И.К. Кириенко

От чести и славы к подлости и позору февраля 1917 г.

Знак информационной продукции 12+

© Словохотов А. А., составление, 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Книга генерала И. К. Кириенко

В ваших руках одна из самых скандальных эмигрантских книг – воспоминания генерал-майора Ивана Касьяновича Кириенко (1881–1971), изданная в Сан-Пауло (Бразилия) в 1963 г. Книга Кириенко вызвала бурю негодования в среде военной эмиграции, ведь в своей работе он бросил тень на всех основателей Добровольческой армии, приписал себе заслуги в ее образовании, полемизировал почти со всеми авторами работ по истории белой армии.

С первых дней вынужденного изгнания военную эмиграцию разъедали противоречия, ведь вопреки известной мифологеме, на чужбину ушли люди самых разных взглядов – республиканцы, монархисты, консерваторы и просто аполитичные люди. Наиболее острое противостояние возникло между военнослужащими монархистами и непредрешенцами. При этом борьба между двумя течениями часто велась далеко не рыцарскими способами.

Генерал Кириенко был монархистом-легитимистом, входил в состав монархической военной организации Корпуса императорских армии и флота, в годы Второй мировой войны служил в Русском охранном корпусе.

Книга Кириенко сильно озаботила военную эмиграцию. Кто-то считал утверждения Кириенко ложью, кто-то допускал совпадение некоторых фактов, а кто-то даже не желал брать эту книгу в руки. Ведь автор объявил генералов М. В. Алексеева и Л. Г. Корнилова предателями и виновниками революции. Такое отношение к основателям Добровольческой армии не могло быть оставлено без ответа, и в 1965 г. в Париже вышел сборник «Ответ на книгу Кириенко», подготовленный членами Объединения чинов Корниловского ударного полка. В сборнике давался мотивированный ответ на все обвинения генерала Кириенко.

В настоящем издании публикуются обе книги, позволяющие взглянуть на взаимоотношения внутри военной эмиграции, узнать в чем обвиняли друг друга враждебные лагеря, а по прочтении сделать соответствующие выводы обо всех обвинениях генерала Кириенко в адрес белых вождей.

К. К. Семенов

Предисловие

Нет сомнения, что в освобожденной от коммунистического ига России ее новые поколения с величайшим интересом будут изучать эпоху Первой мировой войны и революции 1917 года, так же, как и трагические события Белой борьбы по тем источникам, которые до этого освобождения были для них недоступны, – по эмигрантской исторической и мемориальной литературе. Так же несомненно, что это изучение будет для них чрезвычайно трудно, ибо эта литература – и не только наших «левых», но, увы, и наших «правых» – очень часто изобилует всякого рода фальшивками в зависимости, главным образом, от узости политических взглядов тех и других, от принадлежности к той или иной политической или военной группировке, или от заблуждений в результате незнания многих фактов, или пышным цветом расцветшей в эмиграции дезинформации со стороны специализировавшихся в этой области некоторых «политических деятелей». На базе всего этого выросло в русской эмиграции и в ее исторических трудах, мемуарах и т. п. немало, с одной стороны, произведений лживого и клеветнического характера, а с другой – много всякого рода благочестивых легенд, сусальных идиллий, а иногда и просто умышленных выдумок, порою далеко не бескорыстных. Чтобы эти будущие читатели всей этой литературы смогли отличить правду от лжи, им можно будет порекомендовать только одно: базироваться исключительно на документальных данных или, в крайнем случае, на таких свидетельских показаниях, которые противниками их авторов никогда – и опять-таки с неопровержимыми данными в руках – опровергнуты не были. К литературе такого рода нужно отнести замечательные по исторической объективности труды таких эмигрантских писателей и публицистов, как С. Ольденбург, ген. Спиридович, Б. Башилов, И. Якобий, А. Гулевич и др. И к этим чрезвычайно ценным для наших потомков трудам относится и редкая по искренности, патриотическому чувству, безупречной документированности и объективности в оценках событий и лиц предреволюционной и революционной эпохи, а отчасти и самой эмиграции, книга воспоминаний генерала Ивана Касьяновича Кириенко «От чести и славы к подлости и позору февраля 1917 года».

Можно быть уверенным, что эта книга будет встречена «в штыки» и «левыми» и «правыми» кругами нашей эмиграции. Первыми – поголовно всеми, ибо всех их она третирует как виновников крушения нашей Родины. Из вторых же – теми, которые в сущности тоже являлись таковыми же предателями ее подлинно национальных интересов или их приверженцами и сознательными или слепыми поклонниками, и именно в их среде культивировались всякие иконописные изображения некоторых деятелей и «вождей» нашего второго смутного времени или их преемников в эмиграции. Особенно последним и некоторым из этих «вождей» и их присяжным биографам книга ген. Кириенко нанесет чрезвычайно чувствительный удар, ибо поведает эмигрантским читателям, а в будущем и освобожденным читателям нашего народа, о таких фактах, событиях и эпизодах деятельности этих «вождей», которые в корне подорвут идиллические картины и портреты нашего безвременья, а кроме того, будут способствовать восстановлению многих искаженных и замолчанных истин.

Большое количество данных этого рода, исключительно ценных и многим до сей поры неизвестных, разбросано в замечательной книге И. К. Кириенко и опирающихся либо на неопровержимые документальные данные, либо на его личные свидетельские показания, для достоверности которых приводятся опять-таки совершенно неоспоримые доказательства. Могу сказать, что если бы даже не было этих последних, невозможно не верить всякому слову, всякому утверждению автора, ибо достаточно прочесть первые страницы его воспоминаний, чтобы отдать себе ясный отчет, с кем мы имеем дело в его лице – с доблестным офицером Российской Императорской Армии, беззаветно преданным священному лозунгу «За Веру, Царя и Отечество», пролившему свою кровь на полях битв за любимую Отчизну, с духовным наследником тех скромных «штабс-капитанов» и в то же время основных строителей Великой России, образы которых увековечены в нашей литературе в лице Миронова («Капитанская дочка»), Максима Максимовича («Герой нашего времени»), Тушина («Война и мир»), Карлова и Козлова («От Двухглавого Орла к красному знамени») и многих-многих других – такие люди не способны не только лгать или извращать истину, но даже хотя бы только прикрашивать ее.

Из этих фактов я приведу здесь только два. Датой основания Добровольческой Армии на Дону ее первыми и последующими вождями установлено 17 ноября 1917 года, каковая дата и поныне празднуется оставшимися в живых чинами. Основателем этой Армии безоговорочно называется генерал Алексеев. И вот ген. Кириенко бесстрашно выступил с опровержением этих данных и с неопровержимыми доказательствами того, что начало создания Добровольческой Армии было положено 6 ноября 1917 года и положено именно им, генералом Кириенко. Именно в этот день он прибыл в Новочеркасск с 16 офицерами и 10 солдатами сформированного им еще в августе того же года в Киеве 1-го Георгиевского полка, явился к донскому атаману ген. Каледину и получил от него разрешение формировать первую часть Добровольческой Армии под тем же названием Георгиевского полка.

Узнав от ген. Каледина, что 2 ноября в Новочеркасск приехал ген. Алексеев, ген. Кириенко отправился к нему, нашел его в вагоне на вокзале в штатском костюме, доложил ему о своем плане формирования добровольческих частей, и ген. Алексеев иронически отвернулся и, отвернув голову к окну, как бы нехотя сказал: «Ну что ж, попробуйте», а на другой день посоветовал ему поехать в Ставрополь и прибавил: «там начните ваше формирование». Таким образом, совершенно ясно, что в это время сам ген. Алексеев никакого формирования Добровольческой Армии еще не предпринимал. В последующие дни состав 1-го Георгиевского полка увеличился до 120, а затем до 300 человек и уже 21 ноября вступил в бой с большевиками под Нахичеванью и в дальнейшем почти месяц задерживал красную армию Сиверса, что доказывается данными послужного списка ген. Кириенко, заверенного Штабом Добровольческой Армии 31 октября 1918 года. Так разбита полностью генералом Кириенко первая фальшивка по истории Белого Движения на юге России.

Второй фальшивкой является идеализация личности генерала Корнилова. После прочтения книги ген. Кириенко нужно категорически заявить, что подлинная биография ген. Корнилова еще ждет своего правдивого автора, которому будет совершенно невозможно игнорировать бесспорные данные, приводимые в воспоминаниях ген. Кириенко. Здесь отметим только два факта: никому до сих пор неизвестные – и чрезвычайно пикантные – подробности «побега» ген. Корнилова из австрийского плена и выступление ген. Корнилова в занятой добровольцами во время их первого похода станице Кореновской, когда генерал, обратившись к казакам, собравшимся перед станичным правлением, призывал их «идти бороться за добытую свободу», утверждал, что его армия «совершенно не монархическая», и в конце, как пишет ген. Кириенко, присутствовавший при этом вместе с полковником Л. С. Святополк-Мирским и его братом корнетом Анатолием, «я услышал поразившие меня хвастливо подлые слова, брошенные Корниловым в толпу и запечатлевшиеся у меня навсегда»: «Я имел счастье арестовать Царскую Семью и Царицу-изменницу».

Комментарии излишни.

Кровью сердца написана и муками русского духа проникнута книга генерала Кириенко. Прочесть ее должен каждый русский человек, чтобы освободиться от поклонения ложным кумирам и ложного освещения трагических событий родной истории. Ее уроком для будущих поколений нашего народа является и чисто мистическое, и в то же время совершенно реальное поучение тем русским людям, которые будут призваны строить новый дом Российской Империи: «Чистое дело нельзя делать грязными руками».

Честь и слава мужественному автору и большому русскому патриоту за то, что, не убоявшись неминуемого воя лживых идеализаторов и недобросовестных дезинформаторов, он своей книгой сделал ценнейший вклад в нашу историческую и мемуарную литературу.

За это ему – низкий поклон!

Н. Потоцкий

1613 г. От чести и славы к подлости и позору февраля 1917 г.

Глава I

Унылый март, шестая годовщина

Кровавых бурь при зареве огней

И не забыть, – не даст забыть чужбина

Нам весь позор былых проклятых дней.

И помнят все, и те, кто всей душою

Безумно верили в смертельный ураган,

И те, о ком написано с тоскою,

Кругом измена, трусость и обман.

И в этот март, в канун победной сечи,

Вы, на Царя поднявшие мечи,

Как лгали ваши пламенные речи

О, бессердечные и злые палачи.

Всю вашу низость, ваше пустословье,

Как стон души, измученной от ран,

Клеймят слова, написанные кровью —

Кругом измена, трусость и обман.

И в этот март, в шестую годовщину,

Вы все, восставшие на вашего Царя,

Вы все, бежавшие постыдно на чужбину,

Склонитесь ниц, раскаяньем горя,

Пред светлой памятью замученного вами,

Пред тем, кто вами был на смерть убийцам дан,

И кто писал с кровавыми слезами —

Кругом измена, трусость и обман.

Стихотворение Евреинова

(тогда еще совсем молодого юноши), написанное в 1923 году

Все излагаемое мною я видел и знал, передумал и перестрадал за долгие годы эмиграции, и мне хочется напомнить старающимся все забыть, а молодому поколению, становящемуся на путь служения православной царской России, высказать свои мысли – думы старого кадрового офицера Русской Императорской Армии, всей душой преданного символу «За Веру, Царя и Отечество».

Не усмотрите в моих простых словах, идущих из наболевшего сердца, обид, направленных против личностей и персональных выпадов, вызванных чувством раздражения, болезненным самолюбием и личной неприязни – их нет, а те горькие истины, которые будут прорываться порою, рассматривайте как стон души над бессмысленно и жестоко погубленным дивным прошлым.

* * *

Боже, Царя храни.

Старый офицер, – русский офицер – слуга Богу, Царю и Отечеству, веками шел твердым и верным историческим путем и вел за собой свою младшую братию – русского богатыря – солдата, и пока уверенный и твердый шаг офицера безоговорочно держался этого пути, и он шел за своими Императорами – слава осеняла старые русские знамена, покрывала армию и окутывала страшным для Европы, могучим ореолом силы русскую землю.

Не было, кажется, ни одной страны, где бы не побывал могучий русский солдат по приказу Императоров, ведомый своими офицерами, неся порядок и правду, защиту и помощь угнетенным и обиженным.

Какое государство не обязано Русской Армии своим бытием и так долго длившимся своим благоденствием. «Когда русский Император ловит рыбу, Европа может подождать» (слова Императора Александра III). И Европа сидела тихо, молчала и под охраной Русской Армии улучшала и развивала свою внутреннюю жизнь, копя, вместо чувства признательности, – злобу, вражду и зависть, навеянные теми, кто ненавидит всякий порядок, всякую твердую власть и весь христианский мир. Русский же народ, так долго пребывая за могучей охраняющей спиной своей армии, стал утрачивать чувство ответственности за свое самосохранение и поддавшись иноземным наветам и клевете своих внутренних врагов, утратил любовь к тем, кто своей кровью оберегал его от всяких невзгод. А кровь эта лилась всюду – и в цветущих долинах, и зыбких песках, в знойных пустынях и в болотных трясинах; в неприступных снежных горах, и в непроходимых чащах лесов и смешивалась с соленой морской волной. Помните картину Верещагина – Гора. Метель. Густыми пушистыми хлопьями валит снег. Часовой, обнявший винтовку и засыпанный до колен снегом. Вторая картина – та же метель, тот же часовой, плохо различимый от засыпающего его снега. И, наконец, третья, – ровная, искрящаяся свежим снегом, гора. Часового не видно, его нет, он там, далеко, глубоко под снегом. И надпись: «На Шипке все спокойно». Как много доблести, как много красоты, как много чести и жертвенности было проявлено Русской Армией, – поистине за спиной своей армии весь русский народ мог ловить рыбу.

И думал русский офицер и солдат, отдавая свою кровь и жизнь за други своя, что русский народ добром помянет его имя, – и помянул…

Имея столь славный, блестящий непревзойденный офицерский корпус, твердо шедший своим историческим путем, Россия крепчала, богатела и всесторонне развивалась, превзойдя все достижения Европы. Границы земли русской Царями и Императорами раздвигались, упорно стремясь к полной независимости от запада, и уже к концу XIX века окончательно готовы были достигнуть своих естественных рубежей, но тлетворное влияние западных демократических стран стало заражать русскую знать и интеллигенцию.

Глава II

Как правило, народы, достигнув высшей точки своего благополучия, неизбежно начинают разлагаться морально, создавая благоприятную почву для вредной пропаганды, и некоторые совсем исчезают с лица земли.

Признаки этого разложения с середины XIX века появились и в России. Вот что говорит святитель Феофан, Вышенский затворник, сам кротчайший и любвеобильнейший, еще в 60-х годах прошлого столетия предсказавший ужасы кровавой революции, как возмездие России за все более распространявшееся неверие и нечестие, предлагал крайние меры – объявить неверие государственным преступлением и запретить распространение материалистических воззрений под страхом смерти. Сделал он это, конечно, потому, что видел тогда в этом единственное средство спасти Россию от неизбежной гибели.

«Не будет Царя – не будет и России» (Блаженнейший Митрополит Антоний).

«Клятва, данная на Соборе 1613 года, нарушена, и проклятие предков висит над потомками» (архиепископ Западно-Европейский и Брюссельский Иоанн).

Наша знать и передовая интеллигенция стала увлекаться заимствованными от запада социалистическими учениями и будучи безбожной, неверной Монархическому Завету, установленному в России нашими предками, быстро отошла от народной массы, видевшей в своих Царях помазанников Божиих, и стала народу чуждой и враждебной, она, эта знать и интеллигенция, стала рисоваться прогрессивными взглядами и поносить Царя и Его верных слуг. Поносить все исконно русское стало модным в нашем высшем обществе, что и помогало работать всем злоумышляющим против Государя и Его правительства.

Пользуясь в высшей степени милостивыми законами, эти злоумышленники вскоре перешли к убийствам, и к началу 1917 года список жертв, верных слуг Государевых, заполнил уже 14 толстых томов. Несмотря на это, все же в законе о наказаниях в Российском Государстве смертной казни не существовало. Из арестованных, заключенных под стражу или сосланных в Сибирь этих убийц, революционная пропаганда делала героев, страдальцев будто бы за благо русского народа, которого ненавидела, а полицию и армию, охранявших спокойствие и порядок в государстве, называли палачами и притеснителями.

Их лживые и вредные «либеральные» учения все больше и больше захватывали знать и «интеллигенцию» и привели к трусливо-подлому и зверскому убийству Императора Павла I, величайшего из Императоров, первым освободившего сначала наполовину крепостных своим указом: три дня работать на помещика, три дня на себя, а воскресенье – Господу Богу. Но нашим бездельным барам это грозило обеднением, и, чтобы у них не отобрали совсем крепостных, они пошли на убийство.

Эта масонская группа, возглавленная Паленом и Жеребцовой, была поддержана английскими масонами, давшими Жеребцовой два миллиона золотом. Смысл поддержки убийства: страх Англии захвата Индии. Отсюда и вся историко-писательская ложь об Императоре Павле I. А народ до 1917 года продолжал приносить цветы и свои жалобы на могилу любимого Царя-Батюшки Павла Петровича, как раньше опускал свои жалобы в знаменитый ящик, висевший на дворце и ключ от которого был только у Императора Павла I. Этого ящика боялись пуще огня и знать и администрация. (См. страшную брошюру «Павловский Гобелен» Старого Кирибея).

«Интеллигентному» безумию и вредному подражанию Западу подпала и незначительная группа сошедших со своего исторического пути гвардейских офицеров с тою же знатью устроивших бунт против Императора Николая I, любившего Россию и заботившегося о ее всестороннем развитии и о ее достоинстве. Когда в Париже начали готовить к постановке в театре и широко рекламировать пьесу, во всем высмеивавшую и унижавшую Россию, и об этом узнал Император Николай I, то Он послал французскому правительству бумагу следующего содержания: «Прошу срочно уведомить Меня, когда будет идти пьеса, чтобы Я успел к этому времени прислать посмотреть ее 30 Моих Дивизий»… Конечно, после такой просьбы величайшая, благороднейшая и прекраснейшая Франция поспешила отменить спектакль, и о нем больше никогда не было слышно. А «мрачный век» царствования Императора Николая I, так очерненный нашей профессурой и историками, все-таки почему-то называется «Золотым веком Русской литературы». Правильную оценку своего Императора дал только один Пушкин после искреннего разговора с Императором Николаем I. (См. «Разговор Императора Николая І с Пушкиным». «Наша Страна» 1953 г. ном. 183 и 184.)

Эти же «либеральные» учения запада привели и к убийству Императора Александра II, – Императора, давшего счастье народу, болевшего его болью – не стало. Я поставлю вашим сердцам лишь краткий вопрос – за что? – за то ли, что Он окончательно освободил крестьян, за то ли, что Он был жесток и несправедлив, за то ли, что при Нем мучилась и ослаблялась Россия, за то ли, что при Нем нельзя было спокойно жить и дышать русскому человеку? – О нет, лишь за то, что Он любил Россию, любил русский народ и все Свои помыслы устремлял на величие России и счастье Своего народа, – за то, что Он подымал славу Монархии и любовь к ней у народа. Этого обезумевшие на задворках Европы, недостойные «интеллигенты-социалисты» простить не могли, во имя справедливости и правды, во имя свободы, равенства и братства они, в угоду продавшейся демократии запада, убили достойнейшего из Царей.

Недоброй памяти предатели декабристы ввели в армию дух измены и нарушения присяги, который во время великой войны дал такой пышный расцвет в верхах нашей армии. Но широкая масса бесхитростного корпуса офицеров не сворачивала со своего исторического пути и готова была отдать свои жизни «За Веру, Царя и Отечество».

А гнусная пропаганда – работа передовой знати и «интеллигенции» делала свое предательское дело и подтачивала устои Государства, стремясь всеми способами привлечь на свою сторону офицеров.

Глава III

И вот настали 1905 и 1906 годы, показавшие, что офицеры не желают свернуть с исторического пути, овеянного славой и напоенного жертвенной кровью их предков, и идти по пути измены, предательства и разрушения прекрасного Отечества об руку с передовой знатью и «интеллигенцией».

Тогда началась безудержная травля офицеров: ни в одном «интеллигентном» обществе офицер не был желанным гостем. Его высмеивали, над ним издевались. Бурбон, неуч, казарменная душа, опричник, наемник, и проч. и проч. Вот были клички, которыми награждала никчемная знать и «интеллигенция» офицеров, за спинами которых, в гражданскую войну, она спасла свои жизни, а многие и туго набитые чемоданы.

Поддержанные помощью из-за границы, эти враги государства попробовали произвести революцию, возбудив пропагандой и наобещав всяческих благ несчастным, мало разбирающимся в этой сложной игре, рабочим и крестьянам, но эта попытка нарушить веками существовавший в России строй управления провалилась, быстро подавленная оставшейся верной Государю армией, а главным образом ее командному составу. Распространившиеся во многих местах аграрные безпорядки крестьян и забастовки фабричных и железнодорожных рабочих были быстро, легко и почти без пролития крови ликвидированы. Страна быстро вернулась к порядку, и притом настолько быстро, что ни одно из окружающих наши обширные границы иностранных государств не успело использовать беспорядки в России для себя. Революционные главари, рассчитывавшие на успех революции и опиравшиеся исключительно на низы населения, ошиблись и потому, круто повернув свою тактику, начинают свою работу, уже стараясь добиться желательных им результатов «пропагандой» и разложением правящего сословия.

Главное внимание революционеров было обращено на армию и ее руководителей. Личность Государя и Его обаяние в народе старались и стараются и сейчас унизить, а на ответственные посты выдвинуть людей, уже зараженных социалистическими идеями или им сочувствующим, а особо же преданных монархическому режиму старались очернить, а при возможности и убивали.

Офицерский корпус армии начинает подвергаться систематическим нападкам и насмешкам этих изменников и предателей, которые всеми силами стремились создать вражду между частями армии, – между пехотой и кавалерией, между морскими и сухопутными силами, между гвардией и остальной армией. Должен подтвердить, что к началу первой великой войны эта рознь среди различных родов оружия была уже заметна, но, в общем, армия, оставаясь верной и любя своего Государя, не боялась этой розни.

Но среди высшего генералитета, дипломатического корпуса и высшего чиновного люда «пропаганда» «социалистических идеи» уже пустила глубокие корни и Государя уже окружали не верные, покорные Ему слуги, а вольнодумствующая и критикующая своего Монарха клика.

Эта клика предательской знати и «передовой интеллигенции» повлияла на Государя согласиться на предложенные Америкой мирные переговоры с напавшей на нас Японией, когда наша действующая на Дальнем Востоке армия, несмотря на все трудности, была доведена до количества обеспечивающего поворот в нашу пользу военных действий.

Революционерам необходим был для лживой «пропаганды» проигрыш войны, а не победа, и они этого добились. С момента согласия Государя на мирные переговоры с Японией для предательских революционных партий стала совершенно ясна их дальнейшая деятельность, и все усилия их направились на разложение высшего командования армией и на окружающих Государя и власть имущих лиц.

Несмотря на усилия революционеров, наша армия, оскорбленная отнятой от нее славой победы над Японией и на практике увидевшая наши ошибки и недочеты, упорно работая для усиления, старалась поднять свою боеспособность. Государь Император лично обращал очень много внимания своей армии и ее офицерскому составу – под Его руководством русские войска были перевооружены, увеличены, снабжены новейшим оружием. Был составлен новый план мобилизации и призыва в армию запасных, – словом, к 1914 году, т. е. только за десять лет, русская Императорская армия успела стать опять первоклассной армией, грозной всем злоумышлявшим против России. Я, участник русско-японской войны, свидетельствую, что наша армия за эти небольшие десять лет сделала колоссальную работу, и ее офицерский состав работал и день и ночь, чтобы поставить ее не только на уровень, но и выше считавшейся тогда наилучшей в мире Германской армии. Для наглядности вот расписание занятий гг. офицеров. Ежедневно занятия в ротах с солдатами от 7—12 и от 4–6, причем 5 часов строевых и два словесных, из них час обучения грамоте, кроме того три раза в неделю еще вечерние занятия гг. офицеров от 6–8, состоящие из военной игры в полку и одной лекции офицера Генерального штаба в гарнизонном собрании. Значит ежедневно офицер работал 9 часов в день, а три раза в неделю 11. Для старших офицеров капитанов введены офицерские стрелковые школы, без прохождения курса которых капитану нельзя было надеяться получить в командование батальон. Для батальонных же командиров введены были полевые поездки, на которых они практиковались в разрешении боевых задач на местности под руководством полковника Генерального Штаба. Несмотря на эти напряженные занятия, офицеров называли бездельниками и тунеядцами, сидящими на шее у народа.

Быстрые успехи и усиление российской армии не могли не обеспокоить нашего исконного врага Германию, мечтавшую захватить себе наши плодородные земли на правом берегу Днепра. Немецкий Генеральный штаб сознавал, что еще через несколько лет, и русская армия станет настолько сильной, что с мечтой об отнятии от России Малороссии придется навсегда расстаться, и потому только искал предлога, чтобы объявить нам войну.

Этот предлог они создали из Сараевского случая, где бомбой был убит Австрийский Эрцгерцог. Несмотря на всю готовность Сербии дать удовлетворение, отыскать и выдать злоумышленников, Австрия предъявила неприемлемые ни для какого государства требования и мобилизовала свою армию, Германия, якобы обязанная по Австро-Германскому договору, немедленно сделала то же.

Несмотря на все старания нашего Государя не допустить войны, оба немецких Императора, мобилизовав свои армии, заставили и Россию сделать то же, дабы не оказаться беззащитной и кроме того не допустить родственных нам сербов до полного их уничтожения австро-германцами. В ответ на мобилизацию нашей армии Тройственный союз, т. е. Германия, Австрия и Турция, объявил России войну.

Перед самой мобилизацией я и 7 офицеров Ровненского полка, как отличные стрелки из винтовок и наганов, были посланы командиром полка на вторую олимпиаду в Ригу. Первая олимпиада была в 1913 году в Киеве, и я получил на ней нагрудный знак с вензелем Великого Князя Димитрия Павловича, покровителя первой русской олимпиады. Вторую олимпиаду в Риге мы не могли закончить, так как телеграммой из полка срочно были вызваны вернуться в полк. Мы вернулись, и, кажется, через день была объявлена мобилизация.

Изложив подробно подготовку к усовершенствованию русской армии, я возвращаюсь к работе наших русских предателей – «передовой интеллигенции».

Издеваясь над всем, что являлось оплотом государства, ненавидя и понося свою Армию, высмеивая золото погон, ордена и разные Царские эмблемы, «интеллигенты» жадными руками тянутся к армии.

Они не могут скрыть своего стремления выделиться из того серого стада, в которое их превратила демократическая уравниловка. Жажда хоть чем-нибудь выделиться из серой массы охватывает всех. Посмотрите вокруг, – каких только значков вы не увидите, с гордостью носимых в петличке… и платный значок Красного Креста, и всевозможные дощечки с никому не понятными полосками, зигзагами, фигурками, аэропланами, паровозами, атлетами и прочее. Все-все можно увидеть, вплоть до маленькой гитары, вдетой в петличку. И эти люди смеют смеяться над погонами и орденами, покупавшимися не за деньги и членские взносы, а долгой службой, трудом на пользу государства, знаниями, опытом, готовностью на самопожертвование и смерть, и обильно пролитой офицерской кровью.

Погоны – это не гитара в петличке, с которой можно нахамить, наскандалить и скрыться в толпе. Погоны обязывают, и даже не вполне благородные, имея их на плечах, держатся с достоинством.

Что высмеивание военной формы совершалось не по сознательному к ней предубеждению, а в угоду демократической указке, страха ради иудейского, мы легко увидим, оглянувшись на прошлое, когда во время войны зашевелились и стали выползать предательские силы и начали организовываться вредные и преступные учреждения, – появился и земгор. Вы, конечно, слышали о знаменитых земгусарах, этих легальных дезертирах, которые сотнями тысяч хлынули в земгор. Все трусы и шкурники, не желавшие служить в войсках, все – кто удобства личной жизни и партийные цели ставил превыше порядочности, чести, благородства и Отечества, в ком не было ни любви, ни совести, ни долга, ни самолюбия, а одна звериная трусость, жадность, зависть и глупость, – все пошли в земгусары, и первое, что они сделали – одели военную форму. Защитные погоны с непонятной на них географией, огромные защитные кобуры, сумки для карт, противогазовые очки на фуражки, шашки, замотанные в защитное сукно, чтобы не увидел противник, это-то в сотнях и в тысячах верст от фронта. И на всех шпоры, шпоры и шпоры. Звон стоял на Руси, а пришпоривали они, – вы думаете, коней, к которым питали почтительный страх, – о нет, русского «интеллигента» и чернь, чтобы поднять их на бунт и русскую доверчивую казну. В таком храбро воинственном виде вся эта рать заполняла театры, концерты, рестораны и неустанно день и ночь гранила тротуары, бряцая оружием. Помню, когда в 1914 году, раненным, я прибыл в Киев и увидел всю эту земгусарскую рать дезертиров, то был возмущен до глубины души, и вспомнил я тогда наши кровавые поля чести в Галиции, где у нас во многих ротах не осталось ни одного офицера и роты сильно поредели. Вспомнил я и то, что никто из господ офицеров не одел защитных погон и не заматывал шашек в защитное сукно. Там, где гибли братья, где смерть равняла всех, где решались вопросы бытия Отечества – не было места чувству самосохранения, а был долг и сознание офицерской чести. Русский офицер еще твердо стоял на своем историческом пути.

В злостной клевете на офицеров, знать и передовую «интеллигенцию» поддерживали и русские писатели типа клеветника Бальмонта и знаменитый Лев Толстой, приложивший свою графскую руку к разрушению и предательству Отечества. «Пусть намыленная веревка охватит мое старое горло…» – писал по поводу повешенных негодяев безумный старик в своем знаменитом «не могу молчать», отлично сознавая, что Государь, по своему высокому благородству, из уважения к его прошлому таланту, оставит его ненаказанным.

Травля, клевета и лживая «пропаганда» делали свое гнусное дело, и некоторые малодушные сходили с исторического пути и старались приобщиться к передовой знати и «интеллигенции».

Правда, их было мало, очень мало, – совсем мало среди широкой офицерской массы. Это были офицеры третьего сорта, – как образно говорил один старый командир полка, – что есть господа офицеры, просто офицеры и офицеры просто сволочь. Первые – это были те, которые в тяжелые минуты не боялись брать на себя решения и принимать ответственность и становились героями и которых ничто не могло отвратить от Присяги, вторые добросовестно и честно выполняли свой долг и, не сворачивая с исторического пути, готовы были по первому приказу жертвовать своими жизнями «За Веру, Царя и Отечество», а третьи, как я уже сказал, «интеллигентного» типа, готовые идти любым путем, это те, которые делали заговор, знали о нем и, вопреки Присяге, стыдливо молчали.

Разрушительная работа все шла и шла, развращая «интеллигенцию» и делая возможными, в то время, как русский солдат проливал свою кровь на полях Маньчжурии, такие грустные и позорные явления, как поездку князя рюриковской крови в Париж увещевать французов не давать России займа, – как ликование передовой знати и «интеллигенции», при наших неудачах говорившей: «Чем хуже – тем лучше», как посылку русскими студентами японскому Императору поздравления с победой над русской армией и получивших от Императора Микадо достойный ответ, гласивший, что он благодарит за поздравление, но счастлив, что в его стране нет подобных предателей. Бедные, бедные, сколько потом они пролили своей крови, сколько отдали жизней за прошлые, глупые заблуждения, навеянные им «передовой» профессурой.

И дальше и больше – убийства, грабежи, «иллюминации», покушения, забастовки и проч. и проч. широко развернулись с открытием зловредной Государственной думы, ставшей рассадником всяческой смуты и предательства, приведшей к убийству Столыпина, одной из самых светлых и ярких фигур предвоенного времени. За что он пал жертвой «интеллигента» – еврея провокатора? Да за то, что по приказу Императора хотел облагодетельствовать крестьян, проведя хуторскую систему, и сделать их опорой Самодержавия.

Но, несмотря на все усилия революционеров, поддержанных почти всем «интеллигентным» обществом и знатью, свергнуть Самодержавие не удавалось – офицерский корпус был на страже своего Императора. Тогда передовое общество, руководимое Государственной думой, повело атаку на высший командный состав, стараясь привлечь его на свою сторону. Ему льстили, его противопоставляли остальной «некультурной» офицерской массе, играли на чувствах честолюбия, жажды популярности и боязни высмеивания – и эта атака увенчалась успехом. Мозг армии свернул с исторического пути и приобщился к зревшей измене. Офицерская масса оставалась в неведении, в каком многие, нежелающие ничего слышать и читать, остаются и поныне.

Передовое «интеллигентное» общество и знать неистовствовали и безумствовали. Не было той лжи и гнусности, которые, делая сами в салонах и Государственной думе, не возводили бы на Царскую Семью. Какое море грязи и клеветы было излито на Них, и никто, ни один не оборвал сплетничавшего негодяя и не поставил его должным образом на место.

Клевета росла, ширилась и ползла по простецкой Руси, как мор, как чума, все заражающие на своем пути. И эту клевету с хамским сладострастием смаковала часть нашей передовой знати и «интеллигенция». Страшно подумать о той неизмеримой низости, охватившей часть знати и «интеллигенцию». Люди, требующие к себе уважения, готовые вступиться за честь жены, матери, сестры и невесты, клеветали на ни в чем не повинную, высокоморальную Царскую Семью. Даже многие из профессуры, казалось бы, интересующиеся только наукой, и те с наслаждением зарывались в зловонное болото, стараясь даже в прошлом выискивать только все отрицательное и искажая историю, представляли всех Монархов в отрицательном виде. Образцом искажения, в партийных целях, истины и истории, является история, написанная профессором Милюковым и учебник истории для гимназий в Югославии Сухотина, – к прискорбию, одобренный русским учебным комитетом и разрекламированный «русской профессурой», взращивающей в детских душах русскую развесистую клюкву. Авторы сошли со сцены, но их растлевающие детские души учебники остались.

Мне рассказывали, что один из таких профессоров, в прежние годы, читая лекции о великой Русской Императрице, столько сделавшей для блага России, уснащал их скабрезными анекдотами, с вожделением выслушиваемыми стриженными курсистками. С честью, достойной последнего хама, он позорил честь усопшей женщины. И ни одна из русских девушек не осадила обнаглевшего профессора. За что и по чьей указке это делалось? У кого возможны такие постыдные явления, кроме русской передовой «интеллигенции»?

Вот в этой тлетворной атмосфере всеми травимая широкая офицерская масса, вопреки всему оставаясь верной Историческому Завету, вступила в Австро-Германскую войну.

Слово «знать» я определяю так: знать – это зараженная иностранным духом, прогрессивная часть служилых людей, оторвавшихся от Церкви, народной массы и крутившихся около Царского двора, распускавших сплетни о Царской Семье, гордившихся своими чинами, дворянством и происхождением. Один ее представитель, не сумевший воевать, но мечтавший о Престоле, говорил до революции, что «надо Императрицу заточить в монастырь». И эта греховная гордость послужила гибели России.

Глава IV. I МИРОВАЯ ВОЙНА

На солнце оружьем сверкая,

Под звуки лихих трубачей,

По улицам пыль поднимая,

Проходил полк гусар-усачей.

А там, приподняв занавеску,

Лишь пара голубеньких глаз

Смотрели вослед проходящим.

Ну, будет немало проказ.

Мобилизация: Высочайший приказ о мобилизации всех вооруженных сил государства всколыхнул Россию от края до края. Не было уголка, где бы ни провожали призванных в ряды войск с искренними пожеланиями и благословениями. Потянулись к сборным пунктам бесчисленные воинские поезда, до отказа набитые людьми, и нигде ни одного случая беспорядка или выражения каким-либо иным образом неповиновения приказу или недовольства им. Мобилизационный план, составленный комиссией Генерального Штаба незадолго перед войной, оказался чрезвычайно хорошо обдуманным и точным в самых мелких подробностях, таким образом, это исключало какую-либо задержку или путаницу. Ко времени объявления мобилизации я служил в 166-м пех. Ровненском полку, расквартированном в г. Киеве. Как ближайший к Австрийской границе крупный железнодорожный узел, Киев уже через 12 часов по объявлении мобилизации буквально был затоплен морем прибывающих со всех сторон мобилизованных, несмотря на это, ни одного случая беспорядка не наблюдалось. Призываемые были радушно принимаемы жителями и сами вели себя выше всех похвал. Это с очевидностью доказало, что простой русский народ верен своему Государю и охотно идет на Его призыв защищать Отечество от врагов.

По плану мобилизации полк, в котором я имел честь служить, разворачивался в два полка и еще маршевую роту, кроме того, полки, по мирному составу насчитывавшие немногим более двух тысяч, по мобилизации увеличивались вдвое. Несмотря на то, что разворачивание полка должно было окончиться к вечеру третьего дня, считая со дня объявления Высочайшего приказа, – мобилизация русской Императорской армии прошла с точностью хронометра, до того все было точно предусмотрено и согласовано.

