену, но вряд ли ему доверили бы самостоятельно заниматься артефактами. Во-первых, он еще новенький, и мне сдаётся, что Глотцер, если и доверяет ему, то некий мизер и безусловно не пускает в дело с артефактами, где на карту поставлена немалая сумма. Тем более что был человек, которому Глотцер верил несравненно больше.

– Романцов?

– Да, шеф. На мой взгляд, Красавчика-Ника Глотцер нанял для того, чтобы подстраховаться. Дескать, тот будет как противовес Романцовым – гарантом безопасности в том случае, если Евгению и Ольге не придутся по душе методы Глотцера по добыче артефактов. Кстати, убийство Рашеля Диманта подталкивает к интересным выводам.

– Каким?

– Красавчик-Ник нашёл работу и стал доверенным лицом Глотцера. Романцовых вытолкали на обочину в проекте захвата артефактов Моцарта, расчищая тем самым путь Красавчика к раритетам. Вспомним хотя бы поведение неонациста Эрика Юнга. Вам не кажется, что между этими событиями может быть связь?

– Да, мне это тоже приходило в голову, – ответил Сансаныч. – Сейчас эту версию как раз изучают.

– Как бы то ни было, – подвёл я итоги, – я убеждён, что ставка на Романцовых, которую выбрал Глотцер в проекте приобретения артефактов, правильная, а Красавчика-Ника он нанял только как телохранителя. Тогда становится понятным, почему его люди убили Виктора и пытались ликвидировать меня.

– На первый взгляд выбор довольно странный. Он в пух и прах рассорился с парой Романцовых, и, судя по имеющимся у меня сведениям, те платят ему сторицей.

– Это так, – согласился я, – но вы не знаете натуру таких интеллектуалов-авантюристов, как Евгений Романцов и его жена. Евгений очень принципиальный, даже честный человек. Такие люди сейчас редкость, и, кроме того, он держит слово. И Глотцер прекрасно знает, что если Романцовы пообещали приобрести раритеты, то они так и поступят – вне зависимости от личных отношений. Так что Глотцеру нужно только заставить Романцовых дать слово.

– Да, занятная личность этот русский герр Романцов, – произнёс Сансаныч.

– До меня дошли сведения, что вы направили сюда ещё человека, шеф, мне в помощь?

– Да.

– Мне нужно, чтобы он кое за чем присмотрел в безопасном месте. Я позвоню ему через двадцать минут.

– Хорошо, я это улажу. – Он дал мне номер телефона. – И ещё, Рудольф…

– Что?

– После того как выяснишь, в чём состоит задание Красавчика, не забудь о приказе про то, что нужно делать с такими людьми, как он, например, создать видимость законности, чтобы наши коллеги были счастливы. То же самое относится и к Глотцеру.

– Представляю, какая у меня будет глупая физиономия, шеф, когда я заявлю, что они арестованы! К тому же, у меня уже был выписан ордер на их задержание.

– К сожалению, – увещевающим тоном заговорил Сансаныч, – государству, которому ты служишь, совершенно безразличны твои эмоции.

– Да, я так и думал, – ответил я, – но все равно рад услышать это в форме официального заявления…

Соня вышла из спальни и направилась ко мне. На ней были сандалии, голубые шорты и просторная безрукавка навыпуск. Мне почему-то показалось, что безрукавка мужская, но на Соне она уже выглядела вполне женской. Волосы еще не совсем высохли, и она на ходу продолжала подсушивать их полотенцем.

Она спросила:

– Мне почудилось, или кто-то тут произнес имя Глотцера?

Мне пришлось даже чуть поднапрячься, чтобы вспомнить, кто упомянул Глотцера. Я возразил:

– Вообще-то я обсуждал коллегу Глотцера по антикварному бизнесу Евгения Романцова из Мюнхена.

– А, Романцовы, – протянула Соня, энергично растирая волосы. – И не забудь про его жену Ольгу.

– Кому ты звонил, Рудик? – спросила Соня.

– Своему патрону. Ты с ним знакома.

– А, тот самый седовласый человек, который приезжал и пытался отговорить меня?…

– Тот самый.

– Он не очень хороший дипломат. Все, что он рассказывал мне о твоей… работе, меня просто потрясло, если не сказать хуже.

– У кого-то слишком длинные уши, – съязвил я. – Хоть шёпотом переговаривайся.

Соня потупила взор и произнесла в совершенно ином тембре:

– Я вовсе не подслушивала. Просто когда ты значился Гансом Фрайером или Гансвурстом, агентом по недвижимости во Франкфурте-на-Майне, то я с тех пор ломаю над этим голову. Это что-то вроде кодовой клички?

– Да, это кодовая кличка.

– Твоя?

– Совершенно верно. Кстати, когда я бываю Гансвурстом, то становлюсь жутким сукиным сыном.

Соня весело захихикала, глядя на меня в зеркало.

– Неужто ты думаешь, что я не замечу разницы?

Экс-жена, разумеется, была права. Увы, всё уже не могло быть как прежде, в те благостные семь лет, когда я сидел в берлинском офисе и жил в своё удовольствие, занимаясь имитацией бурной деятельности или ИБД. Мы оба с Соней знали это. Какое-то время нам удавалось жить и общаться в некоем придуманном мире. Но когда я вернулся в Россию, наступил перерыв в наших отношениях, который расставил все точки над i. И вот я снова в Германии. Сейчас мы вернулись к реальности.

Соня обернулась и посмотрела на меня в упор.

– Теперь мне всё ясно, – сказала она. – Ты всё-таки решил выйти с Глотцером на тропу войны?

– Скажем так: я просто начал действовать на опережение. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. А потому быстро собирай чемодан, поедем со мной на секретную квартиру. Это для твоей же безопасности.

Соня продолжала буравить меня взглядом, потом пожала плечами.

– Ну ладно, будь по-твоему…

И задумавшись, она словно спохватилась:

– Послушай!.. У меня оставаться категорически нельзя.

По её мимолетному испуганному взгляду я догадался, о чём она подумала. Она наверняка вспомнила эпизод десятилетней давности, когда вывозила меня из горящего особняка в восточном Берлине. Тогда я оказался пленником русской мафии.

Я ответил:

– Не беспокойся, Сонечка. Всё будет как в классическом боевике с хэппиэндом. Правда…Мы отправимся в великолепный район Шарлоттенбург, ты будешь коротать время в двухуровневой квартире. Выходить на улицу тебе не обязательно; прислуга всё сделает, что твоя душа пожелает. Итак, всё под контролем, а ключи у меня в кармане. По коням!

– Давай в Шарлоттенбург! – с нетерпением проговорила она и поинтересовалась: – Долго ехать?

– Не очень. Собирай чемодан, бери минимум вещей…

В центр города или в Шарлоттенград, как говорили русские эмигранты первой войны, мы добирались около часу. Наконец, я притормозил возле дома с аркой и с зарешечёнными воротами. Набрал нужный номер, мне ответили: «Сейчас». Нащупав в кармане пистолет, я напряженно ждал.

Ворота медленно открылись

Мы въехали во двор, к нам навстречу вышел светловолосый мужчина. Он подал условный сигнал, и я вынул руку из кармана. Потом достал из-за сиденья чемодан Сони и помог ей выйти из машины.

– Господи, ну и казематы, – заявила она, когда мы поднимались в лифте на третий этаж. – Надеюсь, мне здесь не придётся долго засиживаться?

Я промолчал.

Встретивший нас человек уже звонил по телефону, как у нас было заранее условлено. Я закрыл за нами дверь и поставил чемодан на пол. Молодой человек жестом показал, что уже дозвонился: всё в порядке.

Я повернулся к Соне.

– Помнишь моё обещание? – спросил я.

– Какое?

– Ты меня уже два раза спасала от смерти.

Соня опустила глаза, и лицо её сразу стало озадаченным и встревоженным.

XXVIII. На крючке

«Слышите, грохочут Оры!

Только духам слышать впору,

Как гремят ворот затворы

Пред новорожденным днем.

Феба четверня рванула,

Свет приносит столько гула!

Уши оглушает гром,

Слепнет глаз, дрожат ресницы.

Шумно катит колесница,

Смертный шум тот незнаком.

Бойтесь этих звуков.

Бойтесь,

Не застали б вас врасплох.

Чтобы не оглохнуть, скройтесь

Внутрь цветов, под камни, мох».

И. В. Гёте. «Фауст»

Мне пришлось вернуться в коттедж Сони в Кемпински, чтобы захватить кое-какие её вещи, забытые в спешке, а также локоны Моцарта, а затем вернуться в Шарлоттенбург.

Уложив всё, что мне было нужно в чемодан, я собирался уезжать, как в дверь позвонили.

Я подошёл, посмотрел на экран – там стояла Ольга Романцова. Это было просто невероятно.

Я открыл дверь, молча пропуская Ольгу вперёд.

– Да, я прекрасно понимаю, что вы ощущаете, – сухо проговорила фрау Романцова и вошла в прихожую.

Выглядела она стройной и элегантной, хотя одета была довольно скромно, по-спортивному просто. На кармане белой блузки я разглядел монограмму «О. Р.» – Ольга. Я всегда называл ее фрау Ольга, но для Евгения она была Ольга. Красиво облегающие её бедра джинсы. Чёрные как смоль волосы были перехвачены сзади в хвостик. Я даже пожалел, что Романцов не смог уехать с ней в какое-нибудь родовое английское поместье – там бы Ольга тоже прекрасно смотрелась в твидовых костюмчиках.

– Вы что-то от меня хотели, фрау Романцова? – осведомился я.

– Для этого я выбрала самое неподходящее время, да? – переспросила Ольга. – Кстати, на самом деле я искала вас, герр Рудольф. Всюду. И вот неожиданный успех: я позвонила, дверь распахнулась и…

– А почему вы решили, что найдёте герра Рудольфа именно здесь?

Хороший вопрос. Но фрау Ольга не ответила. Мне стало стыдно за неё, пойманную на откровенной лжи, она вела себя словно провинившаяся школьница. Для того чтобы ловко врать и изворачиваться, нужна практика, а Ольга просто меня проигнорировала.

Я посмотрел на Ольгу. Она стояла, виновато потупив взор, словно школьница в кабинете директора.

– Где Евгений? – спросил я.

– Рудольф… – пробормотала она. – Как бы вам сказать?…

Мне захотелось встряхнуть её.

– Где он? – повторил я.

Она не ответила.

– Где бы он ни был, вы явно не ожидали, что он быстро вернется. Куда вы его послали, Ольга?

Она облизала губы.

– Это была глупая ссора… Я не могла остановить его!

– Значит, он все-таки решил разделаться с Глотцером и рванул из Мюнхена в Берлин? Болван несчастный! Или он думал, что это ковбойский фильм о Диком Западе?

– Нет, вы ошибаетесь! – выкрикнула Ольга. – Он вовсе не так думал, он…

Ольга вдруг замолчала, словно прикусила язык. Я испытующе посмотрел на нее и решил, что пора созвониться с Сансанычем.

– Понимаю. Во всяком случае, мне кажется, что я понимаю. Подождите, мне нужно позвонить.

Она бросила на меня быстрый взгляд, кивнула и стала пить кофе. Я пошёл в прихожую, где был телефон. К черту секретность, решил я и связался с Берлином прямо при ней. Если хотят, пусть завтра же поменяют пароль. В любом случае им придется это сделать. Меня соединили с Сансанычем.

– Говорит Рудольф! – сказал я.

Сансаныч был в своём репертуаре.

– Где ты был? Я пытался найти тебя.

– Я найден. Выкладывайте.

– Мне сообщили, что герр Романцов направляется из Мюнхена в сторону Берлина в своём быстроходном «Порше».

Я посмотрел на Ольгу, и вдруг меня осенило.

«Глупая ссора», – мимоходом сказала бы Ольга.

Хотя, она была не из тех женщин, с кем можно было ссориться в обычном смысле слова.

– Сдаётся, что молодожёны немного поцапались, шеф, – сказал я в трубку и увидел, как Ольга Романцова поморщилась. – Если я прав, то Романцов раскипятился, как чайник, поэтому и гонит как сумасшедший. Когда такие истые русские выходят из себя, в них словно бес вселяется и удержать их уже невозможно. Он вылетел из мюнхенского дома, чтобы выполнить ненавистное ему задание, но подсознательно наверняка надеется, что нечто должно помешать ему это выполнить.

В моё ухо ворвался голос Сансаныча:

– Полиция хотела выставить кордон, но вмешались другие службы, которые узнали, что происходит. Поэтому сейчас за Романцовым просто следят, но он должен вот-вот пересечь границу дозволенного.

Чуть поколебавшись, я сказал:

– Будет очень глупо, если они попытаются задержать его.

– Согласен. А на обратном пути? Если он вернётся, конечно. Его предшественник, как ты помнишь, не вернулся.

– Я верю в него, – сказал я. – Если его «Порш» не взорвётся или не улетит в небо, то никакой русской мафии с ним не совладать.

– Так что ты советуешь?

– Зависит от того, что им нужно: артефакты или антиквар по имени герр Глотцер.

– Их интересы, конечно, следует учитывать, – ответил Сансаныч, – но наша цель – не Глотцер, а вещи более важные, культурные ценности мирового значения.

– Я не забыл, – ответил я. – Но я не рассчитываю, что такого человека, как Красавчик-Ник, можно заставить поступать обычными методами, даже если бы мне удалось вести с ним беседу с глазу на глаз в подходящем месте. Давайте отнимем у него Глотцера и посмотрим, что случится.

– Если его пропустят с грузом, можешь ли ты гарантировать, что груз не пропадёт? Это слишком большая партия, и наши партнеры не хотели бы, чтобы артефакты разлетелась по частным коллекциям, а значит по всему миру?

– Шеф, вы хотите, чтобы я повесил трубку?

– Рудольф…

– Как можно что-то гарантировать?

В двух тысячах километров от меня послышался вздох.

– Я знаю. Но я обещал разузнать всё до точки.

– Риск, конечно, есть, – сказал я, – и всё может сорваться. Но если они остановят Романцова с изделием, то все, что они получат, – это: Евгения Романцова с изделием. И только. Если же его пропустят, то открывается масса заманчивых возможностей.

– У тебя уже есть план?

– Нет, конечно. Евгений сорвался с места, прежде чем я успел уговорить его сделать для нас то, что сейчас он делает по собственной воле. У меня не было ни единой возможности поговорить с ним. Прежде чем он доставит груз по назначению, я постараюсь как-нибудь перехватить его, но это будет непросто, поскольку я ничего не знаю о его планах. Но он должен был с кем-то договориться, поскольку в противном случае просто не знал бы, куда ехать, с кем встречаться и так далее…

– Хорошо, я тут тоже попробую кое-что предпринять, – сказал Сансаныч. – А остальное будет зависеть от герра Романцова, да?

– Совершенно верно, шеф. – невозмутимо сказал я и положил трубку.

– Ты искала меня, кажется?

Ольга сокрушенно улыбнулась.

– Да. Чертовски глупо с моей стороны говорить обратное.

– Неужто не могла придумать что-нибудь поумнее?

– Нет, понимаешь…

– Что тебе, чёрт побери, на самом деле здесь нужно, Ольга?

– Мне… – она смешалась.

Потом рассмеялась.

– Я догадываюсь, – ответил я. – Начнём с предыстории. Вы с Евгением, кстати сказать, пару лет назад были в Москве и встречались с Максом, занимавшимся Моцартом. Он выпустил мистико-эзотерический роман о великом маэстро из Вены.

– Да, вы правы, – кивнула Ольга. – Мы встретились тогда в кафе на Цветном бульваре.

– Вы даже обещали достать локоны Моцарта, чтобы исследовать их на присутствие двухлористой ртути (сулема), которой травили композитора, давая ему этот сильнейший яд с едой и питьём.

Ольга поморщилась.

– Вам и это известно?

– Разумеется. И ваша миссия была организована Михаилом Глотцером, не так ли?

– Всё верно, именно им. Хотя, для Евгения, как истового ценителя музыки Моцарта, важны были именно те локоны композитора, исследованием которых занимался Макс.