Получив из рук полкового адъютанта большой желтый пакет, запечатанный пятью сургучными печатями, я прошел в зал полкового собрания, где уже собрались с такими же конвертами в руках офицеры полка. Командир полка, полковник Бащокин, обратился к нам с очень краткими словами, благодаря гг. офицеров за службу в полку и выразив уверенность, что мы все исполним свой долг перед Государем и Отечеством, приказал распечатать пакеты. В пакете было расписание формирования 2-й роты 310-го пехотного Шацкого полка, командиром коей я назначался. И так, с этой минуты, я уже переходил в новоформировавшийся полк и расставался со своим прежним начальством и сослуживцами.

Работы по формированию роты, конечно, было очень много, так как из кадрового полка во вновь формировавшиеся полки переходили только офицеры старшей категории и очень небольшое число унтер-офицеров – все остальное мы должны были получить от воинского начальника.

Тем не менее, благодаря замечательно точному, согласованному между различными учреждениями указанию инструкции, бывшей в полученном мною пакете, формирование роты не представляло никаких затруднений и моя рота, как и все другие, к концу 3-го дня была совершенно готова к выступлению на театр войны.

Ровненский полк выступил как первоочередной, а мы, как полки 2-й очереди, должны были ожидать еще несколько дней, дабы дать возможность железной дороге справиться с перевозкой полков первой очереди.

Трехдневный план мобилизации русской армии оказался совершенной неожиданностью для немецких штабов, рассчитывавших на мобилизацию более продолжительную, что дало бы возможность их войскам сразу же проникнуть глубоко в нашу землю, но получилось наоборот, так как наши войска их предупредили, и потому первые столкновения враждующих сторон произошли на немецких землях.

Напряженная работа офицерского корпуса за время последних десяти лет дала свои плоды, и русская армия оказалась настолько хорошо подготовленной и снабженной, что противник, собиравшийся сделать легкую военную прогулку, нарвался не только на сильное сопротивление, но был бит и отброшен назад, и иногда очень далеко.

Какой восторг, какая жажда подвига и самопожертвования захватила офицеров первых двух категорий, солдат и простой русский народ!

Русская Императорская армия весь 1914 год и на всех фронтах оказывалась победительницей, но, к сожалению, военные специалисты всех государств сходились на мнении, что благодаря силе современного оружия война не может быть затяжной и должна закончиться не дольше чем через 4–5 месяцев, на каковом мнении и делались все расчеты и запасы.

Почти все воюющие державы стали испытывать недостаток в снабжении своих армий к концу этого времени. Россия, имевшая наибольшую растянутость своих границ, а потому вынужденная иметь громадную армию, чтобы эти границы оборонять, и значительно меньшую индустрию, чем державы Тройственного союза, конечно, в нехватке снабжения армии пришла раньше их, и эта нехватка была более острой и труднее исправлена, чем и объясняется, что нашей армии пришлось перейти от наступления к обороне, причем недостаток патронов, снарядов, да и вооружения был настолько велик, что русской армии весь 1915 год пришлось обороняться от оправившихся раньше России вражеских армий, надеясь только на штыки и стойкость нашего солдата.

Тем не менее, наша армия, медленно отступая, огрызалась очень сильно и, неоднократно переходя в штыковые атаки, не только не была разбита, но и наносила врагу очень тяжкие потери.

На помощь военному ведомству в этот грозный для Отечества час пришло почти все население страны, в значительной степени облегчившее правительство в отношении санитарном и продовольственном. Но заказы необходимого оружия и снарядов, сделанные военным министерством, не могли быть скоро получаемы, и потому в этом отношении произошла задержка, заставившая высшее командование войск перейти от маневренного к окопному образу войны.

Война затягивалась, обе стороны стали рыть окопы и заплетаться колючей проволокой. Сидение в узких, тесных и грязных окопах совершенно не соответствовало духу нашего солдата; сидя без дела в окопах, солдат имеет много времени, чтобы скучать, вспоминать об оставленной семье и своей земле; не понимая и не зная причин этого сиденья, солдат легко поддается всяким слухам и сплетням врагов о каких-то якобы изменах, предательствах или подкупах начальства. Население же страны, не имея больше известий о наших победах, о взятии армией неприятельских городов и сотен пленных врагов, быстро потеряло тот подъем духа, который буквально овладел всей страной в первые месяцы войны. Этим обстоятельством воспользовались социалистические революционно-враждебные Монархии партии и начали ожесточенную кампанию против ненавистной для них Монархии и личности Государя.

Самая гнусная клевета и ложь служили главным оружием. Неизбежные маленькие неудачи на фронте раздувались на целые катастрофы – обвиняли царских министров в измене и предательстве, и даже Священных Особ Царского Дома обвиняли в сочувствии и помощи врагам. Несмотря на это, военное министерство постепенно справлялось и даже очень успешно со своей трудной задачей. Заказанное за границей и необходимое для армии оружие и патроны наконец стали поступать, а переход на производство снарядов наших частных фабрик и заводов помог государственным заводам снабжать армию в достаточном уже количестве патронами и снарядами, и к началу 1917 года русская армия была уже, как говорится, вооружена до зубов и стала готовиться для перехода в наступление и разгрому врага.

Войска были снабжены пулеметами, минометами и ручными гранатами, многочисленная полевая и тяжелая артиллерия стала за боевой линией, в большом количестве были сформированы и стали в резерве за первой линией новые пехотные дивизии, – лощины заполнены сложенными в штабеля артиллерийскими снарядами.

Дух войск, благодаря надежде окончить, наконец, очертевшее всем сидение в окопах, был великолепным – все рвались в бой, будучи вполне уверены, что немец будет побит и война будет скоро и победоносно закончена. Как раз в это время я был ранен и эвакуирован в Киев. Город поразил меня разницей настроения с настроением действующих, стоявших на позиции, войск, откуда я только что приехал. И в разговорах со своими знакомыми, приходившими навещать меня в госпиталь, да и среди местной печати царило пораженческое настроение – никто в нашу победу не верил и потому прежнего стремления помочь, чем только можно, войскам уже считалось лишним и бесцельным. Тротуары Крещатика и прилегающих к нему улиц всегда были полны гуляющими молодыми людьми, так или иначе устроившимися в тыловых учреждениях, чтобы не идти на фронт, – на раненых офицеров и солдат уже не обращали внимания, они уже были как будто даже и неприятны – повсюду слышались толки о каких-то изменах, предательствах и т. д. Искать виновных и именно среди лиц Императорской Фамилии и плести на Них различные небылицы стало модной клеветой в гостиной. Словоблудие пораженчества, являющееся коренной целью «социалистической» партии, видимо, сделало громадные успехи.

Оставаться в тылу для меня стало невыносимо тяжело и я, еще не совсем оправившись, вернулся на фронт. Здесь можно было вздохнуть более чистым воздухом, в противоположность тылу. Войска стремились в наступление и со дня на день ждали соответствующего приказа.

Сколько доблести, сколько благородства, сколько чести и подвигов было проявлено русским офицером и солдатом, жившими заветами предков – и смерть увенчала их лавровым венком, за которым они, к счастью, не видели скрывающегося звериного лика русского бунта, дела рук части нашей знати и «передовой интеллигенции», – но вы, честные русские люди, берегите память о них, как берегут цветок с дорогой могилы.

Благодаря доблести гг. офицеров и их твердому движению по русскому историческому пути тягчайший 1915 год был выдержан с честью.

Вопреки всем сановным авторитетам, твердившим тогда и пишущим вздор и теперь, армия без всякого сожаления приняла смену неудачного командования Великого Князя Николая Николаевича, которое повело бы ее за Урал, а с чувством восторга и уверенностью в прекращении отступления приняла своего Верховного Вождя-Императора, не только остановившего, но быстро поведшего армию к победам и приведшего ее вплотную к столь жданной и уже недалекой окончательной победе.

Война 1914 года подошла к своему победному концу. Неизбежные в боевой обстановке неудачи были забыты и сменились большими летними успехами 1916 года. На нашем боевом участке нас охватила полная уверенность в победе. Никогда еще армия не была так блестяще подготовлена, как к началу 1917 года. Бесчисленное количество снарядов, патронов, гранат, мин, пулеметов и всевозможной артиллерии бросалось в глаза. Орудия, невиданные нами доселе, стояли на каждом шагу и даже, за недостатком выгодных позиций, в лощинах, стояли на более открытых и неудобных, замаскированные ветвями. И это было на самых диких, глухих и труднопроходимых Карпатах в районе г. «Кимполунг – Якобени» Румынского фронта. У солдат даже сложилась поговорка: «Не плюй – попадешь на пушку». Лучшего настроения у солдат нельзя было и желать, все были почему-то уверены в апрельском всеобщем наступлении «на земле, на море и в воздухе», как говорили солдаты, – и даже тыловых обозников охватил воинственный пыл и они кричали, что пойдут бить немцев. И пошли бы.

И, конечно, успей Государь начать наступление, Германия быстро была бы поставлена на колени и Русское Знамя развивалось бы на Св. Софии. А к теперешнему времени Россия достигла бы полного духовного и материального подъема, а также развития всякого без исключения труда на пользу всего государства и его каждого отдельного человека, и дала бы покой и мир всему миру.

К началу 1917 года война уже была выиграна. Это подтверждает даже и Англия, всегдашний враг и ненавистник России. Вот слова Черчилля: «Императорский строй, существовавший к этому времени, выиграл войну».

Нужен был только последний апрельский легкий щелчок, чтобы окончательно уже выдохшаяся Германия рухнула.

Но победа не улыбалась высшему передовому обществу, передовой «интеллигенции» и иностранным силам, она означала торжество Монархии. И в январе 1917 года в Петербург приехала союзная комиссия «благодарных» итальянцев, французов и англичан и после совещаний с Гучковым, кн. Львовым, Родзянко, генералом Поливановым, Сазоновым, английским послом Бьюкененом, Милюковым и другими русскими изменниками представила Государю следующие требования:

1. Введение в Штаб Верховного Главнокомандующего союзных представителей с правом решающего голоса.

2. Обновление командного состава всех армий по указаниям держав согласия.

3. Введение конституции с ответственным министерством.

На этих глупых и наглых требованиях Государь положил полные благородства и великодержавного достоинства следующие прекрасные и правдивые резолюции:

по 1. Излишне введение союзных представителей, ибо Своих представителей в союзные армии с правом решающего голоса вводить не предполагаю.

по 2. Тоже излишне. Мои армии сражаются с большим успехом, чем армии Моих союзников.

по 3. Акт внутреннего управления подлежит усмотрению монарха и не требует указаний союзников.

После этого в английском посольстве состоялось заседание при участии приехавшей союзной комиссии и всех вышеупомянутых русских предателей. На нем было решено – «бросить законный путь и выступить на путь революции» при первом же отъезде Государя в Ставку. На усиление клеветнической агитации «благодарные и благородные союзные представители», утратившие совесть и честь и забывшие все, чем они обязаны Императору Николаю II, выдали деньги, а наши подлецы приняли эти иудины сребренники.

В дополнение к дальнейшим действиям «союзничков» является статья, написанная профессором Н. Краинским под заглавием «Рок» и напечатанная в «Царском Вестнике», издававшемся в Белграде Рклицким (ныне архиепископ Никон).

Вот выдержка из этой статьи: «…Громадный матерьял, который так упорно и долго игнорировала официальная ученая наука, показывает, что фактов предвидения и проникновения в будущее имеется великое множество. Также бесспорно и то, что существуют люди или состояние людей, в котором отдельные индивидуумы обладают способностью ясновидения в пространстве и во времени. Таковы состояния транса и определенных стадий гипнотического состояния. Поразительно майнцевское пророчество. И в обыденной жизни каждого человека эти явления бывают, но на них обыкновенно не обращается внимания и их забывают.

На одном таком предвидении я хочу остановить внимание русских, так как оно касается одного из самых больных мест нашего прошлого. Может быть, не следует теперь ставить точки над «і», но все, кто помнит трагедию Мазурских озер, восстановит в своей памяти события, которых касается пророчество. Я, как участник боев на Мазурских озерах, хорошо помню все переживания наших славных войск, ринувшихся на подвиг самоотвержения во имя спасения Парижа и совершивших «чудо на Марне». И, конечно, вместе со своими соратниками я много лет переживал ту горечь неблагодарности забвения и даже поношения армии Самсонова, своею гибелью все же выполнившей долг и назначение.

В 1923 году в сборнике «Песни русской скорби и слез» напечатано стихотворение С. С. Бехтеева «Союзникам», написанное в тогдашнем королевстве С.X.С. в 1921 году. Основанием ему послужили те горькие переживания русского патриота, которые испытывали все мы, участники трагедии, начиная с 1917 года. Далее последовало забвение и упорное замалчивание и даже отрицание заслуг и подвигов русской Императорской армии на Мазурских озерах и в помощи Вердену, путем отвлечения сил противника упорными боями и наступлениями.

Автор в конце стихотворения обращается к бывшим нашим друзьям и союзникам:

Не мы ли честно умирали

За вас во рвах, у вражьих стен.

Не мы ли грудью отстояли

И ваш Париж и ваш Верден?

За что ж теперь душой коварной

В хмелю триумфов и пиров

Вы в слепоте неблагодарной

Забыли подвиг русских львов?!

Ликуйте! Празднуйте победу!

Но будет день, и битый враг

По окровавленному следу

Направит вспять зловещий шаг.

Тогда на стон предсмертной муки,

На зов и вопли из Арденн

Спасать не выйдут наши внуки

Ни ваш Париж, ни ваш Верден!

Это предвидение в общей форме лежало в душе каждого русского человека как за рубежом, так и в повергнутом в рабство отечестве. Но предвидеть, что временно побежденный при посредстве русской крови мощный противник «по окровавленному следу направит вспять зловещий шаг»? – это уже нечто большее, чем простое предчувствие.

Путь наступления германской армии до последнего момента был неизвестен. Никто не думал? что возрожденная германская армия пойдет «по окровавленному следу» и что именно с Ардеун раздастся первый зов о «чуде на Марне». Увы! Упорно забывали о тех, кто его совершил… И только мы, участники Мазурских озер, пожимая плечами, говорили: «Нет больше русских корпусов, но первому призыву союзников бросающихся спасать их. Нет верного долгу и союзникам Самсонова, поведшего свои войска сознательно на гибель».

«Арденны» 1940 года! Как будто бы раздвинулись границы времени и вдохновленный любовью к родине автор прозрел удары судьбы.

И рок возмездия.

Спят смертным сном суворовские чудо-богатыри. Не двинулись сыновья самсоновских героев спасать Париж! Не тронулись наследники Брусилова в прорыв на помощь побеждаемым! И вновь «чудо» заманчивым видением висит над Марной! Но нет больше русской крови, которая широкою рекою лилась во имя спасения ближних!

«Мне отмщение и Аз воздам…»

* * *

Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия.

П. А. Столыпин

Передовая знать и «интеллигенция», руководимая и направляемая таинственными силами и иностранными деньгами, пользуясь кафедрой Государственной думы, поспешили и повели последнюю и решительную атаку. В этом очаге измены, в самый разгар войны, гремели речи ораторов, творивших гибель державы. Когда международный авантюрист-проходимец «купчишка» Гучков своей лживой и страшной фразой «отечество в опасности» действительно толкнул Отечество в пропасть, – когда седовласый профессор-хамелеон Милюков своей крылатой, клеветнической фразой – «глупость или измена», действительно толкнул народную глупость на измену и предательство, когда политический шулер Родзянко, прикидываясь верным Царю, не принимал никаких мер сдержать наглые и клеветнические речи распоясавшихся предателей, а только старался запугать Императора, – все они, объятые честолюбием, не отдавали себе отчета, чьи карты они подтасовывают и кому выдают патенты на революционные безумства… а может быть, были хорошо оплачены? И когда Государственная дума, мечтавшая захватить власть, не подчинилась повелению Императора о роспуске, то взрыв рукоплесканий и подлого «интеллигентского» восторга покрыл ее преступное и безумное решение, положившее прочное начало гибели Империи.

Все они поспешили. И тут выявили себя и генерал-адъютанты изменники.

В 1917 году начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал-адъютант Государя, генерал от инфантерии Алексеев был тяжело болен и находился в Крыму, но к началу «революции», еще больным, поспешил вернуться в Ставку, – изолировал Государя и от армии и от народа, объединился с командующими фронтами, генерал-адъютантами и изменниками, и – началась гибель России.

А если бы ген. Алексеев был еще тяжелее болен, и не смог вернуться еще хоть два месяца и по повелению Императора началось апрельское наступление и тогда же победоносно закончилась бы война, то не было бы «неизбежной революции»-бунта, несмотря на все усилия генерал-адъютантов изменников и прочих предателей, подлых героев февраля.

Но, видно, Бог судил наказание России, в значительной степени отошедшей от Христа.

Глава V

У лукоморья дуб срубили,

Златую цепь в торгсин снесли,

Кота на мясо изрубили,

А русский дух сослали в Соловки.

В избушку пять семейств вселили,

Из курьих ножек суп сварили,

А ступу с бабою Ягой

Утилизировал промстрой.

Русалку паспорта лишили,

Подох от голода Кащей,

Богатырей всех сократили

И вывели в расход зверей.

Где мед и пиво пили предки,

Там красная звезда горит

И об итогах семилетки

Хрущев всем сказки говорит.

(и верят)

* * *

На солнце ничем не сверкая,

В оружье какой теперь толк,

По улицам гвалт подымая,

Проходил наш «сознательный» полк.

А там, опустив занавеску,

Лишь пара испуганных глаз

Глядела вослед проходящим,

Ну, – будет сегодня грабеж.

И вот случилось самое страшное. Случился тот ужас, от которого разрывается сердце и люди мгновенно седеют.

Грянула всепозорная, всепроклятая и всепродажная «великая, бескровная революция», залившая кровью Россию.

Проклятый 1917 год. Предательство и измена. Подлость и глупость. Трусость и обман.

Начался короткий 8-месячный фарс, выявивший всю глупость и никчемность нашей «интеллигенции» и части высшего общества с их кумирами-паяцами, вышедшими из балагана, – Государственной думы.

Под улюлюканье Государственной думы высшие военачальники, обласканные Императором, приближенные Им к Себе, обязанные Ему всем, что имели, круто сошли с исторического пути офицера.

Одни еще до 2 марта (ген. Лукомский) сочиняли манифесты об отречении, другие (ген. – адъют. Алексеев) подсказывали ответы соратникам об отречении, а третьи (ген. Рузский) прямо употребили насилие. Они думали, что только им принадлежит право решать судьбы Отечества (как и сейчас думают эмигрантские «вожди»), и всю истину скрыли (скрывают и до сих пор) от офицерской массы, своей кровью доказавшей и большую любовь к Отечеству, и большую верность долгу.

Вышел распространенный Гучковым приказ № 1, плод преданности своему Отечеству русского «интеллигента» и объявление прав солдата и бесправия офицера.

Старшие военачальники (ген. Брусилов) стали срывать с себя царские вензеля и топтать их ногами на глазах и в угоду черни; стали разъезжать (ген. Гутор) по фронту на грузовиках в обнимку с обозниками; стали пожимать руки солдатам-комитетчикам и перестали подавать руку офицерам; стали говорить митинговые речи, полные лжи, – как речь раздутого потом в национальные герои генерала Деникина, в которой он, на офицерском съезде, бросил ответственную и лживо-страшную фразу: «…Вы, бросавшие последнюю горсть земли в могилу брата, друга… шедшие в атаку… под редкий гул родной артиллерии, изменнически лишенной снарядов, вы ли теперь дрогнете?»… А Генерального Штаба генерал-лейтенант Деникин разве не знал, что у союзников и у немцев одновременно стало не хватать снарядов, ибо у всех расчет войны был на три-пять месяцев, но им всем – фабричным странам было легко перейти на военное производство, – земледельческой же России пришлось переделывать свои немногочисленные фабрики. Союзники же, приняв и получив вперед деньги, заказов не выполнили, – приняла и выполнила только Япония. Генерал Деникин все это знал, и солгал.

Так же генерал-лейтенант Деникин оклеветал нас, кадровых Императорских офицеров, когда он, по примеру «интеллигентщины», всегда орущей от имени всего русского народа, позволил себе говорить от имени Императорской армии, зная, что армия этого не услышит и некому будет должным образом его осадить. На совещании 16 июля 1917 года, в Могилеве, в Ставке, он, генерал-лейтенант Деникин сказал в своей речи следующее: «… ведите русскую жизнь к правде и свету под знаменем свободы! Но дайте и нам реальную возможность за эту свободу вести войска в бой под нашими старыми боевыми знаменами, с которых – не бойтесь! – стерто имя Самодержца, стерто прочно и в сердцах наших. Его больше нет, но есть Родина»… А. Ф. Керенский поблагодарил автора, пожав ему руку (см. «Очерки Русской смуты А. И. Деникина, том II, стр. 186). Какая подлость!

И если у ген. – лейт. Деникина, как и у генерал-адъютантов изменников и прочих изменников и предателей России, имя Самодержца стерто прочно в его сердце, то это не давало еще ему права клеветать и на кадровых господ офицеров, и всей народной массы русских солдат, у которых не только не было «прочно стерто имя самодержца», а несмотря на все давления «вождей», это имя живет и сейчас.

Лорд! Господин Деникин сделал ошибку, поместив свою речь в свои «Очерки». Этим он нам дает право еще раз сказать: а разве генерал-лейтенант Деникин не знал, что большинство честных офицеров и солдат были верны своему Царю и не изменили присяге? Он это знал и вновь оклеветав, – и своей изменой Царю, нарушив святую присягу, презрев клятву предков наших 1613 года, сам себя лишил воинского звания и превратился только в левого оратора Деникина.

Тяжело это писать об умершем человеке, но нельзя не смыть клевету о кадровой царской армии, неповинной в февральском бунте 1917 года, который совершило тайком неверное, отрекшееся от присяги, обласканное Царем, высшее военное начальство.

* * *

А военно-промышленный комитет Гучкова и «знаменитый земгор», наполненный земгусарами, придумал прославившую их, шулерскую комбинацию, – они на присылаемые из Японии, по заказу генерала Сухомлинова, ящики со снарядами, а также и на ящики с наших заводов ставили только свое клеймо.

И удивительной развесистой клюквой является утверждение г. Орехова перед бельгийскими корреспондентами журнала «Pourquoi Pas», что он (вероятно, только один) сражался с генералом Гинденбургом рогатками и что в 1925 году уже не было ни одного монархиста (думаю, что только среди его друзей их действительно не было и нет). Что это? «Писательская правда»? Воспоминания уличного детства? Или злобная шутка над великой Россией? Как это понять и назвать, предоставляю читающим.

В эту тяжелую годину испытаний вожди армии не сказали своего твердого слова, которое произнесли 100 лет перед тем другие вожди армии.

В Отечественную войну в 1812 году военный совет в Филях не думал спасать Россию путем революции и насилием над Божиим помазанником Императором Александром I, а только обсуждали способы, как полезнее отдать свои жизни на спасение России и Императора, – и Кутузов, выслушав своих генералов, сказал: «С падением Москвы не погибнет Россия, если будет сохранена армия. Властью, данной мне моим Императором, приказываю отступать».

И армия в 1812 году оставила Москву, запылавшую по приказу графа Растопчина и подожженную святой четверговой свечечкой, хранившейся в каждом русском доме. И зарево пожара Москвы, осветив всю Россию, согрело русскую душу и сожгло дух армии Наполеона.

Вожди армии остались верными присяге и Императору, а тогдашняя интеллигенция не говорила «чем хуже, тем лучше», и результатом твердой веры в Бога и верности завету «за Веру, Царя и Отечество» было спасение России и вознесение ее на недосягаемую высоту.

В шапке золота литого

Старый русский великан

Поджидал к себе другого

Из далеких чуждых стран.

И пришел с грозой военной

Трехнедельный удалец,

И рукою дерзновенной

Хвать за вражеский венец.

Но улыбкой роковою

Русский витязь отвечал,

Посмотрел, тряхнул главою, —

Ахнул дерзкий и упал.

И упал он в дальнем море

На неведомый гранит,

Там, где буря на просторе

Над пучиною шумит.

(Эту песню пели у нас в полку. – И.К.)

* * *

А спустя 100 лет начальник штаба Верховного Главнокомандующего, в решающий момент, став вождем армии, держа в своих руках судьбу России и Императора, подсказал главнокомандующим фронтами ответ о необходимости отречения. И главнокомандующие, забыв о долге, отмахнувшись от совести, изменив присяге и утратив честь, ответили согласием на отречение. В безбожном же «интеллигентном» обществе уже давно отсутствовали святые четверговые свечечки. И результат безбожия, предательства и измены своему Царю, подлости, глупости и трусости в отношении своего Отечества не замедлил сказаться, и мы его испытываем на себе, и сладость русского позора и унижения будем испытывать и впредь, пока не отрешимся от либерализма, вождизма и непредрешенчества, от преклонения перед всем иностранным и не вернемся на древний исторический путь подчинения законному Императору, завещанный нам в 1613 году нашими предками, которые были, как видно теперь, много умнее нас.

В 1917 году среди высших военачальников не было ни господ офицеров, ни просто офицеров и не нашлось ни одного героя – и нет их и сейчас; а среди знати и «интеллигенции», мечтавшей тогда, как и теперь, быть всем министрами, за редким исключением, просто не было порядочных людей.

Глава VI

И много Понтийских Пилатов,

И много продажных Иуд,

ЦАРЯ своего распинают,

Отчизну свою продают.

Ген. Сухомлинов

4 марта 1917 года начальник 78-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Добровольский вызвал меня к телефону и сказал: «Его Императорскому Величеству Государю Императору Николаю II благоугодно было для блага Отечества отречься от престола. Приказано мне и я приказываю вам привести ваш полк немедленно к присяге какому-то Временному правительству».

На мои недоуменные вопросы, что происходит и какому Временному правительству нужно присягать, начальник дивизии ответил, что кроме этого он и сам ничего не знает и ничего не понимает, а передает спешный приказ из штаба армии.

Согласно полученному приказу, полк был выстроен в каре побатальонно и посреди получившейся площади был поставлен столик для полкового священника, покрытый белой скатертью. Знамя полка перед полком не приказал вынести, не хватило у меня духа совершить подобное кощунство, так как знамя ведь было с вензелем Императора Николая II и перед этим же знаменем, мы все, еще так недавно, клялись Всемогущему Богу служить Государю Императору и Его Наследнику престола до последней капли крови.

Был яркий светлый день, на голубой синеве небес не видно было ни облачка, не видно было также нигде и таких привычных нам за три года войны облачков от разрывов неприятельской шрапнели – тишина была полная, нарушаемая только голосом священника у аналоя – каким-то сконфуженным тоном он провозглашал сочиненные, видимо, им в этот момент слова присяги, из которых только можно было понять, что клянемся так же служить до последней капли крови какому-то неизвестному Временному правительству и чинить неприятелю самое твердое сопротивление. Лица солдат были хмуры, почти никто не поднял своих рук со сложенными как для клятвы пальцами, как это сказал полковой батюшка, почти никто не осенял себя крестным знамением, но на глазах очень многих солдат я видел слезы, не говоря уже о старых моих боевых товарищах офицерах, из которых многие открыто плакали.

По окончании этой глупой комедии приказал разойтись поротно по землянкам, так как полк стоял на отдыхе в ближнем резерве. Фактически присяги не было, и никто больше на ней не настаивал. После такой невиданной присяги солдаты мне говорили, что они уже раньше присягали Богу и приказания начальства будут исполнять. Никто ничего не понимал. Все ходили унылые, как ошалевшие. Песен не было больше слышно. В продолжение целого дня, в расположении полка, царила унылая тишина. Солдаты, по-видимому, тяжело переваривали в своих головах совершившееся событие. Совершенно разбитый душевно, и я сидел в своей землянке, и в мозгу копошились тяжелые мысли, как же теперь быть и как и чем заставить солдат сидеть под пулями или идти в атаку, и как ни размышлял, ничто не годилось и все было плохо, что подтвердил и мой телефонист, старый малоросс-солдат, вышедший еще вместе со мной в поход из Киева. Видя меня такого удрученного, этот простой солдат просто и объяснил мне то, что таилось в глубине моего сердца: «Теперь все пропало, ваше высокоблагородие». Умный был солдат. И действительно, ничего впереди уже не может быть хорошего и победы, так пламенно желаемой и такой уже близкой – никогда не бывать. Что же тут и раздумывать.

Глава VII

ИЗМЕННИКАМ

…Еще недавно так склоняли выи,

Клялися вы ЕГО до гроба защищать,

И за Царя, Вождя, Хозяина России,

Вы обещали жизнь безропотно отдать.

ОН, ваш исконный Царь, прямой и благородный,

В своей душе Он мог ли помышлять,

Что вы готовитесь изменою крамольной

России честь навеки запятнать!

И где же, где слова, где праздные обеты,

Где клятвы верности, присущие войскам?

Где ваших праотцев священные заветы?

Обманутый, ОН твердо верил вам…

Пройдут века, но подлости позорной

С страниц истории не вычеркнут года.

Отказ Царя, прямой и благородный,

Пощечиной вам будет навсегда!

С. Бехтеев

«Генерал-адъютанты изменники» (смотри брошюру генерала Доманского, которая была полностью перепечатана в «Царском Вестнике», издававшемся в Белграде) нас всех жестоко обманули, от нас даже скрыли прощальный приказ к армии Императора, который я узнал лишь в эмиграции в Белграде.

Вот этот приказ:

«В последний раз обращаюсь Я к вам, горячо любимые Мной войска, после отречения Моего от престола Российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия…

Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно вашу великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы – только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей великой Родине. Да благословит вас Господь и да ведет вас к победе св. великомученик и победоносец Георгий.

Николай.

Ставка 8 марта 1917 г.».

Какое величие духа!

Какая любовь к войскам, народу и России!

Какое самопожертвование, напоминающее распятие Христа!

Какая глубокая вера!

Какая отеческая забота и любовь к великой Родине!

Какое незлобие к личным врагам!

Какое отсутствие личной обиды!

Все это возможно было только для Бога-Сына и для святого Императора Николая II.

Читая этот прощальный приказ, невольно текут слезы, – его нужно всегда напоминать всем, ибо «не ведают, что творят».

Кто бы мог, кроме святого Императора Николая II, без сопротивления отречься от всего личного!

Наш святой Царь сознательно пошел по пути распятого Иисуса Христа.

Боже Вседержитель, прости и помилуй нас, не поддержавших и не спасших своего Царя.

Никто не считал нужным поставить армию в известность о происшедшем. А жаль, все могло бы обернуться иначе! Ведь к этому времени война была уже выиграна Императором Николаем II, и даже маршал Фош, главнокомандующий западными союзными войсками, без колебания заявил корреспонденту: «Прошу особенно заметить, что если Франция не сметена с карты Европы, то этим она в первую очередь обязана России». («Знамя России» ном. 195, стр. 13).

Нас, действующую армию, три года геройски защищавшую родную землю и положивших два миллиона своих голов за Царя и Отечество, нас, которыми только и держалась Россия, нас, за спинами которых спряталась с февральскими «нетленными ценностями» «геройская» социалистическая рвань, нас не удостоили спросить. Нас грубо обманули и за армию решили несколько генералов-изменников с генерал-адъютантом Алексеевым во главе. И сейчас старается социалистическая клика опять нам задурить головы своими глупыми и неосуществимыми «платформами» и нас потихоньку надуть. Теперь опоздали. «Бильше нема дурнив», как говорят малороссы, которых наша эмиграция и русские газеты, в угоду иностранцам и вышесказанной рвани, почему-то называют «украинцами», чем смешивают нас, малороссов, с галичанами-униатами, отрекшимися от древнего православия и древней своей Родины святой Руси.

Бросьте лживое и обидное для нас, малороссов, австро-польское название «украинцы» с их совершенно для нас непонятным языком. Мы гордимся, что от нас, от матери русских городов – Киева, пошла, есть и будет великая Россия.

Тут уместно поставить вопрос, – что это: глупость или еще не изжитое пресмыканием перед всем вредным западным, доведшим нас до бунта?

Тщетно господа офицеры, верные долгу и своим знаменам, дабы смыть русский позор, кидались в наступление, расстреливаемые сзади своими братьями солдатами, и гибли на немецкой проволоке под ругань обезумевшей солдатской массы, а немцы, хороня их, отдавали им почести. Отечество гибло.

Армия быстро превращалась, стараниями нахлынувших на фронт агитаторов, в тупое трусливое стадо, грозное только своему родному народу, а не немцам.

Вам, павшим тысячами в этих попытках сохранить порядок, офицерам, принадлежит заслуга в том, что это превращение дисциплинированной армии в буйную разбойничью массу, все же шло не так уж молниеносно, как оно по всем данным должно было совершиться. Густая масса дезертировавших солдат все же благодаря вам двигалась хотя и густо, но все же по линиям железнодорожных путей, а не напрямик всей многомиллионной массой через поля и деревни и города, которые были бы в этом случае буквально сметены с лица земли. Сколько жизней этим сохранилось, сколько несчастий этим предупреждено – невозможно подсчитать, но эту последнюю услугу своему Отечеству и своему народу от русского строевого офицера нельзя отнять – нельзя это обстоятельство и замалчивать.

Старый офицерский состав, своими трупами и трупами старых солдат заваливший озера и леса Восточной Пруссии, пески Польши, долины и болота Галиции, снежные вершины Карпат и Малой Азии, сменился молодыми людьми, одетыми в офицерскую форму. Видя окружающее безумие и высокие примеры подлости, ошалел русский офицер и сошел со своего исторического пути – и безысходный позор, омываемый и до сих пор слезами и кровью русского офицера, окутал родную землю.

Под гордый пафос истерических напутствий Керенского, русского главноуговаривающего, совместившего в своем лице все несовместимое, несчастная Россия покатилась в бездну, на дне которой горела сатанинская звезда и кровавые С.С.С.Р.

Часть русской передовой знати, «интеллигенция» и чернь в каком то безумном экстазе, аплодируя Керенскому, не видела бездны и упивалась своим национальным позором.

В подтверждение привожу рассказ сестры милосердия, участницы 1-го Кубанского похода А. И. Падчиной, которая недавно рассказала мне свои впечатления о случае, свидетельницей которого она была в Москве, в феврале 1917 г.

«Вторую половину февраля 1917 года я была в Москве. В самом конце февраля произошла революция. По улицам ходили толпы, все с красными бантами, повсюду были митинги и раздавались крики. Я очень любила Кремль и, когда у меня была минута свободная, я посещала Кремль и Кремлевский дворец. И в этот день я из Иверской часовни прошла в Кремль, но во Дворец вход был закрыт, и так как я остановилась у сестры на Арбате, я вышла в другие ворота и шла вдоль Москвы-реки. Пройдя Храм Христа-Спасителя, я услышала крики «долой, долой» и увидела на углу толпу. Опять митинг, – мелькнула у меня мысль, и в тот же момент увидела и оратора и поразилась: это был наш профессор Кизеветтер (ныне покойный). Я остановилась и слышу: «А вот памятник Пушкину – на что он нам теперь? Долой его!» и толпа заорала – долой, долой. «А вот возвышается храм Христа-Спасителя – разве он нам нужен теперь? Долой его!» И снова слышу вопли: долой, долой! «Но народ, который не чтит и не бережет свои памятники и с пренебрежением относится к своему историческому прошлому, тоже недостоин своего дальнейшего существования – долой его!» И также послышались вопли: долой! А профессор Кизеветтер исчез, и тогда только некоторые осознали последнюю фразу профессора и смущенно замолчали».

Это описание характеризует «сознательность» толпы, обезумевшей от февральского бунта, поднятого Государственной думой и прочими изменниками и предателями.

Как поле, засеянное культивированными маками, вся Россия пестрела красными бантами. Все улицы и площади городов представляли из себя сплошное красное море.

Где вы теперь, носители красных бантов, – стыдливо скрываетесь? А вспомните ваши салоны и гостиные, ведь за редким исключением, не было ни одного «интеллигентного» дома, где бы не красовался портрет Керенского. На бесконечных балах и пиршествах, гуляньях и концертах непременно устраивались американские лотереи, на которых неизменно продавались за громадные деньги его портреты, а в это время, когда плясали и шел пир во время чумы, безвинный, достойнейший из достойных, благороднейший из благородных Царь со своей святой Семьей томился в заключении… За что?

А где же были русские люди, – что делало офицерство?

Действительно русские люди, все малочисленное, здоровое и честное сжалось и ушло в себя, выжидая событий. Задавленные торжествующим хамом, умолкли протестующие голоса, только красное предательство, подлость и глупость торжествовали в гибнущей стране.

А офицерство – оно, боевое старое офицерство, единственно могшее противиться развалу, было обманом сведено со своего исторического пути и по заранее обдуманному и искусно проведенному плану, частью погибло за честь родного знамени, свершая офицерский прорыв неприятельского фронта; частью было распято штыками на деревьях позиций, приняв на фронте крестные муки от руки своего же, обезумевшего от пропаганды, брата-солдата; частью растерзано в городах, брошено в паровозные и машинные топки; частью на морском дне с привязанными к ногам гирями стоят часовыми у офицерской чести. И поныне колышатся они на морском дне, как немой укор «красе и гордости русской революции» и как вечное проклятие «великой бескровной», – а часть ушла в походы и примкнула к борьбе с поработителями родины. Некоторые же продали свою шпагу, втоптали в грязь царские вензеля, отреклись от присяги, долга и офицерской чести и, безвозвратно сойдя с исторического офицерского пути, надели сатанинскую звезду. И кровь, кровь всего лучшего, что было в России, захлестнула родную землю.

Я не виню бедного, простого, темного солдата, – у него отняли Царя, веру в присягу, и ему не стало за что умирать. И ошалевший, сбитый с толку подлой пропагандой, он бросил фронт и поспешил домой, чтобы не опоздать к дележке земли.

Кумир революции Керенский, глава Временного правительства, самозванный главнокомандующий русской армии, при первой опасности его драгоценной жизни, бросает фронт. И дальше, прикрываясь защитой мальчиков-юнкеров и женского батальона Бочкаревой, скрывается из столицы и Зимнего дворца русских Императоров, куда не постеснялся нахально забраться.

Изменники генералы и приближенная к Царю знать пожинают первые плоды своей измены.

Посеянные Государственной думой семена дают быстро всходы, и через 8 месяцев власть легко переходит в руки присланных для развала российского государства немецким Генеральным штабом – большевика Ленина и его помощников.

Несчастные русские офицеры все же еще надеются как-то остановить разрушающий все на своем пути революционный поток, они ищут мер и точки опоры, где бы, собравшись вместе, можно бы дать отпор бушующему по всей необъятной России хаосу. Виноваты ли мы, кадровые офицеры, в переживаемой Родиной катастрофе? Да, виноваты: не могли быть обмануты, наш путь нам был хорошо известен и ясен: «Делай все, что прикажет начальство, но против Бога и Государя ничего не делай». Тут все ясно, все определенно – офицеры не могли допустить обмануть себя, что Государь добровольно отрекся от власти и за Себя и за Своего малолетнего Наследника, а не был насильно к этому принужден, не могли этому поверить и потому, что и Государь был не вправе отменить клятвы, данной не Ему, а Господу Богу.

Заглядывая в самую глубину своей души, я не могу найти в ней оправдания себе самому. Я сознаю, что изменил данной мною Господу Богу клятве и способствовал, хотя и невольно, гибели всего того, что клялся защищать. Я не имел права исполнить приказания генерала Добровольского и перед полком признать факт отречения Государя – приказав полковому священнику привести полк к присяге Временному правительству. Оправданий, извинений и объяснений может быть много, но факта истины не изменишь. Я оказался против Бога и против Государя.

Думаю, даже вполне уверен, что и все еще оставшиеся в живых господа офицеры Императорской армии думают так же, как и я, и так же, как и я, ежедневно молятся о прощении нашего общего греха. Думаю, что и большинство, если и не все, командиры полков действующей против Германии армии – отказавшись исполнить направленное «против Государя» приказание, могли изменить положение вещей и отказом своим могли остановить зазнавшихся и охмелевших от успеха деятелей революции. Может быть, в этот решительный момент армия и могла еще спасти Отечество, как это она сделала в 1905 году, – может быть и нет, – не знаю, но знаю, что слушаться приказаний, направленных во вред существовавшему государственному строю и присяге – исполнять было нельзя.

Знаю теперь, что молчаливое приятие нами факта революции не спасло русский народ – миллионы погибших, страдания, длящиеся до сих пор нашего народа и томительное, унизительное прозябание миллионов россиян за границей – неоспоримый результат этого молчания офицерского кадра армии в решительную для жизни страны минуту.

А бездна все ближе и ближе. Вот, слушайте, звучит как гордо, – комитет, по почину Государственной думы возникший, – а вот и безвременное правительство за ним, изменив, предав, расшатав и углубив, свершив свое Каиново дело, трусливо бежали, как мелкое жулье, пойманное с поличным. Сам главковерх Керенский, забыв, что он Наполеон, потихоньку, на цыпочках, в женском платье, прихватив с собой русское золото, бежал, бросив свою «самую свободную» в мире армию, предоставив казарменной душе, опричнику, кадровому офицеру генералу Духонину умереть вместо него на своем посту. И вместо России, как возмездие, как проклятие засверкали кровавые С.С.С.Р.

Россия докатилась до бездны и рухнула вниз под пяту масонскую, а русский богатейший пирог быстро перешел от наших передовиков-февралистов к коммунистам, их родным братьям.

Глава VIII

Иные ЕМУ изменили

И продали шпагу свою.

Воля народа… Избранники народа… И пьяный матрос Железняк пинком ноги разгоняет избранников – учредилку.

В тумане большевизма теряются остатки последнего разума и пламя гражданской войны сжигает Россию.

Так недавно ликовавшая часть знати и «интеллигенция», пользуясь растяжимостью человеческой совести, частью приспособилась, а частью храбро бежала за границу. А родину – родину забыли. Ее решили спасать все те же офицеры, пополненные детьми-добровольцами, кадетами, гимназистами, юнкерами, студентами и женщинами.

«Интеллигенция» и тут проявила свою старую отчужденность от армии, не поддержав ее решительно ничем. А потом, сбежавшись на Дон с туго набитыми чемоданами, спряталась за спину этой же армии. Действительно, нет предела человеческой бессовестности, когда люди потеряют веру в Бога.

За измену Царю, за презрение к прошлому, за оставление древнего исторического пути расплата настала. И до сих пор платит кровью Россия.

Мне могут сказать – рядовой офицер не виноват. Нет, виноват – виноват, что имея остро отточенную шашку, он не рубил голов, в его присутствии не стеснявшихся клеветать на Царя и позорить власть, – виноват, что часто, зная о сборищах в салонах, где велись противогосударственные речи, он не принимал мер по долгу присяги для искоренения зревшей измены.

О, если бы мы знали подлую, клятвопреступную роль всех этих генералов-адъютантов изменников: Алексеева, Рузского, Брусилова, Корнилова и прочих обласканных Государем; роль Родзянко, Милюкова, Гучкова и прочих, на что у нас лишь в эмиграции открылись глаза, то все бы мы… Нет! Я не «либеральный интеллигент», говорящий всегда и везде, всюду и постоянно от имени всех офицеров, а скажу только о себе: да, я виноват, что, когда впервые 4 марта 1917 года, будучи командиром полка в глухих Карпатах, получив от начальства извещение, что Государю благоугодно было для пользы Отечества отречься от престола, я не усумнился в добровольности отречения и во всем поверил начальству, вероятно, также обманутому. Я должен был вдуматься и понять, – мог ли Государь, неизмеримо образованнее, развитее и опытнее всех нас вместе взятых, бывший в полном курсе политики, накануне решительного наступления, – мог ли Он не понимать гибельности отречения. Нас учили: «Делай все, что начальство прикажет, против Государя не делай». И вот тут я должен был понять, что это именно против Государя, что отречение вырвано силой, изменой и подлостью. Я должен был командировать в Ставку верного офицера, который среди штабных, давно знавших о зревшей измене, за стаканом вина и у телеграфистов, легко бы узнал скрытую от нас правду. А тогда мой полк еще был тверд. В соседних полках много было отречением удрученных. Я должен был повести полк или то, что быстро сорганизовалось бы из верных, на Ставку и Петроград. Украсить все фонари Шпалерной улицы всей Государственной думой в полном составе, а фонари Невского взбесившейся частью знати и «интеллигенцией», перестрелять трусов, бунтовщиков и предателей в Петрограде и тогда предстать перед моим Императором и если нужно, то заплатить жизнью за свое решение. Но необдуманно и слепо, веря начальству, тоскуя и болея случившимся, я не выполнил своего долга, а покорно сошел с исторического пути офицера. Мы «делали все, что прикажет начальство», и вышло, что делали и против Государя.

А в результате – все трупы, трупы и трупы. Тысячи, миллионы, гигантские горы трупов. И кровь – кровь всюду и везде. Стоны и вопли родного народа, стоны и безысходная тоска в эмиграции.

Вот к чему привели уклонение, а затем исход обманутых офицеров с их древнего исторического пути.

Все, что веками ковали предки своей доблестью и кровью – Полтава, Суворовские походы, Бородино, Крым, турецкие и кавказские войны, все пошло прахом, не стало Царя – не стало и России, ее распродали, расчленили; нет Латвии, Эстонии, Литвы, отошла Финляндия, Польша прихватив кусок исконной русской земли, Малороссия, продана Восточно-Китайская железная дорога, и даже румынский цыган украл Бессарабию. От деникинской «единая и неделимая» осталось одно делимое и продаваемое, к которому как воронье стремятся наши эмигрантские «вождики», заканчивающие свои призывы на «демократических основах», а в брюссельском журнале «Pourquoi Pas» даже указана сумма 8—10 миллионов долларов. Дешево же наши «вождики» ценят нашу матушку Россию и чрезвычайно дорого расценивают свои никудышные силенки.

И много, много времени и много потоков крови потребуется для нового собирания земли русской под стягом своего законного Императора Самодержца Всероссийского. И казалось бы, пора всем понять и сплотиться возле Главы Династии, вспомнив Его призывы, и дать Ему мощь и опору.

Ведь уже шли за всеми, кому не лень было командовать. Поддерживали всех «вождей», которые появлялись, объединялись вокруг всех и вся, вплоть до знаменитых фюссенских сонров, сборнов, солидаристов, освобожденцев разных вариаций, социалистов всевозможных оттенков, вплоть до коммунистических и во главе с одной «самой величайшей» и самой «известнейшей» в мироздании могучей державой – все-? – великой и все-? – премудрой казакией[1], сбежавшихся на звон мизерной суммы американских грошей, предназначенных для расчленения России.

И все это ссорится, доказывает и выхваляет своих «вождей» и их заветы, но все тщетно, все потуги многочисленных руководителей, возглавителей, объединителей и «вождей» не дали, не дают и не дадут никаких результатов, несмотря на их грозное размахивание бумажными мечами и перьями. А когда грянет час, и мы, старые офицеры, не изменившие присяге, и вы, молодежь и новые эмигранты, станем грудью против смерти – их не будет среди нас. Один раз предавши Императора, много раз предавая Родину, они будут спасать свои драгоценные жизни для новых политических интриг и новых предательств. И пусть, Россия обойдется без них. А русский народ вымирает. Эмиграция разлагается и опускается. Дети теряют свою национальность и заражаются всеми демократическими пороками.

Столько лет, казалось бы, жестокого урока в изгнании должны были бы научить многому, но честолюбие и жажда власти и первенства хоть в каком-нибудь осколке – крохотной, паршивенькой «самостийной» области, мешают честно сознать свои заблуждения, а многие замарали себя так, что действительно возврата к старому для них не может быть. Видно, мало еще их била судьба, видно, не наголодались и не наунижались они еще вдосталь по демократическим передним.

Всех перебрали и все испробовали, во всех и во всем разочаровались, так почему не испробовать последнего, еще не исчерпанного и единственно верного средства, объединиться возле Главы Династии, которого Господь нам сохранил из Дома Романовых, которому Россия обязана всей своей былой мощью, – но нет, не пробуя, его отвергают. Находятся малоумные, утверждающие, что идея монархии, идея, утвержденная самим Богом, не пользуется популярностью. Ну а все перечисленные партии и объединения популярны у народа, послушает ли он их? Много ли, кроме зла и разъединения, они сделали и делают? – Ничего.

Что бы ни говорили, но царское обаяние еще живо в народе, с молоком матери, веками впитывавшем веру в Божественную власть помазанника.

Значение авторитета царского имени поясню следующим: вот вы сидите на приеме. Вам называют каждого входящего: председатель союза, руководитель, объединитель, возглавитель, вождь, профессор, банкир, торговопромышленник, член Государственной думы, прокурор, предводитель дворянства, граф, губернатор, председатель палаты, – дамы, с милой улыбкой, сидя, протягивают руку, мужчины при рукопожатии встают. Далее, генерал А., картина чуть-чуть меняется, гг. офицеры, не утративши воинской дисциплины, сразу встают, – царский министр, тут скажется обаяние авторитета царской России и все мужчины встанут… Митрополит А. – встанут и дамы. И вот раздается возглас: Его Императорское Высочество Глава Династии – дамы склоняются в глубоком реверансе, и я убежден, что встала бы даже и бабушка русской революции, и вся фюссенская пятерка со всеми «казакиями». Вот вам, господа, значение обаяние царского имени. А что же, разве не сохранилось это в России, особенно среди голодающего народа, знавшего прекрасную, (по сравнению с Европой) старую, сытую жизнь?

А вот и еще пример, происшедший у меня в комнате: меня посетил один бывший советский молодой офицер, родившийся после 1920 года, бывший комсомолец, во время войны попавший в плен и по окончании войны сбежавший из лагеря, куда были собраны пленные для возвращения в СССР. Во время нашего разговора я дал ему для ознакомления прочесть печатный лист «В защиту храма в священную память Государя Императора Николая II в Брюсселе», где напечатана выдержка из письма генерала Маннергейма, в которой приведены следующие слова генерала Корнилова, обращенные им к Императрице Александре Феодоровне: «Гражданка Александра Феодоровна Романова, встаньте и выслушайте повеление Временного правительства».

Прочтя листовку, этот бывший советский офицер обратился ко мне с вопросом: «Как Корнилов, обласканный Императором, мог так обратиться к Царице?»

Эх, если б наша профессура, историки, газеты, со всеми пишущими в них и вся эмиграция были так же чутки и правдивы, как этот, по-нашему, немного грубоватый, бывший комсомолец, то лучшего не надо было бы и желать. К этому должно добавить, что этот бывший советский офицер живет и работает в маленьком городке, где у него нет никаких русских знакомств, русских газет не получает, а значит не подвергся никакой нашей отрицательной «непредрешенческо-часовой» пропаганды, а демократическо-солидаристическая ему осточертела и в СССР. Из сказанного можно заключить, что и под ярмом Сталина какой-то процент среди молодежи и, вероятно, очень большой, а вернее все сто, думает, как и этот бежавший от Советов, и никаким «правильным социализмом» и февралем их не заманишь. Довольно, поумнели.

И права была г-жа Ариадна Тыркова-Вильямс, написавшая в «Русской мысли», что «красным революционным знаменем там никого не прельстишь. Надо готовить другое знамя».

Но какое же, какое?

Пустое – белое? Но уже с ним шли и… пришли в эмиграцию, серп и молот, выкрашенные в солидаристско-розовое, черно-красное корниловское, полосато-непредрешенческое и всевозможные другие разных организаций? Но русский народ от них только отплюнется, – английское, германское, французское, израильское и проч., с парламентскими говорильнями и безвластными президентами, опоясанными почетными саблями? Этим тоже никого не заманишь, и даже опоясанные саблями не унесут ног из России.

Вы себе представляете потрясающее зрелище президента в калошах, под зонтиком, опоясанного почетной саблей, ведущего русских солдат, таких же чудо-богатырей, как и суворовские? Хотя вероятно, что золотая почетная сабля также украдена, как и знаменитое исчезнувшее золотое перо, которым подписывали «пакт Келога».

«Величайший, гениальнейший, мудрейший отец народов» Сталин много умнее, он все-таки додумался одеть старую военную русскую форму.

Так не пора ли вспомнить, так подло и глупо, почти всеми забытое и замаранное, древнее, тысячелетнее, историческое знамя наших предков с символом «за Веру, Царя и Отечество». Другому не поверят, а за ним пойдут.

Ведь тысячу лет неисчислимое количество наших предков, а в будущем и бесконечное количество наших потомков, а не одно лишь наше бездарное поколение, представляли через историю и осуществляли волю народа и будут ее осуществлять и представлять в веках; камень за камнем созидали и будут продолжать созидать, с Божиим благословением великую Россию. Поколение поколению передавало и будет передавать свой завет (завещание) улучшать, собирать и сохранять Россию, а в 1613 году на Соборе наши предки поклялись не только за себя, но и за будущие поколения быть верными Царскому Дому Романовых и наложили свое проклятие на тех, кто не исполнит их завета. Ведь каждый из нас, принимая наследство, исполнит предсмертное завещание своего отца, деда, – и мы богатое наследство и завещание приняли, а что сделали.

Ведь если стать на сторону каждого человека, то нам было бы выгодно продать всю Россию оптом за… скажем, 1000 миллиардов, а в розницу и много больше, эту сумму нам дали бы сразу, без торга, это дало бы каждому живущему в России по 4000 долларов. По плану «фюссенцев», желающих облагодетельствовать народ, это живущим в данный момент было бы выгодно. Но купившие вскладчину русских дураков быстро вернут не только затраченные деньги, но выжмут и соки, и мы бы оставили грядущим поколениям старые, драные штаны. Что бы сказало (я уже не говорю о предках) новое поколение, принимая такое наследство и завещание.

Надо быть последним человеком, чтобы не выполнить завета (завещания) предков, данного ими в 1613 г.

Ошибочно думают современники, утратившие Бога, а с Ним и совесть, и обязанность выполнения завещаний, что они умнее предков, считая их отсталыми и дикими лишь потому, что предки не летали на зловредных аэропланах и не смотрели под дикий джаз бездарных и омерзительных фильмов и не трубили везде, как трубят сейчас наши эмигранты, взращивая среди иностранцев огромную развесистую клюкву, об отсталости и дикости наших предков. А отсталые и дикие наши предки построили самое лучшее, самое могучее государство – Россию, которую даже и Сталин не мог уничтожить, и передали нам богатейшее наследство и, предвидя вперед, передали нам и свой мудрый завет. А мы? Мы только сумели за восемь месяцев разрушить до основания и пропить на банкетах полученное наследство – Россию и посадить «отца народов». Некоторые же не прочь и сейчас, на демократических основах и съездах, пропить части России.

Так кто же оказался глупее, предки или мы? – Мы, мы оказались ослами.

И хорошо бы было, если бы наша молодежь, на плечи которой ляжет вся тяжесть восстановления России, задумалась над этим. Кто-то сказал, что всякая революция кончается со смертью ее создавших и ей сочувствующих. Молодежь скоро дождется этого счастливого времени.

И если в России еще что-нибудь может и будет иметь авторитет, то только царское имя.

В радостную и страшную минуту свержения большевиков кровь зальет русскую землю, каждый будет резать каждого, будут даже сводить чисто личные счеты, безумие и анархия охватит народ. Никаких уговоров, никаких «вождей» и белых и розовых самозваных диктаторов не послушает русский народ, и только манифест «Божией милостью Мы, Император и Самодержец Всероссийский повелеваем»… остановит людей, как еще помнящих, так и знающих прошлое, а тогда с опорой на них и с опорой на гг. офицеров, ставших на свой старый исторический путь, Императору будет легко водворить успокоение и порядок, и вывести Россию из того ужаса и позора, в который ее вверг демократический февраль.

Этот февраль выигранную Императором Николаем II войну превратил в безумие, позор и ужас, а главноуговаривающий Керенский, потеряв веру в свою «без аннексий и контрибуций, самую свободную в мире армию», бросил в наступление, в жестокий огонь противника остаток офицеров и бедных русских молодых женщин батальона Бочкаревой. Несчастные женщины, оглушенные никогда ими не слышанными разрывами тяжелых артиллерийских гранат и шрапнелей, покрывших небесный свод зловещими, зеленовато-черными облачками дыма, потеряв управление, сбились в кучу, остановились и гибли под жестоким, как всегда, ружейным, пулеметным и артиллерийским немецким огнем. И пусть смерть многих безвинных, несчастных женщин, своим подвигом плюнувшим в лицо не пошедшим в атаку солдат «самой свободной в мире армии» ляжет на совесть Керенского, социалистов и всех творивших революцию; а также гибель этих несчастных женщин пусть будет ответным плевком тем немногочисленным американцам, которые в газетах нас поздравили с февралем 1917 г. и желают той же февральской свободы, которая привела к гибели несчастных женщин и Россию. Не желая никакого зла всему американскому народу, я от всего сердца желаю этим лицам, подписавшим в газетах свое поздравление, чтобы Господь Бог привел их, не в Америке, а в какой-либо другой стране, уже обреченной коммунизму, лично на себе испытать наш «великий февраль 1917 г. и великую бескровную».

Начав похабным февралем, Керенский предоставил сифилитику Ленину закончить войну похабным миром.

Выигранная война была передовой знатью и «интеллигенцией» сдана в американские руки.

Немцы недаром тратили свои деньги на революцию.

Задумайтесь хоть теперь, русские люди, над той правдой, которую я здесь, как перед Богом, изложил.

Война 1914 года постыдно закончилась.

Глава IX. Зарождение Добровольческой армии

До издыхания будь верен

Государю и Отечеству.

Суворов

После вырванного генерал-адъютантами изменниками у Государя Императора Николая II отречения парализованный фронт болезненно переживал случившееся. На фронте затихли выстрелы. Мы ничего не понимали. Все еще было спокойно, и фронт стоял твердо. Немцы безмолвствовали.

Отмена дисциплины и передача всей власти в комитеты на фронте еще ничем не отразилась. С комитетами никто не был знаком и их еще не существовало.

После принятия действующей армией присяги все как будто осталось по-старому. Немцы совершенно прекратили обстрел, и солдаты, мало-помалу привыкнув к этой мирной обстановке, несколько повеселели. У меня в полку не было ни одного случая неисполнения приказаний и мало-мальски серьезных нарушений дисциплины или порядка. Выбранный полковой комитет в мои дела и в мои приказания не вмешивался, а изредка обращался только ко мне с маленькими просьбами об отпуске на родину того или иного, якобы неправильно и не по закону, призванного солдата. Правда, уже вскоре после присяги Временному правительству и получения приказа № 1 мне стало ясно, что удержать полк на позиции хотя и трудно, но все же еще возможно, но двинуть его вперед в атаку на немецкие окопы нельзя и думать. Об этом я доносил начальству и знаю, что подобные же доклады от строевых начальников были массовыми.

Так продолжалось до 22/3—1917 г., когда я был вызван в штаб дивизии для командировки в город Яссы в штаб румынского фронта к королю Фердинанду для получения ордена «Михала Витиазиса» за бои полка в январе 1917 года.

Вот точное описание этих тяжелых, но славных наших последних побед 1917 года. Копия приказа русским войскам румынского фронта от 18 января 1917 года № 14:

«Части 26 армейского корпуса после успеха, достигнутого ими 14 января в районе Якобени, 17 января вновь совершили славное дело. После артиллерийской подготовки 312 Васильковский и 311 Кременецкий полки повели стремительную атаку на сильно укрепленную высоту в одной версте и севернее Пояна-Керулуй и на высоты 1180 и 1217. Наступая по пояс в снегу и преодолев завалы и 12 рядов проволоки, Васильковцы дружным натиском овладели редутом на высоте у Пояна-Керулуй, в то же время Кременцы, ведя наступление по открытому месту, несмотря на сильный заградительный огонь противника, достигли гребня высоты 1180, где были встречены контратакой сомкнутых частей противника и вступили с ними в рукопашный бой. Подоспевшие после взятия редута три батальона Васильковцев, выйдя во фланг австрийцам, дружным штыковым ударом решили исход боя в нашу пользу и пустились преследовать отходившего врага. Командующий Васильковским полком полковник Кириенко, чтобы воспрепятствовать подходу подкреплений противника со стороны высоты 1217, направил один батальон на эту высоту.

При этом частями 78 дивизии захвачено 11 офицеров, свыше 1000 нижних чинов, одно полевое орудие, 10 пулеметов, 1 миномет и бомбомет. Радуюсь славным делам частей 26 корпуса и особенно 78-й дивизии. Достойный пример для подражания, каковой и рекомендую всем армиям; надо именно такими действиями не давать отдыхать противнику. Спасибо Кременцам и удалым Васильковцам с их лихим командующим полковником Кириенко. Гг. офицеров, особенно достойных участников этого дела, представить к наградам, а на нижних чинов представить мне список наиболее отличившихся, по расчету 2 креста и 3 медали на роту и каждую участвовавшую с этими полками батарею.

Приказ этот прочесть во всех ротах, эскадронах, сотнях, батареях и командах.

Подлинный подписал: генерал от кавалерии

Сахаров.

Верно:

И. д. начальника штаба 78-й пехотной дивизии,

Генерального штаба полковник Окерман».

Приехав вечером в Кимполунг, где стоял штаб нашей 78-й пехотной дивизии, я получил приказание начальника дивизии генерала Добровольского на другой день утром 23/3 на штабном автомобиле ехать в Яссы. Ночевал я в обозе 1-го разряда полка у своего полкового адъютанта, который мне доложил, что только что прибыло большое пополнение для полка и притом совершенно необычного типа из Петроградского округа, из рабочих Петроградского района, и прибыло под командой не офицера, а какого-то комитета. Я приказал это пополнение выстроить для присяги завтра в 7 часов утра. Утром я вышел к прибывшему пополнению и, увидев его, был поражен. Действительно, вид был необычайный: нечто подобное линии фронта выстроенных солдат густо краснело приколотыми к груди красными лентами, а впереди, под командой какого-то штатского стояла толпа человек 15 с огромным красным плакатом, на котором красовалась надпись – «смерть за свободу». Вы понимаете, как меня эта картина взбесила, но, зная уже знаменитый приказ № 1 об отмене дисциплинарной власти, разосланный Гучковым по армиям, я взял себя в руки и поздоровался с толпой, мало походившей на фронт солдат; ответили вразброд и кто как хотел: одни – здравия желаем, полковник, другие – просто здравствуйте и еще как-то. Присяга была по-старому, лишь с заменой слов Государю и Наследнику словами Временному правительству. После присяги я обратился к пополнению с горячим «прочувствованным словом». И поздравил их с прибытием на фронт на защиту Родины от коварного врага, на нас напавшего, и высказал надежду, что они действительно честно исполнят слова, начертанные на их плакате. Дальше сказал, что мы бьемся с противником всю зиму, сильно поредели, измучились и нас заели вши и вот кстати пришли вы – такие бодрые, нарядные и готовые за свободу отдать свои жизни. Как раз нам предстоит еще занять последнюю укрепленную немцами высоту противника «и вот, когда я вернусь из Ясс, то мы возьмем эту высоту, и вы пойдете впереди и покажете нам вашу доблесть и как надо умирать за свободу; но помните, я теперь не имею дисциплинарной власти, а потому за всякое нарушение и неисполнение моего боевого приказа виновных буду предавать военно-полевому суду». Эти мои слова были моей лебединой песней, а теперь я вижу, что это был Промысел Божий, сохранивший мне жизнь. Закончив речь, я пошел к ждавшему меня автомобилю и в 8 часов утра выехал в Яссы.

Вернувшись из Ясс, я явился начальнику дивизии, приказавшему мне, чтобы я не возвращался в полк, а немедленно бы уезжал в Киев, так как выбрали другого командира полка, полковника Гризера, которого трижды водили на расстрел, и он спасался только тем, что показывал свою действительно страшную рану в боку. Его супруга, бывшая сестрой милосердия в полевом лазарете, от этих ужасов сошла с ума. В дополнение к этому расскажу следующее: по получении приказа ном. 1 и прочих распоряжений Временного правительства я не выдержал и собрал офицеров (к сожалению, господ офицеров оказалось только двое, остальные были левые молодые люди, одетые в офицерскую форму) и предложил сейчас же, от лица всего полка, послать Временному правительству требование отменить все приказы, касающиеся армии, под угрозой, в случае отказа, бросить фронт и двинуть полк на Петроград. Меня поддержали только полковник Гризер и подполковник Святополк-Мирский, остальные отказались. С душевной болью я сказал: «Дай Бог, чтобы я оказался плохим пророком, но знайте, что при таком вашем решении, от одного немецкого взвода весь полк побежит назад, как стадо баранов». Мы трое встали и ушли.

В штабе дивизии мне рассказали, что в день моего отъезда в Яссы пополнение, придя на позицию в полк, вечером устроило митинг. Откуда-то притащили стол, обтянули его красным кумачом, заботливо привезенным, развесили вокруг на деревьях красные тряпки и плакаты и согнали сюда весь полк. Прибывший комитет уселся за стол, а впереди стояло и сидело красное пополнение, за ним сбились в бессмысленную, ничего не понимающую кучу старые солдаты. Натренированный еще в Петрограде красный комитет, под председательством ветеринарного врача-еврея, умело и сразу взял все в свои руки, и никто не нашелся ему противостать. После соответствующих речей меня низложили, а выбрали несчастного полковника Гризера.

На другой день в полк приехал начальник дивизии и хотел навести порядок, но ему красное пополнение не дало много говорить, и, когда начальник дивизии, поняв все, сел в автомобиль и двинулся, то красное пополнение проводило его камнями и соответствующими ругательствами.

Вслед за первым пополнением начали прибывать все новые такие же, которые и избили генерала Миллера за его приказание «снять красные тряпки».

Война закончилась. Не нужно было брать последнюю высоту. Срам, позор и ужас воцарились на фронте. Ловко придумал, допустил и помог немцам «господин генерал-адъютант Алексеев». Мое пророчество оправдалось. Через день я должен был покинуть фронт. Штаб 78-й дивизии мне передал бумагу, где было написано: «По несоответствию духу времени полковник И. К. Кириенко зачисляется в резерв». Да, дух был действительно отвратительный, такой, что ни один кадровый, честный офицер соответствовать ему не мог.

Я выехал утром и был удивлен, когда в поезде увидел старшего связи моего полка старшего унтер-офицера Н., на мой вопрос, почему и куда он едет, я получил краткий ответ: «Нас всех продали и воевать больше никто не будет. Тошно мне, еду домой». Много еще от него я узнал творящегося в полках, и у меня стала проноситься мысль, что так нельзя, – надо что-то предпринимать, а душу давила незаслуженная обида – 2 года и 7 месяцев беспрерывной боевой страды, три ранения, после которых я немедленно возвращался в полк еще не совсем залеченным, чтобы служить Царю и Отечеству, все доступные в моем чине высшие боевые награды, любимые мной больше жизни моя Родина, моя Россия, и… мой народ отблагодарил меня демократическим плевком.

После длительной поездки по забитым путям, заполненным тысячами солдат, бросивших фронт и спешивших домой делить землю, я прибыл в Киев, где увидел ад, безумие, предательство.

Еще по дороге неотвязная мысль «надо начинать что-то делать» не выходила у меня из головы. Видя полный развал армии, буйство и хамство так недавно еще бывших надеждой страны солдат, я убедился, что это продолжаться дальше не может и необходимо что-то и кому-то предпринять нечто решительное, чтобы восстановить порядок.

Разлагающая всех и вся клевета и пропаганда разливалась все шире и шире. Я несколько раз бывал на разных открытых собраниях, слушал сумасшедшие речи и ничего не понимал; нельзя было разобрать, где начиналась глупость и измена и где кончалось предательство. На одном из таких собраний я услышал и одного известного генерала от кавалерии Абрама Драгомирова, сказавшего: «Мне ли, сыну моего отца (тоже очень известного своим либерализмом и презрительным отношением к офицерам), идти против русского народа». А бедный русский народ ничего не понимал, ни в каких подлостях, изменах и революциях не участвовал и во всех деревнях и хатах моей родной Малороссии, где мне много пришлось побывать, я всюду видел у икон портрет Императора Николая II. Много позже, уже в Добровольческой армии, мне пришлось в одной хате для расплаты дать старику тысячерублевку Керенского с изображением Государственной думы. Крестьянин посмотрел на бумажку и вернул мне ее, сказав: «Дом-то хорош, да хозяина нет»; и еще характерный случай. В Симферополе я пошел купить новую фуражку. В магазине патриархальный еврей запросил с меня большую сумму, я ему сказал, что у нас в Киеве раньше фуражка стоила 1 рубль двадцать копеек, на это еврейчик мне с улыбкой ответил: «Но ведь это был царский рубль». Да, а деникинские колокольчики и не звенели, и ничего не стоили. Царский рубль и мы должны были и могли бы его восстановить, но три «вождя»-изменника этого не допустили, обманув всех нас.

То, что я увидел в Киеве, еще больше убедило меня в необходимости экстренных мер для водворения порядка, и в конце концов, после долгих колебаний от одного проекта к другому, я решил попробовать создать хоть одну твердую точку, около которой могло бы собраться все, что еще не сошло окончательно с ума; все, что еще оставалось лучшего из нашей когда-то победоносной Христолюбивой армии. Для образования такой точки мне казалось подходящим опереться на георгиевских кавалеров, как на людей мужественных и крепких духом. Встретив единомышленников, в числе которых оказался мой друг полковник Святополк-Мирский, мы начали организовывать в Киеве и других местах союз Георгиевских Кавалеров; у меня была надежда, что, может быть, еще можно на них опереться и сформировать георгиевский полк исключительно из георгиевских кавалеров, а то и нескольких полков (тогда я еще верил в них), которые, находясь в распоряжении старших начальников, могли бы остановить бегство солдат с фронта, одуревших от революции, и продолжать войну.

Со своим планом я поехал в Ставку. Верховный главнокомандующий генерал-адъютант Его Императорского Величества, генерал от инфантерии Алексеев, свершивший свое каиново дело, как мавр был устранен, а вместо него был назначен другой мавр – Брусилов, тоже генерал-адъютант. Выслушав мой горячий доклад, генерал Брусилов согласился и приказал формировать сначала один запасный георгиевский полк в Киеве и выдал мне соответствующий приказ.

Вернувшись в Киев из Ставки, я не мешкая 1 августа приступил к формированию полка, должен отметить, что это мое начинание встретило полное сочувствие в лице местной администрации, а также и в среде солдат георгиевских кавалеров, поэтому вопрос о помещении, необходимом снабжении и вообще мелкие хозяйственные вопросы, несмотря на беспорядок и неразбериху, царившую тогда в Киеве, все разрешилось довольно благополучно и потому формирование шло успешно. По делам формирования мне снова пришлось поехать в Ставку, где оказалось, что и второго мавра, Брусилова, сделавшего свое предательское дело, также убрали, а вместо него Верховным главнокомандующим всех вооруженных сил государства российского был назначен очень мало кому известный генерал Корнилов, ничем себя не выдвинувший в военном смысле. Единственное, что знали о нем в Петрограде, это награждение им ун. оф. Кирпичникова Георгиевским крестом за убийство своего командира, о чем было напечатано в газетах, в том числе и в суворинском «Новом времени», причем слово «убийство» было заменено словами «за гражданский подвиг», – и знали еще ползущие неопределенные, непонятные и смутные слухи о его пленении и о каких-то двух фантастических побегах генерала Корнилова из плена. Об этом в эмиграции мне рассказывал один офицер, бывший тогда в Петрограде. Мы же ничего тогда не знали и продолжали верить и безоговорочно подчинялись начальству. Выше пишу «мало кому известный» потому, что в действующей армии пехотных дивизий было много, а о громких, особенных подвигах, во время командования генерала Корнилова одной из них, мне, прошедшему с начала войны по всему западному фронту от Львовского направления, Карпат и вплоть до Двинска, Пернова, а затем обратно до румынского фронта, никогда не приходилось слышать, также и с ним встречаться.

В последующем мне придется более подробно остановиться на личности генерала Корнилова, как главнокомандующего Добровольческой армией, а пока вернусь к формированию полка. Генерал Корнилов, выслушав меня, отнесся более сочувственно к моему делу и не только подтвердил приказ, полученный мною от его предшественника генерала Брусилова, но просил спешить с формированием и добавил, что отдаст приказ о формировании еще трех полков из георгиевских кавалеров, чтобы поставить их по одному за каждым из 4-х фронтов, как сдерживающее средство против развала армии. Слова свои генерал Корнилов исполнил, и в скором времени я узнал о начале формирования 2-го георгиевского полка в Одессе – третий и четвертый же полки не успели начать формирование.

Мой 1-й георгиевский полк к этому времени уже насчитывал более тысячи человек при тридцати офицерах и уже нес караульную службу в Киеве, так как стоявшие части в Киеве от несения караулов отказались. Обстановка для формирования была очень сложной, так как в это время в Киеве открылась центральная «украинская рада» и появился какой-то «украинский полк» в опереточной форме, состоящий частью из галицийских украинцев, а частью из наших ошалевших самостийников. Украинская рада очень косо смотрела на мой полк, всеми силами стараясь привлечь солдат, награжденных Георгием, в свои украинские организации и вела совместно с местными большевиками усиленную пропаганду как среди солдат полка, так и в запасных батальонах и маршевых ротах против моего формирования. Бедлам начался полный, но надо отдать справедливость – украинцы очень умело и энергично повели свою пропаганду.