– Ольга, так давайте же будем до конца искренними друг перед другом. Евгению, наверное, уже надоело дожидаться там, в машине или еще где-то, пока вы вернётесь и отчитаетесь. Пусть поднимается к нам и присоединяется к беседе.

Ольга потупила взор и сказала совершенно другим голосом:

– Мне кажется, ты уже знаешь, в чем дело, Рудольф?

– Вы имеете в виду то, что хочет герр Глотцер от четы Померанцевых? Это не трудно угадать, учитывая род занятий Глотцера, прошлое Евгения Романцова и кое-что другое.

– Сначала Глотцер просто сделал Романову деловое предложение, – стала рассказывать Соня. – Причем Евгений получил бы большие деньги. Глотцер заявил, что своим людям он готов платить сколько угодно, но скорее расшибётся в лепешку, чем заплатит хоть цент этим чёртовым владельцам артефактов. Этим коллекционерам. Уступи им только раз, сказал он, и потом всю жизнь придется давать на лапу любому антикварному бандиту. Он хотел, чтобы кто-то отправился в Мюнхен и припугнул обладателя раритетов как следует. Романцов, естественно, согласился. Он давно набил себе руку в подобного рода делах. Он говорил, что у него сразу же вырабатывается адреналин, когда перед ним прижимистый владелец артефакта.

– Да, он упёртый малый.

Оля гневно вскинула голову.

– Ну почему вы всё время злословите о нём?

– Вы же не рассчитываете, что мы с ним станем закадычными приятелями?

Она вздохнула и отвела глаза.

– Идите к Евгению и… Что вы сказали?

Ольга помялась, потом замотала головой.

– Ладно. Передайте Евгению, что у меня есть для него предложение, которое поможет решить все проблемы: и его, и мои. И еще скажите: я не думаю, что в самое ближайшее время случится нечто серьезное, но пусть он на всякий случай сегодня не ложится спать после обеда.

Закончил я словами:

– Я хочу сперва убедиться в том, что сделаю именно то, что надо. Сядьте пока, Ольга, и выпейте кофе.

Я указал ей на стул. Она чуть поколебалась, потом решившись, прошагала к стулу и присела. Взяв в руки чашку и блюдце, она принялась за кофе.

– Похоже, Глотцер и впрямь закручивает гайки, – сказала Ольга.

– Он хороший стратег, – ответил я. – Сразу чует, где у противника самое слабое место. Ведь такому человеку, как Евгений Романцов, угрожать нельзя, пусть он даже и отошёл от дел. Ведь, бывших агентов не бывает. Если отступников наказывают по большому счёту, тогда как те, кто является достоянием разведки, всегда под бдительной охраной. Вот почему все угрозы извне закончатся только одним – телефонным звонком, и резким северо американским диалектом некто предупредит: «Если что-нибудь случится с Романцовым, то я вам лично не позавидую».

Это ожидаемая реакция ЦРУ или иной мощной спецслужбы.

– Ты говоришь так, как будто у вас с Романцовым есть ещё что-то общее.

– Есть, – подтвердил я. – И не забывай еще Красавчика-Ника.

Он тоже из этой серии… Причём один из лучших бойцов, хотя находится по другую сторону баррикад. Так вот, я хочу сказать, что Глотцер прекрасно знает цену слов Евгения Романцова. Так что бандиты, посланные герром Глотцером, могут хоть до скончания века раздувать щёки и сотрясать воздух своими воплями. Пусть только им вздумается перейти к решительным действиям, если сложится критическая ситуация, тогда Романцов колебаться не будет. Он вскочит в свой «Мерседес» и помчится по городу с пистолетом под мышкой. Потому-то Глотцеру и в голову бы не пришло надавить на него.

– Такое нужно просто перетерпеть. Так вот, сам Евгений Романцов вполне мог бы это перетерпеть, да и для вас, Ольга, это просто приключение, словно из голливудского вестерна.

– А вот моя, Соня, – другое дело. Еще совсем недавно Соня вела мирную, уединенную жизнь; её нервная система не приспособлена к подобной «холодной войне». Вот Глотцер и начал закручивать гайки постепенно, чтобы не спровоцировать Романцова вступить на военную тропу…

– Нужно быть мерзавцем, чтобы наносить мужчине удар через женщину, – высказалась с презрением Оля.

– Да, – согласился я.

Она метнула на меня острый взгляд. Должно быть, что-то в моём голосе показалось ей странным.

XXIX. Как в цирке: Никол – два – Никол

«Не губить пришли мы в мире,

а любить и верить!»

С. Есенин. «Певучий зов»

– Послушайте, Рудольф, – сказала Ольга. – В дверь, кажется, позвонили.

Я пошёл, и бездумно открыл входную дверь, даже не убедившись, кто пришёл и зачем.

Передо мной стоял незнакомец в форменной одежде и в бейсболке с названием компании, он держал в руках папку с тиснением. Пробормотав что-то себе под нос, он раскрыл папку. Когда я шагнул вперед, его напарник, которого я не заметил, выпрыгнул откуда-то слева и ударил меня по голове чем-то очень увесистым.

Если честно, то доведись мне лицезреть такую сцену по телевизору, я бы брезгливо поморщился и переключился на другую программу: не может матёрый профессионал попасться в такую ловушку – как последний простофиля. Все, что я могу сказать в свое оправдание, – это то, что я не спал уже две ночи и был явно не в форме.

Как бы то ни было, меня застигли врасплох, что для человека с моим опытом непростительно. Мне уже казалось, что все ходы оппозиции я предугадал и рассчитал наперед; когда начинаешь так думать, часто выходит, что ты жестоко заблуждался. К тому же сыграло свою роль и то, что я шел к двери, думая не только о том, кто за ней стоит, но и представляя себе в уме Соню, как будто позирующую художнику в стиле ню.

Оглушивший меня был мастером своего дела. Он нанес удар не сильнее, но и не слабее, чем требовалось. Я рухнул как подкошенный. В последний миг парень в форменке подхватил меня, чтобы я не сломал себе шею о каменные ступеньки. Я не совсем вырубился; я даже заметил, как мой обидчик убрал оружие – биту, налитую свинцом.

Меня затащили в дом и бесцеремонно бросили на ближайший диван. Все это я видел, хотя глаза мои были закрыты. Как будто наблюдал со стороны.

– Ты не слишком сильно ударил его? – озабоченно спросил незнакомый голос. – Если ты его убил…

– Я убиваю только тогда, когда мне за это платят, – ответил другой голос. – Что мне оставалось делать – зачитать ему вслух счёт за газ? И вообще, откуда он здесь взялся?

Мне прежде не приходилось слышать этот голос. Он раздраженно продолжал:

– Было сказано, что в доме только молодая женщина. Присматривай за этим типом, если он начнет приходить в себя.

Тут послышался голос Ольги:

– Рудольф, кто там был?

Мне нужно было что-то предпринять, но я был совершенно беспомощен. Я смутно сознавал, что если пустить все на самотёк, то случится что-то ужасное. Но шевельнуться не мог.

Я слышал, как где-то открылась дверь.

– Рудольф, я… – Её голос вдруг стал нестерпимо громким. – Кто вы такие, чёрт возьми? Что вы здесь делаете?

Потом дверь захлопнулась. Послышались быстрые шаги, и чьё-то сильное плечо вышибло дверь, прежде чем Ольга успела ее запереть. Короткая возня, потом мужской голос позвал:

– Франц, скорее сюда! Забери у этой твари пистолет, прежде чем она… Ой! Ах ты, сука!

Послышался звук удара и крик боли. Марк бросился на помощь, и я остался один.

– Рудольф! Рудольф! Очнись!

Я пришел в себя и открыл глаза. Сперва мне показалось, что передо мной две Ольги. Потом они слились в одну, но такую, что и описать трудно.

– Ольга! – пролепетал я. – Деточка моя…

И я вновь провалился в сон или в глубокое забытьё.

Когда я очнулся, передо мной сидел Красавчик-Ник и лениво улыбался.

XXX. Предварительные итоги

«…научиться жить и умирать и отказаться быть Богом ради того, чтобы быть человеком».

Альберт Кам. «Человек бунтующий»

А есть ли, собственно, контраргументы, которые опровергали бы саму мысль об отравлении Моцарта? Собственно, нет, ибо все авторы, описывающие смертельную болезнь Моцарта, будь это ревматизм или заболевание почек, исходили либо из умозрительных заключений, либо отталкивались от так называемого окончательного аттестата доктора Гульденера фон Лобеса, который, как мы уже знаем, больного Моцарта просто в глаза не видел. Лондон, ссылаясь на медицинский анализ и диагноз английского врача Девиза, углубляется в дебри лжи и недомолвок, и его работу вовсе не украшает, скажем, такой пассаж: «Карпани был счастлив, найдя врача, проконсультированного относительно болезни и смерти Моцарта, гофра та Эдуарда Вин цента Гульденера фон Лобеса». Помимо этого, как должное, он по эстафете принимает от Карпани злосчастную ревматическую лихорадку. Если следовать ходу мысли музыковеда Лондона, то выстраивается цепь нелогичных и ложных построений, достигающих своего апогея опять же в попытке защитить честь Констанции: Констанция была «необыкновенной и энергичной женщиной». Моцарт ли, Констанция – но они были такими, какими мы их здесь описали (пусть и поверхностно).

Если касаться только личности Моцарта, то тут требовался не предвзятый и лоббистский, а поистине безэмоциональный, деловой и критический подход, это касалось бы и тех, кто так неохотно расставался с приукрашенным, «антикварным» образом Моцарта. Впрочем, прежде чем шарахаться в сторону от понятия «психопатия», посоветуем нерешительному исследователю Моцарта внимательно прочитать «Schelling Psychopathology» («Клиническая психопатология») Курта Найдена, даже если она немного и потеряла в своем прежнем блеске. Этого же мы пожелали бы и Гелертеру, ибо, вполне объективно описывая Констанцию и Зюсмайра, он вдруг впал в такие противоречия, что в результате неожиданно выплыл безупречно благородный Зюсмайр, истинный друг Моцарта, каковым он «никогда не был» (Кернер). Вспомним хотя бы конец письма Моцарта Антону Штольню от 12 июля 1791 года: «Итак, мужчина слово держит. Сар… я хотел на вашего верного друга Франца Зюсмайра».

Необходимо искать новые следы и аспекты (освободившись от односторонних оценок), чтобы картоведению, застрявшему, как видно, сегодня на мертвой точке основательней, чем когда-либо, придать новые импульсы к поиску нового мышления. Безусловно, хотелось бы иметь беззаботный и ничем не обремененный портрет Моцарта, которого, говоря объективно, просто нет, но можно, в крайнем случае, попытаться скрыть ряд фактов, которые увели бы исследование в сторону. Над всем этим замалчиванием витал мотив вины, вины в том, что нет возможности написать все, что думаешь, а также просматривалось плохое знание вопроса и намерение скрыть это. Мы впервые дали возможность этому мотиву вылиться в не трансцендентный вопрос. Тем самым, не забывая о всей гениальности Моцарта, почти исключительно ограничивающейся искусством композиции, мы хотели внести ощутимый вклад в де мифологизацию все еще упрощенного – исключения здесь Карр, Валентин и Хильдесхаймер – портрета Моцарта, и это – на фоне обострившихся научных разногласий. Для практикующегося сегодня стиля исследования характерно и то, что Шенк, в 1977 году написавший весьма обширную и детальную биографию Моцарта, умудрился не заметить ни одной из 17-де мифологизациюважнейших работ Кернера, восполняя эту слепоту обильным цитированием Бэра и Дача. Мягко говоря, это называется субъективным отбором, к каким бы результатам он ни приводил.

Наконец, можно не сомневаться, что Сальери интриговал против Моцарта и его смерть – пусть даже не заклиная небеса – все же вымолил (например, через фантазии о смерти). Также нет сомнений и в том, что Констанция многое просто уничтожила и о многом помалкивала, а ее сестрица Зофи в некоторых пунктах нещадно изолгалась. Моцарт предвидел свою гибель, и на теле его после смерти признаки отравления были налицо. В довершение всего смертельная болезнь была диагностирована театральным врачом Клоссетом весьма поверхностно и без достаточного углубления в токсикологические проблемы, хотя Браунберенс придерживался иного мнения. В какой мере и как конкретно было причастно к «заговору», к которому, впрочем, не имел отношения ни один масон, более широкое окружение, начиная с Коллоредо и Мигацци вплоть до графа Вальзегга цу Штуппах, нуждалось в дальнейшем прояснении.

Здесь прежняя наука оставила нам исторический вакуум, тогда как чрезвычайный интерес вызывает теперь не только время, предшествовавшее смерти Моцарта, но и период с конца 1791 до 1804 года, так детально и не исследованный.

Еще несколько слов по поводу Сенбернара и его обширной биографии «Mozart in Wain» («Моцарт в Вене»), достойной внимания вплоть до главы «Анонимный заказ». Здесь он обнаружил слабую осведомленность о графе Тальвеге цу Штуппах, особенно в части его причастности к заказу Реквиема. Нельзя с такой беззаботностью игнорировать исторические факты (скажем, серого посланца); стоило бы разобраться и с многострадальным Реквиемом – что написано Моцартом, а что Зюсмайром, ведь на «почерк» полагаться уже нельзя (Зюсмайр в совершенстве овладел «рукой» Моцарта!). Относительно якобы аутентичных источников о подробностях «смерти Моцарта» мы выразились уже достаточно определенно – совсем не в пользу Зофи Хайбль. «Причина смерти», базирующаяся только на теории ревматизма у Бэра, у него так и терялась, расплываясь в тумане догадок.

Независимо от британской «комиссии по расследованию» мы также приняли Констанцию в качестве подозреваемой (или заговорщицы) в потенциальном покушении на убийство. Какое совпадение!

А если до бесконечности подвергать сомнению старые источники (скажем, Немечка), спрашивается, на чем вообще должно базироваться серьезное исследование?

По Брункрессу Констанция не рискнула бы вообще обмолвиться о «подозрении в убийстве», будучи к нему причастной. А как Констанция Ниссен сумела побывать на могиле своего первого мужа, если таковая неизвестна?

Мошелес, вполне преданный ученик Сальери, тот-то еще мог не согласиться с тем, что его маэстро был причастным к смерти Моцарта. Фильм Милоша Формана показал Моцарта аутентичней, чем все предыдущие косметические опыты моцартоведов. О токсикологических познаниях врачей Слабы и Клоссета – при всей компетенции в этом вопросе медицины XVIII века по сравнению с нашим временем – окончательных данных нет, одни намеки. В том, что Зюсмайр был любовником Констанцы, сомневаются только единицы.

Независимо от «игры в суд» в Брайтоне (Англия, кинорежиссёр Карр), ставшей нам известной одновременно с биографией Сенбернара, в результате собственных поисков мы сами напали на след Зюсмайра как потенциального преступника. То, что Франц Ксавер Моцарт был сыном Зюсмайра, а не самого Моцарта, сейчас почти никем не оспаривался (и здесь, пожалуй, крылось последнее доказательство), тогда как Браунберенс не нашел нужным уделить ученику Моцарта достаточного внимания. Затем он договаривался даже до того, что Констанца вытравила имя Зюсмайра из писем только потому, что Моцарт имел обыкновение здороваться с ним, отпуская «грубые шутки». Но в таком случае ей пришлось бы уничтожить чуть ли не всю переписку.

Вопрос, почему Мария Магдалена Хофдемель молчала о причинах, побудивших её мужа наброситься на неё с бритвой, именно сейчас мог бы найти убедительное объяснение.

В «бедных похоронах» сегодня нет никаких сомнений, и всё же находились такие, кто склонен был пересмотреть этот вопрос и представить приукрашенную, если не фантастическую, интерпретацию. На утверждение, что Моцарт, «у которого еще в юности наблюдались приступы ревматизма суставов» (Браунберенс), в своем карикатурном и пародийном эссе «Кто убил Моцарта?» остроумно ответил Тайне: «Маленький Моцарт играючи был наделен всеми известными детскими болезнями. Будь он и в самом деле таким страдальцем и радужником, каким его, соревнуясь между собой, представляют доктора последних столетий, то перед нами тогда не столь музыкальный, сколько законченный медицинский вундеркинд» (сравните показания «свидетеля-очевидца» Зофи Хайбль). Медицинским вундеркиндом Моцарт не был, но музыкальным гением – бесспорно, отчего у него и не было недостатка в завистниках. Убийство из зависти редкостью назвать нельзя, однако мотивы и круг соучастников в нашем случае гораздо многослойней, чем может показаться на первый взгляд. Столь же непростой кажется смертельная болезнь Моцарта, однако если вообще отбросить возможность отравления, то никакого исчерпывающего объяснения по этому поводу дать просто невозможно.