В описываемое время генерал Корнилов поссорился с Керенским и издал свои воззвания, призывая всех верных сынов России поддержать его против Временного правительства для спасения армии и страны, ведомой этим правительством к гибели. Громадное количество этого воззвания привез и передал мне секретно приехавший из Ставки главнокомандующего ген. шт. полковник. Во исполнение переданной этим полковником просьбы распространить это воззвание я совместно с двумя моими сослуживцами полковником Л. Святополк-Мирским и подполковником В., приготовив банки с клейстером, скрываясь как тати, поздно ночью занялись расклейкой воззваний генерала Корнилова по стенам домов и на всех углах и телеграфных столбах. Кроме расклейки мы их совали в двери и магазины. К рассвету все закончили. Дело было не только трудное, но и очень опасное, так как приходилось распространять это воззвание резко противоречившее интересам не только Временного правительства, но и хозяйничавших в городе украинцев-самостийников, а также и большевикам. Итак, мы, три русских кадровых штаб-офицера, расклеивающие это корниловское воззвание, во всяком встречном прохожем, не говоря уже о многочисленных украинских патрулях и стражниках городской охраны, безусловно, встретили бы врага, не задумавшегося бы всадить нам штык или пулю в спину. К рассвету до крайности утомленные, мы все же выполнили эту задачу, и взошедшее солнце уже осветило толпы киевлян, читающих это воззвание.

К несчастью для армии да и всей страны, генерал Корнилов, сделав первый верный наполеоновский шаг, вдруг почему-то на нем остановился, и ограничился полумерами, не возглавив лично посланные им части на Петроград, Он должен был сам сесть на белого коня и повести лично войска на Петроград и выгнать Керенского, что было ему сделать очень легко, но наполеоновского духа у него хватило лишь на один шаг. Как генерал Алексеев погубил уже выигранную войну Государем Императором Николаем II, так и ген. Корнилов погубил верное дело, не доведя решительных действий до конца, а поручил это генералу Крымову, не заинтересованному в этом лично. Ген. Крымов не решился на немедленные действия, а остановив перед Петроградом войска, отправился сам для переговоров с Керенским, в кабинете которого или сам застрелился, или был кем-то убит. Вообще, несмотря на личную храбрость, действия генерала Корнилова, как правило, оканчивались плачевно, тот же конец имело бы и Белое движение, если бы судьба не избавила Добровольческую Армию от этого незадачливого полководца, послав ему смерть от случайной гранаты.

Глава X

24/10—1917 г. взбунтовались и мои ошалевшие, родные «хохлы» и объявили себя «украинцами». Я с большей частью офицеров и малой частью солдат, не пожелавших украинизироваться, перешел в другое помещение.

Положение наше было, конечно, очень тяжелое, но из каждого положения, как бы оно тяжело ни было, можно найти выход, если не потерять духа – и я решил начать опять формирование верной части уже на других основаниях: через газету «Киевлянин», редактором которой был В. В. Шульгин, я выпустил воззвание к буквально наполнявшим тогда город Киев гг. офицерам, оставшимся благодаря развалу фронта без дела. Горько сознаться, что из десятка тысяч офицеров, числившихся на учете у воинского начальника, на мой горячий призыв откликнулось не более 300 человек, были и отставные генералы. Все взяли винтовки. С этой небольшой воинской частью я явился к начальнику округа генерал-лейтенанту Квицинскому, у которого был начальником штаба полк. Трухачев, и предложил свою часть в его распоряжение. Это оказалась единственная сила в руках начальника Киевского военного округа для поддержки порядка и борьбы с большевиками, уже бесчинствовавшими на окраинах города и товарной станции Киев II. Мы начали драться с большевиками.

Командующий Киевским военным округом генерал-лейтенант Квицинский, человек нерешительный и слишком мягкий, не имевший никаких верных частей для того, чтобы справиться с той неразберихой разных властей и хаосом, царившим в городе, очень обрадовался моему предложению и приказал немедленно же сосредоточить отряд в штабе округа. К вечеру этого же дня я занял своим отрядом здание штаба-округа (и о чудо: писари стали очень услужливыми), расположенный напротив штаба дом инженера Городецкого, а в стороне Печерска, уже занятого бандами большевиков, выставил сторожевое охранение с главной заставой во дворце командующего войсками, расположенной в конце Александровской улицы как раз перед крепостными воротами и дамбой, соединяющей Липки с Печерском. Меры эти были необходимы как для охраны штаба округа и также они перерезывали главный путь в город со стороны Печерска, где находились арсенал и большие мастерские, занятые бандами большевиков. Около 11 часов вечера из сторожевой заставы, находившейся в Царском саду, мне донесли, что из окон дворца, занятого окружным солдатским комитетом, было произведено несколько выстрелов по офицерам, патрулировавшим сад. Я приказал немедленно же очистить здание дворца, а всех, кто откажется оставить дворец, арестовать и доставить ко мне. Уже через час, под конвоем двух офицеров, мне был доставлен небольшого роста и неряшливо одетый человек, с большой нечесаной шевелюрой и такой же бородкой. На мой вопрос, кто он и почему оказался во дворце, этот мозгляк гордо ответил, что фамилия его Пятаков (потом был министром финансов при Ленине), что он лидер большевистской фракции солдатско-рабочего комитета и что он никакого другого начальства, кроме этого комитета, не признает. Я приказал запереть Пятакова в одну из кладовок штаба, решив доложить об этой пойманной птице генералу Квицинскому лишь утром, но уже через час сам был позван генералом, у которого в кабинете сидел, развалившись в кресле, какой-то писарь. Генерал, несколько сконфуженным голосом, спросил меня, на каком основании мои офицеры разогнали заседание солдатско-рабочего комитета и почему арестовали члена этого комитета товарища Пятакова. Я объяснил генералу, что это сделано по моему распоряжению, вызванному стрельбой из здания дворца, и что арестованный Пятаков не желал оставить помещение дворца и пытался оказать сопротивление. «А вот сидящий здесь председатель этого комитета жалуется мне на ваших офицеров, говорит, что никаких выстрелов из дворца не было, и требует освобождения арестованного. Так чтобы не вызывать обострений, коих я не хочу, я приказываю тотчас же арестованного Пятакова освободить, так как только на этом основании он обещает удержать своих товарищей от каких-либо нарушений порядка». Мне возражать категорическому приказанию не приходилось, и Пятаков был отпущен. Следующий день прошел довольно спокойно, не считая редких снарядов трехдюймовых орудий, падавших откуда-то из-за зданий крепости в район, занятый моим отрядом, и попадавших иногда в стены дворца командующего войсками, занятого одной из моих застав, при этом случайно попавшим на крышу снарядом убит был юнкер Константиновского пехотного училища, поставленный на чердак для наблюдения за выходом из Печерской крепости на дамбу через крепостной ров.

В этот день генерал Квицинский приказал мне непременно присутствовать на вечернем заседании, которое он собирает, и постараться помочь ему это собрание как возможно дольше затянуть: «Мне это нужно, – сказал генерал, – они будут говорить – говорите тоже и вы, говорите чаще и дольше».

Когда я вошел в большую залу, где происходило совещание, я застал ее уже полной самой разнообразной рванью: тут были и какие-то подозрительные типы, вероятно от большевиков, были солдаты-дезертиры разнузданного вида, были несколько писарей и офицеров, по-видимому, из штабных, и несколько странных субъектов с бритыми начисто головами и пучком еще не отросших до нужной величины волос на самой макушке – вероятно, представители Центральной украинской рады. Рядом с командующим округом сидел какой-то довольно прилично одетый господин, с которым генерал все время шушукался, а когда говорил что-нибудь, то именно к нему и обращался. Как потом узнал, это был представитель (комиссар) Временного правительства при Киевском округе и по иронии судьбы мой однофамилец. Все это сборище спорило, кричало, вскакивало с мест и немилосердно дымило папиросами и люльками. Председатель солдатского комитета требовал передачи комитету всей власти, грозя в противном случае забастовкой трамваев, служащих телеграфа и телефона и освещения. Генералы один за другим говорили о беспорядках на улицах, об ужасном разнузданном виде солдат, о торговле им на углах папиросами и т. д. Этой никчемной говорильне не было видно конца.

2 часа ночи. Резкий стук. Входные в зал двери широко распахнулись, и в их рамке появился некто, но не в сером, а в военном защитном френче, при шапке и револьвере, без погон и, конечно, со шпорами, обращаясь к генералу, он отчетливо и громогласно заявил: «Господин генерал, я, комиссар Юго-Западного фронта, привел в ваше распоряжение самую лучшую твердую часть из войск фронта – чешскую бригаду». Сразу же шум весь прекратился. Картина: кислые, испуганные физиономии «великих демокрадов», неслышное перешептывание и полная растерянность. Начальник округа сражение выиграл. Встал и обратился к сборищу со словами: «В ваших советах больше не нуждаюсь, но советую оставаться спокойными. Собрание закрываю». «Великие демократы» с поджатыми хвостами, как побитые собачонки, тихо и быстро исчезли из зала. Теперь мне только стала понятна странная просьба генерала помочь ему затянуть собрание. Сражение этого дня генерал выиграл. Прибытие твердой многочисленной и дисциплинированной части в его распоряжение, сразу же известное всем лицам, руководящим беспорядками в гарнизоне и городе, делало бесполезным какие-либо споры о каких-либо мерах и уступках, так как у генерала в руках оказалась сила, могущая какой угодно беспорядок жестоко прекратить. И тут у генерала Квицинского произошла роковая ошибка, подобная ошибке генерала Корнилова. Генерал Квицинский, вместо того чтобы немедленно ночью же двинуть бригаду и к рассвету захватить опорный пункт большевиков – крепость и весь Печерск и этим покончить в Киеве с большевиками, украинской радой и прочим сбродом, – назначил на утро смотр чешской бригаде! Первый полк состоял из чехов, взятых в плен на австрийском фронте или перебежавших к нам по собственной охоте, все изъявившие добровольно желание сражаться против своих вековых угнетателей немцев. Командир полка и большинство офицеров были русские боевые офицеры. В общем полк представлял из себя довольно внушительную дисциплинированную и хорошо обученную часть. Второй же полк оказался не чешским, а корниловским ударным полком. Состоял он из очень разнообразного элемента, плохо обученного, набранного из добровольцев, по приказу генерала Корнилова, призванных служить примером для солдат – показать, как надо умирать за свободу и защищать завоевание революции. Этих добровольцев трудно было назвать солдатами, так как они добровольно явились с одной определенной целью. Да и форма у них была иная, чем в армии, а именно черно-красный погон, а на левом рукаве нашит большой белый череп с скрещенными костями под ним. Этим полком командовал капитан Неженцев. Почему он стал чешским полком, я не знаю.

Командующий войсками генерал Квицинский отдал приказ на следующий день и указал этой бригаде обойти крепость с тыла и очистить Печерск (крепость) от засевших там большевиствующих саперных запасных частей и рабочих киевского арсенала. Я остался охранять главные ворота, выход из крепости в самый Киев. Но опять по какому-то злому року время было упущено, и прежде чем мы разошлись, чтобы принять соответствующее расположение, очень скоро генералом Квицинским был отдан приказ, что боевое задание отменяется, так как уже получена была телеграмма от чешского президента Масарика: «Чешской бригаде не вмешиваться во внутренние дела Украины».

Наша же борьба с большевиками в Киеве, благодаря вмешательству Масарика, была проиграна. Чешская бригада ушла, с ней же ушел и корниловский полк. Корниловцы не остались и не послушались своего русского генерала, а послушались «благодарного» чешского президента Масарика и ушли.

«Культурный и благодарный» России и Царю Масарик и его «культурный, самый твердый и верный полк» бросили на гибель древний славянский Киев, а впоследствии эти же «культурные чешские полки» выдали Колчака, ограбили всю Сибирь и бывшее при Колчаке русское золото, на которое, кажется, потом построили в Праге чешский банк легионеров, и, удирая из России, загнали в запасные тупики уходившие поезда, где и заморозили насмерть спасавшихся русских, своих братьев-славян, стариков, женщин и детей. (См.: ген. Сахаров «Белая Сибирь».) Вот «высокая культура просвещенного запада»! А мы же дикие, отсталые, некультурные русские за благоденствие славян, за освобождение почти всех государств своими трупами устилали все земли, к нам всегда враждебные. Думаю, что русский народ достаточно поумнел и впредь никого спасать не будет.

В ночь с 29 на 30 октября мне было приказано выйти из Киева и расположиться в роще у кадетского корпуса. Центральная «украинская рада» взяла на себя полную ответственность за порядок в городе. В час ночи мы вышли. Начальник округа со штабом также выехал с нами и расположился в артиллерийском военном училище в полутора верстах от кадетского корпуса.

Когда утром на следующий день 31 октября я пошел к начальнику округа за приказаниями, то ни его, ни нач. штаба полк. Трухачева, ни адъютанта в артиллерийском училище не оказалось. Я выяснил, что глубокой ночью в училище прибыли члены украинской центральной рады, арестовали начальника округа и его штаб и увезли их. Я остался один со своим небольшим отрядом. Дальнейшая судьба генерала мне неизвестна.

Грустно было ходить по залам и коридорам корпуса, в который маленьким 10-летним мальчиком я был приведен моим отцом, чтобы научиться не только наукам, но главное любить Государя и Родину и верно служить им. Корпус доживал уже свои последние дни: кадет было мало, вероятно, остались только те воспитанники, которых родители не успели забрать к себе на свою ответственность, да еще те, которым благодаря «великой бескровной» некуда было уехать, так как они уже не имели ни родителей, ни дома, погибших от объявленных Государственной думой свобод.

Итак, никакого начальства у меня не стало, приходилось самому что-то предпринимать, так как и мне, и бывшим со мной офицерам оставаться в Киеве было бесполезно и очень рискованно. У меня оставалось два выхода: ехать в Ставку к генералу Духонину, или на Дон к генералу Каледину, где еще можно было надеяться послужить на спасение Отечества от охватившей его красной лихорадки. Я послал телеграмму в Ставку генералу Духонину, выразив свое намерение выехать со своей ротой к нему и просил указаний – ответа не получил. 2 ноября 1917 г. хотел послать вторую телеграмму, но на телеграфе сказали, что всякая связь со Ставкой прервана и поезда туда не ходят. Обдумав положение, я решил ехать на Дон к генералу Каледину, где, казалось мне, все было спокойно и твердо и откуда можно было попробовать продолжать борьбу.

Я объявил об этом своим офицерам и солдатам и предложил нежелающим разойтись.

3 ноября 1917 г. вечером я, с оставшимися моими георгиевцами, в количестве 16 офицеров и 10 солдат, в казачьем вагоне, выехал на Дон.

Глава XI

Если скованы угрозами и бессилием те, кто в плену, тем паче перед Богом и совестью обязаны действовать те, кто на свободе.

Я, смиренный Антоний, митрополит Киевский и Галицкий, старейший из русских архипастырей, находящихся волею Божией на свободе от красного плена, возвышаю свой голос, дабы возвестить русскому народу:

Православные христиане! Вставайте все против власти красного антихриста! Не слушайте ничьих призывов примириться с ним, от кого бы сии призывы ни исходили! Нет мира между Христом и Сатаною. Властию, данной мне от Бога, разрешаю и освобождаю всех верующих от присяги, данной советскому самозваному правительству, ибо христиане Сатане не подданные. Властию, данной мне от Бога, благословляю всякое оружие, против красной сатанинской власти подымаемое, и отпускаю грехи всем, кто в рядах повстанческих дружин или одиноким народным мстителем сложит голову за русское и Христово дело.

Митрополит Антоний. 1930 г.

«Государь в родной среде» – Н. Тальберг приводит рассказ А. Ф. Гирса следующего содержания: «…затем он (академик С. Ф. Платонов) стал говорить об основателе полка (Преображенского) царе Петре, как величайшем преобразователе, не имевшем в мире себе равного. Наследник (Николай Александрович – сын императора Александра ІІI-го) заметил: «Царь Петр, расчищая ниву русской жизни и уничтожая плевелы, не пощадил и здоровые ростки, укреплявшие народное самосознание. Не все в допетровской Руси было плохо, не все на западе достойно подражания».

6 ноября 1917 года на рассвете мы благополучно приехали в Новочеркасск. У меня уже созрел план начала формирования добровольческого отряда или, как я назвал, 1-го Георгиевского полка, печать которого я взял с собой, для начала планомерной борьбы с охватившей страну анархией.

Выйдя из вагона, мы пошли в город. Начинало светать, утро обещало быть хмурым и сырым, на улицах еще не было движения, лишь лаяли где-то собаки, да изредка в разных концах города слышались ружейные выстрелы. Обойдя и осмотрев город, мы отправились к коменданту, где симпатичный казачий полковник любезно нас принял и, узнав о моих намерениях, пообещал нам полную помощь и сказал, что будет нам выплачивать и причитающееся жалованье, что и выполнил, и тут же нам указал помещение: большой, двухэтажный пустующий лазарет на Барочной улице № 4. Окрыленные таким быстрым и легким успехом, мы, в радостном настроении, отправились искать Барочную улицу. По дороге я зашел в магазин и купил плотной оберточной бумаги, на которой, придя в лазарет, где нас очень любезно приняли сестры, первым делом мы написали воззвание с призывом в ряды добровольческого отряда. Написав воззвания, я дал всем моим георгиевцам направления и приказал в разных городах развесить объявления на вокзалах и площадях. По дороге к вокзалу повел всех представить атаману генералу Каледину. Прием, оказанный нам комендантом, и то, что мы увидели на улицах казачьей столицы, дали мне надежду, что на этот раз мои старания будут успешны. Но, как всегда, «судьба играет человеком» и впоследствии, когда прибыли «вожди», изменившие присяге, долгу, совести и чести, то они, вторично обманув всех нас, повели добровольцев по левому февральскому пути.

У ГЕНЕРАЛА КАЛЕДИНА

Был верен до смерти.

Прибыв ко дворцу, у крыльца которого прохаживался казак-часовой, войдя, мы были встречены молодым сотником, адъютантом атамана, который сказал, что генерал сейчас к нам выйдет. Едва успели мы выстроиться по старшинству чинов, как открылась дверь, и на пороге показался генерал Каледин. Я скомандовал – г-да офицеры, и подошел к генералу с полагающимся в таких случаях рапортом. Генерал поздоровался сначала со мной, а потом и со всеми стоящими строем офицерами и солдатами. Я доложил вкратце происшествия в Киеве и причину, вынудившую нас приехать на Дон, и добавил, что если генерал не имеет ничего против, то хотелось бы попытаться создать здесь на Дону добровольческий отряд, пользуясь для этого не казачьими силами. Генерал Каледин, со вниманием выслушав мой доклад, начал задавать мне разные вопросы и спросил, что я думаю делать, и не хотим ли мы быть зачисленными в Донскую армию. Я ответил, что мы уже заготовили воззвания о формировании и сейчас, если ваше высокопревосходительство разрешите, я отправлю офицеров в разных направлениях. На это генерал Каледин сказал: «Ну что ж, дело хорошее, начинайте и помоги вам Бог».

Итак, 6 ноября 1917 года фактически является и должно считаться началом Добровольческой Армии на Дону, а не 17-е, выдуманное несведущими и не бывшими в самом начале в Новочеркасске лицами. В этот день, 6 ноября 1917 года, я получил разрешение от хозяина войска Донского, его первого выборного атамана, на формирование отряда из добровольцев. Прощаясь с нами, генерал Каледин сказал: «Будьте уверены, что с Дона выдачи нет», и еще добавил, что 2 ноября в Новочеркасск, в штатском, приехал и генерал Алексеев. У меня захватило дух: генерал Алексеев, генерал-адъютант, начальник штаба Государя, ближайшее, самое Государю преданное лицо! Чего же желать лучшего! Вот вождь, который укажет и направит – скорее к нему. Радостный, я спросил у генерала Каледина, где могу найти генерала Алексеева? Генерал Каледин ответил: сейчас он на вокзале, на самом дальнем запасном пути в тупике, в вагоне 1-го класса, и распрощался с нами. Выйдя от генерала Каледина, я приказал вывесить на площади воззвание с призывом к гг. офицерам и добровольцам. Радостные, мы быстро направились к вокзалу, где также вывесили воззвание. Оставив свою команду на вокзале ожидать свои поезда для развозки воззваний, я с подполковником Святополк-Мирским пошли разыскивать генерала Алексеева.

Сердечный прием, оказанный нам генералом Калединым, и его одобрение наших начинаний не оставляли сомнений, что и генерал Алексеев, бывший начальник штаба Государя Императора и Его генерал-адъютант, отнесется к нашим начинаниям также вполне одобрительно и поможет нашему делу и своим опытом и авторитетом.

О, если бы я тогда знал преступную роль генерал-адъютанта Алексеева, то уже, конечно, я не пошел бы искать его, приехавшего на Дон лишь для спасения своей жизни и ожидавшего приезда семьи, думаю, чтобы выехать за границу.

А вот и вагон 1-го класса.

У ГЕНЕРАЛА АЛЕКСЕЕВА

Евангелие от Матфея

«3. Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и раскаявшись, возвратил тридцать сребреников первосвященникам и старейшинам,

4. говоря: согрешил я, предав кровь невинную. Они же сказали ему: что нам до того? Смотри сам.

5. И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился».

Поднявшись на площадку вагона и постучав в купе, мы вошли. В купе сидел худой, маленький старичок в сереньком плохеньком костюмчике, в котором я с трудом узнал генерала Алексеева. Я подошел к нему с рапортом и доложил ему киевскую обстановку и причину, заставившую меня выехать на Дон. Выслушав меня, генерал Алексеев спросил: что же вы тут думаете делать? Я доложил, что хочу формировать добровольческий отряд и уже разослал вербовщиков по всем направлениям и как доброжелательно отнесся к этой идее генерал Каледин. Генерал Алексеев иронически улыбнулся и, отвернув голову к окну, как бы нехотя сказал: «Ну что ж, попробуйте». Это меня немного смутило, и мелькнула мысль, что он приехал как частное лицо только спасаться и боится, что наше присутствие здесь его выдаст. Но я тотчас же отогнал эту мысль. На этом и кончились наши разговоры. Попрощавшись, мы повернулись уходить, но генерал Алексеев еще добавил: «Зайдите ко мне, если можете, завтра после обеда». – Слушаюсь. – Мы вышли из вагона, посмотрели друг на друга и подполковник Святополк-Мирский удивленно воскликнул: «ну и вождь», и все-таки еще вера в генерала Алексеева не умерла.

На другой день, в указанное время, я и подполковник Святополк-Мирский пришли к генералу Алексееву, и он сразу сообщил: «Я говорил с атаманом по поводу формирования отряда из добровольцев в Новочеркасске и атаман боится, как бы формирование не вызвало неудовольствия в войсковом круге, а потому лучше поезжайте в Ставрополь и там начните ваше формирование (?). Ставрополь не казачий город и там вы будете вполне независимы. Вот вам письмо об этом к комиссару (?) города, и поезжайте немедленно». Тут меня охватила тревога – не хочет ли генерал Алексеев просто избавиться от нас, посылая к комиссару Керенского. Я решил выяснить это у генерала Каледина и ответил, что с первым же поездом выеду, но так как могут начать прибывать добровольцы, то я вернусь и попробую еще обратиться к генералу Каледину. Мой ответ, внушенный мне Богом, и могущий выяснить роль генерала Алексеева, очевидно, ему не понравился. В глубине моей души я начал подозревать, что разговор с атаманом генерал Алексеев передал мне не точно и что генералу Алексееву не улыбается оставаться на Дону и начинать здесь формирование, и зависеть от донского атамана.

Я и подполковник Святополк-Мирский к вечеру приехали в Ставрополь. Все шло удачно. Воинский начальник оказал нам полную поддержку, сказал, что имеет винтовок на целый полк, город предоставлял для казарм большое здание гимназии и обещал отпустить сто тысяч рублей на начало формирования. Тамошнему начальству уже достаточно успели надоесть бесчинствовавшие в городе запасные солдаты и дезертиры с Кавказского фронта, а наше формирование обещало внести в жизнь города и безопасность для жителей, и порядок.

Я был опять рад и продолжал верить в генерала Алексеева, но где-то уже начал копошиться червь сомнения, что генералу Алексееву неприятно наше пребывание в Новочеркасске.

Вернувшись на следующий день в Новочеркасск, я хотел идти прямо к генералу Каледину, но дисциплина взяла верх, да и генерал Алексеев был тут же в вагоне. А жаль, если бы я пошел раньше к генералу Каледину, то, может быть, у меня бы открылись глаза на предательскую роль генерала Алексеева и в Ставке против Императора, и теперь, и дело пошло бы совсем иначе.

Придя к генералу Алексееву, я ему доложил о полном успехе в Ставрополе, но неожиданно мой доклад встречен был довольно сухо. Генерал Алексеев, не дослушав до конца, сказал: «Обстоятельства за это время изменились, сегодня я был у генерала Каледина, который все выяснил, и он разрешает вам оставаться в Новочеркасске и здесь продолжать ваше дело (?) и вам не нужно идти к атаману, занятому большой работой» (?). Меня и подполковника Святополка-Мирского поразил сухой прием и почему генерал Алексеев говорит все так отвлеченно и подчеркивает «ваше дело, ваше формирование», как будто это дело не его и не каждого русского? Теперь я понимаю, что главная причина такого отношения была та, что при первом посещении, говоря о борьбе с большевиками, а потом и с немцами, я упомянул и о возвращении на престол Императора Николая ІІ, но тогда я еще был слеп. Подобное отношение генерала Алексеева к нам охладило наш пыл, и тут в первый раз пожалели, что дисциплина заставила нас обратиться к присутствующему старшему военному начальнику, то есть к генералу Алексееву, а не использовать его инкогнито в Новочеркасске и остаться в распоряжении только донского атамана генерала Каледина.

Не знаю причин и обстоятельств, заставивших генерала Алексеева не воспользоваться выгодной обстановкой для формирования добровольческой армии в Ставрополе, т. к. там он являлся полным хозяином, тогда как на Дону был только гостем, только терпим. Ставропольская губерния одна из самых богатых хлебом губерний в России. Город Ставрополь лежит несколько в стороне от главной артерии, связывающей Кавказ с центральной частью страны, и потому волна «товарищей», двигавшихся с Кавказского фронта, главной своей массой протекала бы мимо на Батайск – Ростов – Новочеркасск. Но, так или иначе, полученному распоряжению надо было подчиниться и оставаться в Новочеркасске.

Глава XII

Придя на Барочную в лазарет, я был приятно удивлен: там уже набралось 60 добровольцев и 4 молоденькие барышни в военной форме с золотыми погонами прапорщика, из женского батальона Бочкаревой. Впоследствии: княжна Черкасская была убита под ст. Морская, баронесса де Боде погибла во время 1-го Кубанского похода в конной атаке Буденного, и из двух сестер одна была убита также в 1-м походе, а вторая тяжело ранена. Все мои 15 офицеров вернулись с винтовками, а один с пулеметом. Тогда вооружаться было легко – продажная цена у солдат (товарищей) была – винтовка 3 рубля, пулемет 5 рублей, орудие без лошадей 10 рублей с лошадьми по торгу.

Прошло еще 2 дня, и нас уже набралось 120 человек. Эго была сила равная, по тогдашнему времени двум полкам (товарищей). Это я хорошо знал и решил действовать.

В предместье Новочеркасска на Хотунке, в казарме были расположены два запасных пехотных полка небольшого состава, которые буйствовали и бесчинствовали в городе, устраивали митинги, на которых произносились угрозы перерезать наехавшую в Новочеркасск золотопогонную сволочь, т. е. офицеров, грабили по ночам и довольно-таки надоели не только мне, но и донскому атаману, который не знал, как от них избавиться. Это меня беспокоило, и я решил их разогнать. Никому ничего не сказав, около часа ночи я поднял свою роту, растолковал людям задачу, приказал взять карандаши и бумагу и двинул свое войско в поход на казарму запасных (товарищей). В казарме все поголовно спали. Никаких дневальных, конечно, не было. К пирамидам с винтовками стали наши часовые и после этого стали будить запасных. Мои офицеры начали писать отпускные билеты, прикладывая к ним печать 1-го Георгиевского полка, которую я захватил с собой из Киева, и раздавать билеты запасным и объявили им, чтобы немедленно все убирались из города и ехали по своим домам, а если кто не уедет из города и будет захвачен патрулями, то будет патрулем тут же на месте расстрелян. К рассвету все было кончено. Запасные, забрав свои вещи, оставили казармы и разъехались. В Новочеркасске стало тихо. В награду нам осталось кроме так необходимых винтовок еще довольно большие запасы сахара и другого добра, найденные нами в одном из цейхгаузов.

К полудню я и Святополк-Мирский явились к генералу Алексееву и преподнесли ему мешочек сахару, которого уже в городе не имелось, и генерал пил чай с леденцами, что мы видели, вернувшись из Ставрополя. Я доложил генералу Алексееву о разгоне запасных, и видно было, что проявленной нами инициативой он доволен, и даже похвалил нас, сказав: «Это вы хорошо сделали».

Через 2–3 дня от юнкеров казачьего кавалерийского училища я узнал, что в с. Лежанка Ставропольской губернии стоит батарея 39-й Артиллерийской бригады, бросившая Кавказский фронт, солдаты которой бесчинствуют и пьянствуют в селении, а орудия ими очень плохо, вернее, совсем не охраняются.

Не теряя времени и договорившись о перевозочных средствах с казачьими юнкерами, вызвавшимися быть проводниками и отлично знающими эту местность, я назначил 15 моих офицеров-георгиевцев под командой поручика Тимофеева захватить, если окажется возможным, одно или два орудия этой батареи. Конный отряд выступил ночью, чтобы никто не мог знать не только данной ему задачи, но и направления, по которому он двинулся. Молодец поручик Тимофеева отлично справился с этим трудным делом и, вернувшись через сутки, доставил 2 трехдюймовых орудия с полной упряжкой и снарядами, да в придачу денежный ящик этой батареи и великолепную коляску с парой лошадей. У нас появилась первая артиллерия Добровольческой армии. Денежный ящик нераскрытый, как находившийся на казачьей земле, был сдан мною генералу Каледину, а коляску, как трофей, оставил для полка. Впоследствии, выступив в 1-й кубанский поход, я отдал коляску генералу Алексееву, шедшему пешком, и он ехал в ней в походе.

Жизнь в Новочеркасске была очень тревожная: приходили казачьи части с фронта и от них распространялись по городу слухи о намерении новой большевистской власти двинуть свои банды на Дон, чтобы вырезать всех собравшихся там со всех сторон буржуев, а их, т. е. «интеллигенции», действительно набралось уже чересчур много. Поддерживая и углубляя революцию, эти «господа» сами попали под нож разгулявшейся черни и, спасаясь от него, стекались в Новочеркасск и Ростов, но не для борьбы с большевиками, а чтобы спрятаться за спины тех самых черносотенцев, офицеров и казаков, против которых они так яро недавно восставали и подстрекали. Казачьи полки, придя на Дон, были регулярно распускаемы по своим станицам и хуторам для заслуженного ими отдыха, и, таким образом, у генерала Каледина не было в руках, кроме моего полка, готовых к отпору большевиков, достаточных сил. Только в конце декабря 1917 г. есаул Чернецов устроил в помещении войскового круга собрание и выступил с призывом спасать Дон, и он закончил свою речь приблизительно такими словами: «И только сейчас же, прямо отсюда, идем со мной в казарму, возьмем винтовки и не задерживаясь двинемся к границе». После этих слов один за другим люди исчезали; остались только донские кадеты и гимназисты, которые и выступили с есаулом Чернецовым к ст. Зверево. Образовался еще конный небольшой отряд полковника Семилетова, сформированный из донских семинаристов. Оба отряда успешно отбивали попытки местных большевистских банд продвинуться к столице. Но всем было ясно, что этим героям долго не выдержать, так как потери убитыми и ранеными превышали пополнение добровольцами, которым с каждым днем все труднее и труднее становилось обманывать всюду поставленные большевистские заставы и пробираться на Дон.

Продовольственный вопрос тоже становился очень острым благодаря переполнению городов всеми этими, спасающимся за нашими спинами, ртами и уменьшению подвоза из окружных станиц, частью занятых большевиками. Да и зачем было везти? Какие деньги горожане могли платить? Не керенками ли, уже со дня своего выхода почти не имевшими цены?

21 ноября в Нахичеване (пригород Ростова) вспыхнуло восстание местных большевиков. Доложив об этом находящемуся в вагоне генералу Алексееву и получив его одобрение, двинулся и я со своей ротой в Нахичевань на помощь местным казакам. Восстание было немедленно же прикончено, т. к. большевистская гордая коммунистическая демократия, не приняв боя, сразу же разбежалась. Я пригрозил при повторении сжечь район Нахичевани, населенный рабочими, и вернулся в Новочеркасск 23 ноября, где был очень обрадован прибывшими ко мне из средней России добровольцами и группой в 40 человек кадет, 5, 6 и 7-го классов, во главе со своим воспитателем. Наши объявления с призывом сделали свое дело, а стоустая молва разнесла по России весть, что на Дону в Новочеркасске формируется добровольческий отряд. Несмотря на все старания большевистских застав помешать, все же смелые и решительные люди, тянувшиеся к этой точке опоры, большею частью к нам добирались. Прибывшие мне сообщили, что проехать на Дон очень трудно, всюду смотры и контроль, но все-таки уже хлынули в Ростов массы испуганной и ошалевшей «интеллигенции». Все создатели «великого февраля» стремились к морю и за границу, по примеру Керенского, а спасать Россию приходили одиночками старые офицеры, молодежь, да женщины. Прибыл генерал Марков и генерал от кавалерии Эрдели. Генерал Марков в костюме босяка пришел ко мне с визитом; мы побеседовали, и он ушел.

Все это время я не видел генерала Алексеева, у меня почему-то исчезло желание его посещать. Что он делал, я не знаю, но, очевидно, решил проявить свою власть и 28 ноября прислал за мной. Со Святополк-Мирским мы явились в тот же вагон на запасном пути. Генерал Алексеев сообщил, что атаман Каледин лично повел казачий отряд на Ростов, захваченный большевиками, и хорошо бы было, чтобы я со своим полком пошел ему в помощь. Это было первое его распоряжение, переданное мне в форме полуприказания.

С первым же отходящим вечером поездом я с полком 300 человек выехал. Прибыв в Кизетеринку, поступил в распоряжение генерала Каледина. Забыл упомянуть, что генерал Алексеев, отправляя меня в помощь генералу Каледину, еще добавил: «Необходимо, чтобы и наши части помогли казакам, гостеприимством которых мы пользуемся».

Утром 30 ноября 1917 года генерал Каледин из бывшей при нем казачьей батареи открыл огонь по окопам, вырытым большевиками за чертой города, и отдал приказ атаковать окопы. Немногочисленные казачьи сотни атаковали в конном строю; я, развернув полк в цепь и развив возможно сильный ружейный огонь по окопам, начал атаку. Перед началом атаки у меня произошло столкновение с кадетами, они желали идти в атаку, а мне жаль было их пускать, и я пошел на хитрость, сказав им, что т. к. нет полевых телефонов, то атаман приказал кадетам стать цепочкой на 50 шагов дистанции друг от друга и, перебегая, передавать приказания атамана и обратно донесения наступающих. С кислыми лицами кадеты выполнили задачу, и действительно немного бегать им пришлось. Когда атака стала приближаться к окопам противника, то коммунистическая демокрадия храбро разбежалась, и мы вошли в Ростов, не встретив там никакого сопротивления. Генерал Каледин, заняв город, назначил там своего коменданта. Генерал Каледин с казаками вернулся в Новочеркасск. Я же, не получив ни от кого никаких приказаний, решил остаться с полком в Ростове, дабы большевики опять его не заняли.

4 или 5 декабря ко мне в Ростов приехал генерал от кавалерии Эрдели и передал устный приказ генерала Алексеева полку вернуться в Новочеркасск. Я ответил, что немедленно выезжаю, и добавил, раз генерал Алексеев, наконец, принимает на себя высшее командование, чему я очень рад, то прошу доложить, что до сих пор полк жил и кормился на мои деньги и на милость лазаретных сестер, и я прошу в этом отношении мне помочь. Генерал Эрдели молча вынул 5000 рублей и передал мне. Поясню, как у меня получились мои деньги; кроме своих личных денег, в небольшом количестве, я в самом начале, через несколько дней по приезде в Новочеркасск, получил извещение из банка, что на мой счет получено 40 000 рублей и письмо от оставшегося в Киеве квартирмейстера моего развалившегося запасного Георгиевского полка, в котором он сообщал, что полк весь разошелся. В Киеве нет никаких военных властей, и идет разгул и грабежи, массы населения бегут из Киева, и он, узнав о моем призыве, посылает мне на мои формирования хранившиеся в денежном ящике сорок тысяч рублей. Честный был русский человек. И еще прибывшая из Москвы сестра милосердия Нестерович-Берс вручила мне 3000 рублей на мои формирования.

5 декабря я с полком вернулся в Новочеркасск и опять расположились в нашем лазарете на Барочной улице.