Истинно объективному, человеческому пониманию гения до сих пор препятствовала переоценка его личности, тесно связанная с заботами о сохранении доброго имени его жены Констанции. В связи с этим с большой легкостью отбрасываются или самонадеянно интерпретируются в духе представлений нашего времени даже личные мировоззренческие симпатии Моцарта. «Дело Моцарта» имеет не чисто медицинский или чисто психологический характер, это поистине историко-историко-психопатологический феномен. Вот о чем следует все время помнить, чтобы не получилось так, что желание станет отцом диагноза!

В случае любого, и прежде всего не учитывающего поправку на время исследования всегда существовала опасность либо субъективной трактовки первоисточников (например, симптомов заболевания), либо грубого их искажения или молчаливого обхода стороной, что, кстати, относится к вопросу о месте рождения Зюсмайра. Если субъективная интерпретация событий кажется нам вполне законной, и особенно тогда, когда нет убедительной теории, то игнорирование фактов или «мертвое молчание» просто непростительно.

Конечно, зачастую трудно было отделить слухи от исторических фактов, но слухи и предположения, особенно если они носили разносторонний характер, не всегда следовало бы торопливо причислять к области басен и легенд, как несоответствующие действительности. Слухи и особенно подозрения, как правило, часто имели под собой реальную основу, которая, прежде чем эти слухи отбросить, должна быть тщательно проанализирована. В деле «Моцарт» такое положение вещей особенно бросалось в глаза, тем более, что гениальное было осознано спустя много лет после смерти Моцарта, а потому в первое время никто не догадался фиксировать события на бумаге. Наконец, многие врачи признавались нам, что они просто представить не могли, что Моцарт мог быть отравлен («Одна только мысль…»).

В самом деле, имелись ряд не найденных еще или недостаточно оцененных источников и документов, над которыми имело смысл серьезно поработать, особенно то, что касалось всплывающих слухов. Зачастую кажется, что они никак не связаны с биографией, скажем, того же Моцарта (например, слово «штупп»). Можно сделать и следующее предположение, а именно: наверняка существует портрет Ф. К. Зюсмайра, он просто пока не найден или не опознан. А это могло бы прояснить происхождение Франца Ксавера Моцарта. Наконец, вопрос вовсе не в том, умер ли Моцарт вследствие ревматической лихорадки или токсического кардита (Франк) а в том, скончался ли он от острого заболевания или в самом деле был отравлен. В конечном счете это значит, что необходимо более серьезно, нежели до сих пор, обратить внимание на ближайшее окружение Моцарта. Здесь еще много неясного! Что стоило хотя бы замечание Райнальтера: «Что касается действительных членов ордена (масонского) в Австрии… то многое тут до сегодняшнего дня еще покрыто во мраке». Точно так же совершенно не изучена жизнь Франца Ксавера Зюсмайра, а наследию графа Вальзегга цу Штуппах вовсе не уделено внимания. Все-таки именно здесь находился ключ к построению стройной и законченной биографии Моцарта. Мы сталкивались совсем с другим временем, перенестись в которое сегодня не так-то легко. Здесь не только аферы и интриги, но и слежка, клевета, чуть ли не средневековая медицина и не в последнюю очередь своеобразная подача информации.

Если эти обстоятельства собрать воедино, то все указывало на отравление Моцарта. И так как версия об отравлении получила распространение сразу после смерти Моцарта, будучи, однако, вскоре была отменена феодальными интересами, то последователям концепции отравления не к лицу выискивать доказательства, что Моцарт не был отравлен, пусть этим занимались те, кто считал, будто немецкий гений умер «вполне нормальной смертью».

Однако, прежде чем серьезно заняться вопросом, был ли Моцарт всё-таки отравлен, приходилось преодолеть не только мощное сопротивление лобби от моцартоведов, но и провести глубокую и крайне напряженную исследовательскую работу, ни с чем не сравнимую по своему объему. Поэтому такой труд может быть проделан только по междисциплинарному принципу, то есть при общем сотрудничестве медиков, психологов, социологов и музыковедов. В настоящей книге была предпринята попытка подойти к вопросу именно под таким углом зрения, что привело к убедительному подтверждению тезиса о насильственной смерти Моцарта. И еще один интересный вопрос: почему многие биографы вновь и вновь атаковали тезис отравления или доводили его ad absurdum, если в их глазах он действительно абсурден. То, что отравление Моцарта не относилось к области легенд, мы исчерпывающе здесь показали. Что касалось отравления ртутью, то Бэлза еще в 1953 году привёл все важнейшие детали. Боль в пояснице, вялость, бледность, депрессии, обмороки, раздражительность, робость в поведении, переменчивость настроения и дрожание уголков губ – все это симптомы, характерные для ранней стадии хронического отравления ртутью.

Естественно, теперь невозможно доказать, в какой форме Сальери уговаривал Зюсмайра устранить Моцарта, но, по всей вероятности, такой разговор все же состоялся. Вообще странно, что моцартоведение до сих пор помалкивало о смене герром Зюсмайром наставников, скорее всего, он и не брался в расчет в качестве ключевой фигуры (так же как и граф Вальзегг), хотя его связь с Констанцией была общеизвестна. Точно так же скромно умалчивалось о сексуальной зависимости Моцарта от жены, тогда как его отношения с Магдаленой Хофдемель непомерно раздувались. В какой уже раз! – не учитывался дух времени, ибо такого рода фаворитки для XVIII века не представляли ничего необычного (кстати, такая фаворитка была и у Сальери – вокалистка Кавальери).

Между Сальери, Зюсмайром и графом Вальзеггом была связь, это более чем очевидно. А о том, что Зюсмайр был крайне тщеславен, говорят многие источники.

В конце жизни Моцарт страдал манией преследования, и это тут же было доведено ad absurdum. В письме от 7 сентября 1791 года Моцарт писал своему либреттисту да Понте, что жить ему осталось недолго. Можно ли при этом говорить о параноидальных мыслях, если три месяца спустя он действительно умер? Конечно, нет! И если он не мог отделаться от образа незнакомца (посланец в серых одеждах Антон Лайтгеб), то дело тут не в мании преследования, он предчувствовал, что с этим человеком связаны обстоятельства особого рода. Если объединить эти факты, начиная с предчувствия смерти, металлического привкуса на языке, ранних мыслей об отравлении, зловещего появления серого посланца, вспышки болезни в сентябре 1791 года и беспомощности доктора Слабы относительно заболевания композитора в конце ноября и странной мистификации вокруг Реквиема, покорно принятого Моцартом на свой счет, то этого уже слишком много для того, чтобы не предположить, что мы имеем дело с чем-то крайне неординарным.

Должно было бы давно уже броситься в глаза и то, что Моцарта не было в Вене в момент предполагаемого зачатия приписываемого ему сына Франца Ксавера, ибо с коронации императора Леопольда II, происходившей во Франкфурте, он мог вернуться не раньше начала ноября 1790 года. Франц Ксавер Моцарт родился, как известно, 26 июля 1791 года. Такая картина вписывалась в наше общее построение: Моцарт не был отцом Франца Ксавера.

О Сальери сказано уже много. Еще в 1840 году (и раньше) в музыкальном «Словаре-разговорнике» Гати фигурировала такая версия: «Рассказывали (о Сальери), что в последние дни жизни при наступлении душевного расстройства его мучила мысль, будто он отравил Моцарта, что супруга последнего самым торжественным образом опровергла». И здесь, правда, без фактических доказательств, говорилось о трёх хорошо согласующихся между собой обстоятельствах: об одностороннем соперничестве Сальери, о его письменной исповеди и его признании. И опять загадка: ведь если Сальери упоминал о нескольких покушениях на отравление, то среди его жертв мог быть и исследователь, видный масон и автор либретто «Волшебная флейта» Игнациус Едлер фон Борн.

Наконец, личность ранга Сальери могла стать неудобным свидетелем, поскольку неспокойная совесть всё же мучила его. И если Сальери был замешан в заговоре, то подстрекатели должны были опасаться, как бы императорский и королевский придворный капельмейстер вдруг не вздумал бы исповедаться в своей вине или соучастии в преступлении. Всё так и вышло! Значит, инспираторы были просто вынуждены объявить Сальери помешанным и отправить его в богадельню. Тем не менее, правоверные моцартоведы, зная об этом, упорно цеплялись за идею параноидального бреда, и не важно уже кого – хоть Моцарта, хоть Сальери!

Если все разрозненные сведения собрать вместе и проанализировать, то Грайтер со своей версией заболевания почек (уремическая кома) близок к истине, а отсюда уже совсем недалеко и до заключения об отравлении ртутью. Пусть мы так и не представили здесь последнего доказательства, но всё же, что касалось смерти Моцарта, его окружения и дальнейшего развития действия, наша работа могла бы обрисовать новую перспективу в видении тех далёких событий. Тем самым тема Моцарта – именно в наше время, сегодня – получила новый поворот.

Заговор, направленный против Моцарта, не мог быть устойчивым и сплоченным союзом. То есть (и это установлено точно) происходил обмен мнениями о жизни и творчестве Моцарта. Между Сальери, аббатом венским Мигацци (и, может быть, аббатом зальбургским Коллоредо) или, скажем, графом Вальзеггом вряд ли были тесные личные связи, но между Зюсмайром и Констанцией несомненно. Валентин подчеркнул особо напряженные отношения между Моцартом и Коллоредо, которого австрийский гений называл «гроссмуфтием». О Сальери Валентин сообщает (сравните с Ангермюллером), что он был «уважаемым, знаменитым, влиятельным и пользовавшимся успехом» человеком, а его современники называли его не иначе «как любезным и отзывчивым». Этой картине противоречат непосредственно биографические данные, которые оставили нам определенное число скорее отрицательных черт характера Сальери. Нельзя отделаться от впечатления, что новейшее моцартоведение приукрашивало больше, в подробности борьбы за власть и интриг уже никто не вдавался. Если дело пойдет так и дальше, то лубочный портрет Моцарта с портретом облагороженной Констанции и дружелюбным Сальери (на дружеской ноге он был только с Констанцией) – скоро будет выглядеть так, что отравление и в самом деле канет в сферу легенд.

XXXI. Бои на чужом поле

…Готов ли ты быть стертым без остатка,

Отринуть все, что создано тобой,

Готов ли ты в забвенье затеряться

Несотворенной сущностью одной?

Иных путей для измененья – нет.

Д. Г. Лоуренс. «Феникс»

Потом я вдруг очнулся, не понимая, куда подевалась Ольга и почему она не снимала трубку звонившего телефона. Я осторожно потянулся к своему «дерринджеру». Револьвер исчез!

– Не дергайся, приятель, – произнес мужской голос.

Красавчик-Ник развалился в кресле напротив меня с автоматическим пистолетом в руке. Я узнал его сразу: это был пистолет марки «ТТ». Калибр девять миллиметров.

Ольга безмолвно сидела на ручке кресла. Ник прижимал её к себе левой рукой, положив ладонь на её левую грудь. Ничего другого от него и нельзя было ожидать. Этим мафиози жизнь не в жизнь – только позволь облапить какую-нибудь женщину.

Я заметил, что хорошее немецкое ружье «Три кольца», аккуратно висевшее на стене, было разряжено: оба патрона стояли торчком на ближайшем столике. Короче говоря, мне не стоило умирать при попытке завладеть им. Ник-Красавчик ни в чем не полагался на случай.

– Нож, – негромко сказал он, кивая в мою сторону. – Только очень осторожно!

И здесь он оказался профессионалом, имея в виду мой инцидент с молокососами – Дитрихом и Клаусом. Когда по-настоящему влип, то рассчитывать уже не на что. Я осторожно полез в карман и медленно, двумя пальцами извлек из него скромный ножик.

– Брось на ковер.

Я разжал пальцы.

– Поднимите его, принцесса, – велел Ник, отнимая руку. Ольга неуверенно встала. Он ободряюще шлёпнул ее по заду.

Его напарник послушно засмеялся, и я впервые увидел его. С виду ничего особенного – приплюснутый от боксёрских ударов нос, широкие скулы, тонкие губы. Типичный даун. С громким именем Вальтер. Я сразу понял, что он ничего не знал. Ради него Ник старался играть роль крутого гангстера. Впрочем, кто знал, может, он уж настолько свыкся с ней (ролью), что такое поведение стало для него нормой…

– Телефон, Ник, – сказал Вальтер.

– Сам знаю, звонит – пусть звонит, – ответил Ник. – Я понимаю, что тебя это достало, Вальтер, но попробуй потерпеть ещё несколько минут, ладно?

Он опять шлёпнул Ольгу.

– Вперед, принцесса. Дайте мне нож этого молодого человека.

В комнате не было заметно никаких признаков борьбы. И я вспомнил, что меня выбили из строя колотушкой парочка псевдоработников из компании. Видимо, они передали нас с Ольгой из рук в руки Красавчику-Нику и его подручному; а те просто вошли – скорее всего, через дверь в кабинет возле камина.

Я невольно припомнил некоторых женщин, с которыми мне доводилось работать и которые, дай им в руки пулемёт «Максим» и достаточное количество патронов могли бы отбиваться от целой армии мафиозных нукеров. Судя по досье, Ольга была как раз прообраз тех девушек, которых я видел во время кавказских войн и в прочих локальных стычках. На это я и рассчитывал, но приходилось ожидать подходящего момента.

– Извини, моя ошибка, – выдохнул я.

– Ничего страшного, – еле слышно произнесла она; её губы безмолвно произнесли два слова. Я догадался: – «Ник мой».

За её спиной нетерпеливо заёрзал Красавчик.

– Возьми нож и принеси мне! – рявкнул он.

Ольга не была уверена, понял ли её я, и повторила всё с помощью мимики. Она показала глазами на Ника и соседнюю комнату. Потом отвернулась и отдала мой нож, который Красавчик опустил в карман брюк.

– Поднимайся! – довольно нелюбезно проговорил он мне.

Я встал и натянул туфли.

– Хорошо, – кивнул Красавчик. – Теперь можно заняться телефоном. Возьмите трубку, Принцесса. Если спросят, почему так долго не подходили, скажи, что только вошла и услышала, что телефон звонит. Одно неверное слово – и пожалеешь, что на свет родилась.

Пока еще рано что-то предпринимать, сказал я себе. Ник держался начеку, оценивая меня и моё поведение. Да и куда было торопиться, времени было в изобилии. Если мы ещё живы – он зачем-то бережёт нас, а потому лучше набраться терпения, подождать.

– Телефон больше не звонит!

Ник прислушался.

– Вальтер, – сказал он, наконец. – Теперь тебе легче?

Они оба уставились на дверь в прихожую, словно дожидаясь, пока телефон вновь затрезвонит.

– Ник! – взмолился Вальтер. – Ник, ты разве не слышишь? Проклятый телефон опять звонит!

Он схватил Ольгу за руку вытащил её из гостиной и подтолкнул вперед. Та пыталась было возражать, но потом махнула рукой и взяла трубку.

– Да, – произнесла она. – Да, это фрау Ольга. Кто? – Ее лицо приняло изумленное выражение. – Герр Глотцер…

Красавчик-Ник тут же забрал у неё трубку.

– Ник у телефона, герр Глотцер, – сказал он и примолк. Потом ответил: – Надо было кое-что уладить, поэтому мы не подходили… Да, герр Глотцер… Да, мы полностью контролируем ситуацию…

Некоторое время он слушал. Один раз даже хохотнул.

– Всё понял, – сказал он, наконец. – Значит, говорите, четыре или пять часов. Конечно, герр Глотцер, мы подготовим ему встречу… Нет-нет, не волнуйтесь, герр Глотцер больше он не причинит вам неприятностей… Что? Да, это мы тоже узнали. Конечно, можете на нас положиться. Да, герр Глотцер, я понимаю. Да, герр Глотцер. Не пропадет ни крошки, не беспокойтесь… Да, мы сразу известим вас…

Он повесил трубку и сплюнул на ковер. Лицо его перекосилось от ярости. Он злобно выругался на английском языке, потом спохватился, вспомнив, что его зовут Красавчик.

– Сукин сын! Куда это вы направились, Принцесса?

Ольга обернулась через плечо.

– Нужно перевязать Рудольфа…

– Не нужно, – отрезал Красавчик.

Чувствовалось, что он сам удивлён тем, что неожиданно сорвался на английский язык; теперь он должен быть разыгрывать из себя архинемецкого Ника. Меня его поведение несколько заинтриговало. Значит, Красавчик отнюдь не был уверен в Вальтере. Это только подтолкнуло меня к определённым выводам: как действовать дальше.

– Ступайте оба к машине и ведите себя прилично… Особенно ты, Долговязый! Не прикидывайся невинным простачком – меня на мякине не проведешь!

Это мне понравилось.

Красавчик – Ник, был вынужден напоминать себе, что я могу быть опасным противником. Захватил он меня без малейших усилий, да и с Виктором справился шутя, а только что, когда мне представилась случай показать себя в деле, я позорно нырнул на пол. Сам Красавчик-Ник уже давно имел дело только с полицией и гангстерами. Он уже порядком подзабыл, как вести себя при встрече с одним из нас, профессионалов незримого фронта.

– Ступай за ней, Вальтер. Не упускай её из виду. А я займусь Долговязым.

Ник махнул пистолетом.

– Топай вперед, Долговязый. Медленно и аккуратно. И учти: то, что боссу нужно получить от тебя кое-какие сведения, вовсе на значит, что тебе гарантирована неприкосновенность. Я знаю много мест, куда можно всадить пулю так, чтобы не помешать тебе отвечать на вопросы.

«Что ж, будем считать, что он сам ответил на один вопрос: почему я ещё жив – подумал я. – Похоже, что денёк предстоял длинный и богатый событиями».

Вальтер уже вышел следом за Ольгой. Я медленно зашагал к двери и сказал, не поворачивая головы:

– Развлекаешься, Владимир?

Он хмыкнул.

– А неплохой из меня вышел гангстер, да, Рудольф?

– Я твоё досье читал в подробностях.

– Очень хорошо, – сказал он. – Значит, ты понимаешь, что я не шучу, когда советую тебе соблюдать осторожность. Никаких резких движений. И не вздумай заговорить с этим дауном Вальтером. Если ты с ним заговоришь, мне пришлось бы тебя пристрелить, пусть даже герр Глотцер никогда не разыскал ни один из заявленных артефактов. Где они, кстати?

– В надёжном месте.

Он расхохотался.

– Ничего, Рудольф, времени у нас предостаточно, нам будет, чем заняться, пока мы ждём Евгения Романцова из Мюнхена.

Помолчали. Красавчик вновь заговорил:

– Босс сказал, что Романцов гнал так, что будет здесь часа через три-четыре… Следите за дорогой, Принцесса.

– Что вы собирались с ним сделать? – дрожащим голосом спросила Ольга.

– Веди машину, красавица, – отмахнулся Красавчик.

Мы проехали еще километров десять и по команде Красавчика повернули назад и скоро вновь подъехали к особняку Сони Шерманн.

Огромный двухэтажный дом безмолвно стоял в зелёном окружении немецких дубов и, казалось, дремал, покинутый людьми.

– Прошу в гости, гости дорогие! – картинно поклонившись, стал изгаляться Красавчик.

Нас впихнули в дверь.

– Сюда, Принцесса. – Ник смахнул пыль со стула и, взял Ольгу за руку, подвел её и усадил. – Сиди тихо и не рыпайся.

Ольга сидела с покорным видом, глядя прямо перед собой. Она чем-то напоминала благовоспитанную девушку, старательно пытающуюся не обращать внимания на ребят, которые отрываются ей вслед, свистя и кривляясь. Я молил Бога, чтобы всё прошло по нашему плану и главное теперь пытаться незаметно менять своё поведение. В ближайшее время мне остро понадобится её помощь.

Красавчик повернулся ко мне.

– Ну что ж, приятель, – ухмыльнулся он, – теперь пришел твой черёд. Где твоя фрау Соня Шерманн? Куда ты её закопал?

Я промолчал. Красавчик вздохнул, манерно вытащил из кармана пару кожаных перчаток и начал медленно натягивать их на руки.

– Держи их на мушке, Вальтер, – сказал он, не оборачиваясь. – Долговязому вздумалось поиграть со мной в кошки-мышки…

XXXII. Развязка близка

По мостовой

моей души изъезженной

шаги помешанных

вьют жестких фраз пяты…

Владимир Маяковский. «Я»

Мне казалось, что это мучительное, безжалостное утро никогда не закончится, но потом я подумал, что были времена и похуже. Красавчик не слишком усердствовал. В глубине души ему было совершенно наплевать, где я прячу Соню Шерманн, да и он не торопился это выяснить. Пока, во всяком случае. Он просто умудрялся получать удовольствие из примитивных эпизодов, а заодно произвести на всех впечатление. Только это и вдохнуло в меня надежду. Судя по его досье, Ник по меньшей мере трижды, выполняя очередное задание, спотыкался на пресловутом женском вопросе. И это губило его карьеру.

Несколько раз я пытался скоординировать с Ольгой свои дальнейшие действия. Ольга, судя по досье, была женщиной-агентом, всё прекрасно поняла и взялась за разработку Красавчика-Ника. Она с лёту поняла, что надо делать, и не колебалась ни на минуту в выборе средств. Ольга стала откровенно кокетничать с Ником, то и дело многозначительно поглядывая на него.

В следующий раз, когда Ник посмотрел на неё, она ответила мимолетным взглядом и тут же отвела глаза. С этой целью она расправила плечи и привела в порядок растрепавшиеся волосы…Если говорить о кокетстве, то ничто, пожалуй, не сравнился с тем удивительным взглядом, которым награждала вас женщина, поправляя прическу. Я облегченно вздохнул, увидев в ней закалённого бойца и даже вдохновился тем, что Красавчик взялся за избивание меня с удвоенной энергией. Должно быть, как и многие другие самцы-производители, он свято верил в то, что ничто так не возвышает его персону в глазах женщин, как избиение другого мужчины в её присутствии.

Часов в десять я получил временную передышку – Красавчик отправил Вальтера следить за дорогой.

– Скорее всего Романцов приедет с противоположной стороны, – сказал он. – Так ему гораздо ближе. Но ты будь начеку – вдруг тот схитрит и приедет тем же путем, что и мы. Или оставит машину и доберется сюда пешком. Он ловкий парень и не простачок – поверь мне, закалённому профессионалу. Так что смотри в оба.

Ник проводил Вальтера взглядом, потом вытащил пистолет «ТТ», повернулся ко мне и ударил меня ногой по щиколотке.

– На чем мы остановились? Ах да, ты собирался рассказать, где прячешь свою блистательную фрау Соню.

Но худшее для меня уже осталось позади. Без Вальтера Красавчик осторожничал, стараясь лишний раз не приближаться ко мне. Потом он всё время прислушивался к посторонним звукам, которые возникали вне стен дома.

Наконец до наших ушей донесся звук мотора «Порше».

В проёме дверей возник Вальтер.

– Он приближается со стороны Берлина!

– Прекрасно, – сказал Красавчик. – Оставь дверь открытой, а сам возьми пушку и следи за Долговязым. И не церемонься. Если пошевелится, проделай в нем дырку и побольше.

Вальтер вынул тяжёлый «Магнум» и повертел перед моим носом. Думаю, что я истолковал этот жест гангстера верно: если ему доведётся стрелять, то я буду знать, из чего меня пристрелили.

Красавчик подошел к Ольге и помог ей встать. Выглядел он очень деловито.

– Теперь ваша очередь, Принцесса, – сказал он и вдруг, ухватив запястье Ольги, ловко выкрутил ей руку и завернул за спину.

– Вальтер, – окликнул он.

– Что?

– Не спускай с Долговязого глаз. У меня сейчас будут другие заботы.

Ольга негромко застонала.

– Что вы собираетесь с ним сделать? – выдавила она.

– Смени пластинку, бэби, – процедил Ник. – А лучше – заткнись.

Он прислушался. «Порше» остановился перед особняком. Ник грубо подтолкнул Ольгу к открытой двери.

– Евгений! – позвала она. – Герр Романцов!

На несколько секунд воцарилось молчание. Вальтер за моей спиной взвёл курок. Потом послышался голос Романцова:

– Я тебя понял, старина. Всё ясно!

– Видишь, кто у меня в руках? – отозвался Ник.

– Да.

– Вытащи пистолет и брось на землю. Одно резкое движение – и ей конец.

Вновь упала тишина. Романцов не ответил. Романцов же, судя по досье, прошёл похожую со мной суровую школу. Карты сданы, ставки сделаны – какой смысл трепыхаться? Надо либо играть, либо пасовать и надеяться на то, что повезёт в следующий раз.

Мне показалось, что тишина затянулась. Потом послышалось бряцанье металла о камень. Я бы так не поступил, но галантность никогда не была моим отличительным качеством. А вот Евгений был истый джентльмен.

Красавчик же не раздумывал ни секунды. Оттолкнув от себя Ольгу, он тут же выстрелил. Мы услышали характерный хлопок пули, попавшей в цель, потом невольный вскрик Романцова и, наконец, звук падающего тела. А ведь Евгений наверняка знал, что его ждёт.

Красавчик не шелохнулся.

– Еще полшага, – сказал он, не поворачивая головы, – и вам понадобилась бы вставная челюсть, Принцесса. Вальтер!

– Что?

– Как твой подопечный?

– Чуть не разрыдался от нашего профессионализма, Ник.

– Подойди сюда, но держи его на мушке.

Вальтер послушался.

– Принцесса!

Ольга стояла с каменным лицом и молчала.

– Сейчас ты у меня дождешься! – заревел Красавчик. – Когда я спрашиваю, надо отвечать, ясно?

– В чём дело?

– Подойди к своему дружку, но не слишком близко. Когда я повернусь, между вами должно быть два метра – ни больше, ни меньше.

Ник по-прежнему не поворачивался, следя за Романцовым с пистолетом наготове. Ольга тем временем придвинулась ко мне.

– Они уже рядом?

– Да, вижу.

– Хорошо. Теперь слушай внимательно. Иди ко мне, скажи, когда возьмешь его на мушку, а я развернусь к этой парочке… Понял?

Красавчик резко развернулся и наставил на нас пистолет. Потом отступил от двери.

– Вальтер! Он по-прежнему прикидывается трупом?

– Он ни разу не пошевелился.

– Ладно. Выходи наружу и скажи ему вот что. Скажи ему, что моя пушка смотрит прямо на его фрау и что если я услышу любой подозрительный звук, то тут же пробуравлю в ней дырку… Потом отбрось ногой его пистолет, тщательно обыщи и тащи сюда. Положишь его на кушетку. Выполняй!

Вальтер исчез. Снаружи донесся его голос. Некоторое время спустя мы увидели, как он, пятясь, тянет за плечи безжизненное тело Романцова. Затащив в комнату, Вальтер уложил его на кушетке. Одна нога Романцова болталась под неестественным углом, а выше колена расплылась кровь. Подобрав свисающую ногу, Вальтер аккуратно, почти бережно пристроил ее рядом со второй ногой, словно служитель морга, обряжавший труп.

– Хорошо, Вальтер, – произнес Красавчик. – Теперь загляни в багажник «Порше». Все, что найдешь, неси сюда, особенно что-нибудь вроде запасного колеса.

Мы ждали. Наконец, снаружи послышался топот, и в комнату ворвался Вальтер.

– Ник! – с порога завопил он. – Его там нет!

– Чего там нет?

– Багажник пуст, чтоб его разорвало! Кроме паршивой русской водки!

– Болван, тащи сюда запасное колесо! – приказал Красавчик. – Оно в багажнике.

Скоро Вальтер принёс колесо «Порше» и положил его на стол.

XXXIII. Спасение

Questo e il fin di chi fa mal[93]

Ритм дыхания Романцова не переменился. Он явно был без сознания, ничего не слышал и не ощущал. Красавчик оторвал взгляд от Вальтера и повернулся лицом к кушетке. Подойдя поближе, он пристально всмотрелся в раненого. Потом его губы медленно расползлись в ухмылку.

– Да, мне говорили, что ты горазд на всякие штучки-дрючки, – произнес он. – Ну, ловкач!

Он переместил взгляд на Вальтера.

– Теперь-то ты понимаешь, почему я оставил его в живых? Уж больно невинным он выглядел, когда прикатил сюда, для человека с его опытом. Я сразу смекнул, что козырную карту он припрятал в рукаве, чтобы было, чем поторговаться потом… Стой смирно, Принцесса!

– Но я должна помочь ему! – воскликнула фрау Ольга. – Он же истечёт кровью!

Красавчик изучающе посмотрел на неё. Потом задумчиво кивнул.

– Хорошо. Не возражаю, – он указал на Романцова.

Ольга переглянулась со мной; в её взгляде я прочитал твёрдую готовность идти ва-банк. Услышав Ника, она быстро повернулась, подошла к кушетке, и я услышал, что дыхание её замерло – вблизи рана Евгения выглядела ужасно.

Красавчик-Ник подошёл к Ольге сзади и положил руки на ее плечи. Ольга не стала противиться, а прижала его руки к груди.

Ник довольно усмехнулся.

– Вот, что тебе нужно, Принцесса!

Он с вожделением посмотрел на нее. Женщина, как говорят в соку, женщина в изящных американских джинсах, довольно искусный ажурный бюстгальтер, прикрытый кружевами комбинации…

И вот уже Красавчик облизал губы. Да и Вальтер заметно оживился. Красавчик сказал:

– Ну, давай же, Принцесса, пройдём в опочивальню. И займёмся любовью – я знаю, ты в этом знаешь толк.

– Нужно ещё наложить шину, – сказала она, выпрямляясь.

– О, это не обязательно, – ухмыльнулся Ник. – Ему не придётся много ходить.

Он ухватил Ольгу за руку, явно довольный, что прикасается теперь к нежной коже, а не к рукаву.

– Мы с тобой сейчас пойдем, Принцесса, в соседнюю комнату. И будем там забавляться до тех пор, пока твой муженёк не очнётся и не скажет, куда запрятал антикварные штучки из Мюнхена…

Внезапным резким движением Ольга вырвала руку и бросилась к двери. С любителями этот номер прошёл бы, и я уже напрягся, готовый прыгнуть со стула, но Ник был профессионал. Он не стал преследовать Ольгу. В руке его мигом возник пистолет, а сам он отступил, чтобы держать в поле зрения и меня и Романцова.

– Ты поймал ее, Вальтер? – спросил он.

– Да.

– Врежь ей по щекам, – сказал Ник, не поворачивая головы.

Вальтер, стоявший ближе к двери, тут же перекрыл путь убегающей Ольге. Удерживая перепуганную женщину левой рукой, он залепил ей две звонкие пощечины.

– Хватит, – приказал Ник. – Мы же не хотим испортить её внешность, правильно, Вальтер? Не беспокойся, ты её тоже попробуешь, – я не жадный. Только следи за этими молодцами, пока я там её…

Ольга жалобно всхлипнула, изображая из себя недотрогу. Эти нюни не были от боли или от страха. Так начиналась её великолепная игра со смертельным номером в конце. Меня это вдохновило: долгожданный финал впереди. Не подумайте, что я такой чёрствый и бессердечный, но прикиньте сами: меня били несколько часов подряд, Романцов тяжело ранен в ногу, смерть уже на пороге, и на Ольгу – одна надежда, точнее на её игру не понарошку, а всерьёз. Ведь её всё равно должны были изнасиловать. Это было ясно, как Божий день, еще с утра, когда я так купился на утренних гостей. Я был уверен, что она давно это осознала и теперь только ломает голову над тем, как лучше воспользоваться своей притягательной силой. Тем более что она давно перестала быть невинной девственницей. Как-никак, её Романцов был не первый муж.