Генерал Алексеев уже переехал из вагона в один из домов города, имел уже около себя охрану и кое-какой, немногочисленный правда, штаб. По его распоряжению полковник Борисов начал формировать батальон юнкеров, а полковник X (фамилию забыл) начал формирование кавалерийского полка, пока еще безлошадного, из прибывающих офицеров-кавалеристов. Все эти формирования, а также и допущение для формирования множества ячеек из трех человек одного полка, очень не торопившихся с формированием, разбивали силы по мелочам и очень мешали пополнению моего полка, представлявшего единственную боевую силу. Этими распоряжениями и ограничилась пока вся деятельность генерала Алексеева. А когда в середине января 1918 года пришлось по-настоящему воевать с наступавшим на Дон корпусом Сиверса, то вся тяжесть борьбы пала на мой Георгиевский полк, которому генералы Алексеев и приехавший Деникин помешали достаточно пополниться.

5 декабря 1917 года я был уже в Новочеркасске. При мне стали съезжаться в Новочеркасск высшие генералы. В декабре приехал генерал Деникин с генералом Романовским, Элснер и еще мне не известные генералы. «Основателя, первосоздателя» добровольческой армии генерала Корнилова еще не было. Стал открываться огромный штаб с массой адъютантов, ординарцев, комендантов и десятков разных начальников; как грибы росли всевозможные учреждения: медицинские, инженерные, казначейские, снабжения, столовые, где хорошо кормились, уже насчитывающиеся сотнями, разные ненужные штабные, а я продолжал кормить свой Георгиевский полк на свои деньги и по милосердию сестер лазарета, а на мой доклад через генерала Эрдели генералу Алексееву о продовольствии для моего полка ответа не последовало. С заведующим лазарета я имел очень печальный разговор: он сообщил мне, что и деньги и пищевые продукты, имевшиеся у него в запасе, приходят к концу, и что он уже не сможет в ближайшем же времени помочь мне кормить моих людей. Было над чем призадуматься. Меня начало охватывать беспокойство, что Георгиевский полк до сих пор не был причислен ни к какому интендантству, ни к отделу снабжения.

Допустить, чтобы люди не получали продовольствия от полка, я никак не хотел, я боялся, что голодные люди перейдут в конце концов на самоснабжение, т. е. станут грабить население, что впоследствии широчайше развил «талантливый» генерал Деникин, но, очевидно, эта простая истина не была известна «основателям» Добровольческой армии во главе с генералом Алексеевым и они не находили необходимым, раньше чем формировать новые воинские части, позаботиться о их снабжении. Банк тоже меня не баловал и выдавал мне деньги керенками и разными купонами, а эти деньги падали все ниже и ниже. 10 рублей царских равнялись 100 рублям керенками, а в банке было много золота и царских денег. Вот как «белые вожди» заботились о нас, уже начавших боевые действия.

Мы продолжали жить на Барочной в лазарете. Жизнь вели по всей строгости устава внутренней службы Российской Императорской армии, т. е. без разрешения выходить нельзя, велись кое-какие занятия с не умевшими обращаться с винтовками. Каждый вечер в 9 часов пели общую молитву и сейчас же после молитвы пели «Боже, царя храни». Моя строгая дисциплина не отталкивала от меня людей, прибывших действительно для борьбы, а не для занятий тыловых должностей, они полностью мне доверяли. Добровольцев прибывало немного, зато штабы росли как грибы, распухая от налетевших фазанов.

Несколько приличных чинов штаба меня предупредили, что ген. Алексеев и его штаб на установленный мною строгий режим и особенно пение гимна смотрят косо, считая это, опять-таки, не соответствующим духу времени (те же слова, что и на фронте, когда меня отчислили в резерв). Конечно, всем приложившим, так или иначе, руку к разрушению монархического строя старый наш порядок и пение гимна могли быть для них несоответствующими, но от офицеров и других чинов, доверивших мне свои молодые жизни, я никогда не слышал, да и не видел никаких признаков неудовольствия.

Формирование полка шло слабо, т. к. то небольшое количество добровольцев, которым удавалось пробраться к нам в Новочеркасск, было разбрасываемо по всем новым формированиям (многие и до конца борьбы не закончили свои полковые формирования), разрешенные генералом Алексеевым, да еще по разным штабам, контрразведкам и учреждениям, которые росли и множились. В штабе я был только 2 раза, и каждый раз приходилось проходить целую цепь адъютантов, докладчиков, секретарш, которым я отвечал коротко: «Это вас не касается». Все это вместе взятое сильно мучило меня, так как внушало мне опасение, что и на этот раз дело, начатое мною, умрет, не успев принести ожидаемые плоды.

На душе становилось все более и более смутно. Ни генерал Алексеев, ни генерал Деникин, ни генерал Романовский, ни генерал Корнилов, приехавший в разгар боев моего 1-го Георгиевского полка у Матвеева Кургана, ни один из называемых «основоположниками Добровольческой армии» не сочли своим долгом посетить маленький, но уже с начала ноября дравшийся мой 1-й Георгиевский полк и этим хоть выразить свое внимание и показать, что и они прибыли для борьбы – спасать Россию. Но им было не до нас, уже имевших убитых и раненых. Они прибежали на Дон спасать свои жизни и присматривались, пора ли им бежать к морю и дальше или, может быть, что-либо выйдет из попыток моего 1-го Георгиевского полка.

Из остальных прибывших генералов тоже никто, кроме генерала Маркова, не посетил мой полк, как будто мы делали ненужное чужое дело.

А если бы не было моего полка и призыва добровольцев, то два запасных полка на Хотунке, которых мой полк разоружил и выгнал из Новочеркасска, пополнившись дезертирами с Кавказского фронта и местными коммунистами, захватили бы Новочеркасск и, конечно, был бы грабеж и резня, и участь генерала Алексеева была бы подобной генерала Рузского, изрубленного шашками и еще живым зарытого в землю (правда, Рузский эту казнь вполне заслужил). «Вождям» из Быховской тюрьмы, Корнилову, Деникину и другим некуда было бы бежать, разве что припасть к стопам императора Вильгельма II, раз они отреклись от своего Императора Николая II и предали Его, или по примеру такого же предателя генерала Брусилова продолжать службу Ленину.

На мой призыв приезжали офицеры, юнкера, кадеты, добровольцы и женщины. Генерал Алексеев не выпустил ни своего приказа, ни своего призыва, а приказ-призыв начальника штаба Императора генерал-адъютанта Алексеева тогда еще имел бы колоссальное значение, и это указывает, что ген. Алексеев приехал на Дон вовсе не для борьбы, а только спасаться и поджидал семью, чтобы уехать за границу.

Генерал Деникин в «Очерках» пишет, что он настаивал перед генералом Алексеевым, чтобы он как Верховный главнокомандующий выпустил свой приказ собираться на Дон, но генерал Алексеев ответил, что он не может это сделать, так как не имеет средств. Я тоже не имел средств, но распространил свой призыв, распространившийся по всей России и давший приток добровольцев, и пока «основоположники Добровольческой армии» не знали, что им делать, мой полк уже давно дрался, и не без успеха. Так кто же основоположник Добровольческой армии? И почему все непредрешенцы вопят, что «основоположниками и создателями» являются: генерал Алексеев, который отказался, генерал Деникин, приехавший лишь в декабре, и генерал Корнилов, который приехал еще позже? И все эти вопли являются лживыми, нечестными и глупыми. Меня можно ненавидеть за мои монархические убеждения, но нельзя отнять, что я пишу правду.

Нам было обидно и непонятно, ибо изменников и подоплеки сатанинского бунта – революции мы тогда еще не знали и не понимали.

Так почему же непредрешенцы и общественное мнение присвоили звание «основоположников» Добровольческой армии трем «вождям», которые вначале никого не вели и ничего не основывали? А о действительном основоположнике, моем 1-м Георгиевском полку, не только умалчивают, но, беснуясь с пеной у рта, кричат, что это клевета, а рассказать толком о самом начале Добровольческой армии никто ничего не может, да и не знает. Не смог это и генерал Деникин, так как не знал и в своих «Очерках» начало основания Добровольческой армии он обошел.

А почти весь 1-й Георгиевский полк в открытой борьбе «за Веру, Царя и Отечество» сошел в могилу, и никто не преклонил перед ним голову и теперь не желают признать за ним заслуженную им благодарность.

Нет! Ни генерал Алексеев, ни генерал Деникин, ни тем более генерал Корнилов не были основоположниками и создателями Добровольческой армии. Этими основоположниками были мы, георгиевцы, и я, их командир.

И никаким непредрешенцам не удастся в освобожденной, восстановленной тысячелетней царской самодержавной России обманом прикрепить «героический ореол» к изменникам и предателям.

Божия правда восторжествует!

В дальнейшем, не отдавая приказа о призыве, не принимая официально на себя командование, «штаб» генерала Алексеева начал перехватывать людей, прибывавших ко мне по моему призыву, и вместо того, чтобы всех направлять ко мне для создания сильного кулака, «умный штаб» начал формировать разные ячейки: кавалерию без коней, артиллерию без пушек, саперные, совершенно тогда не нужные, офицерские, юнкерские и студенческие ячейки, и много других, не говоря уже о хозяйственных и медицинских.

Штабы разбухали, ячейки множились, но воевать эти «герои» не желали и не пошли, а мой полк нес потери убитыми и ранеными.

Такими мерами генерал Алексеев рассчитывал выиграть добровольческую борьбу.

Наконец, 21 декабря 1917 года я получил «повеление от Верховного главнокомандующего генерала Алексеева» (хотя приказа о принятии ген. Алексеевым на себя командования Добровольческой армией объявлено не было, все делалось как-то шито-крыто) перейти в Ростов. В тот же день я со своим Георгиевским полком выехал по назначению.

Глава XIII

В Ростове мы расположились в лазаретном городке № 12 за городом, и первое, что мы сделали, – вновь развесили по Ростову объявления с призывом, но приходило немного – старые господа офицеры и молодежь.

Жить в Ростове стало несколько легче, так как лазарет оказался довольно хорошо снабженным запасами, да и заведующий лазаретом оказался очень ловким по получению необходимого из различных складов, еще существовавших в Ростове и принадлежащих земскому и городскому союзам. Кормили нас очень скромно, но достаточно, и Ростов, хотя и переполненный до отказа пробирающимися за границу «храбрейшими» беженцами, все же еще в смысле снабжения продуктами питания находился в лучшем положении, чем Новочеркасск. По прибытии в Ростов меня поразило громадное количество болтающегося праздно по городу «офицерства», вернее «ахвицерства» – толпами оно фланировало по главной улице и заполняло многочисленные рестораны, кофейни и кондитерские. Многочисленные призывные воззвания, расклеенные по городу, производили на них очень слабое впечатление, оказывается, что это ахвицерское хулиганье, носящее офицерские погоны, осмелилось даже устроить митинг, на котором было решено в добровольческие организации не записываться, как не соответствующие духу времени. Опять этот проклятый дух! А когда мы вернулись из 1-го Кубанского похода, то узнали, что красные сатанисты расстреляли около 15 000 этих офицеров – сами виноваты. Этот проклятый дух и привел наше Отечество к тому позору, от коего оно не оправилось и поныне.

А офицеров на Дон и в Ростов сбежалось десятки тысяч, но несмотря на это, я все же заканчивал формирование четвертой роты.

Помню и такой случай в богатом Ростове: улицы до отказа полны нарядной толпой. Лоснящиеся физиономии чудо-дезертиров призывного возраста в отличных штатских костюмах. Их было много, так много, что если бы они все были порядочными людьми и стали бы в строй, то в два месяца можно было бы прикончить российский сатанинский бунт. Тогда я уже думал об этом, и я бы силой поставил их в строй, если бы не сбежались на Дон спасать свои жизни все «вожди» и, пользуясь моим неведением, не связали бы меня по рукам и ногам. Среди этой громадной толпы на улице изредка проходили на разведку мои офицерские роты, да время от времени рыдал похоронный марш и трогательное умиляющее душу слезами – Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас, заглушаемые бравурной музыкой, гремевшей во всех садах и ресторанах. Это был сатанинский пир во время чумы.

Вид этих офицерских отрядов, плохо одетых, не вызывал ничего, кроме презрительных улыбок. Вот за таким отрядом по главной улице движется походная кухня. Офицер с черной повязкой на глазу правит заморенными лошадьми, а другой, прихрамывающий, вероятно кашевар, идет рядом с кухней. Толпа останавливается, смотрит с любопытством, смеется, слышатся плоские шутки, и никто не видит глубокой и страшной русской трагедии; только особняком стоящий старый отставной генерал смотрит на офицера-кашевара, на офицера-конюха, и горькие нескрываемые слезы струятся по старому честному лицу. Не знаю – быть может, он плакал над погибшей армией и офицерскими заветами, а может быть, плакал над безумной и жестокой толпой, его окружавшей, – не знаю, но оба офицера, увидя плачущего старика генерала, подчеркнуто отчетливо отдали ему честь, как бы желая выразить свое презрение толпе и сказать: «Старый начальник, верь, что пока мы живы, пока еще бьется в офицерах русское сердце, не погибли заветы Императорской армии».

За все время я получил от генерала Деникина, который командовал не знаю чем (приказа о его назначении не было), только один приказ – перевезти из Ростовского Государственного банка в Новочеркасский банк золото. Условившись с директором банка, я с одной ротой в 11 часов вечера прибыл в банк. Подводы стояли у банка. Золото в небольших запечатанных мешочках по 10 000 в каждом переносили и грузили только мои офицеры. Я стоял на подъезде. Вдруг ко мне подбегает офицер и показывает распоровшийся уголок. Все заволновались, достали где-то бечевку, и мы накрепко завязали распоровшийся уголок. Настроение у всех было повышенное, и если бы выпал хоть один червонец, то все бы бросились и его разыскали и всунули бы в мешочек. Ведь это было русское золото – золото государства российского, как могло быть иначе.

Впоследствии, когда мы уходили в 1-й Кубанский поход, казаки к нам не присоединились, а пошли в зимовники и, по сведениям из штаба, увезли с собой и это золото. А что же думали «мудрые вожди», объявившие себя верховными главнокомандующими? Почему генерал Алексеев не взял это золото, как золото государства российского и больше принадлежавшее нам? Возьми он это золото и пойди вместе с казаками в степь-зимовники, а не на ненужный и очень опасный Екатеринодар, тогда бы не было у нас таких тяжелых боев и не везли бы мы с собой 1500 раненых.

Да, мудрые были вожди, до того мудрые, что привели к крушению добровольческое движение.

В самом конце декабря или в начале января 1918 года генерал Алексеев со штабом переехал в Ростов и расположился в особняке Парамонова. «Основоположника и первосоздателя» Добровольческой армии генерала Корнилова все еще не было. Пышно расцветший штаб генерала Алексеева и Деникина поражал своими размерами, у нескольких дверей стояли вестовые, много вылощенных «героев» адъютантов и каких-то офицеров слонялись по коридору с деловым видом, молоденькие, хорошенькие машинистки шныряли со смехом по длинному коридору, часть их стучали на машинках, на дверях всюду надписи – отдел такой-то. Казалось, что эта Добровольческая армия насчитывает, вероятно, несколько корпусов или дивизий. Невольно подумалось: не слишком ли много командующих для той маленькой горсточки честных русских людей, держащих винтовки в руках?

В другом доме Парамонова было общежитие для служащих чинов штаба, по вечерам собирались по комнатам все «храбрые адъютанты, офицеры» и служащие молодые барышни, пили вино, хохотали и раздавались женские взвизгивания. Скромно говоря, когда по всей России текла кровь, здесь тыловые герои и героини справляли сатанинский шабаш на Лысой горе. При штабе открыли столовую, где хорошо кормили штабных. Мы же до самого выхода в 1-й Кубанский поход снабжались и кормились моим заведующим хозяйством фасолью и картошкой, мои деньги таяли, раненых перевязывали мои доброволки, а молодых и обученных сестер милосердия в санитарном отделе было много. В общежитии штаба стоял смех, пьянствовали и флиртовали вовсю, и никто из этих «господ» не подумал, что их место там, где с завтрашнего дня начнет обильно литься наша кровь. До самого 1-го Кубанского похода я от штаба не получил ни одного добровольца, ни одного врача, ни одной сестры милосердия. Ни Верховному главнокомандующему, ни просто главнокомандующему не было времени подумать о сражающихся. А ведь один штаб мог дать хорошую офицерскую роту.

Невольно вспоминаются «Очерки русской смуты» генерала Деникина из его молодости, и как он подготовлялся к роли вождя. В чине капитана Деникин отбывал ценз командира роты в 183-м Нултусском полку и ввел в своей роте «сознательную дисциплину». Кончилось командование, рота оказалась хуже всех остальных. «После моего ухода (как писал потом уже ген. – лейтенант Деникин в своих очерках) старый сверхсрочный фельдфебель Сцепура выстроил роту, поднял многозначительно кулак в воздух и произнес внятно и раздельно: «теперь вам не капитан Деникин. Поняли?» – «Так точно, господин фельдфебель». После этого рота быстро оправилась и стала не хуже других». Так вот, будучи капитаном, Деникин разложил роту, а в чине генерала разложил и погубил Добровольческую армию.

Если бы генерал Деникин и остальные «основоположники», со своей быховской программой, бросились спасаться в Сибирь, как хотел генерал Корнилов, то у меня быстро организовался бы полк, а вскоре и два полка, и, держа связь и руководствуясь указаниями генерала Каледина, мы бы свободно два-три месяца большевиков на Дон не пустили, ведь народ, уже достаточно вкусив коммунизма, тоже нас поддержал бы. А в апреле пришел полковник Дроздовский со своим отрядом, восстали казаки и сила наша выросла бы в большую, тогда первое что мы, я и Дроздовский, сделали бы: взяли один из полков и бросились бы спасать Государя и Его Семью. Иначе быть не могло, ведь полковник Дроздовский и я были кадеты одного класса Киевского Владимирского Кадетского Корпуса.

Пробраться в Екатеринбург было гораздо проще, чем полковнику Дроздовскому с Румынского фронта. Захватить на реке Дон пароход или два, доехать до Царицына, а там по Волге на захваченных опять пароходах до Самары и дальше по железной дороге на Уфу и Екатеринбург. Задержать нас никто не посмел бы, настоящих коммунистических войск не было, была сатанинская коммунистическая рвань, опоясанная патронами, но разбегающаяся при нервом выстреле. Распускали бы слух, что идем войной на золотопогонника адмирала Колчака. Чтобы не подвергнуть опасности царскую семью, вероятно, пришлось бы снять погоны. Спасенные Царь и Его Семья, по их указанию и желанию, были бы доставлены в безопасное место, а русские крестьяне, рабочие и опомнившиеся красноармейцы, вкусившие коммунизм и узнавшие, что Царь и Его Семья спасены, сами свергли бы коммунизм без помощи генерал-адъютантов и просто некоторых генералов-изменников и левых «интеллигентов», которые только портили всякое нужное дело.

И тогда я уверен, что наш Император Николай II повернул бы колесо истории так, что наше многострадальное Отечество продолжало бы исполинскими шагами свой тысячелетний исторический путь.

Немецкие войска были бы изгнаны из России.

На храме Св. Софии в Константинополе водружен православный крест.

Все народы получили бы мир и тишину, а не теперешний сатанинско-коммунистический, социалистический и демократический трусливый бедлам.

А если бы народы вздумали бы на нас напасть, то мы вторично заняли бы Париж, но уже с другими результатами, не щадя своих «союзничков».

Глава XIV

14/1 1918 года я, наконец, был вызван в «штаб Добровольческой армии», как было написано в предписании.

После опросов я был торжественно введен к генералу Деникину, который мне сообщил, что на Ростов наступает из Киева красная армия Сиверса, что я знал раньше и уже вел разведку. Мне немедленно выехать на станцию Неклиновку, где полковник Кутепов с отрядом защищает Таганрог и я у него получу соответствующие указания. Потом, впервые, поинтересовался, сколько я имею людей, и я ответил, что три полных роты. Больше генерал Деникин мне ничего не сказал. Задача была огромная, но не было указано никаких данных для ее осуществления.

Оставив в Ростове полковника Индейкина заканчивать формирование 4-й роты и начать формирование 2-го батальона, я вечером выехал с тремя ротами своего Георгиевского полка и утром 15 января прибыл на станцию Неклиновку. На станции стоял одинокий паровоз с двумя вагонами, где жил полковник Кутепов. Станция была мертва. При полковнике Кутепове было только два офицера. Когда я рассказал полковнику Кутепову о Таганроге и его отряде и что он должен дать мне указания, то полковник Кутепов ответил, что уже больше недели, как он оставил Таганрог, а отряд его состоял из нескольких десятков таганрогской молодежи, кое-как вооруженной, которая после столкновения с местными большевиками не захотела оставлять Таганрог и разошлась, а у него только 18 его гвардейских офицеров, высланных как охранение в направление на Киев, о чем он послал донесение в штаб, и никаких указаний больше не имеет. Великий вождь был генерал Деникин.

Обсудив с полковником Кутеповым обстановку и приняв во внимание, что в Таганроге только рабочие, а значит красногвардейцы, то есть рвань, которая не может и не посмеет двинуться на Ростов, мы решили оставить без внимания Таганрог, под наблюдением остатков 1-й Киевской школы прапорщиков, вышедших и собравшихся за городом, как заслон, а мой полк бросить навстречу Сиверсу, двигавшемуся от Иловайской.

Ночью я выслал роту на разведку и приказал ей, выйдя за селение, выставить сторожевое охранение. Выставляя охранение, рота была встречена беспорядочными выстрелами, рота ответила наугад одним залпом и противник смолк. К несчастью, прекраснейший офицер поручик Тимофеев шальной пулей был убит. Ночь прошла спокойно. На рассвете противник открыл крайне беспорядочный дальний огонь. Я повел свои три роты в наступление. Противник бежал. У меня были раненые, их перевязывали мои доброволки батальона Бочкаревой, которых я в бой не пускал, и они на меня очень сердились. Мы преследовали противника по пятам, не давая ему передышки. К ночи с налета захватили станцию Ряжное. С рассветом я опять начал наступление; большевики немедленно начали отступление, превратившееся в бегство, оставляя по пути своих убитых и раненых, много винтовок и всюду разбросанных патронов.

Мы продвигались вдоль линии железной дороги и после короткого боя захватили станцию Матвеев-Курган и брошенные большевиками два поезда, а за околицей деревни захватили два орудия. На захваченных поездах мы отправляли в Ростов раненых, число которых все росло. Была убита на батарее княжна Черкасская.

Заняв станцию Матвеев-Курган 18/1 1918 г., я остановил наступление, так как за станцией протекала река Миус, хотя и не широкая, но глубокая и покрытая тонким слоем льда. Берег и железнодорожный мост по ту сторону реки были укреплены и там стояли пулеметы. Да и пора было остановиться. Мы чрезвычайно утомлены, да и роты мои значительно поредели, потери были, хотя, правда, небольшие, но очень чувствительные. Мы были уже в двухдневном пути по железной дороге от Ростова, и дальше двигаться уже на Киев с моей горсточкой людей было безрассудно. Зарываться вперед и решиться на форсирование моста не приходилось, так как мы уже были слишком далеко от своей базы, да и резервов у меня, кроме полковника Кутепова с его конвоем в 18 гвардейцев, не было.

Выставив против моста через Миус заставу, я дал людям отдых, а раненых офицеров и солдат отослал на захваченном поезде в Ростов, туда же командировал и подполковника Святополк-Мирского с приказом доложить генералу Алексееву обстановку и постараться привезти с собой патронов, снарядов, а главное как можно больше людей, потому что благодаря малочисленности моего полка и его оторванности приходилось охраняться по ночам со всех сторон, что совершенно измотало людей, и они, стоя в сторожевом охранении часто невольно засыпали, что я обнаруживал, обходя ночью посты.

С тем же подполковником Святополк-Мирским я отправил подробное донесение и полковнику Кутепову, прося его также со своей стороны нажать на штаб, чтобы прислали мне подкрепления, находившиеся в Ростове.

А что же наши «вожди»? С 17 на 18 января 1918 г. прибыл генерал Корнилов. И даже он, прославляемый даже и теперь за свой ненужный безумный поход на Екатеринодар, не додумался взять все ячейки, адъютантов и все, что было в Ростове, и приехать мне на помощь в Матвеев-Курган и загнать Сиверса обратно в Киев, а ведь я и полковник Кутепов бомбардировали штаб просьбами о присылке резервов. Отсутствие здравого смысла и ненависть ко мне монархисту заставила «вождей» оставить меня на гибель и тем сохранить за собой лживое звание «основоположников и первосоздателей Добровольческой армии». Но Господь спас меня, и я жив до сих пор и своими воспоминаниями не дам восторжествовать лжи теперешних «вождиков» о трех «великих вождях».

В это время один наш телеграфист как-то включился в телефонную линию, благодаря забытому большевиками в будке стрелочника телефону, и я посадил офицера записывать слышанное, и он записал разговор коменданта станции Закадычное, находившейся по ту сторону моста, с самим Сиверсом. Комендант, товарищ Архипов, жаловался на неудачи и просил помощи. Сиверс ему ответил, что завтра он прибудет с 4-мя дивизиями в Закадычное. Был еще записан разговор коменданта с начальником сторожевого поста, находившимся в железнодорожной будке по ту сторону моста. Начальник поста просил выслать к рассвету патроны, пулеметные ленты и какой пароль будет у несущих; комендант ответил, что боевое снаряжение пришлет к утру, а завтра сам Сиверс с одной дивизией подойдет к мосту, и тут же комендант имел неосторожность назвать пароль, и мы его узнали. На этом пароле я составил план своих действий. Незадолго до этого в бою за Матвеев-Курган ко мне на выстрелы приблудился отряд Семилетова – 30 молодых казачат партизан. Они имели при себе и подрывной материал, а будучи конными, очень мне помогли, бросившись в конную атаку с громким гиком во фланг противника.

Я уже несколько раз посылал через полковника Кутепова донесения в штаб, с просьбой выслать мне подкрепления, но ни подкрепления, ни ответа не было. Я вызвал полковника Кутепова, и он немедленно, на паровозе, с двумя офицерами приехал ко мне. Показав ему на месте обстановку и записанные разговоры, я сказал, что хочу попробовать операцию с целью задержать Сиверса, для чего ночью пошлю 15 отборных офицеров, которые днем нашли брод на мелком месте и наладили что-то вроде мостика, перейти речку и, зная пароль, подойти с тыла к будке, сказать пароль и без стрельбы переколоть караул. Конному партизанскому отряду из 30 казачат Семилетова с наступлением темноты переправиться по найденному броду через Миус, как можно дальше обойти Закадычное и ровно в 2 часа ночи сильно взорвать на железнодорожной линии какой-нибудь мостик или виадук и возвращаться. Этот взрыв будет сигналом для дальнейших действий: две роты сядут на поезд, на который уже поставили два захваченные орудия и превратили его в бронепоезд, и этот поезд, услыша взрыв, должен броситься через мост, все время стреляя на ходу по станции Закадычное, и ворваться на станцию, где ротам испортить все железнодорожные сооружения.

Полковник Кутепов одобрил, а также и согласился, что в дальнейшем, если не будет прислано поддержки, то при отходе взорвать мост.

Все произошло точно как я наметил. На другой день снова был записан разговор коменданта с Сиверсом, что ночью перекололи его караул, захватили два пулемета, станцию разрушили и где-то в тылу что-то взорвали. В этот же день мы минировали мост.

Семилетовцы ушли с моей и всех нас горячей благодарностью.

Наконец совершилось неизбежное. Оставаться с горсточкой людей без надежды на прибытие из Ростова подкрепления было безумием. Сиверс приблизился к мосту. Я взорвал мост. Другой отряд Сиверса двигался по другую сторону речки Миус, обходя мой левый фланг. Я начал отступление, отправив в тыл наш хозяйственный «бронепоезд» с несколькими ранеными, а сам решил задержаться до темноты, которая уже приближалась. Вскоре пришел из поезда разведчик и доложил, что в трех верстах за нами сняты рельсы и поезд ждет указаний. Мы отходили взвод за взводом, рассыпанными в редкую цепь, и огрызались против противника, обстреливавшего нас артиллерийским огнем с фронта и левого фланга. Уже в темноте мы подошли к нашему поезду-«броневику», который метался туда и сюда от снятых рельс и обратно, перестреливаясь своими двумя орудиями с батареями противника, расположенными за речкой на холмах. Мой «бронепоезд» замолк, снаряды все расстреляны, и в это время граната противника попала в паровоз, окутавшийся со свистом паром. С поездом было кончено. Я приказал двум артиллеристам – капитану Падчину и капитану Завальевскому испортить орудия, снять замки и забросить их в ближайшее болото. Я выслал к станции Ряжное разведку, где были расположены 18 гвардейских офицеров. Разведка вернулась и доложила, что на станции никого нет, один железнодорожник им рассказал, что офицеры ушли, а также и станция Неклиновка, где был полковник Кутепов, занята обошедшими красными. Зная, что до сих пор и большевики двигались вдоль железной дороги, я, забрав больных и раненых, двинулся в сторону от железнодорожной линии. Ночью мы натолкнулись на маленькую деревушку, где взяли несколько подвод и, погрузив своих раненых, усиленными маршами двинулись к Ростову кружным путем, подальше от линии железной дороги. На третий день похода мои разведчики мне сообщили, что под Таганрогом идет бой, слышна артиллерийская стрельба, значит там кто-то сражается с красными. Движение на выстрелы. Я круто свернул к линии железной дороги и вышел на линию на высоте станции Морская. Действительно, станция оказалась в руках моего подполковника Святополк-Мирского, державшего там фронт приведенной им из Ростова 4-й ротой, состоявшей из 120 добровольцев, поступивших за время моего отсутствия в Георгиевский полк, а также и небольшого числа гвардейцев, бывших на станции, а сам полковник Кутепов уехал в Ростов к генералу Алексееву.

Возмущенный подполковник Святополк-Мирский сообщил мне довольно неприятные и удивительные новости, а именно, что в городе открыто много вербовочных бюро. Довольно было появиться трем офицерам какого-либо полка и заявить о своем желании формировать свой полк, и они получали разрешение на формирование; формировались сразу кавалерийские полки и артиллерийские батареи без лошадей и орудий, саперные части, юнкерский батальон, студенческий и даже какой-то отряд «черная рука». Появился отряд в лисьих шапках с длинными лисьими болтающимися хвостами из женских горжеток – дань «от благодарного населения», как называли в Добровольческой армии награбленные вещи. Все это болталось по Ростову, но на фронт не посылалось, и еще формировалось много каких-то учреждений, это только позволяло уклоняться от поступления в ряды армии и затрудняло учет офицерства и добровольцев, и что для отличия уже записавшихся в ряды какой-либо части от праздношатающихся и уклоняющихся приказано поступившим уже в армию носить на левом рукаве нашитый угол из трехцветной национальной ленты, а благодаря всем этим бюро, поступление добровольцев в 1-й Георгиевский полк, находящийся в тяжелых боях, прекратилось. Поэтому он привел ко мне всех имевшихся у полковника Индейкина людей – 4-ю роту – 120 человек, оставив несколько человек для охраны помещения и кое-какого нашего полкового имущества.

Тут я узнал еще одну новость. Когда у меня были самые горячие бои у Матвеева-Кургана, в Ростов прибыл с 17 на 18 января 1918 года генерал Корнилов – еще одним «гениальным вождем» стало больше. Генерал Корнилов стал Верховным главнокомандующим, а генерал Алексеев оказался Верховным «основателем и первосоздателем Добровольческой армии». Все верховные и верховные, а при выходе в 1-й Кубанский поход вся армия не превышала трех батальонов.

На станции Морская я соединился с подполковником Святополк-Мирским. За время моих боев на Дон в Ростов прибыли части корниловского ударного полка под командой капитана Неженцева, распевавшие свой «корниловский гимн», где была строфа: «Мы былого не жалеем, царь нам не кумир». Теперь чуть-чуть одумались, и эту строфу замалчивают, это тот самый полк, который в составе чешской бригады явился в распоряжение начальника Киевского военного округа и, в тот же день ушедший с чехами, бросив своего начальника русского генерала, русский древний Киев, русских моих родных малороссов на разрушение и гибель, а послушался предателя чешского президента Масарика. Этот корниловский полк по приказанию генерала Корнилова был оставлен в Ростове и усиленно снабжался и пополнялся людьми. И все это верховными и просто главнокомандующими для чего-то держалось в тылу, а мы на фронте редели и редели, каждый день отправляя десятки раненых.

Стыдно и больно вспоминать, что творилось в тылу, и это «верховные» видели, знали и допускали, подкреплений не присылали. С кровавыми боями, чтобы не быть окруженным все прибывающими новыми красными силами, я начал бесконечный отход с боями на Ростов, а там еще продолжали плясать. Так с беспрерывными боями я понемногу отошел от самого Ростова. На смену мне были высланы казачьи добровольческие части, сформированные из бежавших из станицы Глиновской казаков, а я, по приказанию генерала Деникина, вернулся в прежнее помещение полка. 150–200 раненых и убитых – цена геройского сопротивления моего полка красному потоку, движущемуся на Ростов. Этим сопротивлением, задерживая противника, полк дал возможность новорожденной Добровольческой армии сформироваться и несколько устроиться. Умирая, мы помогали формируемым частям усиливаться, устраиваться и приготовляться, а сами были совершенно при этом забыты; от нас только требовали, но ничего не давали. А если бы мне бросили в помощь все ячейки, корниловский полк и всех, кто зря болтался при штабах, то не пришлось бы «вождям» удирать в 1-й Кубанский поход. Ни один «верховный» главнокомандующий, ни один просто командующий «армией» из 2000 в тылу и 200 человек моего Георгиевского полка на фронте, не приехал ко мне, чтобы выяснить обстановку и помочь мне.

Постепенно умирая, к 6/11 1918 года мы отступили до самого Ростова.

Сколько доблести, сколько жертвенности и подвигов было проявлено 1-м Георгиевским полком. Больше 150 убитых и раненых. А в это время в тылу формировались, хорошо кушали, пили вино, флиртовали, дебоширили и плясали, а мы ели картошку и фасоль, и то лишь на мои деньги. Все это знали «верховные», но не знали одного – фронта, где умирают.

У меня сохранилось подлинное циркулярное письмо генерала Алексеева от 18 января 1918 года № 7, которое привожу ниже:

«Генерал Алексеев

18 января 1918 года

№ 7

Ростов-на-Дону Циркулярно

Командирам: Особого Юнкерского батальона и артиллерийского дивизиона; полковнику Кутепову.

По почину супруги начальника Ростовского гарнизона Веры Николаевны Чернояровой и сочувствующих делу лиц, в Ростове собрано 28 414 руб. 35 коп. на устройство елки участникам боев в ноябре – декабре 1917 г. и январе 1918 г. по соглашению с жертвователями суммы эти распределены мною так:

1. 14 207 руб. 17 коп. офицерам и юнкерам Особого Юнкерского батальона и артиллерийского дивизиона, участвовавшим в боях под Нахичеванью и Ростовом с 26 ноября по 3 декабря 1917 года.

2. 14 207 руб. 13 коп. тем частям Добровольческой армии, участвовавшим в боях 13–17 января 1918 г. между ст. Неклиновка – Матвеев-Курган. Не зная перечня всех частей, принимавших участие в этих боях, причитающую сумму передать полковнику Кутепову.

Предписываю в каждой группе составить комиссию из участников всех частей по назначению начальствующих лиц.

Комиссии должны разработать вопрос, как желательно использовать полученные деньги. Краткий отчет в использовании должен быть представлен мне для ознакомления жертвователей.

Генерал от инфантерии

Алексеев.

Для сведения командиру

1-го Георгиевского полка».

Коснусь неправильностей, допущенных в циркулярном письме № 7, свидетельствующих о полном незнании генералом Алексеевым, какие части существовали, где они сражались, и кем и когда формировались.

Всякий начальник, принявший командование, должен знать все свои части, объявив приказом о своем вступлении в командование. Генерал Алексеев никакого приказа о вступлении в командование «армией» не издал, что подтверждает в «Очерках русской смуты» ген. Деникин.

Генерал Алексеев в циркулярном письме пишет об участии особого юнкерского батальона и артиллерийского дивизиона в боях под Нахичеванью, Ростовом и с 13–17 января 1918 г. между станцией Неклиновка и Матвеев-Курган.

Все это неправда!

1. 21 ноября 1917 года под Нахичеванью никакого особого юнкерского батальона не было и он еще не существовал, а генерал Алексеев тихонько сидел в вагоне на вокзале в тупике. Восстание в Нахичевани прикончил я со своей ротой и, вернувшись, доложил об этом генералу Алексееву в его вагоне.

2. Никакого артиллерийского дивизиона не было, а было всего два орудия, захваченных мною в Лежанке, и два моих артиллериста, капитан Падчин и капитан Завальевский, под Нахичеванью орудия не участвовали, а генерал Алексеев эти два орудия громко и грозно называет дивизионом.