Я правильно спрогнозировал, что Ольга поведет себя так, как поступила бы на её месте любая женщина-агент. Или даже просто любая разумная и достаточно храбрая женщина. Ведь она могла вывести из игры Красавчика на достаточно долгое время, чтобы я успел подстроить ловушку дауну Вальтеру, которого природа щедро наградила мускулами, но обделила мозгами.

В этот миг я был рад до небес. Помнится, я знал девушку-агента (умолчу её имя). Так она бы тоже отчаянно сопротивлялась, вырывалась и царапалась, плакала и молила, но в самую нужную минуту уступила бы и отдалась, сначала неохотно, а потом всё с большей и большей страстью, чтобы Красавчик возомнил себя неотразимым и всесокрушающим мужчиной ровно до той секунды, пока она не выкрала бы у него нож или пистолет и не вышибла ему мозги. А Ольга, повинуясь приказу, должна расправиться с Ником, как убивают внезапно взбесившуюся собаку, которая набросилась на хозяина.

Ник подошел ко мне и пребольно лягнул по лодыжке. Должно быть, нарочно старался целить в одно и то же место.

– Мне надоело с тобой нянчиться, гад, – пролаял Красавчик. – Где фрау Шерманн?

– Не скажу.

Он обрушился на меня, как лавина, попеременно нанося удары ногами, кулаками или ребром ладони. Насколько было возможно, я пытался уклоняться и прикрывать самые уязвимые места, что, впрочем, было бесполезно: Красавчик бил меня за то, чтобы привлекательная женщина отдалась ему так, как он хотел, хотя вполне возможно, что он избивал меня просто для отвода глаз, пока размышлял над своими дальнейшими действиями.

Потом он перейдет к зажжённым сигаретам или отправит Вальтера за клещами. По возвращении Вальтера скорее всего будет ждать пуля – причём из моего револьвера или из пистолета Романцова. Правда, ещё один пистолет валялся где-то снаружи. В любом случае было очевидно, что в багажнике, либо в «запаске» спрятано еще кое-что помимо артефакта и это кое-что Красавчик попытается заполучить без лишних свидетелей. А поскольку Вальтер наверняка откажется от своей очереди поразвлечься с Ольгой, его наверняка ожидала та же участь, что и нас. Пока же Красавчик разыгрывал представление, приводя в порядок свои мысли и ближайшие планы.

Я в очередной раз уклонился от нацеленного в глаз кулака, резко дёрнулся назад.

Итак, Вальтер следил за нами, а Красавчик наконец потянул Ольгу за руку в соседнюю комнату.

– Не надо, – нарочито причитала Ольга, картинно упираясь. – Ну, пожалуйста, не надо…

Всхлипывания и слезы Ольги оказались для Красавчика последней каплей. Ник упрямо поволок Ольгу в соседнюю комнату.

– Принцесса! – гаркнул Красавчик.

Ольга вскинула голову. Ник стоял и глазел на неё сверху вниз.

– Сами пойдете, или я понесу вас? – ухмыльнулся он.

Она медленно поднялась. Бросила взгляд на Романцова, который, судорожно сжав челюсти, не отрываясь, пялился в потолок, потом посмотрела на меня. На мне её взгляд задержался дольше, чем на Романцове, – должно быть, потому, что у меня обе ноги были целы.

– Евгений! – прошептала она, доиграв свою партию с блеском и изяществом. – Рудольф!

Никто не ответил. Ольга, понурив голову, двинулась к двери. Внезапно Романцов шевельнулся. В то же мгновение Вальтер взвел курок, а Ник поднял руку с пистолетом. Романцов со стоном откинулся на спину, лицо его посерело и приобрело землистый оттенок.

– Рудольф! – выдавил он. – Сделайте что-нибудь.

Я по-прежнему не видел, за что тут стоит сложить голову.

– Вы её муж, – ответил я. – Хотите стать мёртвым героем?

– Нас всех всё равно ждет смерть, старина.

– Это я знал ещё с детских пор, – сказал я. – И все-таки я рекомендую вас подождать.

Вальтер усмехнулся. Он сел за стол, положив пистолет на столешницу.

– Давай, Ник, – кивнул он. – Иди, развлекайся. С этими ребятами я управлюсь. Они смирные.

– Да, Принцесса, похоже, никто не собирался за вас погибнуть сегодня.

Ольга облизнула губы, расправила плечи и решительно направилась в спальню. Ник последовал за ней и закрыл за собой дверь. Сначала был какой-то невразумительный шум, характерный скрип кровати. Потом Ольга стала сексуально вскрикивать, стонать и издавать бог знает какие звуки.

«Процесс пошёл», – с надеждой подумал и стал ждать развязки. Я внутренне собрался, сжавшись точно пружина.

Раздалось шумное сопение, переходящее в рёв неведомого животного и вздохи – это разошёлся Красавчик. Наконец, он всё же совершил одну-единственную ошибку. Ник забыл, что в лице фрау Ольги он тоже имел дело с профессионалом. Она же сильно постаралась, чтобы он в животном экстазе про это забыл, и дорого заплатил за всё.

После неожиданного выстрела Вальтер вскочил, растерянно озираясь и с испугом глядя на закрытую дверь спальной.

Сперва я опрокинул стол на Вальтера. Впрочем, мне немного повезло: колесо «Порше» ударило бандиту прямо в грудь.

Я тут же кинулся ничком на пол, и пуля, посланная Вальтером, просвистела над моей головой. Выстрелить второй раз он не успел. На таком близком расстоянии я мог позволить себе роскошь прицельно выстрелить в голову. Моя первая пуля пробила аккуратную круглую дыру в черепе Вальтера, а вторая вдребезги разнесла его мозги. Впрочем, я уже говорил, что у бедняги их было не так много.

Я поднялся. Вошёл в спальню. Красавчик еще дышал. Ольга сидела на полу. Я подошел и приподнял ее. Она беспомощно всхлипывала.

– Ты в порядке? – спросил я. – Не ранена?

Самое удивительное было в том, что я и впрямь волновался за неё.

Я промолчал. Романцов чуть подождал, потом сказал:

– Вы бы обратили внимание на нашего общего друга, старина. Похоже, он пытается достать другой пистолет.

– Это мы сейчас исправим, – ответил я и прострелил Красавчику голову. Собственно, мне ничего другого и не оставалось. Наши испытания еще не завершились. Романцов в любую минуту мог потерять сознание, а Ольге я бы не доверил сейчас ставить логическую точку в случившемся.

Ольга вскрикнула. Должно быть, успела увидеть, как я расправился с Красавчиком. Даже Евгений выглядел озабоченным.

– Право, старина, не стоило…

Я пожал плечами и перевернул Ника-Красавчика ногой на спину. В правой руке тот держал пистолет «ТТ». Следует воздать парню должное – он был не из слабаков.

Я нагнулся и вытащил «ТТ» из пальцев Красавчика, сунув его себе в карман. Потом достал два запасных патрона и дозарядил барабан моего дерринджера, который оставила на полу Ольга.

Что ж, можно сказать, что наши счеты сведены. Я отомстил и за совсем юного Виктора и за парня с кодовым именем Хантер, с которым мы вместе работал в Праге и которого завалили в Берлине такие же бандиты, как Красавчик-Ник. Впрочем, Виктор тоже не входил в число моих друзей. Тем не менее, Сансаныч может спокойно вздохнуть и переместить досье Ника-Красавчика в раздел закрытых.

Я вновь был в форме; подошел к лежащему на полу колесу, разыскал отвертку и стал отковыривать покрышку. Порывшись в баллоне, я осторожно выудил небольшой мешочек с пластинкой внутри. На пластинке была прикреплена прядь волос, а надпись «Ignats Edler von Born» всё расставляла на свои места. Это были волосы, сбритые графом Деймом-Мюллером 24 июля 1791 года в Вене.

– Что это? – спросила Ольга.

– Артефакт, за которым мы охотились, – ответил я. – Волосы автора либретто «Волшебной флейты». Игнаца фон Борна, соратника и единомышленника великого Моцарта, отравленного в назидание маэстро.

– Но я не понимаю…

– Я тоже. Но экспертиза расставит всё по полочкам.

– Послушайте, старина! – послышался голос Романцова.

Мне уже порядком надоела его вальяжная манера, будь она напускная или естественная.

– Что, старина? – откликнулся я.

– Со стороны автобана приближается авто.

– О, чёрт! – с чувством произнес я и быстро поднял «магнум» Вальтера.

Попутно я лихорадочно соображал, что делать дальше. Окружающие должны быть уверены, что ты всегда знаешь, как найти выход из любого положения.

Подошел к Романову, бросил на кушетку пистолет «ТТ» Красавчика-Ника и, ни слова не говоря, вышел из особняка. Если Евгений и впрямь так умён, как его расписывали, – а убедиться в этом ещё не представлялось, – тогда он и сам сообразит, что надо делать.

Подкатили они прямёхонько в мои руки, будто селезень на манок. В аспидо-чёрном «Мерседесе» были только двое – Глотцер и его водитель. Я затаился за подстриженными кустами, «Мерс» остановился напротив меня. Они вышли и огляделись.

– Обе машины здесь, – заметил Глотцер. – Но почему, чёрт побери, они…

Из хижины донесся пошлейший женский визг. Молодец Романцов: всё-таки придумал, что делать, а Ольга ему подыграла. Я мысленно расцеловал обоих.

Шофер рассмеялся.

– Теперь ясно, почему нас не встречают, – им не до этого.

– Чёрт бы их побрал! – взорвался Глотцер, – Я их проучу!

Я прицелился в шофера, полагая, что из этой парочки он наиболее опасен. Глотцер, должно быть, уже давно не развлекался стрельбой. Дело было бы проще пареной репы, если бы не наставления Сансаныча: «Сохраняйте хотя бы, видимость законности, чтобы наши коллеги были счастливы».

– Руки вверх! – выкрикнул я. – Полиция! Вы арестованы!

Получилось чертовски глупо, я понимаю. Но ведь полицейским это как-то удается! Глотцер и водитель тут же бросились врассыпную.

За водителем я следил неотрывно, так что он сам нарвался на пулю. Когда же я поднял голову, ища глазами Глотцера, что-то обжигающе полоснуло меня по груди и по правому боку, а правую руку вмиг парализовало.

Револьвер вывалился из правой руки на землю. Я попытался нащупать его левой рукой. Времени у меня было немного. Я печёнкой чувствовал, что ствол пистолета Глотцера направлен на меня, и только гадал, куда угодит следующая пуля…

Грянул выстрел, за ним второй, но я ничего не почувствовал. Найдя, наконец, револьвер, я выглянул из-за куста. Глотцер с недоумевающим лицом стоял невдалеке, словно разглядывая валяющийся у ног пистолет. В следующую секунду он тяжело осел на землю.

Я посмотрел в сторону особняка. Что ж, Романцов и впрямь заслужил свою репутацию, великого белого охотника Ливингстона. И как он ухитрился добраться до двери с размозженной ногой – ума не приложу. Даже с помощью Ольги.

Евгений Романцов аккуратно, словно на тренировке, всадил еще две пули в дергающееся тело герра Глотцера. Да, старина Романцов ни в чем не полагался на случай.

– Недурно сработано, старина, – подхватил я. – Пока мы одни, можете дать слово, что один из ваших подвигов следует предать огласке? В печати, например…

Евгений пристально посмотрел на меня.

– Если удастся, то лучше промолчать, – попросил он.

Романцов бросил взгляд на свою жену Ольгу.

– Мы предпочли бы не светиться в таком деле, – сказал он, а Ольга согласно кивнула. Евгений чуть заметно улыбнулся. – Мне бы не хотелось слыть человеком, который переправил через польскую границу изрядное количество антиквариата, не говоря уж кое о чем другом. Если вам, конечно, всё равно.

Мне же было не совсем всё равно, но Романцов спас мне жизнь – так я считал в то время.

XXXIV. Нам помогает наше правительство

Рour les yacances.[94]

– Конечно, вы понимаете, Рудольф, что всё это сугубо конфиденциально, – сказал молодой человек.

– Естественно, – поддакнул я.

Молодой человек рассмеялся.

– Что ж, поправляйтесь, герр Рудольф, – сказал он. – Ваш шеф пожелал, чтобы вы знали, ради чего так рисковали. Надеюсь, я не слишком вас утомил.

Я проводил его взглядом. Да, рассказ меня поразил, но, по большому счету, я не знал, к чему мне такие подробности.

Я уснул. Утром меня навестила Ольга. Она вошла как-то нерешительно, словно не рассчитывая на то, что я буду рад ее визиту. Она была в своем любимом ковбойском костюме.

– Медсестра сказала, что если я посижу недолго, то это тебе не повредит, – робко произнесла Ольга. – Как ты себя чувствуешь, Рудольф?

– Прекрасно, – ответил я. – А ты?

Ольга казалась удивленной.

– Со мной всё в порядке, – ответила она. Потом сообразила, что я имел в виду, и покраснела. – Да… всё нормально. Правда.

Она нервно рассмеялась.

– Семья Романцовых попала в тяжелое ДТП?

– А, вот как они решили это обставить!

– А ты не знал?

Ольга чуть помолчала.

– Да, твой босс и в самом деле влиятельная личность. Никто даже не упомянул об огнестрельных ранениях. Да и в газетах появилась лишь пара строчек об ДТП.

– Передай, что я желаю ему удачи, – попросил я.

– А мне? – спросила Ольга.

– И тебе, ясное дело.

Она улыбнулась.

– Ты ведь там проклинал меня, да? Я тебя вовсе не виню. По твоим меркам, я вела себя…

– Просто профессионально! – воскликнул я. – Если бы не ты, не знаю, где мы были бы сейчас: в аду или раю.

– Ты преувеличиваешь, Рудольф. Я сделала всё, что могла. Я прекрасная жена и надёжная спутница жизни. Рудик, даже если тайный агент из меня прескверный.

– Ты классный тайный агент – бесспорно, – ухмыльнулся я.

Потом я, должно быть, заснул, потому что, когда открыл глаза, то увидел передо собой Соню. Одета она была во все чёрное и выглядела изумительно, хотя казалась опечаленной. Волосы были наконец-то причесаны и аккуратно уложены. Глаза заметно повзрослели.

– Привет, Соня.

– Привет, малыш.

– Я думал, ты на меня злишься.

– Я злилась вчера, когда ты неизвестно куда пропал. К сожалению, я не злопамятна. А ты кажешься таким беспомощным в постели.

Она окинула взглядом мои повязки.

– Принести тебе цветы, или конфеты, или еще чего-нибудь?

– Нет.

– Так и думала, что ты откажешься.

Она еще постояла, потом снова заговорила:

– Красавчик-Ник ничего не смог довести до конца, верно?

– Послушай, Соня, у меня просто шикарное предложение. Как только я вылечусь, мы можем отправиться на Телецкое озеро. Это в Сибири, в Алтайском крае. Нечто похожее на Химзее в Баварии.

– Хорошее предложение. Я подумаю. Пока, Рудольф.

Я поступил благородно, в который уже раз. И в который уже раз ощутил себя из-за этого последним болваном, так что очень обрадовался, когда зазвонил телефон. Впрочем, услышав голос на другом конце провода, я уже не так радовался.

– Как ты себя чувствуешь, Рудольф? – спросил Сансаныч.

– Точный диагноз можете узнать у лечащего врача, – ответил я.

– Я узнал. Он заверил, что ты будешь жить.

– Я рад, что он, наконец, пришел к такому выводу.

– Когда ты совсем поправишься, я бы хотел получить подробный рапорт, – сказал Сансаныч. – Кое-что еще нужно объяснить. За последние две недели мне пришлось изрядно поломать голову, чтобы придумать правдоподобные версии о двух покалеченных юных недоумках, трёх убитых и одной даме в разорванной блузке.

– Не говоря уже об артефактах и кое о чём ещё, – сыронизировал я.

– Совершенно верно. Впрочем, наши коллеги остались вполне довольными результатами, хотя твои методы их потрясли.

– А вы, шеф? Вы тоже умиротворены?