3. 30 ноября 1917 г. я с 1-м Георгиевским полком, 300 человек, прибыл в Кизетеринку и поступил в распоряжение донского атамана генерала Каледина, у которого было несколько конных сотен и батарея. Никаких других отрядов не было, ни «особых юнкерских», ни «двухпушечных дивизионов». Ростов быстро был занят генералом Калединым, которому я помогал пешей атакой.

4. Бои, от станции Неклиновки по станцию Матвеев-Курган включительно и при отходе вел один только я с тремя ротами 1-го Георгиевского полка, да в тылу было у полковника Кутепова 18 гвардейских офицеров.

Из изложенного видно, что «вожди» никого не вели и ничего не знали. Распоряжение о выделении в комиссию, для разработки вопроса о деньгах, непременно участников боев, то есть ослабить сражающуюся часть, было совершенно неразумно, и я распоряжения генерала Алексеева отказался выполнить и никакой комиссии не послал, чтобы не ослаблять свой и так малочисленный полк, а ограничился, для этой цели, назначением оставленного в Ростове полковника Индейкина. В результате, вероятно в виде наказания, никаких денег ни от кого я не получил. Предполагаю, что причитающиеся только нам двум, мне и Кутепову, деньги пошли на устройство штабных пирушек или разным «особым» батальонам и полкам – из 3-х человек, в боях не участвовавшим.

Среди всеобщего помрачения глухо прозвучал выстрел атамана генерала Каледина, но не всколыхнул он казачество, прострелив честное офицерское сердце, он не разбудил обросшее шерстью сердце народа.

Не дав полку передохнуть и, конечно, не кормив его, 9 февраля 1918 г. нас вновь послали в самый тяжелый бой под Гниловской станицей.

Глава XV

Иуда, осознав свое преступление, пошел и удавился на осине, а генералы Алексеев, Деникин и Корнилов так и не осознали своих преступлений.

1-й КУБАНСКІЙ ПОХОД

В 8 часов вечера 9 февраля 1918 года «армия» выступила из Ростова в общем составе, со всеми адъютантами и прочими ненужными чинами, не больше двух с половиной тысяч человек, в том же числе было не больше 30, (а не 160, как указано в журнале «Часовой») женщин и обоз с каким-то вывозимым имуществом, среди которого находилась и казна добровольческой армии, охраняемая ехавшими на двух подводах женщинами-ударницами из батальона Бочкаревой. Большинство же раненых, не могущих передвигаться, было оставлено в Ростове и Новочеркасске. После возвращения из похода опять в Ростов я узнал, что почти все они были перебиты большевиками, спаслось только очень небольшое число спасённых сестрами милосердия, спрятавшими их по частным домам у своих знакомых.

Город Ростов замер. Ни живой души. Не видно ни одного огонька. Ни одна дверь не открылась. Ни одна рука не протянулась благословить уходящих в неизвестное своих защитников, столько времени закрывавших своей грудью город от затопления озверевшими красными сатанистами. Жутко. И только пушистыми хлопьями, искрящимися в лунном свете, снег падал на уходивших, заметая за ними Россию.

Впереди пешком, опираясь на палку, шел генерал Алексеев, рядом шли генерал Корнилов, генерал Деникин, генерал Романовский, генерал Марков и другие, мне неизвестные, старшие генералы, также шли какие-то штатские, очевидно из политического отдела армии.

С остатками 1-го Георгиевского полка, всего 120 человек, шел я впереди и протаптывал в снегу дорогу. Видя старика Алексеева, с трудом шедшего и скользящего по довольно глубокому снегу, мне стало грустно и жалко, и я взял из своего обоза экипаж, захваченный при набеге на с. Лежанку, ссадил из него жену и одну сестру милосердия, и предложил экипаж генералу Алексееву, который ехал в нем весь поход.

Итак, Добровольческая армия двигалась за шедшими впереди своими «вождями» в неизвестном ей направлении и к неизвестной цели. Стало ей это известно только на следующий день в ст. Ольгинской, в которую мы вошли, перейдя Дон по тонкому льду, трещавшему под тяжестью переходившей колонны. Во время перехода по льду Дона большевистский аэроплан сбросил одну бомбу, пробившую лед далеко от нас, лед был не особенно прочный. Я был оставлен пропустить все части и обозы с батареей. Перешли благополучно, но под орудиями лед слегка потрескивал. В станице Ольгинской 12 февраля 1918 г. была назначена дневка. Тут только мы узнали, что генерал Корнилов обещал вывести армию из тяжелого положения, в котором она оказалась в осажденном со всех сторон Ростове, и больше ничего, а нас раньше учили, что каждый офицер и солдат должны знать свой маневр, но наши добровольческие «вожди» смотрели иначе.

Большинство из вышедших в поход надеялось, что Добровольческая армия идет на соединение с вышедшими также из Новочеркасска казаками, чтобы, придя в глухие места казачьих зимовников, там переждать, пока все казачество, да и вся Россия отрезвится от опьянения свободой и призовет нас, своих верных сынов, снова служить Отечеству и строить сызнова разбежавшуюся с фронта русскую армию.

Генерал Алексеев в разговорах с офицерами неоднократно утверждал, что большевистский угар скоро пройдет, что Россия выздоровеет и что необходимо беречь всех собравшихся на Дон офицеров, и потому все надеялись, что мы выходим из Ростова именно с этой целью. Не то думал и хотел Корнилов. Тут уместно будет сказать и о том, что генерал Корнилов не пользовался ни доверием, ни любовью большинства добровольцев, первых явившихся на Дон, кроме разве только его любимого ударного Корниловского полка, который в дальнейшем пел свою песню: «Мы былого не жалеем, царь нам не кумир», в ответ на что Марковский полк гремел: «Так за Царя, за Родину, за Веру мы грянем громкое ура». Не был он, Корнилов, популярен уже потому, что был в самом начале бунта правой рукой Керенского, был назначен им, по особому к нему доверию, командующим Петроградским Военным округом, ему было поручено новым революционным правительством арестовать Императорскую Семью, что он и выполнил охотно и очень грубо, окружив арестованных разнузданной солдатчиной.

Формирование генералом Корниловым каких-то новых ударных батальонов, предназначенных для защиты революции, тоже не могло способствовать его популярности. Эти революционные формирования должны были служить примером, как говорилось в приказе генерала Корнилова, старым доблестным и покрытым славою полкам Императорской армии?!

Окончательно разочаровавшись в наших «вождях», я понял, что генерал Корнилов ведет нас не на соединение с уходящими из Новочеркасска казачьими частями, а на Кубань, в то время кишевшую большевиками.

Генерал Корнилов приказал собраться к нему всем начальникам отдельных частей и ячеек. Собралось больше 30 человек начальников различных отрядов. Было тут все, до начальников каких-то «зеленого дьявола», «черной руки», и «лисьих хвостов», и тут раздалось в первый раз единственно разумное слово генерала Корнилова, что так воевать нельзя и необходимо, для удобства командования и действий в бою, объединить все в два полка. Поэтому он приказал всем мелким отрядам и ячейкам немедленно явиться в распоряжение генерала Маркова, которого он назначает командиром этого 1-го полка, остаткам моего 1-го Георгиевского полка войти в Корниловский ударный полк, составив его 3-й батальон, туда же явиться и сформированному из ростовских студентов отряду, составив четвертый батальон Корниловского полка, командиром которого генерал Корнилов, конечно, назначил своего любимца чешского капитана Неженцева.

Итак, этим приказом все заслуги чинов 1-го Георгиевского полка, первыми пришедшими на Дон, первыми создавшими, начавшими и вынесшими всю тяжесть первого, самого трудного, периода гражданской войны, ценою крови и жизней своих павших в боях соратников, давших возможность другим частям сформироваться, сводились на нет. Уничтожалось самое имя полка, что являлось незаслуженным оскорблением для 1-го Георгиевского полка. Но для генерала Корнилова все это не имело цены, и мой полк, как мавр, сделавший свое дело, был уничтожен. Я понимаю, что генералу Корнилову не хотелось своего любимца капитана Неженцева и полк своего имени подчинять мне. Полагаю, что главной причиной была моя и моего полка верность и преданность Императору.

И когда я, придя к генералу Корнилову после роспуска собранных им начальников, просил пощадить хотя бы имя Георгиевской части, положившей начало и формированию командуемой им армией, то генерал Корнилов ответил мне отказом, и только при моем уже уходе, вероятно, почувствовав несправедливость своего решения, он пробурчал: «Когда наступит лучшее положение, может быть, после восстановлю». Но и потом генерал Деникин на мои двукратные, поддержанные и генералом Кутеповым ходатайства восстановить 1-й Георгиевский полк, согласно «завету пресветлого вождя генерала Корнилова», этого не сделал. На первое ходатайство ответа не последовало вовсе, а на второе ходатайство ответ генерала Деникина пришел через генерала Кутепова, и, вручая его мне, тот развел руками. Ответ генерала Деникина был краткий: «Полковник Кириенко полка не получит». Главная причина, что я монархист, а значит и полк будет монархический.

На другой день утром, после переформирования я пошел к начальнику штаба генералу Романовскому и спросил, что мне делать с полковой печатью и отчетностью, генерал Романовский ответил: «Сожгите все» и когда я сказал, что генерал Корнилов обещал восстановить полк, то генерал Романовский добавил: «Это было вам сказано только в утешение». Вернувшись на свою стоянку, я застал своего заведующего хозяйством, доложившего мне, что Корниловский полк наш батальон не кормит, своим же корниловцам выдают ежедневно по 10 рублей на человека, и когда завед. хозяйством обратился к командиру полка капитану Неженцеву, чтобы он приказал выдавать по 10 руб. и нам, то капитан Неженцев ответил, что у них мало денег и нас он кормить не может. Я дал заведующему хозяйством последние 10 тысяч, и так как на этот день была назначена передача хозяйства в Корниловский полк, а у нас было две походных кухни, подводы и сапожная мастерская с запасом сапожного товара, что очень привлекало капитана Неженцева, у которого ничего не было, то я приказал ничего не передавать, а оставить все для батальона.

На следующий день я был вызван генералом Корниловым, спросившим меня, почему я не разрешил передать в Корниловский полк и хозяйства и денег, бывших у меня. Я рассказал генералу Корнилову, как получил деньги из Киева и что только на эти деньги и 5000, данные мне генералом Эрдели, я все время содержал полк, и что он, конечно, знает, что нам никто ничего не платил, нас штаб не кормил и нас ничем не снабжали, а на все это я расходовал имевшиеся у меня деньги, о чем есть отчетность. После этого генерал Корнилов сказал: «Вы должны знать, что двух командиров не может быть», – на это я ответил, что отлично знаю, но не могу допустить, чтобы люди, пошедшие за мной и мне верившие, умирали от голода или начали грабить, и рассказал, как капитан Неженцев отказался кормить моих людей. При нашем разговоре присутствовал генерал Романовский, сидевший на подоконнике. Генерал Корнилов слушал молча. Я доложил и о словах генерала Романовского, касающихся печати, документов и утешения. Генерал Романовский вдруг громко заявил: «Я этого не говорил». Это было для меня, как удар хлыста, но, сдержав себя, я спокойно, но немного повышенным голосом сказал: «Ваше высокопревосходительство, клянусь честью и Георгиевским орденом, что его превосходительство генерал Романовский сказал именно эти слова». Генерал Романовский понял мое состояние и благоразумно промолчал. Генерал Корнилов сказал: «Я зачисляю вас в резерв. Можете идти».

Генерал Романовский оказался прав, он знал «вождей», я же им верил, не зная еще тогда их измены и предательства Царю и России, за которых я готов был отдать жизнь.

Узнав о моем зачислении в резерв, мои офицеры были обижены и не хотели идти на соединение в Корниловский полк, они собирались даже всем батальоном уйти и присоединиться к проходившим немного севернее казакам, но все же генералу Алексееву удалось их уговорить и наутро, под командой подполковника Святополк-Мирского, они явились в Корниловский полк. Теперь уже не георгиевцы, а корниловцы. Все же прежние духом мои питомцы покрыли себя славой в многочисленных боях первого Кубанского похода, оставаясь всегда самой дисциплинированной и твердой частью полка. Подполковник Святополк-Мирский, назначенный командиром Корниловского полка капитаном Неженцевым состоять при нем для улаживания могущих происходить недоразумений между сборными частями полка, отказался от предложенной ему миссии и также был зачислен в резерв чинов. Подполковник Индейкин остался во главе батальона и впоследствии пал смертью храбрых, уже во главе Корниловского полка.

Генерал Корнилов, вопреки необходимости и здравому смыслу, повел свою армию, т. е. горсточку русских офицеров, юнкеров и мальчиков-кадет, через бушующую как море Кубань к ее столице Екатеринодару. Вел он бедных офицеров большими переходами, по открытым степям, не считаясь ни с силами, ни с жизнями своих подчиненных, к чуждому им Екатеринодару, не давшему никаких решительно стратегических выгод для армии. Генерал Корнилов преследовал какую-то свою, одному ему известную, цель, и пусть на память его одного и ляжет ответственность за напрасно погубленные молодые жизни лучших русских людей. Мир праху павших моих соратников, пришедших на мой призыв. Виновником их напрасно загубленных жизней я себя не считаю.

14 февраля 1918 года в станице Хомутовской к нам присоединились ушедшие из Новочеркасска 5 сестер милосердия и ветеринарный врач.

Вот рассказ одной из пяти сестер милосердия А. И. Падчиной.

«Я приехала на Дон в середине января 1918 года и сразу попала в Ростов, в дом Парамонова, где помещался штаб Добровольческой армии. Мне назначили место за столом генерала Эльснера, который представлял санитарное управление. В первых числах февраля я получила приказ сопровождать поезд с раненными в Новочеркасск (мой муж был на Таганрогском фронте в отряде полковника Кириенко). Когда мы приехали с ранеными в Новочеркасск, нам отвели здание Епархиального Училища, еще не приспособленного под госпиталь, и мы усердно принялись за устройство нашего госпиталя.

Город, городские власти и жители очень отзывчиво отнеслись к нашим нуждам, и мы надеялись, что через неделю нашим раненым будет хорошо и госпиталь будет образцовый. Но вот через несколько дней приезжает офицер из Ростова из штаба, и выдает способным двигаться раненым какие-то деньги и советует им смываться подальше и уехал. Нам сестрам ничего не было объявлено, а потом мы заметили, что и врачи наши куда-то исчезли и в городе настроение становилось все тревожнее. Мы узнали, что Ростов оставлен. Мы поняли, что раненые почти все Георгиевского полка, и мы сестры брошены по распоряжению штаба. И мы тогда по своему почину начали развозить тяжело раненных по частным домам – просто, как увидим хороший дом, то подъезжали, звонили и спрашивали, могут ли принять раненого? Отказа не было, и в несколько часов наш госпиталь был опять пуст и мы тогда подговорили тех же извозчиков, на которых мы развозили раненых, угостив их заранее разбавленным спиртом, переправить нас через Дон, а там искать наших. Мы погрузили перевязочный материал и отправились в путь.

При выезде из Новочеркасска, у моста через речонку Кривянку, нас остановили красноармейцы, но мы были в полной форме и мы им сказали, что едем по станицам тиф лечить и указали на перевязочный материал и они нас свободно пропустили. Тяжела была переправа через Дон, везде были полыньи и лед под нами трещал, а когда мы в станице останавливались, прося ночлега, то нас сейчас же окружала толпа с восклицаниями: «А, ростовские защитники, куда тикаете?» и на второй вечер нас только и выручил один старик, пригласив нас войти к нему согреться, потому что толпа уже начала грозно наступать на нас. А главное, мы не знали, где наши, да и спросить нельзя было. Мы обыкновенно останавливались у батюшки, нам приводили больных, и пока наш ветеринар играл роль доктора, а сестры ему подсказывали, я знакомилась с матушкой и через нее старалась узнать, где наши.

Наконец нам удалось добраться до станции Хомутовки и остановились перед кооперативом, и наши извозчики тоже уже не хотели нас везти дальше. Когда мы увидели с пригорка спускающуюся добровольческую часть, радость наша была велика. Но тут нас привел в себя окрик генерала Маркова, это он был в авангарде, «ну, сестры, принимайте раненых», мы увидели во дворе стог сена и соломы. Нам открыли кооператив, он был пуст, и к вечеру уже несколько нужных операций было сделано, и на полу, на соломе лежали довольные раненые, но… мы так и не добились перевозочных средств: сказали, что завтра назначена тут дневка и тогда все устроится. А на утро, при рассвете, вдруг начался сильный обстрел станицы, поднялась паника и пустые тачанки понеслись мимо нас; я попробовала их остановить, но, конечно, напрасно и я была в отчаянии и вдруг вижу, что в экипаже едет генерал Эльснер и я моментально вскочила на подножку экипажа, схватила его за руку и закричала: «В Новочеркасске вы нас бросили с ранеными и здесь вы хотите нас также бросить?! Останавливайте тачанки, чтобы мы могли скорее погрузить раненых, у нас их 30 человек». Генерал сейчас же остановил экипаж и остановил эти несущиеся подводы, и мы быстро погрузили всех раненых, мой муж нашел меня, и мы благополучно дошли до следующей остановки».

Перед выходом из Ростова до меня дошли сведения о Семье Государя Императора Николая II, о переселении Их в Екатеринбург, о плохом содержании и грозящей Им опасности. А почему генералы Алексеев, Корнилов и Деникин повели нас на совершенно ненужный Екатеринодар, а не повели на роковой Тобольск и Екатеринбург, почему? Да потому, что это явилось бы отказом от «учредилки», слепыми и неразумными слугами которой они были. И их трех оказалось достаточным для гибели Царской Семьи и России, и гибели Добровольческой армии, а главное гибели православной церкви.

Несколько дней я находился под впечатлением этого жуткого известия и в первый спокойный день, под вечер, я собрал выехавших со мной из Киева верных офицеров 14 человек и сообщил им имевшиеся у меня сведения о положении Государя и Его Семьи. Все высказались за мое предложение, что надо попытаться спасти Государя и Его Семью и что все пойдут со мной, что бы им ни угрожало. И тут же был набросан приблизительный план: набрать 50 охотников, пристроиться к авангарду колонны и когда в бою с большевиками они по обыкновению побегут в беспорядке, то сняв с убитых большевиков их одежду и овладев их документами, под видом одного из многих большевистских отрядов, пробраться в калмыцкие степи и через них в Сибирь, действуя по обстоятельствам то как красные, то как белые, и прибыв в Екатеринбург, уже на месте составить план освобождения Царской Семьи. Поздно вечером я, подполковник Святополк-Мирский и еще три из моих офицеров пошли к генералу Алексееву и сообщили ему, что мы решили отправиться на спасение Государя и просили его указаний. Генерал Алексеев задумался и затем сказал, что он не может дать свое разрешение на это очень опасное и ненужное дело по причине, что жизни Царской Семьи ничего не угрожает, – там уже находится посланный отряд гвардейских офицеров и чинов конвоя для спасения Государя и что мы, не зная друг друга и не узнав по форме, которую, конечно, придется снять, можем неожиданно столкнуться, произойдет братоубийство и мы не только друг другу помешаем, но все это станет известно большевикам и тогда, действительно, – здесь генерал Алексиев, с каждым словом указывая на меня пальцем, продолжал: «Гибель Государя ляжет на вашу совесть». И тут я совершил еще одну роковую ошибку, поверив генералу Алексееву, которого все считали, в противоположность генералу Корнилову, монархистом и верным Государю человеком. Страх погубить Государя и Его Семью решил все. Мы не пошли.

Теперь я отлично понимаю, что спасение Государя не входило в личные интересы генерала Алексеева, и когда он задумался, то, полагаю, что в его духовном взоре пронесся суд и если не виселица, за клятвопреступление присяги, измену и предательство, несмываемый позор, лишение чинов, орденов, исключение из военной службы и каторга, и он вторично предал Государя, но уже на смерть.

Я и до сегодняшнего дня при встречах расспрашиваю военных, а особенно гвардейских офицеров, которых много встречал за время переселения, но никто не слышал, «что там, как сказал генерал Алексеев, уже находится посланный отряд гвардейских офицеров и чинов конвоя для спасения Государя».

Предавший Императора Алексеев, пользуясь нашим полным незнанием, как произошло отречение и какую роль играл он в этом деле, чтобы вырвать у Императора отречение, и зная и видя наше к себе, Алексееву, полное доверие, как к верному своему Императору генерала, не допустил нас пойти спасать Государя и всю Царскую Семью.

Знаю еще одну попытку идти спасать Царскую Семью: одному моему знакомому офицеру, назвать его фамилию я не уполномочен, я сообщил подробно о моей попытке спасти Государя Императора и всю Царскую Семью. И тут выяснилось, что шпионаж у генерала Алексеева поставлен был широко, особенно где касалось Царской Семьи. Свое сообщение я послал знакомому офицеру в 1952 г. в связи с Храмом-Памятником в Брюсселе и желанием поставить в этом Храме доску с именем Корнилова. От знакомого офицера я получил интересный ответ, он написал, что у них в Полтаве перед Пасхой 1918 года произошел точно такой же случай. Возле губернатора Боговута сплотился кружок офицеров и они разрабатывали план спасения Царской Семьи. И вот на заседании, которое оказалось последним, совершенно неожиданно вошел офицер и представился как адъютант генерала Алексеева и сказал точно те же слова, которые сам генерал Алексеев говорил нам в феврале в походе. И они, поверив генералу Алексееву, тоже не пошли. Да, без шпионов, доносивших все генералу Алексееву, не обошлось и тут. А эти «русские», связанные со штабом генерала Алексеева, вместо того чтобы идти на фронт восстановить старую Императорскую Россию, предпочли грязную шпионскую работу. Не удивительно, что при наличии всего этого Добровольческая армия была разбита.

Вот какова подлинная фигура генерала Алексеева, которого непредрешенцы восхваляют и лживо защищают. Очень жаль, что мой знакомый офицер, сообщая мне полтавскую историю, в силу обстоятельств, ему одному известных, не может назвать свою фамилию.

Если бы генералы Алексеев, Корнилов и Деникин были действительно верными присяге, заветам предков и России, как их теперь стараются выставить, то не должна ли была им прийти в голову такая же простая мысль – попробовать спасти Государя и Его Семью, как пришла мне, тогда еще простому, молодому, но русскому офицеру.

Все три главнокомандующие были Генерального штаба и должны были до этого додуматься. И если даже допустить, что они по недомыслию, несмотря на свое академическое образование, этого не сообразили, то после моего доклада генералу Алексееву о моем намерении это попробовать, это оправдание отпадает. Я им дал эту ненайденную мысль, но они не пожелали ее осуществить, а тогда осуществить ее было не трудно. Они предпочли танцевать вперед и назад сначала по Кубанской, а затем по Донской области, бесполезно губить лучших людей, но не пошли на Екатеринбург, а этим движением на Екатеринбург они достигли бы три важных цели: спасение Царской Семьи, соединение с атаманом Дутовым и поддержку и соединение с адмиралом Колчаком.

Спасение Царской Семьи подняло бы веру крестьян, и армия не была бы изолирована от русского народа-крестьянства, единственно верного историческим заветам, как она сама, эта армия, себя не только изолировала, но поставила во враждебные отношения с крестьянством – единственной надежной опорой.

«Вожди» имели в своем распоряжении 5 месяцев, и это было много больше, чем нужно, чтобы добраться до Екатеринбурга по железной ли дороге или на захваченных волжских пароходах. В первой половине 1918 года воинские эшелоны легко и самоуправно ездили по железным дорогам, и никто им не препятствовал. Прибыли же корниловцы в Ростов, а позже с Румынского фронта дроздовцы перед Пасхой в Новочеркасск. В Екатеринбурге же кроме охраны красногвардейцев, рабочих и немногих не желающих воевать солдат, никакой другой силы не было. А весть, что сам Царь идет с армией, воодушевила бы крестьян и на армию не смотрели бы как на каких-то подозрительных, неведомых «кадет», видели бы в ней свою старую русскую силу, идущую с Царем спасать народ, но это было против неразумного стремления «вождей», желавших стать историческими героями, и они сознательно и преступно не пошли, предпочитая социалистическую заслугу русской чести и славе.

Глава XVI

С тяжелыми, ненужными боями мы шли по Кубанской области. Почти каждую станицу брали с боя, количество раненых возрастало быстро. Обоз с ранеными тянулся на несколько верст, впереди обоза, справа, слева и с тыла шли боевые части, которым приходилось утопать в размокшем черноземе и изморенным до предела, с боем занимать станицы для ночлега. Только высокий дух, доблесть и жертвенный подвиг первых добровольцев мог вынести эту тяжесть. Бывали случаи, что измученные до отказа люди на остановках присаживались в сторонке и засыпали, большинство потом нагоняло своих, но некоторые бесследно исчезали.

Генерал Корнилов не жалел достойнейших и честнейших людей, людей, не примирившихся с бесчестием Отечества; он упрямо и упорно вел крошечную армию, постепенно превращающуюся в санитарный обоз, по большим дорогам и чуть не каждый день с боем и кровавыми потерями занимал станицы для ночлега. Его военный «гений» не смог додуматься посадить армию на подводы, идти боковыми дорогами, обходить станицы и ночевать на подводах. Тогда бы и неутомленные люди успешнее и легче бы выносили не столь частые бои, и не было бы таких бессмысленных и огромных потерь. Смог же генерал Алексеев и Деникин, после тяжелых, неудачных и ненужных боев генерала Корнилова за Екатеринодар, додуматься и посадить всю армию на подводы и идти проселочными дорогами, благодаря чему боев почти не было, не было и потерь. Но надо быть справедливым и поставить генералу Корнилову в заслугу, что в походе он не бросил ни одного раненого, тогда как генералы Алексеев и Деникин, после поражения у Екатеринодара, в ст. Новоелизаветинской, бросили на гибель всех раненых, как бросили их и в Новочеркасске, а также что генерал Корнилов не щадил и себя самого и лично руководил боями, ослаблявшими нас. Нам приходилось все тяжелее и тяжелее. Пополнение из казаков стекалось очень мало, и неравенство сил с окружающими нас массами красных с каждым днем, с каждым боем возрастало. Нужно признать, что и боеспособность наших частей постепенно уменьшалась, вследствие чрезмерной усталости и потери опытных и смелых бойцов, всегда гибнущих первыми.

Красные же стали уже не похожи на их первые неорганизованные банды. Троцкий суровыми мерами и очень толково создал из этих банд регулярное войско, становившееся все более и более боеспособным. Неоднократно наша армия испытывала острые моменты, когда все, даже и раненые, должны были оставлять обоз и, образуя из себя как бы подходящий сильный резерв к боевой линии, принуждать красных к отступлению. Особенно упорный бой пришлось вести армии перед станицей Кореновской, эта громадная станица, вернее город, была окружена заранее вырытыми окопами, и у красных имелся на путях бронепоезд. Бой уже велся несколько часов, но красные упорно держались. Пришлось сосредоточить весь громадный обоз в маленькую лощинку, чтобы использовать и прикрывающий обоз арьергард для поддержки атакующих станицу частей. Наконец, красные дрогнули, и мы ворвались в станицу Кореновская, где генерал Корнилов назначил дневку и собрал казачий сбор у станичного управления.

Я, подполковник Святополк-Мирский, его брат корнет Анатолий и еще несколько добровольцев, пожертвовавших своим отдыхом, пошли послушать генерала Корнилова. Генерал Корнилов вышел на крыльцо, откуда обратился к казакам с призывом идти бороться за добытую «свободу», что армия совершенно не монархическая и не кадетская, как ее называют. Казаки молчали и к нам не пошли. В конце краткой речи генерала Корнилова, я услышал поразившие меня, хвастливо подлые и лживые слова, брошенные им в толпу и запечатлевшиеся у меня навсегда. «Я имел счастье арестовать Царскую Семью и Царицу-изменницу». Генерал Корнилов закончил, заявив, что он очень занят и вместо него будет говорить его «ближайший помощник и лучший друг матрос Баткин».

Я и Святополк-Мирский были возмущены до глубины души словами генерала Корнилова, обласканного выше меры Царской Семьей, награжденного орденом св. великомученика и победоносца Георгия 3-й степени, который надел на него сам Государь. И после этого генерал Корнилов публично поносил Царскую Семью.

Мы ушли и не стали слушать всеми ненавидимого Баткина. Этот Баткин по виду инородец, а потому, вероятно, и не Баткин и не матрос, но, по словам генерала Корнилова, его лучший друг и ближайший помощник, играл какую-то странную роль при штабе генерала Корнилова. Штаб Верховного главнокомандующего – не место для друзей или знакомых и чины его должны иметь свое назначение и строго определенные обязанности. Спрашивается, чем же был этот Баткин и почему он был принят в штаб генерала Корнилова? Корнилов по своему происхождению казак и пожилой человек, значит этот Баткин не мог быть ни другом детства и не родственником генерала, остается только предположить, что он был надзирающим оком, прикомандированным к генералу Корнилову политической партией для наблюдения, а потому Корнилов его с собой и таскал и ставил его выше генералов, составлявших штаб. Этот матрос Баткин немедленно куда-то скрылся после смерти Корнилова. При генерале Деникине о нем уже не было ни слуху, ни духу.

Отдохнув в Кореновской, снова с беспрерывными, тяжелыми боями мы двигались вперед и вперед на Екатеринодар.

Хотя при штабе генерала Алексеева было в Ростове организовано очень много различных учреждений и отделов, а также и интендантство, армия кормилась собственным попечением, т. е., иными словами, грабила все необходимое для своего питания от местных жителей, это имело очень печальное последствие, так как, с одной стороны, приучало к грабежу, а с другой – обижало местное население и создавало из них врагов, а не доброжелателей.

Армия двигалась вперед, все с большим и большим трудом пробивая себе дорогу среди окружавших ее кольцом красных частей. Драться уже приходилось не с красногвардейцами, а с разложившимися «сознательными» частями, бросившими Кавказский фронт.

Наконец, в самом разгаре очень упорного боя под какой-то станцией, наш боковой разъезд встретился с отрядом генерала Покровского, двигавшегося на выстрелы на соединение с нами и вышедшего на присоединение к нам из Екатеринодара, где невозможно было им больше держаться. Ликование было обоюдное, так как оба отряда в отдельности были слишком слабы, тогда как, соединившись, уже представляли из себя кое-что способное к дальнейшим предстоящим операциям. С отрядом Покровского ехало и Кубанское краевое правительство, так называемая Кубанская Рада, и спасшиеся из Петрограда некоторые члены Государственной думы со своим председателем предателем Родзянко, сыгравшим такую гнусную роль в принуждении Государя Императора к отречению от престола.

На совещании, как соединяться, Кубанская Рада гордо пыталась отстаивать свои верховные права на «демократических, сознательных» основах, но генерал Корнилов, наученный уже Керенским, не сделал ошибки и, поддержанный генералом Покровским, объявил себя Верховным главнокомандующим без права вмешательства рады.

Генерал Покровский, как и я, тоже не знал скрытой, преступной роли вождей и вынужден был подчиниться сбежавшимся на Дон спасаться «вождям».

Генерал Корнилов повел армию на совершенно тогда ей ненужный и опасный Екатеринодар, потому что кубанское казачество и население тогда еще не вкусило всей прелести большевиков. После очень тяжелого перехода пришлось двигаться и ночью, армия подошла к ближайшей к Екатеринодару станице Елизаветинской, переправившись через полноводную в это время Кубань, мы без боя заняли станицу, в которой разместили своих раненых и обоз, а строевые части, после короткого отдыха, были брошены генералом Корниловым на штурм города. Город защищал красный главковерх Кавказского фронта, бывший прапорщик Сорокин, сумевший сосредоточить у себя армию приблизительно до сорока тысяч бойцов с многочисленной тяжелой артиллерией, которой у Корнилова совершенно не было. Наши части с налета овладели садами, окружавшими город, но дальше продвинуться не могли, и первый штурм выдохся. Становилось до очевидности ясно, что этот орех нам не по зубам и мы его не разгрызем, но тем не менее генерал Корнилов приказал повторить штурм на другой день, этот второй штурм был чрезвычайно тяжелый. Добровольцы понесли в этот день очень тяжелые потери, между прочим, был убит и любимец Корнилова Неженцев. Состав нашей армии уменьшился наполовину, и к вечеру совершенно истомленные войска не достигли никаких существенных успехов. Ясно было решительно всем, что упрямство Корнилова погубит всех еще оставшихся в живых, но, тем не менее, генерал Корнилов приказал готовиться к третьему штурму. Тут провидение спасло нас: разорвавшимся снарядом генерал Корнилов был убит в доме, расположенном на берегу Кубани, на виду у красных.

Через час после смерти генерала Корнилова генерал Деникин, сменивший убитого вождя, уже приказал готовиться к отступлению от Екатеринодара и отдал для этого необходимые распоряжения. По приказанию нового главнокомандующего генерала Деникина армия в первый раз за все время похода оставила в станице Елизаветинской своих раненых соратников. Должен отметить, что этот приказ был встречен в полках с возмущением, оставить своего брата, друга и соратника на издевательства и мучения красным не согласуется с воинским духом, кроме того это оставление раненых сильно понижало дух войск, так как стали опасаться ранений и быть брошенными на смерть.

Армия, вернее, ее остатки, были посажены на повозки и быстрыми переходами, беспрестанно меняя направления и избегая больших станиц, двинулась назад, подальше от Екатеринодара, к которому так упорно пробивалась. Генерал Деникин, умело избегая боев с красными, вывел армию из кольца массы красных, сосредоточенных главкомом Сорокиным вокруг Екатеринодара. Армия двинулась опять на Дон, куда для разведки был послан небольшой конный отряд под командой Генерального штаба полковника Патронова, который благополучно пробрался в Донскую область и немедленно же вернулся и встретил нас в переходе от ее границы. Новости, привезенные полковником Патроновым, были самые утешительные. Донские казаки, ознакомившись на собственной шкуре с прелестями коммунизма, почти поголовно восстали и почти полностью очистили свои станицы от товарищей большевиков. Новочеркасск занят пришедшим с Румынского фронта отрядом полковника Дроздовского, кстати сказать, моего одноклассника и друга по Владимирскому Киевскому Кадетскому Корпусу. Главное особо радостное известие для армии, видевшей себя, чуть ли не с первых дней ее существования, окруженной или врагами или недоброжелателями, что донцы послали на Кубань выборных (делегацию) с приказанием отыскать отряд генерала Корнилова и звать его на Дон, обещая ему всемерную поддержку. Двигаясь уже к определенной цели – к границе Донской области, эти выборные встретили нас и подтвердили все, уже нам известное от полковника Патронова. Армия перешла из Кубанской в Донскую область в Святую ночь Воскресения Христова. В первой же станице были встречены колокольным звоном и почетные казаки в полной форме с погонами и орденами на груди преподнесли генералу Алексееву хлеб-соль и просили его помочь им выбросить из донской земли всю красную нечисть, затем вошли в церковь и отстояли пасхальную службу. 2 мая 1918 г. пришли в станицу Мечетинскую, где и расположился генерал Алексеев.

Поход, названный потом первым и ледяным, был окончен.

Глава XVII

Если вначале мой Георгиевский полк из трехсот человек мог задерживать почти месяц армию Сиверса, и если бы «верховные вожди» побежали спасаться не на Дон, а в другую сторону, например, в близкую им по духу республиканскую Францию, и нас не надули вторично, то мы бы без адъютантов, ячеек и десятков разных отрядов, сплотившись в один кулак, продержались и даже отогнали бы Сиверса и, конечно, дождались бы полковника Дроздовского с его отрядом, а там принудительная мобилизация одного Ростова дала бы десятки тысяч молодых людей, и в июне 1918 года в России был бы порядок и спокойствие и Император Николай II продолжал бы войну.

Но Господь Бог судил иначе. Его святая воля.

* * *

Невольно задаешь вопрос: зачем же были эти сверхчеловеческие наши усилия, кому и зачем понадобилось столько загубленных молодых жизней офицеров и юношей, чтобы в результате опять вернуться в места, откуда мы вышли? Ведь ушедшие в Сальские степи казаки всего этого избежали, почему же Корнилову понадобился так не взятый им Екатеринодар, когда уйдя вместе с казаками, мы бы избежали этих совершенно напрасно понесенных жертв? Недомыслие ли генерала, или его намерение заменить состав его войск, состоящих на 90 % из монархически настроенных офицеров, более революционно настроенным кубанским казачеством?! Строгий приказ, запрещавший в рядах армии какие-либо монархические проявления, и полная свобода всякой социалистической рвани, вроде матроса Баткина, устраивать митинги и говорить на них по станицам, заставляют склоняться к переходящей из уст в уста между офицерами фразе, будто бы сказанной Корниловым в ответ на уговоры отказаться от третьего штурма Екатеринодара: «Вы говорите, что Добровольческая армия вся умрет! Ну так что же? зато взяв столицу кубанского войска я (Корнилов) привлеку на свою сторону всех казаков и с ними завоюю всю Россию».

Слава Богу, случайная разорвавшаяся граната убрала упорного, страшного вождя.