– А как ты думаешь, Рудольф? Если верить полученным сведениям, то один из моих лучших людей позволил: ударить себя по голове колотушкой, выстрелить в себя противнику, которого уже держал на мушке.

– Что ж, ваши сведения вполне точны, шеф. Что вы предпримете по этому поводу: уволите меня с позором и сошлёте на Аляску?

Чуть помолчав, Сансаныч сказал:

– Да, Рудольф, похоже, именно так и обошлись с Красавчиком. – Он прокашлялся. – Ты согласен, Рудольф, что допустил несколько промашек?

– Моя вина очевидна. В последнем же случае я заявил им, что они арестованы, повинуясь вашим рекомендациям. Но они почему-то не поверили. Должно быть, я говорил не слишком убедительно.

Пожалуй, тебе нужно отдохнуть.

– Очень кстати! – обрадовался я. – Мне известно одно подходящее местечко… Вы ведь, знаете, как я люблю рыбалку… – Далее я поведал об изумительном горном озере под названием Телецкое в Алтайском крае. Судя по всему, более идеального места для залечивания огнестрельной раны в мире не было. – Так вот, как только меня выпишут, собираю удочки и…

– Да, Рудольф, – сказал он. – Звучит крайне заманчиво. Можешь задержаться там до открытия охотничьего сезона, – продолжил Сансаныч. – Я бы даже предложил тебе прихватить с собой тяжелую винтовку с оптическим прицелом… ну и, конечно, пистолет, чтобы не разучиться стрелять в цель. Сам понимаешь, практика в нашем деле весьма важна.

– Как же, практика, – вздохнул я. – Конечно, шеф. Может, мне стоит прихватить с собой также мою Соню Шерманн, она великолепно готовит и в стрельбе ей нужно потренироваться?

– Мысль хорошая, я даю добро. – Мне показалось, что в голосе Сансаныча прозвучала неуверенность. – Рудольф. Береги себя.

Я положил трубку, откинулся на подушки и подумал о горном озере с чудесным названием Телецкое. Интересно, что потерял там Сансаныч, и кому мне потребуется свернуть шею, чтоб это найти?…

XXXV. Что и требовалось доказать

«He was a God in Music», – но боги в этом мире не состарятся, ибо «путь к величию проходит через жертву».

Р. Касснер.

Как сообщил в своих дневниковых записях театральный доктор Николаус Клоссет:

«Меня точно молнией поразила мысль: бесспорно, тут сработала средневековая аптека! Загадочных обстоятельств здесь было в достатке. Симптоматика явно указывала на „aqua-toffana“ (мышьяк – лат.)»

Для Моцарта это был невосполнимый удар. В лице Игнациуса Эдлера фон Борна Моцарт потерял ценнейшего друга, доверенного единомышленника, а заменить его на равноценного из своего окружения было некем. Моцарт чувствовал его, как неразлучного брата-близнеца с детства. Он был виднейшим учёным минерологом, литератором, философом, заглавной масонской фигурой в Вене и на континенте. А самое главное – они работали вместе над либретто масонской оперы «Волшебная флейта». 3 июля либретто было написано, а 21 июля, то есть через 18 дней Игнациус Эдлер фон Борн получил ударную дозу мышьяка, а через 3 дня скончался.

Теперь физик-ядерщик Николай Захаров с обычной для этого русского учёного основательностью рассказал мне о довольно-таки сложной методике, позволяющей проводить сегментный анализ волос на предмет наличия там мышьяка. Одним из таких способов является нейтронно-активационный анализ. Для своего проведения, он требует довольно сложного оборудования, однако принцип его очень прост. Известно, что многие химические элементы в обычных условиях не являются радиоактивными, но после облучения становятся радиоактивными. Чаще всего для облучения используют нейтральные частицы-нейтроны атомного реактора либо радиоактивного источника. Ядра стабильного элемента, взаимодействуя с нейтронами, превращаются в ядра радиоактивного элемента и начинают испускать излучение с характерной энергией. Регистрируя это излучение, можно установить, какому радиоактивному элементу оно принадлежало.

Нынешний метод позволял определить общее содержание мышьяка в целом волосе, то есть то, что в теле данного лица присутствовал мышьяк. Дело в том, что в случае с Игнациусом Эдлером фон Борном мышьяк был дан с едой или питьём одноразово и в смертельной дозе. Фон Борн прожил, умирая в жёстких конвульсиях, в общей сложности четверо суток.

Волосы растут с постоянной скоростью 0,35 миллиметров в день, то есть около 1,5 сантиметра в месяц; становится возможным рассчитать концентрацию в момент получения большой порции яда (мышьяка). В нашем случае было важно то, что волосок не был срезан ножницами на неизвестном расстоянии от корня, такую дозировку нельзя будет датировать с точностью. Здесь локон волос был обрит под корень и известна дата этого, их сегментный анализ с точностью до одного дня позволит определить даты абсорбции ударной дозы яда.

Захаров убедился в том, что эта прядь, как и писал доктор Николаус Клоссет, была сбрита, а не отрезана ножницами. Мёртвые волосы со временем делаются сухими и ломкими, и некоторые волоски оборвались, когда их протаскивали сквозь узелок. Обрывки волосков были исследованы по первой методологии, дававшей возможность обнаружить общее содержание мышьяка. Две порции этих обрывков, проанализированные раздельно, дали пропорцию мышьяка в 2,55 и 6,76 на миллион (то есть микрограммов на грамм вещества). Это ниже того количества яда, которое содержалось в самом первом исследованном волоске, но, тем не менее, и оно превышает норму (0, 8) в три и даже в десятки раз.

Волоски в 15 и 7 сантиметров, достаточно длинные, но полезные только для сегментного анализа, были запаяны в тонкие кремниевые цилиндры и посланы в Институт атомной энергии, где их поместили в ядерный реактор и подвергли термическому нейтронному облучению. Получив их обратно в лаборатории, Захаров прикрепил волоски к бумаге, нарезал на пятимиллиметровые доли, и они были измерены счетчиком для определения содержания мышьяка. Полученные результаты для более длинного волоска были отображены графически в виде кривой, пики которой соответствовали содержанию мышьяка от 28, 0 до 68, 0, что превышало норму в 500 раз. Не осталось ни малейшего сомнения в том, что кто-то дал яд Игнациусу Эдлеру фон Борну внушительной и смертельной дозировкой. Именно так должен был действовать убийца, если не собирался замести следы, а произвести устрашающее действие на окружающих, в данном случае – на Моцарта. Это был классический метод.

Немного истории. По преданию, прядь этих волос стала собственностью графа Дейма-Мюллера, который снимал посмертную маску с лица покойного Игнациуса фон Борна, который снял посмертную маску и срезал локоны волос у Моцарта. С уходом графа в мир иной, прядь волос, перешла с другими реликвиями к его вдове, графине Терезии Дейм, урожденной Брунсвик, вместе с галереей и кабинетом великого маэстро, его восковой фигурой, посмертной маской, портретами Моцарта и рядом его реликвий. И те же реликвии Игнациуса Эдлера фон Борна были частью коллекции графа Дейма-Мюллера.

Далее судьба предметов из экспозиции графа Дейма-Мюллера, связанных с Моцартом и Борном теряется в пыли веков.

После Второй мировой войны, посмертная маска Моцарта попала к венскому скульптору и пластику-документалисту Вилли Кауэру и почти что 70 лет не находила признания у официального Моцартеума (г. Зальцбург), как будто над посмертной маской В. Моцарта лежит проклятие. Волоски из пряди волос маэстро, которой владела эмигрантка первой волны Вера Лурье, (ФРГ, Вильмерсдорф), были привезены для исследования в Россию. Нечто похожее произошло с реликвиями Игнациуса Эдлера фон Борна, доставшимися от Романцовых, антикваров и коллекционеров.

Итак, в нашем распоряжении оказались несколько волос из пряди И. Э фон Борна, срезанных в день смерти – 25 июля 1791 года герром Деймом-Мюллером. Чёрные с проседью волосы, жёсткие на ощупь…

Известно, что волосы превосходно подходят для измерения содержания мышьяка в человеческом теле, поскольку этот яд, попадая внутрь человека, его организмом выталкивается в волосы. Напомним, что для современного анализа для исследования нам было достаточно нескольких штук и можно было ограничиться всего одним экземпляром.

Объединив усилия и используя нейтронно-активационный метод для выявления концентрации ртути в пряди маэстро, мы протестировали десять волосков из его локонов. В данном случае – наличие мышьяка в волосках учёного, причем сегментный анализ позволит точно определить даты абсорбции всех доз яда, поскольку известна дата, когда волосок был сбрит. Волоски запаивались в кварцевую ампулу, которая в течение необходимого времени помещалась в активную зону реактора ВВР-10 и подвергается бомбардировке потоком ядерных частиц для активации мышьяка. После чего ампула с волосками извлекалась из реактора, волосок делился на пятимиллиметровые сегменты и проводились стандартные измерения активности.

В момент кончины Борна его волосы должны были содержать «необычно высокую» дозу яда. А сколько точно – можно было узнать с помощью методологии, разработанной и применяемой уже не одни десяток лет физиками-ядерщиками.

Итак, «нейтронщики», получив задание, взялись за дело. Волоски, порезанные на сегменты, были помещены в кварцевые ампулы и транспортированы в ядерный реактор, где подверглись термическому нейтронному облучению. Эти волоски прошли в общей сложности несколько десятков операций…

Вторичная эмиссия волосков была измерена дозиметрической установкой для последующего определения содержания в них ртути. Протестированные волоски дали великолепную и ожидаемую картину. Полученные результаты для более длинного волоска были отображены графически в виде пика которой соответствовали содержанию мышьяка от 28 до 68 граммов на тонну живого веса, то есть в 500 раз выше нормы!

Игнациус Эдлер фон Борн с едой или питьём получил смертельную дозу яда (мышьяк). Агония длилась с 21 по 25 июля 1791 года до дня смерти, то есть четверо суток.

Итак, результаты тестирования волос Игнациуса фон Борна совпали с медицинскими показаниями театрального врача Николауса Клоссета и полностью соответствовали версии об отравлении выдающегося немецкого учёного, единомышленника и друга Вольфганга Амадея Моцарта.

XXXVI. Эпилог

В мае 1983 года английский кинорежиссёр Карр в курортном английским городе Брайтоне инсценировал судебное разбирательство по делу об убийстве Моцарта. В нем участвовали шесть актеров, в костюмах той эпохи исполнявших роли членов суда, а также основных действующих лиц драмы, разыгравшейся почти 200 лет назад. Нескольким сотням зрителей – присяжным заседателям – предстояло решить, кто мог убить Моцарта. Большинство признало виновными Сальери и Зюсмайра.

В. Браунберенс. «Моцарт в Вене, Мюнхен, 1986 год»

Попытки представить теорию отравления просто легендой всё продолжались. Решительный противник этой теории судебный медицинский эксперт профессор д-р X. Банкль утверждал (в 1990 году), что при отравлении ртутью опухоли должны отсутствовать, а тремор у последнего Моцарта вообще не наблюдался. Наличие тремора нами однозначно доказано путем анализа последней рукописи Моцарта. Напротив, профессор доктор Р. Эрпельт защищал тот пункт, что опухание очень даже характерно для симптоматики ртутного отравления вследствие отказа почек.

В свое время Бетховен ставил 100 против 1, что Сальери отравил Моцарта (насколько он должен был быть уверен в своих словах), а Россини, называвший Сальери «отпетым трусом», говорил: «Впрочем, именно этот Сальери имел регулярный контакт с Моцартом. После смерти последнего Сальери подозревали и даже серьезно обвиняли в том, что, должно быть, из зависти он убрал противника с пути посредством какого-то медленно действующего яда».

Профессор д-р М. Фогель, являясь, между прочим, автором текста и музыки второй части к «Волшебной флейте» и придерживаясь относительно Сальери – Зюсмайра тех же взглядов, что и мы, выпустил неподражаемую книгу о Моцарте, целиком построенную на материалах, снабженных только краткими комментариями: «Mozarts Aufstieg und Fall» («Взлет и падение Моцарта»). В ней, например, цитируются следующие слова Тайне:

«В самом деле, при таком количестве подозрительных обстоятельств, говорящих в пользу насильственной смерти, любой суд в наше время просто обязан был бы возбудить дело об убийстве».

Фогель приводит богатейший материал, филигранно и убедительно комментируя его. Его выводы достойны того, чтобы быть процитированными:

«Тот, кто желает понять логику событий, связанных со смертью Моцарта и его погребением, должен проникнуться ситуацией. В то время, как Моцарт чувствовал приближение своего конца, с каждой неделей слабел, пока наконец не слег совсем, активность его врагов все возрастала и с его смертью, точнее сразу же после нее, достигла своего печального апогея. Физическое уничтожение сопровождалось кампанией, направленной и на уничтожение Моцарта как личности. Отказ в христианском погребении достаточно прозрачно показывает, что враги добились своего: он был устранен и вытравлен из памяти не только физически, но и морально.

Отравление Моцарта для широкой общественности, света преподносилось как закономерный конец неисправимого кутилы, загнавшего себя в могилу в результате необузданного распутства (с Шиканедером). Этот свет не осознавал, что он имел в лице Моцарта и что он потерял с его смертью».

Фогель – в чем мы с ним солидарны – понимал, что отравление не признавалось зальцбуржскими лоббистами только потому, что оно не вписывалось в их картину благородного и неприкасаемого гения. Одну из таких попыток самообороны с большой помпой и множеством сослагательных наклонений предпринял X. Гагельман в своей книге под сенсационным заголовком «Mozart hat nie gelebt…» («Моцарт и не жил вовсе…»), но дело так попыткой и ограничилось. Относительно же Банкля следовало признать, что поначалу, принадлежа к противникам теории отравления, первым из них пытался глубоко вникнуть в существо вопроса, не избегая и дискуссии, и категорически не приемлил любых искажений образа Моцарта. Следует отдать должное его логике и убедительности, но в конечном счете и он потерпел фиаско в своих спекуляциях по поводу якобы несуществующего тремора Моцарта и, по его мнению, нехарактерной для отравления ртутью картины опухания.

Мы же, со своей стороны, были уверены в том, что наконец-то найден весьма аутентичный портрет Моцарта с типичным «длинным, мясистым» носом, упоминания о котором фигурировали во многих его словесных описаниях. Речь шла о гравюре на стали Карла Майера из Нюрнберга. Этот портрет в известной степени приближался к портрету работы Грасси, но это несколько идеализировало образ Моцарта. Однако в любом случае он заслуживал самое пристальное внимания – он возник еще при жизни Констанции. Карл Майер был аккуратным художником, известным в свое время похожими на оригинал портретами современников.

Какой же путь, собственно, еще нужно пройти, чтобы убедить лоббистов от моцартоведения (в данном случае мы не вкладываем в это понятие негативный смысл), что теория отравления из легенды превращалась в реальность. Приведем в заключение еще слова Фогеля: «В моцартоведении мне очень мешает то, что оно везде и всюду озабочено наведением глянца и определением границ, переходить которые не следует».

Хронологическая таблица

1732 год. Рождение графа Иеронима фон Коллоредо (умер 1812 год).

1747 год. Женитьба Иоганна Георга Леопольда Моцарта, скрипача княжеской придворной капеллы зальцбуржского архиепископа, на Анне Марии Пертль, родом из Санкт-Гильгена на Вольфгангзее. В браке было семеро детей, которые – кроме Марии Анны и Вольфганга Амадея – умерли в раннем детстве.

1750 год. Рождение Антонио Сальери в Леньяно.

1751 год. 30 июля в Зальцбурге родилась Мария Анна Вальбурга Игнация Моцарт.

1756 год. 27 января. Рождение в Зальцбурге Вольфганга Амадея Моцарта, седьмого и последнего ребенка Леопольда Моцарта и его жены Анны Марии, урождённой Пертль. Отец – скрипач придворной капеллы.

1757 Леопольд Моцарт производится в придворные композиторы (кроме того, преподавание музыки и издание «Скрипичной школы»).

1759 год. Леопольд Моцарт составляет нотную тетрадь с упражнениями для своих детей Наннерль и Вольфганга.