* * *

Из станицы Мечетинской я поехал в Киев. Генерал Алексеев поручил мне посмотреть, что делается в Киеве, и повидать гетмана Скоропадского и попросить его, чтобы он для нас и для начавшей формироваться армии генерала от инфантерии Иванова, которая открыто была монархической, присылал боевую амуницию. Генерал Деникин боевую амуницию для юго-западной армии генерала Иванова, находившейся на воронежском направлении, не выдавал, чем и принудил, после скорой смерти генерала Иванова, его заместителя перейти в армию генерала Деникина.

В Киеве я ничего утешительного не узнал, по улицам ходили бывшие русские офицеры с русскими орденами, имея «украинско-галицийские» погоны в виде восьмерки. Ко мне подошел «украинский» офицер и сказал, что в их украинском государстве нельзя ходить в русской форме, а я его спросил: «Зачем же вы надели наши русские ордена?» Он сконфузился и сказал, что он комендантский адъютант и ему так приказано. Я спросил его, где находится комендантское управление, и по указанному им адресу пошел туда. Сравнительно молодой комендант имел на себе ордена включительно до Владимира 4-й степени. Я ему заявил жалобу на нетактичность его адъютанта и сказал: «Вот и вы носите русские царские ордена и их не снимаете, так почему же я, приехав на родину, в мой родной Киев и в свое русское государство, из Добровольческой армии по приказу генерала-адъютанта Алексеева к генералу Скоропадскому, должен прятаться и одевать штатское платье?» Комендант был тоже смущен и сказал: «Не обращайте внимания, теперь такое смутное время, что ничего нельзя понять». Тут в наш разговор вмешался старый артиллерийский полковник, фамилию его, к сожалению забыл, который служил в 33-й артиллерийской бригаде в Киеве и я его знал, – он сказал: «В чужой монастырь со своим уставом не суйся», на что я ответил, что этот монастырь мое родное государство, а с ним, самостийником, говорить я не желаю. Комендант обратился к этому самостийнику, сказав: «Прошу не вмешиваться в мой разговор». Задав мне еще несколько вопросов о Добровольческой армии, комендант проводил меня из кабинета до выхода на улицу.

Единственное, что было отрадно видеть, это приезд к гетману Скоропадскому выбранных крестьян от всей Малороссии с просьбой, чтобы все распоряжения, которые им присылают, были написаны по-русски, а не по-«украински», как им до сих пор высылались, потому что «украинского-галичанского» языка они не понимают.

Вернувшись, я не смог увидеть генерала Алексеева, он был очень болен и врач никого к нему не пускал.

Еще по пути из Киева я решил оставить армию Деникина и перейти в монархическую армию генерала от инфантерии Иванова.

Я отправился в штаб, где и получил нижеследующее удостоверение:

«Прохождение службы Полковника Кириенко Ивана Касьяновича:

6 ноября 1917 года с частью офицеров 1-го Георгиевского Запасного полка из Киева прибыл в г. Новочеркасск и с ведома генерала Каледина начал формировать 1-й Георгиевский полк.

21 ноября участвовал в бою под Нахичеванью.

28—29 ноября участвовал с полком во взятии гор. Ростова н/Д.

14 января 1918 года выступил с полком на позицию на Екатериненскую ж. д. (Таганрогский округ).

15 января участвовал с полком в бою у ст. Неклиновка.

16 января 1918 года ст. Ряженово.

17 января взятие ст. Матвеев-Курган.

21 января занял ст. Закадычное.

22 января в бою у ст. Матвеев-Курган.

28 января в бою у ст. Синявской.

9 февраля 1918 г. в бою у гор. Ростова н/Д.

9 февраля с полком выступил в поход.

12 февраля 1918 года остатки полка были влиты в Корниловский полк.

Печать:

Штаб

Добровольческой армии.

31 октября

1918 г.

Правильность прохождения службы полковником Кириенко свидетельствую.

Дежурный Генерал Генерал-Майор Трухачев.

Начальник инспекторского отделения Капитан Яценко».

Этот документ я сохраняю в оригинале и имею заверенную копию, засвидетельствованную архимандритом Антонием (ныне епископ Женевский).

Ввиду того, что в ноябре 1917 г. еще никакой Добровольческой армии, а значит и штаба ее и Верховного главнокомандующего еще не было (генерал Алексеев жил в вагоне), а были только я и часть моих офицеров и солдат 1-го Георгиевского Запасного полка, то прохождение моей службы было составлено впоследствии и имеются пропуски некоторых важных событий в действиях моего 1-го Георгиевского полка: в первой строке после слова «офицеров» должно стоять «и солдат» 1-го Георгиевского полка, прибывших со мной.

В перечислении боев перед «21 ноября…» пропущено:

15—16 ноября 1917 г. ночью разоружил и удалил из Новочеркасска 2 пех. запасных малого состава полка на Хотунке.

18—19 ноября совместно с проводниками от юнкеров казаков под командой поручика Тимофеева сделали набег ночью же на Лежанку. Захватили два орудия, денежный ящик и экипаж. Орудия – первая наша артиллерия, денежный ящик сдали генералу Каледину, экипаж оставили для полка. Это была батарея 39-й артиллерийской бригады в Лежанке.

Все остальное хотя и очень сжато, но правильно изложено.

Подтверждение, что главнокомандующего и штаба в ноябре и декабре еще не было, видно из ответа генерала Алексеева генералу Деникину, приехавшего в декабре 1917 года и просившего издать, как от Верховного главнокомандующего, приказ военнослужащим собираться в Добровольческую армию. Генерал Алексеев ответил, как пишет ген. Деникин в своих «Очерках русской смуты», что он (ген. Алексеев) этого сделать не может, так как не имеет для этого средств.

С удостоверением, полученным из штаба, я поехал к генералу от инфантерии Иванову узнать, что и как там. Армия генерала Иванова была небольшая.

Возвращаясь, я думал по дороге, как бы мне вырвать остатки моих георгиевцев из Корниловского полка и с ними уйти к генералу Иванову. На другой день по приезде в Новочеркасск меня свезли в лазарет – я заболел сыпным тифом. За время моей долгой болезни умер генерал Иванов, а его заместитель перешел в армию генерала Деникина.

Господь судил иначе – Его святая воля.

Глава XVIII

Иуда был, разбойник был,

тебя лишь только не хватало.

С. Есенин

Вот эти-то «тебя» и окружили незадачливого «вождя» Деникина неприступной стеной.

Большевик,» родные братья прогрессивных предателей февралистов, систематически продолжали начатое Керенским уничтожение офицеров-золотопогонников, жандармов и городовых, которые были опорой трона и порядка, заменив их милицией. Вот стоит на перекрестке милиционерка-революционерка, стоит с винтовкой в руке, отстранив подальше дуло винтовки, чтобы она не выстрелила, а городовые погибли в неравной борьбе.

ГОРОДОВОЙ

Городовой! Как звучно это слово,

Какая власть, какая сила в нем,

Ах, я боюсь, спокойствия былого

Мы без тебя отчизны не вернем!

Мечтой небес, миражем чудной сказки,

Опять встает знакомый образ твой.

И вижу я, что без твоей указки

Нам не пройти житейской мостовой.

Где б ни был ты, – ты был всегда на месте,

Всегда стоял ты грозно впереди,

В твоих очах, в твоем державном жесте,

Один был знак: «Подайся, осади!»

Бранился ль я с неугомонным Ванькой,

Иль ночью брел по улице с трудом,

Не ты ль мне был защитником и нянькой?

Не ты ли мне указывал мой дом?

Прекрасен вид восставшего народа,

Волнуют грудь великие дела,

Но без тебя и самая свобода

Взволнованному сердцу не мила!

О, появись! С багрово-красным ликом,

С медалями, крестами на груди,

И обойди всю Русь с могучим криком:

«Куда ты прешь?! Подайся. Осади!»

* * *

А как наша «интеллигенция» высмеивала ненавистных им городовых! Я еще был кадетом в Киеве, но помню, как сейчас; в маленькой и, конечно, левой газете картинку: «ночь, луна, две пересекающиеся улицы, будка – это деревянные домики, где жили на каждом участке города свои городовые – и стихи:

Из проулка крик несется караул – разбой,

А над будкой греза вьется – спи, городовой».

А отсюда вывод:

Как ни приманчива свобода —

Но для народа

Не меньше гибельна она,

Когда разумная ей мера не дана.

Перед самым крушением России наша обезумевшая, изменившая, предательская часть «передовой знати» и «интеллигенция» и старший генералитет в Ставке и в С.-Петербурге стремились во всем подражать «прекрасной и благородной» Франции, изменившей и предавшей своего спасителя, верного союзника, Россию. О подражании отлично сказано в статье Г. Н. Тальберга «Государь в родной среде», «Русская жизнь» 21/6 1958 года № 4135. Привожу выдержку из статьи:

«…Затем он (академик С. Ф. Платонов) стал говорить об основателе полка (Преображенского) царе Петре, как величайшем преобразователе, не имевшем в мире себе равного. Наследник (Николай Александрович – сын императора Александра III) заметил: «Царь Петр, расчищая ниву русской жизни и уничтожая плевелы, не пощадил и здоровые ростки, укреплявшие народное самосознание. Не все в до-Петровской Руси было плохо, не все на западе достойно подражания».

Вот эти слова и дали толчок неведомым силам и нашим бессмысленным подражателям ускорить во что бы то ни стало революцию в России.

* * *

Привожу мало кому известное стихотворение о памятнике Императору Александру III. Памятник Императору Александру III не разрушен, но на нем выгравировано стихотворение Демьяна Бедного:

Мой сын и мой отец при жизни казнены,

А я пожал удел бесславья,

Торчу здесь пугалом чугунным для страны,

Навеки свергнувшей ярмо самодержавья.

На другой день на том же памятнике была налеплена бумага со следующими стихами:

Отец мой дал вам суд гуманный,

Мой сын к правленью вас призвал;

И луч свободы долгожданной

При них, пусть слабо, но сиял.

Но не во имя ли свободы

Вы лили кровь своих царей?

И вот теперь, в бесправья годы

На бедной родине моей,

Свершив над ними суд кровавый,

Чего ж, народ, добился ты?

Я ни свободы и ни славы

Не вижу в царстве нищеты.

И пред тобой стою с упреком,

Твой царь, судьбы твоей страшусь,

Страна, покрытая позором,

Великая, былая Русь!

Глава XIX

С очищением от красных Донской области, а через очень короткое время и Кубани, с занятием немцами Ростова, штаб армии с генералами Алексеевым и Деникиным, имели, наконец, обширную и богатую базу для формирования достаточно сильной армии, могущей положить конец большевистской анархии. Но с этой задачей эти генералы не справились, они стали разворачивать армию, по своему старому рецепту, формируя сразу уже не десятки, а сотни ячеек и полков, которые не спешили и до оставления России так и не закончили своих формирований. Ими было уделено слишком много внимания на организации всяких совершенно излишних учреждений и очень мало на формирование, снабжение и усиление действовавших на фронте частей. Из того, что мне лично удалось видеть, я утверждаю, что на одного бойца на фронте приходилось не менее ста бездельников в тыловых учреждениях.

Действующие на фронте части принуждены были пополняться взятыми в боях пленными красноармейцами, из которых вначале получался довольно приличный боевой материал, но потом они увидели, что попали из огня в полымя, так как наши части, не снабжаемые достаточно интендантством, начали грабить и насильничать над жителями. Вследствие чего развивался произвол, падала дисциплина и порядок в воинских частях, стали или разбегаться по тылам, или добровольно опять переходить к красным, из частей которых они все же могли надеяться вернуться в родные деревни, тогда как в белых рядах они этой надежды не имели. К сожалению, должен подтвердить печальное явление, что белая армия, руководимая старшими генералами, поменялась местами с красной, которая, руководимая фармацевтом Троцким-Бронштейном, с каждым днем становилась все более дисциплинированной и хорошо снабженной, тогда как белая все больше и больше стала походить на отдельные банды, связанные только повиновением своему атаману.

Штаб «вооруженных сил Юга России» сначала был в Екатеринодаре, подальше от места, где стреляют, и поближе к морю, где и умер генерал Алексеев, и впоследствии останки его были перевезены в Белград. Неисповедимыми путями Господа русская земля его не приняла.

Потом генерал Деникин перешел в Таганрог, где оставался до созданного им позорного конца.

Если взять теперешнее время и сложить все министерства, парламенты, комиссии, комитеты, ООН, пакты и прочее, то в общей сложности они меньше штаба генерала Деникина. Штаб распух и представлял из себя чудо природы. Ни одно государство, ни одна армия в мире не имели столько учреждений. Чего только не было! Решительно все, что приносило зло, и только не было простого здравого смысла. Особое совещание, всевозможные министры неизвестно чего, комиссии, подкомиссии, совещания, заседания, решавшие, как делить шкуру еще не убитого медведя, отделы снабжения, никого, по крайней мере на фронте, не снабжавшие, красные кресты различных цветов, а раненые на фронте продолжали перевязываться сами, разведки и контрразведки, реабилитационные комиссии, формировочные бюро, пропагандные отделы. Выпускались деньги, знаменитые «колокольчики – единая, неделимая Россия» – гордо звеневшие, но ничего не стоившие, и проч. и проч. Всех учреждений я и не знаю, но знаю одно, что полезных не было. Что же делали эти всевозможные учреждения? А вот: особое совещание слушало, аплодировало и подчинялось Быховской программе и изменническим требованиям Струве и Милюкова, вместо того чтобы повесить их, за их участие в революции.

Деятельность генерала Деникина: министры болтали, канцелярии писали, – необходимое дело стояло, разведки и контрразведки грабили и расстреливали виновных и невиновных, снабжение снабжало только себя и штаб – цветные кресты, красные, белые и голубые больше занимались своими коммерческими делами, а на фронте их не было видно. Вывозили в Константинополь тюки материи, а на фронте ходили без рубах и подштанников. Говорили в Одессе: «Все мы ходим без подштанников и мне, право, все равно, правит нами генерал Санников или же мадам Эно».

Пропагандный отдел? Но за все время я видел только один раз малюсенькую газетку с военной сводкой и ничего не говорящую, – да на станции Харьков или Курск видел рамку под стеклом с налепленными советскими деньгами и стихи: «Обманули комиссары, кучу денег надавали, а теперь за эти знаки ты не купишь и собаки». За добровольческие «колокольчики» тоже ничего нельзя было купить, – вот и все, что мы видели от пропагандного отдела. Формировочное бюро? Там стучали на машинках молоденькие и хорошенькие барышни, но пополнений на фронте, по старому обычаю генерала Деникина, полки не получали. Корпус генерала Кутепова пополнялся сам, пленных красноармейцев тотчас же ставили в строй и крепко-накрепко нашивали им погоны или рисовали их чернильным карандашом. Реабилитационные комиссии? Это было самое страшное и зловредное учреждение, выдуманное на наше горе тем же генералом Деникиным. Пленные офицеры, мобилизованные в красную армию, вначале охотно сдавались и переходили к нам, но вместо того, чтобы обласкать их и сразу поставить в строй, ибо они уже достаточно вкусили коммунизма, генерал Деникин приказал всехь офицеров отсылать в тыл, где заработали реабилитационные комиссии и контрразведки из тыловых «героев».

Несчастных, сдавшихся в плен, и перебежавших к нам офицеров и даже старых генералов месяцами держали и мучили под следствием в реабилитационных комиссиях, требуя доказательств о непринадлежности к коммунистам, а где они могли достать, находясь в плену, эти доказательства? И только служивший у Троцкого генерал Архангельский, имевший и раньше какие-то связи с Деникиным, перебежав к нам, был принят генералом Деникиным.

Это широко разнеслось. Умный Троцкий (Бронштейн) объявил об этом по красной армии, и озлобленные офицеры перестали сдаваться, а стали упорно воевать. В нашем штабе был выработан и утвержден знак 1-го Кубанского похода и удостоверение на знак. Вот копия выдававшегося удостоверения:

«УДОСТОВЕРЕНІЕ

№ 689

В воздаяние воинской доблести и отменного мужества в боях и понесенных беспримерных трудов и лишений в первом Кубанском походе, предъявителю сего

полковнику Ивану Касьяновичу Кириенко

выдано настоящее удостоверение на право ношения «Знака Отличия первого Кубанского похода» 1-й степени, что подписью с приложением казенной печати удостоверяю:

9 января 1919 года

г. Екатеринодар.

Основание: приказ Добровольческой армии 1918 г. № 499.

Дежурный генерал

Штаба Главнокомандующего

Добровольческой армией,

Генерал-Майор Трухачев.

Начальник Отделения,

Полковник Яковлев. Печать».

И нигде в удостоверении не напечатано: «генерала Корнилова поход». Эту фальшивку уже в эмиграции самочинно вставляют ярые поклонники предателя.

Все, все было в Добровольческой армии генерала Деникина и не хватало лишь здравого смысла и приличного управления.

Все тыловые учреждения и все формировавшиеся в тылу ячейки, отряды, полки, а также десятки тысяч боеспособных людей – болтали, предавались разгулу, пьянству, стрельбе в ресторанах и широкому грабежу. Недаром сложилась поговорка: «подарок от благодарного населения», а грабили все: золото, деньги, лошадей, экипажи, коров, зеркала, пианино, мебель, ковры, «голубые гостиные», женские платья и так далее. В тыловых городах царил сплошной разврат, позор и ужас. Генерал Деникин, окруженный министрами и такими левыми людьми, как «знаменитый» предатель Петр Струве, все это знал и видел, но молчал.

Грабежи перекинулись и на фронт, сначала на съестное, ведь войскам надо было есть, а потом грабежи пошли и дальше; каждый полк таскал за собой два-три поезда, забивавших станции и нагруженных всякой всячиной до пианино и спирта включительно. Я лично видел в поезде одного из полков «голубую гостиную» «дар благодарного населения», наделавшую в Харькове много шума.

Утверждаю я это так смело, потому что с харьковского периода я был комендантом 1-го Корпуса генерала Кутепова, куда входили алексеевская, корниловская, марковская и дроздовская дивизии. Все жалобы населения проходили через меня. Каждый день я получал жалобы о грабежах, докладывал генералу Кутепову, он клал резолюции и от его имени я рассылал грозные приказания, за которые на меня очень обижались и даже пытались жаловаться. Не помогло. И вот однажды я получил сразу 20 жалоб из разных деревень о грабежах. Я пошел к генералу Кутепову и настаивал, чтобы расстрелять трех уже известных главных грабителей. Не называю имен, потому что у меня нет документов. Генерал Кутепов погиб, а генерал Деникин в своих «Очерках русской смуты» грабеж замалчивает.

Генерал Кутепов на мои настояния о расстреле сказал, что он уже неоднократно доносил о грабежах генералу Деникину, но не получил никакого указания, а сегодня же он будет настойчиво говорить с ним. На другой день, когда я принес новую пачку жалоб, генерал Кутепов сказал, что генерал Деникин не разрешил предать трех указанных лиц полевому суду, так как могут тогда взбунтоваться их части и бросить фронт!? И этот человек серьезно думал, что он «вождь» армии. Эго отлично освещает положение: армия, в которой главнокомандующий боится своих же подчиненных, уже не армия и на нее уже положиться и надеяться нельзя.

Мы продолжали драться, а тыловой хаос и кавардак все разгорались. Население же нас встречало цветами, а провожало слезами и проклятиями. Вышел давно нужный приказ генерала Деникина, в котором, в красивых словах, он говорил о своем подчинении адмиралу Колчаку. Все ждали, и так должно бы было быть, что Вооруженные силы Юга России возьмут направление для естественного соединения с адмиралом Колчаком. Но генерал Деникин предпочел растопырить свой кулачок и первым войти в Москву.

Глава XX

Наконец, к нам в Харьков изволил пожаловать генерал Деникин. Город и дамы устроили ему торжественный прием. Заканчивая свою красочную речь, генерал Деникин гордо объявил: «Сегодня я отдал моей армии приказ наступать на Москву». Все обезумели и бросились к генералу Деникину; дамы впереди всех. Один генерал Кутепов и я стояли унылыми, так как хорошо знали очень слабый состав полков и уже потерю, по вине «вождей», того высокого нравственного духа, который был в 1-м Кубанском походе, и мы знали, что каждый полк не превышал нормального батальона и их изнуренность в идущих боях. Знал это не хуже и генерал Деникин. Сделав, как и генерал Корнилов, наполеоновский шаг, он, вместо того, чтобы идти на соединение, а значит и подчинение к адмиралу Колчаку, решил первым войти в Москву и… приняв судьбоносное решение, не остался, как Кутузов у Бородина, со своими войсками, а в тот же день уехал назад в Таганрог поближе к морю, нарушив тесную и ближайшую связь с войсками в самую критическую минуту, а «два с половиной человека» грозной нашей армии действительно ринулись на Москву. В эту минуту русский дух вновь охватил армию, и если бы Деникин остался при армии, как Кутузов или Багратион, то возможно, что Москва была бы взята, но в Таганроге был только оратор Деникин. Тыл же «формировался», пил вино, стрелял в ресторанах и танцевал танго.

Промелькнули Белгород, Курск, Орел. За Орлом все стало. Генерал Мамонтов вернулся, или его почему-то вернули, из своего конного набега, кубанские части, под влиянием, к прискорбию, не перевешанной рады, оставили фронт, увозя домой добычу?!

Фланг 1-го корпуса генерала Кутепова был обнажен на 30 верст. Корниловский полк, чтобы заполнить прорыв, мог послать только 100 человек. Войск больше не было никаких.

Армия начала не отходить, а покатилась к морю. Адмирал Колчак, не поддержанный нами, связанный, как и Деникин, левым правительством, также стал отходить. Генерал Деникин и тут не сумел собрать свои формирования и остановить откатывающуюся армию, у которой не было никаких резервов, занявши позицию, на которую армия могла бы опереться.

Пленные красноармейцы, до сих верно и хорошо дравшиеся, видя поражение, стали разбегаться.

Колокольчики перестали звенеть, – их никто не брал, а пропагандные советские деньги все еще красовались на вокзале. Благороднейшие, жертвенные, лучшие добровольцы гибли, напрасно отдавая свои жизни на фронте, опутанные глупостью и подлостью тыла и бестолковостью самовлюбленного Деникина»

Как «учредилку» разогнал пьяный матрос Железняк, так же легко сбросил в море генерала Деникина аптекарский помощник Лев Бронштейн-Троцкий.

Глава XXI

Вновь не вынесла душа русского позора, и я кинулся к генералу Кутепову, прося разрешения поехать вперед в Ростов и произвести там принудительную мобилизацию. Генерал Кутепов понял и дал свое согласие. Вызвали от полков корпуса приемщиков. Приехав в Ростов, я занял подходящие помещения и явочные пункты. Отпечатал приказ о мобилизации мужчин от 18 до 35 лет, назначил три дня для явки, указав взять с собой провизию на три дня, и объявил, что через три дня патрули будут обходить дома и всех не явившихся будут вешать на улицах. Город вновь затих. Полетели телеграммы ген. Деникину. Шкурники, тыловая рвань и богачи стали разбегаться. Ко мне приходили какие-то делегации, но я их просто выгонял. Накануне дня мобилизации утром прибыл штаб генерала Кутепова, а вечером генерал Кутепов получил через ген. Архангельского от генерала Деникина, уже успевшего переехать в Новороссийск, приказание прекратить всякую самовольную мобилизацию. Великий человек был ген. Деникин – сам все испортил и другим не дал исправить его «непогрешимые» ошибки. Мы тогда еще не знали роли трех «великих вождей» Алексеева, Корнилова и Деникина, а потому дисциплина взяла верх, и пришлось отменить мобилизацию.

Мы покатились на Новороссийск. Армия опять ничего не понимала. Разные «вожди» перестали плясать, быстро укладывались и удирали за границу.

Пароходов нет. Почти все повезли какие-то товары в Константинополь.

Заранее, на всякий случай, иметь пароходы, как это сделал генерал Врангель в Крыму, ген. Деникин не решился, он решился остановить, еще могшую спасти положение, мобилизацию Ростова, но не решился (!) остановить захват немногочисленных пароходов разными министрами для вывоза «государственного имущества», а когда уже на пароходах распороли некоторые тюки, то там оказалась мануфактура – «дар от благодарного населения». Некоторые части (Кубанский отряд), отходившие не прямо на Новороссийск, а по другим дорогам, остались на берегу и были брошены. Под штаб генерала Кутепова и пулеметные части достался угольщик «Роза» также загруженный разной домашней рухлядью, а для войск не оставалось места. Я приказал все выбросить в море; надо было видеть, с какой радостью офицеры швыряли за борт «голубые гостиные». Цветные кресты показали себя не менее блестяще. Старший врач деникинского госпиталя, участник 1-го Кубанского похода, Садовский в Новороссийске получил троекратное приказание от председательницы «белого креста» г-жи Митрофановой срочно погрузиться ему с женой на пароход, где ему оставлена каюта?! Доктор ответил, что не бросит ни раненых, ни персонал. Тогда ему было приказано передать лежачих раненых в другой лазарет для эвакуации (был ли вывезен этот лазарет, не знаю), а самому с персоналом и лазаретным имуществом грузиться на пароход. На запрос доктора, как быть с ходячими ранеными, никакого ответа не последовало, вероятно, г-жа Митрофанова поспешила уплыть. Доктор Садовский записал всех ходячих раненых в персонал и только так мог их погрузить. Вот тут, при всем творившемся кабаке, были бы уместны и правильны слова Милюкова: «Что это – глупость или измена?»

***

Генерал Деникин, по примеру Керенского, бросает свои «вооруженные силы Юга России», передает разбитое корыто, по его собственной вине, генералу Врангелю и уезжает в Константинополь.

Генерал Врангель, приняв наследство Деникина, пытается спасти положение, но уже поздно. Сражаться почти некому. Дух армии угасил Деникин. Мобилизации запоздали и ничего не дают, народ спасается в плавни. Крестьяне говорят: «Большевики грабили, Махно грабил и белые грабят, – не желаем».

Лоснящиеся рожи тыла давно в Константинополе разбазаривают мануфактуру.

В Феодосии происходит характерный скандал: разгружаются прибывшие из Новороссийска пароходы; сестры милосердия на ручных вагонетках перевозят лазарет, на этом же пароходе ехал какой-то министр и с ним тюки, которые он называл «государственным имуществом», но раненые досмотрели, что там была мануфактура. И этот министр Деникина, сойдя с парохода, потребовал от сестер, чтобы они дали ему вагонетки для «государственного имущества». Сестры, не обращая внимания на министра, продолжали перевозку, а одна сестра остановилась и стала объяснять министру, что вагонетки даны для лазарета и раненых, на это министр сказал: «Вы дура, сестра». Сестра повернулась и повезла вагонетку к пароходу и рассказала происшедшее своему раненому мужу полковнику Падчину, который, сойдя с парохода и опираясь на палку, хромая направился с женой к министру. Подойдя, полковник спросил: «Этот господин тебя обидел?» Жена ответила – да. Полковник обратился к министру: «Как вы смели оскорбить мою жену?» – «Но ведь это сестра», – ответил министр. «Тем более», – сказал полковник и замахнулся палкой. Перепуганный министр упал на колени и воскликнул: «Вы ангел, г-н полковник». – «Ах, ты мразь» – воскликнул полковник и ударил министра палкой по плечу, палка переломилась пополам. Это я рассказал одну характерную черту тыла и окружения ген. Деникина. Не будет ли лучшим доказательством неспособности ген. Деникина и нерасположения к нему армии служить следующее: добровольческие полки назывались алексеевский, корниловский, марковский и дроздовский, и все эти полки поднесли генералу Кутепову свои полковые мундиры, но не нашлось ни одного полка, пожелавшего назваться деникинским, а четыре полка, поднесшие свои мундиры генералу Кутепову, поднести ген. Деникину не пожелали.

По приказу генерала Врангеля мы занимаем Перекоп. Начались удачные бои. Продвигаемся вперед. Дух армии растет, но силы слабые. Разгромили конную армию Жлобы. Дошли до Днепра. Штаб 1-го Корпуса в г. Александровске. Бои беспрерывные.

Пилсудский, польский президент, испугавшись успехов генерала Врангеля и взятого им более твердого курса, поспешно заключил мир с большевиками, и Троцкий перебросил все армии, бывшие на польском фронте, против ген. Врангеля. Эти армии уже были прилично подтянуты и благодаря своему неизмеримому количественному превосходству должны были раздавить нас. Оставался один выход – уйти за Перекоп в Крым и там отсиживаться и собирать силы. Опять пришлось отходить, но уже в самых тяжелых условиях полного окружения. Наступили большие морозы. Стало еще труднее. Дух падал, но мы прорвались к Перекопу, который и занял наш 1-й Корпус.

На наше несчастье, никогда не замерзающие Сиваши – замерзли. Злой рок смеялся над нами. Красная армия по льду начала нас обходить, из последних сил мы защищались, на Перекопе начались отчаянные бои, мы редели. Начался отход. Остановить красные лавины не было ни сил, ни возможности. Генерал Врангель это предвидел. Симферополь. Севастополь. Масса кораблей ждет нас. Мы погрузились. Генерал Врангель приказал брать всех желающих русских людей. Когда все погрузились, отошел и последний арьергард. Генерал Врангель стоял на берегу. Но вот все на кораблях. Генерал Врангель, поклонившись родной земле, последним взошел на свой корабль.

31 октября 1920 года 146 кораблей, один за другим, стали выходить в море.

С разбитой душой и измученным сердцем мы оставили родную землю.

Прощай, Россия, прощай!

Глава XXII

Да, мы шли хоть и с белыми, но пустыми знаменами, замаранными разгулом, грабежом и бессовестностью. И не пошел за нами народ.

Один только генерал Врангель сказал робко и неопределенно, что нужен «хозяин земли русской», но это было туманно, и народ не понял, а хорошо помня грабежи, не пошел.

За знаменем «Боже, царя храни» и за твердым суровым, неуловимым вождем, ищущим и несущим с собой правду Божию, народ пошел бы.

Вот главная причина крушения, которую не поняли, и не хотели понять наши «прославленные вожди».

Они подготовили и привели к гибели Россию, а сейчас их наследники всячески стараются, на демократических основах, не допустить воскресения великой императорской России. Боясь воскресения царской власти, они прибегают ко всяким фальшивкам, как было в Кадетском Корпусе в Париже 1½4 мая 1960 года на празднике свв. равноапостольных Кирилла и Мефодия, первоучителей славянских. Генерал Позднышев в речи, обращенной к кадетам и витязям, сказал, что они никогда не должны забывать старый русский девиз «За веру и Отечество». Он, старый генерал забыл свою присягу Господу Богу на верность службы своему Императору и Его законному наследнику, лукаво и умышленно исказил наш русский символ «За веру, царя и Отечество».

Вот как в эмиграции отцы воспитывают сыновей и внуков. Не будет императора, как удерживающего, не будет ни веры, ни отечества.

И синедрион боялся Воскресения Христа, но Господь Бог Иисус Христос воскрес, воскреснет и великая Императорская Россия!

Верую, Господи!

В Константинополе какой-то офицер застрелил генерала Романовского, не без основания считая его одним из виновников крушения Белой Борьбы.

Испуганный ген. Деникин, как всегда, старавшийся быть поближе к морю и подальше от места, где стреляют, поспешил сесть на английский военный крейсер и уехал в Англию, где получил титул лорда, за оказанную помощь Англии по разрушению православия, царя и России. А главное – принял титул лорда!

Из указанных добровольческих «шефов» только генералы Марков, Дроздовский, Кутепов и Врангель заслуживают полного уважения.

Глава XXIII. Эмиграция

Уныло и тяжко и глупо. Партии, программы – программы и партии, союзы, объединения и разъединения, общества, организации, непредрешенчество и самостийное предрешенчество, беспартийные националисты и конституционалисты на иностранной демократической основе, посев великих демократических идей, дающих красные сталинские цветы, фюсенское объединительное разъединение и так далее, все по заветам «вождей» и обязательно от имени всего русского народа, а силушки то и нету, одни ячейки.

Мы не предрешаем, гордо заявляют «малые вожди», а «пресветлый, незабвенный», как его называют непредрешенцы, «вождь» Корнилов с дьявольской злобой сказал: «Клянусь, что Романовы взойдут на трон через мой труп». Это напечатано в книге «Генерал Корнилов» В. Севского, издание корниловского ударного полка 1919 г. (страница 73-я, четвертая строка снизу). Это историческое произведение распространялось в Белграде полковником Базаревичем – представителем отдела РОВСа, раздавалось оно бесплатно, и надеюсь, что у многих еще сохранилось. И этот же ген. Корнилов сказал: «Ни на какую авантюру с Романовыми я не пойду» (см.: Мельгунов, страница 186-я). И на почве, удобренной непредрешенчеством, как в лесу после дождя, стали выползать всевозможные грибы-поганки, но уже все демократически предрешив за весь русский народ, изнывающий за железным занавесом.

А вот когда приехал в Белград генерал Кутепов, и я, посетив его, начал говорить о вреде непредрешенчества, то он с презрительной улыбкой, махнув рукой, прервал меня и сказал: «это все вздор, мне важно лишь сохранить полки, а когда я приду в Москву, выстрою на площади полки и прикажу играть «Боже царя храни», тогда я посмотрю, кто у меня в Москве посмеет не кричать ура».

Я с удовлетворением пожал руку генералу Кутепову, и мы перешли на другие вопросы.

Смотрите, господа непредрешенцы и февралисты, не запоет ли вся Россия и ее учредиловка подлинный русский гимн «Боже царя храни», но не «вставай проклятьем заклейменный», не «марсельезу», не казачий самовольный гимн «всколыхнулся, взволновался», не «Кубань ты наша родина», не корниловский гимн «мы былого не жалеем, царь нам не кумир», не самостийно-украинский «гоп моi гречаники», и не случится ли с вами тогда то, что предсказал Кутепов. Берегитесь, гнев «вашего» русского народа, который не пожелает в последний раз быть обманутым, будет для вас и жесток и страшен. Успеете ли вы унести ноги и ваши платформы в любимый вами запад? Думаю, что нет.

Гибель генерала Кутепова, преданного корниловцем генералом Скоблиным большевикам, была тяжелой утратой для русского дела. Его заместителем стал генерал Миллер, который приехал в Белград, сопровождаемый Скоблиным, и у меня был с ним разговор, и когда я спросил его, есть ли у него какая-нибудь сила, то Скоблин ответил, что имеет в Париже хороший корниловский полк. Я сказал ему: «Так почему же вы, узнав о похищении советами генерала Кутепова, не разгромили советское посольство или вы это не могли сделать?» Он ответил: «Да, мы могли бы разгромить посольство, но тогда это было несвоевременно еще». (Была еще задача предать генерала Миллера). Предав и генерала Миллера, Скоблин сбежал в Москву, а место генерала Миллера занял ген. Архангельский, и Советам эта замена страшна не была. РОВС покатился по широкой непредрешенческой дороге, устраняя все монархическое, заявляя, что мы не предрешаем, а как будет «воля народа», но в душе они помышляют: «Будет монархия, станем на колени и запоем «Боже царя храни», и закричим ура – будет коммунистическая республика, которая даст нам портфели, мы также станем на колени, пропоем интернационал и закричим да здравствует очередной Хрущев».

В газете «Русская мысль» № 1603 ноябрь 1960 г. приведен разбор сборника статей А. фон Лампе «Пути верных» – «причины неудачи вооруженного выступления белых». В этой книге А. фон Лампе пишет: «Первой и основной причиной поражения белых считаю настроение населения тех областей, по которым шло наступление белых». А так ли это? Нет, не так. Ведь вначале нас встречали с цветами, но из-за грабежей, допущенных тремя «вождями» – Алексеевым, Корниловым и Деникиным, провожали проклятиями. Они сами вызвали ненависть народа, и еще тем, что не пошли спасти Царя и Его Семью и не допустили других попытаться спасти. Это быстро разнеслось по России, и народ не пошел за «вождями». Вот это была причина проигрыша белыми войны, а не выдуманное А. фон Лампе «настроение населения». И к адмиралу Колчаку шли ижевские рабочие. Нет, основной причиной, вызвавшей отрицательное отношение населения, было еще скрытое стремление «вождей» к диктатуре, глупое управление и, конечно, допущенные ими грабежи и насилия над населением.

С. Водов называет ген. Лампе монархистом, но это сомнительно. Как признать его монархистом, прочтя все его приказы и речи? Вот случай проявления «монархизма» г. фон Лампе в Германии: это было в 20-х годах. В газете «Царский Вестник», издававшейся в Белграде, где жил и я, я прочитал, что в Германии, в одном ресторане был русский оркестр, возглавляемый поручиком. В один из вечеров в ресторане было много иностранцев, которые заказали дирижеру оркестра сыграть русский гимн. Поручик в пьяной обстановке грянул наш гимн «Боже, царя храни». Молоденькая русская девушка, подавальщица, возмутилась и потребовала прекратить гимн. Вышел скандал. На нее подали в суд, а поручик, очевидно большой прохвост, гордо заявил, что теперь русский гимн можно играть как любую песню. Эту благородную подавальщицу присудили к штрафу в 10 марок. Прочтя это, я немедленно отправился в редакцию и внес деньги на покрытие штрафа. Я написал письмо г. фон Лампе, бывшему в Германии начальником отдела РОВСа, высказав пожелание, чтобы этот поручик за проявленную подлость был изгнан из рядов отдела РОВСа, и просил уведомить меня о решении. Я занимал не меньшую должность в Югославии, чем г. Лампе, но только в Корпусе Его Императорского Величества Государя Императора Кирилла Владимировича.