1760 год. Вольфганг Амадей Моцарт получает от отца уроки игры на клавире, чтения, писания и математики. Систематическое образование. 1761 год. Первые сочинения пятилетнего Моцарта: Allegro, два минуэта для клавира.

1 сентября 1761 год. Первое появление на сцене В. А. Моцарта в зальцбуржском спектакле «Сигизмунд, король Венгрии» в качестве танцора.

1762 год. Екатерина II вступает на престол в Санкт-Петербурге после убийства царя Петра III. Моцарт заболевает Erythema nodosum.

Январь: первое мюнхенское путешествие Моцарта. Леопольд Моцарт представляет своих вундеркиндов при дворе курфюрста Максимилиана Ш. Сентябрь, 1762 год. Первое венское путешествие через Пассау, Линц. Октябрь, 1762 год. Публичный концерт детей Моцарта в Линце. Прибытие в Вену. Леопольд Моцарт посещает постановку глюковского «Орфея». Прием у императора Франца и Марии Терезии. Первое выступление детей Моцарта при императорском дворе.

1763 год, декабрь. Поездка в Прессбург.

Путешествие всей семьей в Париж через Мюнхен, Аугсбург, Людвигсбург, Швецинген, Гейлельберг, Майнц, Франкфурт (здесь его слушал четырнадцатилетний Гёте), Кобленц, Аахен, Брюссель. Первые сонаты (для скрипки и клавира). Леопольд Моцарт становится вице-капельмейстером придворной капеллы Архиепископа Зальцбуржского.

1764 год. Новый год: семья Моцартов присутствует на званом обеде в Версале. Вольфганг заболевает ангиной. Март: первый концерт детей в Париже.

Отъезд в Лондон. Встреча с Карлом Фридрихом Абелем и Иоганном Кристианом Бахом. Три первые симфонии. Отъезд в Голландию. Моцарт переносит болезнь typhus abdominals.

1766 год. Приезд в Амстердам. После длительного пребывания там путешествие в Париж через Утрехт, Мехелен. Возвращение в Зальцбург через Дижон, Лион, Женеву, Лозанну, Берн, Цюрих, Донауэшинген, Ульм, Мюнхен.

Рождение Франца Ксавера Зюсмайра.

1767 год. Вольфганг Амадей Моцарт развивает плодотворную композиторскую деятельность и с отцом и сестрой едет в Вену. Духовная оратория «Долг первой заповеди» (12 марта, Зальцбург). Латинская комедия «Аполлон и Гиацинт» (13 мая 1767 года, Зальцбург).

Поездка с отцом и Наннерль в Вену. Сочинение по заказу Франца I оперы «Мнимая простушка». Пребывание в Ольмюце. Заболевание оспой.

1768 год, январь. Семья Моцартов на аудиенции у Марии Терезии и Йосифа в Вене.

Июль, 1768 год. В. А. Моцарт заканчивает оперу-буффа «Мнимая простушка». Интриги театрального импресарио Афлиджо против Леопольда Моцарта, которому пришлось подать на него жалобу императору. Леопольд Моцарт продолжает вести каталог всех сочинений своего двенадцатилетнего сына, число которых достигает 139.

Октябрь, 1768 год. В доме венского врача Ф. А. Месмера исполняется зингшпиль В. А. Моцарта «Бастьен и Бастьенна».

Декабрь, 1768 год. В. А. Моцарт дирижирует Торжественной мессой на освящении новой церкви сиротского дома.

В. А. Моцарт заканчивает симфонию D-dur.

Конец декабря 1768 года. Отъезд в Зальцбург.

1769 год, май. Исполнение «Мнимой простушки» в зальцбургской резиденции.

Леопольд Моцарт готовит второе издание «Скрипичной школы».

Ноябрь, 1769 год. Назначение В. А. Моцарта третьих концертмейстером придворной капеллы.

Подготовка к итальянскому путешествию.

Декабрь, 1769 год. Отъезд в Италию.

1770 год. Прибытие в Милан. Встреча с Джованни Батиста Саммартини.

Представление в Болонье В. А. Моцарта падре Мартини. Продолжение путешествия через Падую в Рим. Посвящение в кавалеры и вручение ордена Золотой Шпоры папой Климентом XIV. Отъезд в Неаполь. Знакомство с Джованни Паизиелло. Возвращение в Рим, Болонью (принятие в члены Болонской академии); посещение Милана. Опера-сериа «Митридат, царь Понта» (26 декабря 1770 года, Милан).

Первый струнный квартет (К. 80).

1771 год, январь. В. А. Моцарт – почетный капельмейстер «Accademia Filarmonica» в Вероне.

Возвращение в Милан.

Март, 1771 год. Остановки в Венеции и Риме. Возвращение домой через Падую, Виченцу, Инсбрук.

28 марта 1771 года. Возвращение в Зальцбург с заказом «Луция Суллы» для миланского сезона 1772/1773 годов.

1772 год. Драматическая серенада «Il sogno di Scipione» по случаю вступления в должность архиепископа зальцбуржского графа Коллоредо. Назначение на оплачиваемое место концертмейстера.

Октябрь, 1772 год. Третье итальянское путешествие с отцом. Постановка музыкальной драмы «Луций Сулла» (26 декабря, Милан).

1773 год. Гастрольная поездка в Вену с отцом. Аудиенция у императрицы Марии Терезии. Струнные квартеты, симфонии, дивертисменты, серенады и первый фортепианный концерт.

В декабре 1773 года – поездка в Мюнхен.

1774 год. Глюк становится императорским и королевским придворным композитором в Вене.

Открытие в Вене «немецкой театральной сцены» постановкой драмы Геблера «Тамос, король в Египте» с хорами и музыкальными антрактами В. А. Моцарта.

Сентябрь 1774 года. Музыка к «Мнимой садовнице». Начало декабря: второе путешествие в Мюнхен с отцом.

1775 год. Мюнхенская премьера «Мнимой садовницы». Среди многочисленных сочинений. Короткая месса, церковные сонаты, скрипичный концерт и концерт для фагота.

1776 год. Исполнение в Зальцбурге геблеровского «Тамоса» с музыкой В. А. Моцарта. Моцарт заканчивает следующие сочинения: ноктюрны, 5 скрипичных концертов, 3 фортепианных концерта, серенады, дивертисменты; серенаду для Хаффнера.

1777 год. Архиепископ отклоняет просьбу Леопольда и В. А. Моцарта об отпуске. Моцарт оставляет место концертмейстера в Зальцбурге.

Сентябрь 1777 года. Путешествие в сопровождении матери. Двухнедельная остановка в Мюнхене. Моцарт пытается найти контакты с двором. Безуспешные переговоры о месте работы с графом Зэау, интендантом драматических театров.

Октябрь 1777 года. Гастрольная поездка в Аугсбург и двухнедельная остановка в нем. Продолжение поездки с остановками в Донаувёрте, Нёрдлингене, Каннштадте, Брухзале, Швецингене. В Мангейме посещение курфюрста Карла Теодора и барона фон Дальберга, энергичного интенданта Мангеймского придворного и национального театра. Встреча с Кр. М. Виландом.

1 января 1778 года. Карл Теодор становится в Мюнхене преемником умершего курфюрста.

Январь – февраль 1778 года. Знакомство В. А. Моцарта с семейством Веберов. Его сердце покорено Алоизией Вебер. Дружба концертмейстером Каннабихом.

12 марта 1778 года. Моцарт сочиняет для Алоизии две концертных арии.

Середина марта 1778 года. В. А. Моцарт с матерью отправляется в Париж.

II июня 1778 года. Исполнение балета Новерра «Безделушки» с музыкой В. А. Моцарта.

Июнь 1778 года. Болезнь матери Анны Марии Моцарт в Париже.

Июль 1778 года. Смерть матери Моцарта в Париже. В. А. Моцарт гость барона Гримма.

Начало сентября 1778 года. Планы В. А. Моцарта обосноваться в Париже рушатся.

Сентябрь, 1778 года. Моцарт покидает Париж.

Ноябрь, 1778 год. Прибытие в Мангейм. Никаких видов на место в Мангеймском придворном и национальном театре.

1778 год, декабрь. Отъезд из Мангейма. Прибытие в Мюнхен. Моцарт останавливается у Веберов. Ангажемент у графа Зэау Алоизии и Фридолина Веберов.

1779 год. Начало января: отказ Алоизии Вебер Моцарту.

Январь: отъезд из Мюнхена в сопровождении «кузиночки». Прибытие в Зальцбург. Вторичное поступление на службу к архиепископу в качестве концертмейстера и придворного органиста.

1779 год, март. Моцарт заканчивает мессу C-dur (К. 317, «Коронационная»). Церковные сонаты, дивертисменты, сонаты.

Лето 1779 года. Концертная симфония для скрипки и альта Es-dur (К. 320 d).

1780 год. Смерть императрицы Марии Терезии. На трон вступает Иосиф II. В сентябре с семьей Моцартов знакомится Шиканедер. Симфония C-dur.

1781 год. Моцарт оставляет службу в Зальцбурге.

Прибытие в Мюнхен Леопольда Моцарта и Наннерль.

Премьера в Мюнхене «Идоменео».

Цецилия отказывает Моцарту в браке.

Ссора с отцом. Сближение с Констанцей Вебер и обручение.

Знакомство с Гайдном. Заболевание пневмонией.

1782 год. В Вене состоялась премьера оперы «Похищение из сераля».

Бракосочетание с Констанцией Вебер (4 августа).

Хафнер-симфония. Начало славы Моцарта.

1783 год, февраль. Встреча с Глюком. Концерты.

1783 год, март. Супруги Моцарты, Алоизия и Иосиф Ланге в гостях у Глюка.

1783 год, июнь. Рождение первого ребенка – Раймунда Леопольда.

1783 год, октябрь. Исполнение в Зальцбурге мессы e-moll с Констанцией Моцарт в партии и сопрано соло.

Ноябрь, 1783 год. Исполнение Линцской симфонии в Линце.

Моцарт работает над новой оперой «Кaирский гусь».

1784 год, август. Замужество в Зальцбурге сестры – Наннерль с И. Б. Берхтольдом фон Зонненбургом.

1784 год, сентябрь. Рождение сына Карла Томаса Моцарта.

1784 года, декабрь. Принятие В. А. Моцарта в ложу «Благотворительность».

1785 год. В Баварии выходит строгий запрет на деятельность масонов и других тайных обществ.

Начало января 1785 года. В. А. Моцарт посвящается во 2-й градус. Сентябрь: окончание посвященных И. Гайдну струнных квартетов. Ноябрь, 1785 год. Исполнение нового сочинения Моцарта «Масонская траурная музыка». Работа над «Женитьбой Фигаро». Денежные трудности.

1786 год. Смерть Фридриха П. Его преемник Фридрих Вильгельм II.

Январь – февраль: музыка к комедии «Директор театра» для празднеств в Шёнбрунне.

Март, 1786 год. Окончание фортепианного концерта A-dur.

Май, 1786 год. Премьера «Женитьба Фигаро» в Бургтеатре.

Кульминация соперничества между Моцартом и Сальери.

1787 год. Русско-турецкая война.

Начало января 1787 года. Окончен фортепианный концерт C-dur.

Январь, 1787 год. Первая поездка В. А. Моцарта в Прагу.

Заказ на большую оперу для будущего пражского сезона.

22 января 1787 года. Моцарт дирижирует в Пражском национальном театре своим «Фигаро».

Середина февраля 1787 год. Возвращение в Вену. Предполагаемый контракт с Лондоном на оперу. Усиливающееся одиночество.

1788 год. Смерть дочери Терезии.

Три последние симфонии Es-dur, g-moll, C-dur («Юпитер»). Камерная музыка.

7 мая 1788 год. Первое исполнение в Вене «Дон-Жуана».

Лето, 17878 год. Увеличение материальных забот. Последний триумф Антонио Сальери.

1789 год. Поездка в Прагу, Дрезден, Лейпциг, Потсдам и Берлин, кроме прочего; прусские квартеты и кларнетовый квинтет; рождение и смерть дочери Анны.

1790 год. После смерти Иосифа II на престол Австрии возводится Леопольд II.

В июле 1791 года Моцарт начинает работу над «Волшебной флейтой».

Венская премьера оперы «Cosi fan tutte». Фортепианный концерт («Коронационный») и струнные квинтеты. Путешествие во Франкфурте-на-Майне. Возрастающая изоляция и одиночество.

Середина мая 1790 года. Констанция Моцарт в Бадене на лечении. Моцарту вновь обращается за ссудой к Пухбергу. Сентябрь 1790: поездка во Франкфурт-на-Майне на коронацию Леопольда II.

9 октября 1790 год. Коронация императора Леопольда II происходит без Моцарта.

Начало ноября, 1790 год. Через Мюнхен назад в Вену. Вопрос о лондонском контракте на оперу ещё на стадии решения.

Середина декабря 1790 года. Иосиф Гайдн перед отъездом в Лондон даёт прощальный обед, Моцарт его гость. Связь Моцарта со своей ученицей, Марией Магдаленой Хофдемель. Творческий кризис Сальери.

1791 год. Середина июля: заказ на коронационную оперу в Праге.

Июль, 1791 года. Рождение сына Франца Ксавера Вольфганга.

Середина июля, 1791 год. Заказ Реквиема, смерть Игнаца фон Борна. Август, 1791 год. Третье пражское путешествие с Констанцией и Зюсмайром для постановки оперы «La Clemenza di Tito».

Сентябрь, 1791 год. Премьера в пражском Национальном театре «La Clemenza di Tito», оперы-сериа В. А. Моцарта (либретто по Метастазио К. Маццолы).

Середина сентября 1791 года. После пражских коронационных торжеств возвращение в Вену.

Конец сентября 1791 года. Опера «Волшебная флейта» закончена.

30 сентября 1791 года. Премьера «Волшебной флейты» во Фрайхауэтеатре Шиканедера. Дирижирует Моцарт.

Октябрь 1791 год. Констанция вновь отправляется на лечение в Баден. 15 ноября 1791 год. Моцарт прерывает работу на Реквиемом и пишет маленькую масонскую кантату «Laut verkünde unsre Freude».

18 ноября 1791 года. Моцарт дирижирует кантатой на освящении нового храма «Вновь увенчанной надежды».

20 ноября 1791 год. Моцарт слег в постель. Он дает Зюсмайру указания об окончании Реквиема. Констанцию Моцарт консультирует доктор Клоссет. Состояние Моцарта ухудшается в течение последующих девяти дней.

5 декабря 1791 год. Смерть Моцарта около часу ночи.

6 декабря 1791 год. Погребение Моцарта в общей могиле в предместье Вены (кладбище Санкт Марка).

1792 год. Зюсмайр вновь становится учеником Сальери, а вскоре и придворным капельмейстером.

1794 год. Премьера оперы Ф. К. Зюсмайра «Зеркало из Аркадии» (либретто Э. Шиканедера).

1795 год. Запрет лож Францем II.

1798 год. Немечек выдвигает тезис об отравлении.

1803 год. Смерть Ф. К. Зюсмайра, Герхарда ван Свитена и архиепископа Мигацци.

1809 год. Замужество Констанцы с Г. Н. Ниссеном.

1812 год. Смерть Иеронима фон Коллоредо и Антона Лайтгеба.

1814 год. Гульденер становится протомедикусом.

1820 год. Констанция переезжает в Зальцбург.

1823 год. Признание Сальери в убийстве Моцарта и попытка самоубийства.

1824 год. Смерть д-ра Клоссета. Свидетельство д-ра Гульденера фон Лобеса о смерти Моцарта. «Карпаниева защита» для А. Сальери.

1825 год. Смерть Сальери и Карпани.

1827 год. Смерть д-ра Гульденера фон Лобеса.

1828 год. Ниссен издает первую биографию Моцарта.

1829 год. Воспоминания Зофи Хайбль для книги второго мужа Констанции Г. Ниссена. Супружеская чета Новелло посещает оставшихся в живых близких и родных Моцарта.

1830 год. Пушкин заканчивает трагедию «Моцарт и Сальери».

1833 год. Смерть аббата Максимилиана Штадлера.

1842 год. Смерть Констанции.

Краткая библиография

1. Аберт Г. В. А. Моцарт /пер. с нем. – м. 1987–1990 год.

2. Бэлза И. «Моцарт и Сальери» – М., 1953 год.

3. Бэлза И. О сюжетной основе пушкинской трагедии «Моцарт и Сальери»/Известия АН СССР – М., 1964 г. Т. 4 – М; Л. 1962.

4. Улыбышев А. Д. Новая биография Моцарта в 3-х томах – М. 189-1892.

5. Чичерин Г. Моцарт, – М. 1977 год.

6. Эйнштейн А. Моцарт, М. 1977 год.

7. Born I. von. Journal fur Freymaurer. Bd. 1. – Wien, 1784 год.

8. Bory R. Mozart. Sein Leben und sein Werk in Bildern. Genf, 1948 год.

9. Bohme G. Medizinische Portrats beruhmter Komponisten. – Stuttgart/New York, 1979год.

10. Borner, W. Depression und Musik. – Heilbronn, 1982год.

11. Borner W. Mozart. – Heilbronn, 1983год.

12. Braun A. Krankheiten und Tod im Schicksal bedeutender Menschen. – Stuttgart, 1940 год…

13. Braunbehrens V. Mozart in Wien. -München, 1986год…

14. Dalchow J. Mozarts Krarikheiten. – Bergisch-Gladbach, 1955 год.

15. Dalchow J. Leopold Mozart – Sorgen urn ein Wunderkind // «Deutsche Arzteblatt». 1964год., S. 1252.

16. Dalchow J. Duda G. Kerner D. W. A. Mozarts Ende // «Die medizinische Welt». 1966, S. 2690. V.

17. Dalchow J. DudaG. Kerner D. Mozarts Tod 1791–1971. – Pahl, 1971.

18. Duda G. Gewiss – man hat mir Gift gegeben. – Pahl, 1958.

19. Duda G. Eine ungeloste Frage: Mozarts Totenmaske // Acta Mozartiana. 1960 год…

20. Duda G. Bildgewordene Musik. Die Totenmaske W. A. Mozarts // «Die Therapie des Monats». 1960, S. 237–239.

21. Duda G. Bildgewordene Musik. Die Totenmaske von Wolfgang AmadeusMozart // «Basler Nachrichten». 1962, 18. Februar.

22. Duda G. W. A. Mozarts gewaltsamer Tod und Prof. Dr. h. с. О. Е. Deutsch //Mensch und Mass. 1966.

23. Duda G. Der Schadelkult – Ein Beitrag zur Klarung des Schadelsproblemsgrofier Menschen // Mensch und Mass. 1965.

24. Duda G. W. A. Mozarts Tod wirklich geklart? // Mensch und Mass. 1982.

25. Duda G. Der Echtheitsstreit um Mozarts Totenmaske. – P 8hl, 1985.

26. Eckstein P. Internationale Konferenz uber das Leben und Werk Wolfgang Amadeus Mozarts. – Prag, 1956.

27. Kerner D. Mozart als Patient // «Schweizer medizinische Wochenschrift». 1956, Nr. 86.

28. Kerner D. Starb Mozart eines naturlichen Todes // «Wiener medizinische Wochenschrift». 1956, Nr. 106.

29. Kerner D. W. A. Mozarts Krankheiten und sein Tod // «Neue Zeitschrift fur Musik». 1958, Nr. 12.

30. Kerner D. Zum Thema: Mozarts Totenmaske // «Neue Zeitschrift fur Musik». 1958, Nr. 144.

31. KernerD. Ideologische Embleme auf Osterreiches Mozart-Marken von 1956 // «Der Sarnmler-Dienst». 1959, S. 719.

32. Kerner D. Mozarts Todeskrankheit // Veroffentlichungen des Internationalen Musiker-Brief-Archivs Berlin. – Berlin-Mainz, 1961.

33. Kerner D. Mozarts Todeskrankheit. Die Briefmarke brachte es an den Tag // «Basler Nachrichten». 1962, Nr. 116, 17/18. Marz. 204.

34. Kerner D. Carpanis Verteidigung Salieris // «Neue Zeitschrift fur Musik». 1966, Nr. 479.

35. Kerner D. Das Mysterium von Mozarts Tod // Materia Therapeutica. 1966, Folge 5, 12. Jg.

36. Kemer D. Der «Anti-Carpani» // «Neue Zeitschrift fur Musik». 1967, Nr. 497.

37. Kerner D. Eine unbekannte Erwiderung auf Carpanis Verteidigung Salieris // Acta Mozartiana. 1967, Nr. 31.

38. Kerner D. Mozarts Todeskrankheit // ABBOTTEMPO. – Illinois, 1967. Bd. 2.

39. Kerner D. Als Mozart starb // «Kurz und Gut». 1969, Heft 7. S. 14.

40. Kerner D. Mozarts Tod bei Alexander Puschkin // «Dtsch. med. J.». 1969, Nr. 20.

41. Kerner D. Die Kontroverse um Mozarts Tod (Carpanis Verteidigung Salieris) // «Arzteblatt Rheinland-Pfalz». 1970, Januar, Marz, Mai, Juli. 243. Ludendorff E. Vernichtung der Freimaurerei durch Enthullung ihrer Geheimnisse. – München, 1927.

42. Ludendorff M. Der ungesuhnte Frevel an Luther, Lessing, Mozartund Schiler. – München, 1928/1936.

43. Ludendorff M. Mozarts Leben und gewaltsamer Tod. – München, Mozart – Dokumente seines Lebens. Hrsg. O. E. Deutsch und J. H. Eibl. 2. Aufl. -München, 1981.

44. Mozart W. A. Briefe. – Stuttgart, 1987. Mozarts Basle-Briefe. Hrsg. u. komm. J. H. Eibl und W. Jenn. 2. Aufl. – München, 1980.

45. Niemetschek F. X. Leben des к. и. k. Kapellmeisters Wolfgang Gottlieb Mozart. – Prag, 1798. Nachdruck in L. Staakmans Almanach. – Leipzig, 1941.

46. Nissen G. N. Biographie W. A. Mozarts. – Leipzig, 1828.

47. Paumgartner B. Mozart. – Freiburg-Zurich, 1967.

48. Paumgartner B. Mozart. – Salzburg, 1966.

49. Paumgartner B. Erinnerungen. – Salzburg, 1969.

50. Schenk E. Mozart und die Gestalt // «Die Musik». 1941, November, S. 62.

51. Schenk E. Mozarts erster Arzt // Sonderdruck a. d. Anzeiger der phil. Hist. Klasse d. osterr. Akademie d. Wissenschaften. – Wien, 1954.

52. Schenk E. W. A. Mozart. – Wien, 1977.

Примечания

1

Генеральская детка (сленг).

2

В 1970 году любвеобильная секретарша из БНД (Федеральной разведывательной службы Германии) Хайдрун Хофер познакомилась с очень привлекательным мужчиной Хансом Пушке (агентом КГБ).

3

БФФ – Федеральное ведомство по охране конституции (контрразведка).

4

Азюлянт – беженец; от немецкого Аzуl – убежище.

5

Постоянное место жительства.

6

И так далее (лат.)

7

«Вальдхаус Мюленбек».

8

«Кинжалы и холодное оружие гитлеровской Германии».

9

«Все для Германии»

10

«Моя честь – верность»

11

RAD (Reich Arbeit Dienst) – служба работы Рейха.

12

«Больше быть, чем казаться»

13

«Труд облагораживает»

14

«Кровь и честь»

15

Alter ego [альтэр эго], латин. «другой я», близкий друг и единомышленник.

16

«Фюрер живет в наших сердцах!»

17

«Я – Вильгельм!»

18

«Wintergarten».

19

Sehr geehrtes Schwein, passe zu mir.

20

Es kam an etwas vor?

21

Du bist krank?

22

Du willst ist?

23

Also, dann ich werde Madame unter vier Augen fragen.

24

Es ist Schwein erklart mir: «Ich will Helm!».

25

Кому выгодно? (лат.).

26

Am Hauptbahnhof, 4.

27

Они действительны были аж до 2005 года!

28

Ужасный ребенок (фран.).

29

Потаскуха.

30

Гамбургская газета «Время».

31

Торт из творога с корицей.

32

Правдами и неправдами (лат.).

33

ЗГВ – Западная группа войск, она же ГСВГ – Группа советских войск в Германии – группировка советских войск, дислоцировавшаяся в ГДР. Считалась одной из наиболее боеспособных в Советской армии. Штаб ГСВГ располагался в городе Вюнсдорф в 40 км к югу от Берлина. ГСВГ была образована в июне 1945 г. В 1989 г. стала именоваться ЗГВ. Прекратила существование в 1994 г.

34

Hotel «Adlon Kempinski».

35

Pariser Platz.

36

Моя голова совсем плоха.

37

Маркус и Андреа.

38

Буквально: «в середине вещей»; «в самую суть дела» (лат.).

39

«Плейбой».

40

«Всеобщая франкфуртская газета».

41

Еженедельный журнал для отдыха, загадок и развлечений.

42

«Штерн», еженедельный журнал.

43

«Франкфуртский всеобщий журнал».

44

«Контакт», информационный вестник.

45

«Бильд в воскресение», воскресное приложение к газете «Бильд», тираж 2, 5 млн экз.

46

«Любовь», Петра Келли.

47

Время

48

Еженедельник «Ди Вохе» («Неделя»).

49

Гринпис (англ. Greenpeace – «зелёный мир») – международная общественная природоохранная организация, основанная в г. Ванкувер, Канада, 15 сентября 1971 года Дэвидом Мактаггартом.

50

Большая русскоязычная еженедельная газета Германии.

51

Дойчмарки.

52

Западногерманский еженедельный журнал «Зеркало»

53

Концентрация.

54

Бутлегерство – предоставление специалистам фирм права тратить до 15 % рабочего времени на проекты и разработки, осуществляемые ими на свой страх и риск, под свою ответственность.

Бутлегер (англ. bootlegger) – торговец запрещенными товарами; лицо, занимающееся контрабандой спиртных напитков.

55

По определению Женевской конвенции «флюхтлинг» – это тот, кого подвергают гонениям на Родине.

56

Литературный немецкий.

57

Вали отсюда, чёрное дерьмо!

58

Стой! Стой! Стой!.. Не двигаться!.. Руки вверх!..

59

Митфертраг – основной документ в Германии, регулирующий взаимоотношения съемщика с владельцем квартиры. В нем оговариваются все моменты, начиная от вселения и заканчивая выездом из квартиры.

60

Лиферант (нем., с лат. оконч., от liefern – доставлять). – Поставщик преимущественно военных принадлежностей.

61

Замётано!

62

Я мыслю, следовательно, существую (лат).

63

«Холидей ин Мюнхен».

64

Arabella Sheraton Grand Hotel.

65

Здесь «файтер» в переноси, смысле – боксер боевого стиля.

66

«Рейнбоу Уориор».

67

Французская разведка – бывшая SDECE.

68

Розеттский камень – это каменная стела с надписью на трёх языках. Сравнительный анализ позволил французскому учёному Шампольону разгадать тайну егиретских иероглифов.

69

Пока дышу, надеюсь (лат)

70

Медленно и величаво (итал.)

71

Громко провозгласим нашу радость (нем.)

72

Немецкие женщины, немецкая верность, немецкое вино и немецкие песни должны сохранять в мире свою старую хорошую репутацию, всю жизнь вдохновлять нас к благородству.

73

Единство, право и свобода

для немецкой отчизны!

Давайте все стремиться к этому

По-братски, сердцем и рукой!

Единство, право и свобода —

Залог счастья.

Процветай в блеске этого счастья,

Процветай немецкая отчизна!

74

«ODESSA» – аббревиатура от Organisation der ehmalige SS – Angehorige – Организация бывших членов СС.

75

Перед лицом всемогущего Господа Бога! Я клянусь! Быть верным и смелым солдатом фюрера немецкого народа – Адольфа Гитлера!

76

Прямое попадание.

77

Промах.

78

«Черный Петер» – детская карточная игра типа «Акулины», в данном случае иносказательно: ловко сваливать вину, ответственность (den Schwarzen Peter zuschieben).

79

Пока!

80

В лучшей форме.

81

«Сан-Мишель – Нотр-Дам».

82

Месоамерика (Мезоамерика, Средняя Америка) – историко-культурный регион, простирающийся примерно от центра Мексики до Гондураса и Никарагуа. Термин был введён в обиход в 1943 году немецким философом и антропологом Паулем Кирхгоффом.

83

До свидания (исп.).

84

Пока (нем.)

85

Химический наркотик.

86

Пополь-Вух (на языке киче – «Книга Совета» или «Книга Народа») – книга-эпос месоамериканской культуры, памятник древней индейской литературы.

87

Последняя ночь с тобой (нем.).

88

Пусть полюбит завтра тот, кто никогда не любил, кто когда-нибудь любил, пусть полюбит завтра – лат.

89

В курсе всего – фр.

90

Захвати зло в начале – лат.

91

Wurzbach. Biograr. hisches Lexikon des Keisertums Osterreich; Osterreichische National-Enzyklоpadie, 1835

92

У документов своя судьба – лат.

93

Таков конец того, кто поступает дурно – итал.

94

Разъезжаются в отпуск – фр.

Content

Геннадий Александрович Смолин
Русский Моцартеум

Книга первая Берлинский цугцванг

I. Вместо увертюры

II. Прелюдия в «Берлинер Ансамбль»

III. «Контора». Вместо отпуска срочное спецзадание

IV. Страсти и хобби

V. «Ich will Helm!»

VI. Это было убийство

VII. На волосок от гибели

VIII. «На ковёр» – по телефону

IX. «Дерринджер» – оружие для идиотов

X. Гансвурст включается в игру

XI. Из «Конторы» дают ц. у.

XII. Рандеву в предместье Бонна

XIII. Владек Функе – поздний переселенец

XIV. Западный Берлин. Записки азюлянта из Хайма

XV. Назад, в «Шарлоттенград»

XVI. Феномен по Шелленбергу

XVII. СМИ: Документация «двойного» убийства

XVIII. «…Мне, как русскому, злопамятство претит!»

XIX. Эрика. Мюнхен. Логическая точка

XX. Наступление

XXI. Dum spiro, spero

XXII. Истинна ли посмертная маска Моцарта?

XXIII. Адажио Маэстро!

XXIV. Реквием-легенда

XXV. Вещественные доказательства

XXVI. Рудольф Смирнов идёт ва-банк

XXVII. Репортаж с петлёй на шее

XXVIII. О виртуальной встрече и не только…

XXIX. Увидеть Париж – и улететь

XXX. Альянс с ЦРУ

XXXI. О боги, кровавые боги!

XXXII. Die letzte Nacht mit sie

XXXIII. Сенсация, которая не состоялась

XXXIV. Всё, что хорошо кончается

Книга вторая Моцарт и злодейство

I. Прелюдия

II. Бывших разведчиков не бывает

III. Труба зовёт

IV. Погружение в тему

V. Заговор

VI. Старец Власий

VII. Действие развивается

VIII. И вечная любовь!

IX. B Берлин! B Берлин!

X. Антиквар и другие

XI. Доктор Гунтер Карл-Хайнц фон Дуда

XII. Первые потери

XIII. Артефакты. За них стоит биться

XIV. Бросок через Альпы

XV. Моцарт и его смерть

XVI. «Волшебная флейта»

XVII. Барон Фальц-Фейн – «Последний русский аристократ»

XVIII. Вилла «Аскания Нова» – царство русских джентльменов

XIX. Уничтожение следов

XX. Атака

XXI. Кем был сей Сальери и сей Моцарт?

XXII. Постфактум или рукопись № 3

XXIII. Засада

XXIV. Игра без правил

XXV. Штурм

XXVI. Аргументы и факты

XXVII. Расследование продолжается

XXVIII. На крючке

XXIX. Как в цирке: Никол – два – Никол

XXX. Предварительные итоги

XXXI. Бои на чужом поле

XXXII. Развязка близка

XXXIII. Спасение

XXXIV. Нам помогает наше правительство

XXXV. Что и требовалось доказать

XXXVI. Эпилог

Хронологическая таблица

Краткая библиография

Примечания