Ответа от г. фон Лампе я не получил. Казалось бы, простая вежливость и воспитанность обязывала ответить, но «монархические убеждения» господина А. фон Лампе не позволили ему это сделать.

Не так уже давно на страницах непредрешенческой печати был большой спор о правах Государя Императора Кирилла Владимировича. Нападки были столь резкие, что глава Соборной и Апостольской церкви Митрополит Анастасий вынужден был дать твердое церковное указание супруге князя Никиты Александровича княгине Марии Илларионовне о вреде подобного спора, который может возбудить новые разделения.

После этого споры прекратились, но некоторое время спустя опять поднялся этот, запрещенный главой церкви Митрополитом Анастасием, спор. Поднял его на этот раз князь Никита Александрович, в газете «Воскресение» 26–27 поместив свое «заявление Агнатов (?) Дома Романовых». Это заявление князя Никиты Александровича производит странное впечатление; он пишет, что в 1934 г. (не в 1934, а в 1924 г.) когда ему было 34 года, он был введен в заблуждение и сделал ошибку, признав Великого Князя Кирилла Владимировича главой Российского Дома Романовых. Попробуем разобраться:

1. в возрасте 34 лет (даже и 24) должно подписывать акты вдумчиво и отвечать за то, что подписал или дал слово. У нас в полках самый молодой офицер не посмел бы отказаться от подписи или данного слова, совершивший это судом чести был бы уволен из полка;

2. 29 ноября 1923 года в Париже было напечатано письмо Великого Князя Александра Михайловича, отца Князя Никиты Александровича, выдержку из которого привожу: «Со строго государственной и юридической точки зрения мы (члены императорской фамилии) не имеем права считать Семью Царя, а также Великого Князя Михаила погибшими. С другой стороны, если Они не находятся в живых, то вопрос о престолонаследии не вызывает среди Нас ни малейших разногласий, так как Российские Основные Законы с полной ясностью указывают, что право на престол принадлежит старшему члену нашей семьи, каковым является в настоящее время Великий Князь Кирилл Владимирович». («Вера и Верность» № 16, 10 декабря 1923 г.)

3. выдержка из статьи Великого Князя Александра Михайловича под заглавием «Россия воскреснет».

«Исполняя долг совести своей перед Господом Богом и народом русским, Великий Князь Кирилл Владимирович, по точному смыслу Основных Государственных Законов, принял принадлежащий ему как старшему в роде, титул императора всероссийского.

Призываю вас, люди русские, без различия веры, возраста и положения, соединиться в одну душу с душою нашего царя законного.

Пусть распри личные, партийные или другие замолкнут раз навсегда.

Пусть не найдется никого, кто встал бы против главы нам Богом указанного».

Подписано: Великий Князь Александр Михайлович.

«Вера и Верность» ном. 60, 13 октября 1924 г.

4. В том же номере газеты «Вера и Верность» ном. 60, 13 октября 1924 г. напечатано следующее сообщение:

«Его Императорскому Величеству Государю Императору Кириллу Владимировичу выразили верноподданнические чувства Их Императорские Высочества Великие Князья Андрей Владимирович, Димитрий Павлович и Александр Михайлович с Сыновьями своими Андреем Александровичем, Федором Александровичем, Никитой Александровичем, Димитрием Александровичем, Ростиславом Александровичем и Василием Александровичем».

* * *

Чти Отца твоего…

Нарушая сию заповедь Божию, Агнат (?) Князь Никита Александрович отрекается от отца своего, от своей подписи, это является осуждением и обвинением отца в заблуждении и неправде, и якобы нарушении законов, а сам он состоит в морганатическом браке и претендентом на престол является одним из последних.

«Агнат». Это слово в России не употреблялось и его никто не знает, оно имеет следующее значение: Агн – имя святого, празднуется 26 марта и означает Агнец, латинского происхождения (см.: Троицкий Православный Русский календарь на 1959 год), а Агнец к людям, одержимым ненавистью и злобой, никак не подходит – не подходит и к Князю Никите Александровичу.

Рассмотрим теперь, с военной точки зрения, оспариваемые права на титул Императора Государя Кирилла Владимировича.

1. Рота движется в атаку. Командир роты убит. Последний офицер ведет и падает раненым. Фельдфебель вступает в командование ротой и тоже падает. Рота, никем не управляемая, залегает; и тут появляется священник с крестом в руке, подымает роту и идет впереди – противник бежит, священник награждается Георгиевским крестом на ленте.

2. Сестра милосердия 105-го Оренбургского пехотного полка, Римма Михайловна Иванова в 1916 году, во время боя, за убылью всех офицеров, вступила в командование 10-й ротой и, во главе ее, отбила атаку немцев, получив 11 штыковых и пулеметных ран; она скончалась от потери крови. Государь Император Николай II наградил ее орденом св. Великомученика и победоносца Георгия 4-й степени. При погребении на гроб героини возложен был серебряный венок от имени Императора.

3. Отречение Императора за Себя и за Сына. Главную, решающую и злую роль сыграл изменник, упоминаемый и одобряемый многими, Великий Князь Николай Николаевич. Он вместо того, чтобы повесить Гучкова и многих других, об участии коих в заговоре он знал, прислал коленопреклоненную телеграмму с просьбой отречься от престола. Эта клятвопреступная и страшная телеграмма погубила все.

4. Великий Князь Михаил Александрович вопрос о престоле отложил до учредительного собрания.

5. Приходит очередь вступать на престол Великому Князю Кириллу Владимировичу, но он за границей и еще не имеет никаких оснований, чтобы считать за отречение временное неприятие Великим Князем Михаилом престола.

И только в 1924 году, когда окончательно выяснилось, что все старшие погибли, Великий Князь Кирилл Владимирович обязан был принять командование, и Он объявил Себя Императором, чтобы народ русский знал, что законный Император свой тяжкий долг выполнил.

Вот точка зрения военного и каждого честного человека. Такая же была и у Великого Князя Александра Михайловича.

Подождем, может быть, наш Высокопреосвященнейший Митрополит Анастасий найдет возможным дать свой церковный указ и Князю Никите Александровичу.

Считаю полезным перепечатать из «Владимирского Вестника» № 79 статью

«ПРЕДАТЕЛЬСТВО ИСТИНЫ»

«В ном. 103–104 журнала «Русский Путь» опубликовано письмо Первоиерарха русской зарубежной церкви, Митрополита Анастасия на имя княгини Марии Илларионовны, следующего содержания:

Глубокоуважаемая Мария Илларионовна,

Прошу прощения, что так поздно отвечаю на Ваше письмо, где Вы снова возбудили вопрос о порядке престолонаследия в России. Я держусь третьего мнения, что теперь несвоевременно возбуждать этот вопрос потому, что он может возбудить новые разделения между русскими людьми за рубежом. Нашей первой задачей должно быть укрепление самой монархической идеи в сознании русского рассеяния, которое, к сожалению, начинает забывать о ней под влиянием окружающей нас иноземной среды. Мы не можем надеяться перевоспитать ее, но сами должны непоколебимо стоять на своих исторических заветах и на них строить воспитание малых детей.

Итак, вооружимся терпением и будем ожидать указания воли Божией, без которой ничего не совершается в нашей жизни.

Божие благословение будет над Вашим домом.

Глубокоуважающий Вас

Митрополит Анастасий».

Нам неизвестно содержание письма княгини Марии Илларионовны, но ответ Митрополита Анастасия знаменателен. Он точно и ясно подчеркивает, что наша Зарубежная Церковь, в лице своего Первоиерарха, верна осталась основам Святой Руси и к верности этим началам нас призывает. Это письмо кладет конец раздавшимся в печати упрекам нашей Церкви в аполитичности. В Церкви не может быть места политике, но Церковь не может, по своей сути, быть аполитичной.

Все мы, будучи православными, являемся членами Вселенской Церкви, но не можем забывать, что одновременно являемся частью Российской Поместной Церкви, которой наша Зарубежная Церковь является законной преемницей. Поэтому и церковность наша не может порывать с верностью нашим русским национальным идеалам. Церковь не может для нас быть только храмом для молитвы, местом для отправления треб и только. Такое примитивное понимание снизило бы задачи церковные, сделало бы их глубоко провинциальными и лишило бы русский народ надежды на спасение. Мы связаны с Россией, той Россией, которая называлась Святой Русью, и бороться за эту Россию является для нас долгом и в ограде церковной.

Государь и народ в православном сознании составляют одно целое. Православный Император не может сказать: «государство – это я», равно как и народ не может себя противопоставить верховной царской власти, имеющей божественное установление. Через таинство миропомазания Император делается служителем Бога на троне и принимает на себя обязанности быть верным догматам церковным. Поэтому и на троне может быть лишь человек, имеющий на то право в силу рождения и всецело исповедывающий церковное учение.

Аполитичной Русская Церковь никогда не была и быть не может. Отрадно видеть, что Высокопреосвященный Митрополит Анастасий, указав нам задачу «укрепления монархической идеи в сознании русского рассеяния», подтвердил этим свою верность заветам деятелей русской Церкви в старину и в частности своего предшественника блаженнейшего митрополита Антония.

Митрополит Антоний в статье «Церковность и Политика» сказал так:

«…Православный русский народ и все разумные люди в России должны отречься от приобретенных ими «завоеваний» февральской революции, а это должно выразиться только через познание преступности низвержения Царствующей Династии и через призыв ее вновь занять царский престол. Это необходимо не только как единственное средство спасения для России, как государства, но в той же мере для снятия с себя преступного уклонения от Божией правды и восстановления такого строя, при котором Церковь не будет в прямом гонении от государства».

Аполитичность – это есть известное равнодушие к истине, а дипломатичности, теплопрохладности, компромиссам, лояльности, примиренчеству со злом – не место в церкви. Сонм святых, в земле Российской просиявших, вопиет к небу. Эти святые со злом не мирились, и первый из них, равноапостольный князь Владимир, положил начало святой Руси. Все же теории соглашательства, непредрешенчества, как убегающие от истины, только на руку сатанистам и их прислужникам. Всякое же соглашательство со злом заключает в себе и предательство истины.

В своем письме на имя княгини Марии Илларионовны Митрополит Анастасий говорит о том, что русское рассеяние начинает забывать о самой монархической идее, а это духовной смерти подобно. Между тем для настоящего плодотворного патриотизма отечество не есть только место рождения, но прежде всего «земля отцов», земля, освященная великим страданием и подвигом предшествовавших поколений. Это наше отечество не было какой-либо Россией, оно было Православным Царством.

Уместно здесь вспомнить одно изречение нашего русского мыслителя Константина Леонтьева:

«Избави Бог большинству русских людей дойти до того, до чего, шаг за шагом, дошли уже многие французы, то есть по привычке служить всякой Франции и всякую Францию любить! На что нам Россия не Самодержавная и не Православная? Такой России служить или такой России подчиниться можно только по дурному страху».

По дурному страху этой новой России, не Самодержавной и не Православной, подчинились, или были принуждены подчиниться, подсоветские люди, но позволительно спросить, как могло случиться, что и в эмиграции находятся люди, выражающие готовность служить всякой России и подчиниться «воле народа», которая когда-то и где-то будет высказана?

Все, что пишется и говорится о будущей России в наши дни, звучит особенно фальшиво по той причине, что эта Россия становится вне связи с ее историческим прошлым. А чтобы разрешить этот вопрос правильно, необходимо отрешиться от предрассудков и поверить, что жизненно именно то, что ушло в прошлое. Ничто не изменилось от того, что наше отечество захвачено ворами и разбойниками. Они могли убить Царя, разрушить престол царский, но основ Царской Власти они уничтожить не могут, как не могут уничтожить русскую историю и Слова Божия. Истинной и реальной Россией является не тот сатанинский Советский Союз, который стоит на месте, где была Россия, а именно та Россия, которая ушла в прошлое. Она не умерла, она живет в нашем сознании, живет в катакомбах народного духа, и большевики ее убить не могут. Несмотря на свою призрачность, эта Россия имеет большую реальность, чем рассуждения о будущем учредительном собрании, которым якобы закончится революция, но которого никогда не будет. Или будет Россия Историческая, Россия Царская, которая в учредительном собрании не нуждается, или никакого переворота не будет, и революция будет продолжаться.

Спасение России заключается в прекращении революции и ее ликвидации, а не в новых учредилках, на основе четырхвостки. Принимают за истину совершенно фантастическую предпосылку, что когда-то наступит момент, что русский народ свободно будет изъявлять свою волю и выбирать себе способ правления. На чем могут быть основаны такие предпосылки, когда совершенно неизвестно, кто именно, при каких условиях и когда совершит переворот. Практика современных революций говорит о том, что победители обычно всех противников зачисляют в число врагов народа и никаких голосований и референдумов не делают, по крайней мере, до той поры, пока общественное мнение не будет обработано и новая избирательная машина не будет создана. «Воля народа» есть иллюзия, именем народа решают и действуют те, кто стоят у власти. Недаром все советские вассальные государства именуются «народными» республиками.

Если в России сделает переворот какая-нибудь коммунистическая фракция, социалисты, или солидаристы, то выборы будут в их пользу. Массы народа не могут разбираться в сложных государственных вопросах, и даже без всяких подлогов правительственный аппарат пропаганды всегда будет сильнее, а от этого и зависит результат голосования. К тому же, той части эмиграции, которая в эмиграции наложила на себя клеймо непредрешенчества и отреклась от прошлого, то есть от России Исторической, невозможно рассчитывать и на самый малый успех. Это снятые с доски шахматные фигуры.

Задача русских националистов в данный момент есть только одна: поднять знамя контрреволюции и порвать окончательно с какой бы то ни было формой непредрешенчества. Они должны твердо сказать, что борются за Россию Историческую, раскрыть идеологические основы русской монархии, хотя бы эмигрантской молодежи, и это работа обширная и может быть успешной лишь при сохранении мистических основ русской государственности. Монархическая идея не может ассимилироваться и быть приспособляемой к современным условиям. Приспособленная на демократический лад, она превращается в рационалистическое измышление, лишенное души. Русский Царь-Самодержец всегда был Государем народным, надсословным, правящим по воле Божией. Поэтому совершенно неуместно говорить о «народной» монархии, противопоставляя ее самодержавной.

О том, как произойдет переворот в России, никто сказать не может. Могут быть тысячи возможностей, и в частности существует одна, которой мы, православные люди, пренебрегать не можем. Это та, что советская власть, или всякая революционная, которая может прийти ей на смену, никогда сброшена не будет, до той поры, пока русский народ не покается в грехе отступничества от Царя. Это, без сомнения, взгляд мистический, но несмотря на это, а может быть именно поэтому, он более реален, чем фантастические мечты о каком-то будущем «народном волеизъявлении», которого без сомнения не будет. Реальное существование советской власти, наперекор здравому смыслу, говорит ясно о том, что она является карой Божьего гнева за великий грех свержения Богом установленной Царской Власти.

Народная правда не может быть обретена путем голосования, но через изжитие революционной заразы в душах людей. Придет момент, когда всякому станет ясно, что всякие выборы, всякое голосование – суть продолжение революционной чехарды, дьявольское измышление, и лишь на путях отрицания революции, во всех ее формах, возможно спасение, то есть возвращение России к законному порядку. А как это произойдет, не стоит фантазировать, и не происходит, наверное, потому, что мы продолжаем жить революционными иллюзиями и стараемся спасти Россию революционными рецептами. Надеемся на иностранцев, заискиваем перед ними, если не сказать более, выступаем в республиканских клубах, становимся членами масонских лож, берем программу минимум, не имеем мужества высказать свои политические убеждения, снижаемся до уровня низших, в надежде получить сторонников, но достигаем обратного. Наконец, принимая непредрешенческую программу, идейно обезоруживаемся, а между тем перед русскими националистами открыт единственно правильный путь – верности русских историческим заветам, то есть Вере, Царю и Отечеству. Эти заветы были живы вчера, они здравствуют сегодня, и лишь путем утверждения их мы можем приблизить час освобождения.

Несколько лет тому назад в Америке, по инициативе некоторых общественных деятелей, был создан Всероссийский Комитет Освобождения. Это прекрасное начинание имело перед собой великое будущее. Комитет поставил своей задачей бескомпромиссную борьбу с большевизмом. Все это прекрасно, но на одном отрицании большевиков никакого объединения не построишь. Нужно сказать не только что мы против, но и чего мы хотим. Если в прежние времена русские люди преодолевали стоявшие перед ними затруднения, то только потому, что знали, за что боролись. В то время не было «монархистов», каждый русский человек был верен Царю, Вере и Отечеству, а кто этому изменял, то становился в ряды отступников, воров и разбойников. Русские национальные идеалы были ясны и определенны, чего в настоящее время нет, когда революционеры отравили русских людей ложью революционных идей. К числу их принадлежит и та, что будущий строй в России должен быть установлен «волею народа», то есть на будущем учредительном собрании.

Следовательно, Историческая Власть в России не была божественным установлением, если она должна быть подтверждена народным хотением? Идея народоправства и народного суверенитета, которого, кстати говоря, нигде не существует, взята из французской революции, и этот печальный пережиток революционного прошлого, хлам из исторической кладовки руководители и возглавители Комитета Освобождения решили поставить в основу этого почтенного учреждения, в угоду левым.

Антимонархические тенденции руководителей ВКО ясно выразились во время предыдущего съезда, когда Борис Солоневич внес предложение, чтобы в политические установки комитета было добавлено не только против чего бороться, но и за что идет борьба. Иными словами, к имеющимся в уставе ВКО словам: «бескомпромиссная борьба с коммунизмом» – добавить: «и идеям февральской революции за исторические начала российской государственности». Эта поправка, необходимая и логичная, вызвала горячие протесты председателя ВКО князя Белосельского и других руководителей комитета и была отклонена. Антибольшевистская позиция Комитета после этого стала беспредметной.

Князь С. С. Белосельский-Белозерский, выступая в печати, написал буквально следующее: «Никто не дал нам права решать вопросы государственного устройства за этот (русский) народ, находясь за рубежом, и никто этого права дать никому не может». Читая такое поспешное, странное и непродуманное заявление, диву можно дивиться. Если мы за рубежом не можем решать государственных и политических вопросов, то зачем же и комитеты создавать и съезды собирать. Лежать в таком случае на печи и ждать у моря погоды. Но мы думаем иначе. Русские люди, ушедшие в изгнание, составляют политическую эмиграцию, а не простое беженство. Когда уходили, знали, за что боролись. Знали и в изгнании, но вот теперь некоторые политики стараются их лишить этого знания, привив им аполитичность, то есть равнодушие под маркой непредрешенчества.

Не за народ мы обязаны решать, а за себя. Каждый из нас обязан иметь свои политические убеждения, общественные и религиозные, и защищать их всегда и всюду, при всяких обстоятельствах, теперь за рубежом, а если будет возможность и на родине. На примере ВКО освобождения мы убеждаемся, что равнение эмиграции налево продолжается. Наши эмигрантские вожди, оставаясь на своих непредрешенческих позициях, упорно защищают ложь и предают истину. В частном случае князя С. С. Белосельского это тем более печально, что сам он принадлежит к славному роду, и предки его не на словах, а на деле показали верность русским идеалам на службе русским князьям и императорам.

Князь, твое отродье – Рюрик,

Через двадцать пять колен,

Князь, не то, чтоб князь-мазурик,

Князь – не то, чтобы князь всякий:

Из каких-нибудь трухмен;

Русский старшина князей!

Печально, но это так, с идеологией Молчалина: «не смею своего сужденья произнесть».

Правду говорить иногда нужно. Нам пишут, что в С. Америке критиковать князя Белосельского нельзя. Табу. Никто не напечатает. Но мы говорим и скажем: «Благотворительная деятельность князя Белосельского заслуживает всяческой похвалы, но политическая, основанная на компромиссах с революцией, одобрения встретить не может. Что касается страха, то мы его не имеем, твердо помня слова Апостола: «Мы не сильны против истины, но сильны за истину».

Многие думают как мы, хотя и сказать не могут. Приведу выдержки из письма одного духовного лица по поводу статьи нашей в № 60, «Отречение от прошлого», затрагивающей ту же тему:

«…«да воздаст вам Господь Бог за ваш подвиг сторицей. Не мыслю я иначе – ваша работа от Господа Бога, а потому радуюсь и верю, что действенны слова Апостола: сила Божия в немощи совершается! Когда мы немощны, не в смысле только недугов телесных, а в смысле в данном случае нашей малочисленности, бесправия, материально бедных и вот все эти немощи наши приводят нас к сознанию, что без Божией помощи мы ничто, а когда это сознание охватит все существо эмиграции, той части ее, коя свято чтит память умученного и убиенного Царя нашего и всей Августейшей Семьи, когда осознаем немощь нашу и обратимся с воплем крепким за помощью ко Господу, то придет она, от руки Бога крепкого и живого. Буди! Буди!..

В. Мержеевский».

«Владимирский Вестник» ном. 79.

Глава XXIV. Заветы Февраля

«Есть события, к которым необходимо возвращаться непрестанно, о которых нужно напоминать, дабы стали они понятными для судеб народных. К таким историческим моментам принадлежит и то, что случилось 2 марта 1917 года, на станции Псков, в вагоне железной дороги. В этот день члены Государственной думы Гучков и Шульгин, именовавшие себя народными представителями, при поддержке и помощи царских генералов, вынудили у Государя Императора отречение от престола. История этой эпопеи трусости, измены и обмана достаточно известна. Последствия этого предательства от времени не сглаживаются и будут иметь влияние на судьбу России до той поры, пока грех отступничества от Царя не будет принят всенародно.

Заветы февраля живучи, продолжают они жить и в наши дни, как это ни странно. Революция вовсе не изжита в эмигрантском сознании, и каждый день ее отрыжка дает себя чувствовать. Непримиримые враги императорской России отравили душу русского человека ядовитыми газами, в форме лозунгов непредрешенчества, аполитичности, пропаганды народного суверенитета, под видом учредительного собрания (как будто бы одного было мало), а то и просто прямого отрицания исторической царской власти. Но отступничество от Царя есть отступничество от России.

Говорят о свержении большевиков и одновременно хотят революцию начать сначала. По иронии судьбы, появились даже и монархисты, готовые служить республике. Некоторые из этих монархических оборотней договорились до призыва к сотрудничеству именно с теми силами, которые Россию погубили. На смену Милюкову и его партии народной измены приходят новые фигуранты, в надежде получить доллары или просто по глупости.

Между тем история России неотделима от истории самодержавной монархии и православной церкви. Россия и монархия суть понятия неотделимые; Россия и православие суть понятия, связанные между собой. История России приостановилась с падением монархии.

Подпись Государя под документом об отречении была достигнута в обстановке, исключающей свободное волеизъявление. Между тем от народа и, главное, от армии, было скрыто, что Государь не имел права отрекаться от престола. Наши основные законы не знают отречения, если даже принять, что оно могло быть дано добровольно, то в этом случае, как и после смерти, престол переходит по наследству. В таком случае и передача престола Великому Князю Михаилу Александровичу, минуя наследника, была актом, не имеющим законной силы. Это отлично понимали знатоки государственного права Набоков и Нольде, сфабриковавшие уже настоящую фальшивку, которую Львов и Родзянко уговорили Великого Князя подписать и в силу которой он отказался от престола, впредь до решения учредительного собрания.

Сам В. Набоков признает, что такого рода передача была блефом. «Русский престол не вотчина», – говорит он в своих «Воспоминаниях». Права на престол не подлежат передаче и, в лучшем случае, если даже признать таковые за Великим Князем Михаилом Александровичем, то он мог отказаться только за себя и в этом случае престол переходит к следующему законному наследнику».

Но как раз этого-то и не хотели организаторы переворота. Не имеющий никакой силы документ был представлен стране как основной закон, и до сей поры имеются люди, придающие ему значение. Категория обманутых людей весьма обширна, но есть и не только обманутые, существуют и обманщики. Особенно прискорбно, что зараза непредрешенчества проникла и в среду некогда доблестных офицеров императорской армии, из которых многие спешат отречься от принципа самодержавия в угоду прислужникам февраля, уничтоживших честь и славу России.

Итак, если авторы манифеста, подписанного Великим Князем Михаилом Александровичем, знали, что его законная сила равняется нулю, то почему же разные апостолы доктрины непредрешенчества продолжают толковать о том, что волеизъявление народа решит судьбу России? Она нужна февралистам для оправдания их отречения от престола, который является символом национального единства. Вот почему им было нужно выбросить скорее в мусорный ящик священный лозунг: «За Веру, Царя и Отечество» и заменить его псевдолозунгами из арсенала французской революции.

Пусть обманутые люди рукоплещут от восторга непредрешенческим предательским лозунгам и призывам, а мы скажем, что все, что идет от февраля, заключает в себе преддверие окончательной гибели России.

На этом пути спасения нет. Залог спасения России и ее возрождения лишь в освобождении от яда непредрешенчества и аполитичности; спасение придет тогда, когда русские люди вернутся к Царю и историческим заветам. Россия воскреснет, когда в сердце каждого русского человека воскреснут слова: не умерло царство российское.

В. Мержеевский.

(Владимирский Вестник, № 40)».

В подтверждение слов В. Мержеевского привожу из журнала «Православная Жизнь» стихи, ясно доказывающие, что в русском народе, живущем в советском аду, не умерло царство российское.

ГОЛГОФА ВЕЛИКОЙ РОССИИ[2]

Где стесняя простор,

Груды каменных гор.

Среди горной уральской стихии,

На вершине горы,

Где летают орлы,

Есть Голгофа Великой России.

В восемнадцатый год,

Обезумев, народ

Допустил то кошмарное дело:

Он царя своего

И семью всю Его

Палачам передал для расстрела.

Днем там ветер шумит,

Вещий ворон кричит,

И под кедры, в прохладные тени,

На полуденный зной

В безопасный покой

Отдохнуть прибегают олени.

Но как ночь настает,

Император встает,

Из могилы выходит с семьею,

И идут по камням.

По корням и по пням

На Голгофу тернистой тропою.

И с поникшей главой

Цесаревич больной

Сам не может взойти на вершину,

Император в пути

Помогает взойти

На Голгофу любимому сыну.

Там, подняв к небу взор,

На коленях, средь гор

За Россию молитву возносит,

И за русских за всех,

И за тяжкий наш грех

Перед Богом прощения просит.

И над их головой

Звезд венец золотой.

Как лампада, на небе сияет,

И из ярких лучей

Семь зажженных свечей

На Голгофу с небес посылает.

У царицы из глаз,

Как уральский алмаз,

Льются крупные горькие слезы;

И где слезы текли,

Там из жесткой земли

Вырастают прекрасные розы.

У царевен глаза,

Как небес бирюза,

Заливаются горькой слезою —

Как цветок голубой

Незабудки лесной

Смят безжалостно бурной грозою.

И всю ночь там они

На молитве одни

Напрягают последние силы;

Но как солнца восход

Озарит небосвод,

Все обратно уходят в могилы.

И опять у скалы,

Лишь летают орлы,

И шумят старых кедров вершины,

И о звонкий гранит

Горный ветер гудит

И сметает песок из долины.

И сочится она,

Алой крови полна,

Эта страшная русская рана;

Льется крови поток

На российский песок

По капризу лихого тирана.

Но давно уж молва

По России пошла,

Что окончатся наши мученья,

Когда вместе с царем

На Голгофу пойдем

И испросим у Бога прощенья.

И очистит Господь

Нашу душу и плоть,

И изгонит все беды лихие,

И над нами, как встарь,

Будет вера и царь,

И воскреснет былая Россия.

* * *

Но вот приближается проклятый февраль, нарушивший все заветы и преданья. Я не употребляю слово «традиции», это слово не русское, пусть им пользуются непредрешенческие, солидаристские, риовские и прочие слуги сатанизма, им страшно слово заветы, которое для них звучит церковно и царски. И я помещаю следующую, разоблачающую статью Н. Потоцкого:

«ПРИГЛАШЕНИЕ НА ФЕВРАЛЬСКИЕ ТОРЖЕСТВА»

– посвящается С. Водову.

«Едва ли я ошибусь, сказав, что в настоящее время г. Водов и его единомышленники испытывают с каждым днем возрастающее чувство радости по поводу приближения даты торжественного юбилея: 40-летия «великого февраля»!

Наконец-то г. Водов сможет получить долгожданный реванш! В самом деле, уже сколько лет, и даже по несколько раз в год, «мракобесы» и «черносотенцы» портят ему и его демократическим коллегам кровь, устраивая многолюдные открытые собрания, то памяти Императора Николая Второго, то памяти всей умученной Царской Семьи, то какого-то там Солоневича, то непримиримости к большевизму, а в последнее время даже, подумайте, какая наглость – непримиримости к этому священному для русского сердца февралю.

Нет уж извините, на этот раз праздник будет на улице февралистов. Ибо я не могу допустить и мысли, чтобы г. Водов и его друзья не ознаменовали самым импозантным и грандиозным торжеством 40-летний юбилей тех светлых для нашей родины дней, когда, по громогласному заявлению одного из идейных соратников г. Водова, спикера радиостанции «Освобождение», «над Россией взошла заря свободы».

Я не знаю, будет ли г. Водов просить наших пастырей отслужить в этот день торжественную панихиду по тем великим борцам против ненавистного самодержавия, которые «жертвою пали в борьбе роковой» по Желябову, Каляеву, Гершуни, Гельфман, Богрову, и др., или по тем, которых их более счастливые братья-социалисты просто выгнали заграницу – вроде Зензинова, Гоцлибердана и прочих, и столь же торжественный молебен о еще ныне благополучно здравствующих деятелях «великой и бескровной» во главе с дорогим Александром Федоровичем, Абрамовичем, Вишняком и о себе самом. Но я твердо верю, что на протяжении всего остающегося до этих знаменательных дней времени «Русская Мысль» будет в каждом своем номере печатать приглашения «всем, всем, всем» на торжественное собрание, посвященное памяти «великого февраля» в одной из самых больших публичных зал Парижа. И уж, конечно, устроители этого грандиозного торжества приложат все свои столь блестяще проявленные еще в 1917 году в России организаторские способности, чтобы это собрание было самым грандиозным из всех русских собраний не только в Париже, но и на всем земном шаре, и затмило бы своим внешним блеском и внутренней содержательностью все предыдущие, ненавистные г. Водову сборища монархических зубров… Бьюсь об заклад, что для выступления на этом собрании прилетят и сам «первенец русской революции», и ее женская трубадура, и полтора-абрамовича, и многие другие гробокопатели нашей родины. Не исключается возможность, что в сонме этих борцов против кровавого царизма и его законных наследников рискнет выступить и г. Орехов. Он ведь может подкрепить свою претензию на выступление в этой теплой компании своей неоспоримой заслугой – бесцеремонным снятием короны с Российского двуглавого орла на обложке своего «Часового».

И можно себе представить, как блестящи, как насыщены глубоким, а главное, правдивым содержанием будут речи этих корифеев и идеологов российской демократической республики в честь тех лучезарных дней свободы, и, конечно, не одного февраля, а вплоть до самого октября. Эти сладкогласные Цицероны и Мирабо русской революции, с неподражаемым пафосом, а главное, опираясь на бесспорные исторические и статистические данные, расскажут потрясенным их красноречием слушателям о том, что именно принес «великий февраль» русскому народу: какой светлый путь свободы и обогащения он открыл порабощенному, бесправному и нищему русскому крестьянству, не выходившему дотоле из-под розги земских начальников; какую полноценную заработную плату и какую защиту от хищной эксплуатации акул капитализма принес он нашим забитым, изможденным, оборванным и голодным рабочим; как он сделал самой свободной в мире нашу армию, заменив ее палочную дисциплину сознательной и даже, какая красота, революционной, и как эта армия, воодушевленная вдохновенными призывами вдохновенных главноуговаривающих, самоотверженно устремилась на врага и изгнала его из пределов родной земли, причем доблестный петроградский гарнизон первый умолял временное правительство немедленно послать его на фронт; как молниеносно укрепились русские финансы, расшатанные бездарным царским правительством, и каким полноценным стал под управлением гениального финансиста Терещенко русский рубль; как административный и судебный аппарат новой власти, бдительно стоя на страже национальных интересов страны, облегчая ей конечную победу над внешним врагом и в корне пресекая всякие преступные попытки деморализации армии и захвата власти пораженцами, работающими на вражеские деньги, беспощадно ликвидировал этих предателей и изменников; и как, наконец, когда этим преступникам удалось все же поднять революционное восстание, героические и самоотверженные творцы февраля показали всему миру готовность умереть за свои возвышенные идеалы и, сопротивляясь с оружием в руках озверелым красным бандам, мужественно погибали на своем посту защитников и охранителей «нетленных ценностей». Какое духовное благородство, какая красивая смерть! И какая светлая память в благодарном потомстве, восхищенном столь легендарной защитой «керенщины», этой самой блестящей эпохи во всей тысячелетней русской истории.

Но когда отгремят бешеные аплодисменты потрясенного до глубины души зала в награду ораторам за эту яркую и правдивую апологию великих дней зари российской народной свободы, мы, зрители и участники этих дней, бывшие в то время скромными «штабс-капитанами» и, к нашему горю, гораздо менее опытными политически, чем творцы и организаторы всех достижений и завоеваний февраля, мы, надеясь на то, что для наших патентованных демократов принцип свободы слова не пустой звук, попросим слова… Равенство так равенство! И не для наших сверстников и ровесников, переживших эти дни, и не для г. Водова и его коллег, вот уже сорок лет с почтительно разинутым ртом стоящих навытяжку перед этими достижениями и завоеваниями, а для тех представителей новых поколений и старой и новой эмиграции, которые будут присутствовать на этом торжестве, мы скажем нашу правду об этом гнусном, проклятом и кровавом феврале.

Мы скажем им о том, что этот февраль был самым подлым предательством интересов, счастья и величия нашей родной страны, какое когда-либо знала мировая история, ибо он вырвал у нашего народа несомненную и блестящую победу над врагом и уже завоеванное сотнями тысяч жизней его лучших сынов право великой российской нации на одно из первых, если не на самое первое, место в мире, на грандиозный мирный творческий прогресс, на невиданный еще расцвет ее духовных сил и материальных ресурсов.

Мы скажем, как лгали и лгут апологеты этого подлого бунта, называя гнусный заговор кучки врагов монархии, которая эту несомненную победу и подготовила, – кучки, увлекшей в свои сети политически безграмотный и забывший свой долг перед царем и народом высший генералитет «народной революцией», в то время как широкие народные трудящиеся массы никакого участия в этом перевороте не принимали и никто их мнения об его необходимости не спрашивал и в то время, как эти народные массы мужественно исполняли свой долг: одни на фронте, другие у заводских станков, и твердо верили в конечную победу.

Мы скажем, как лгали и лгут восхвалители этой «народной революции», называли ее «бескровной»… Ибо мы видели несчастных городовых, растерзанных опьяневшими столичными подонками на улицах Петрограда за то, что они, эти городовые, не в пример тем изменникам генерал-адъютантам, память которых лживо защищают до сих пор ничему не научившиеся жалкие политиканы, остались верными присяге, данной ими своему царю. Мы скажем о первом выстреле этой «бескровной», когда русский интеллигент, вольноопределяющийся лейб-гвардии Волынского зап. полка Кирпичников убил своего ротного командира», пытавшегося восстановить порядок. Мы расскажем о том, как в Гельсингфорсе, в ночь на 4 марта 1917 года, были зверски убиты несколько десятков морских офицеров, которым разбивали головы кочегарными кувалдами, поднимали на штыки, а доблестнейшего сына России, командующего Балтийским флотом адмирала Непенина убили подлым выстрелом в спину, обезглавив этот флот на радость врагу.

Мы скажем о том, во что превратил февраль нашу армию, лучшую армию в мире, воспитанную на рыцарских заветах Суворова, на принципах чести, верности долгу, самоотвержения, христианского милосердия. О том, как в то время, как на фронте вся армия готовилась честно выполнить свой долг и, по приказу своего державного вождя, очистить родную землю от последнего неприятельского солдата, шкурники и дезертиры петроградских запасных полков, обманутые немецкими агентами и презренными «народными избранниками», воткнули нож в спину этой армии и, совершив свое каиново дело, потребовали прежде всего, чтобы их не посылали на фронт, и жалкие вожди февраля трусливо и раболепно поощрили это позорное проявление шкурничества, вероятнее всего, потому, что сами, будучи в громадном большинстве пресловутыми земгусарами, предпочли уютно «работать» во всяких земгорах.

Мы расскажем о том, сколько нравственных унижений принесли нам, фронтовым офицерам, в особенности в пехоте, пресловутая «демократизация» армии, как бесчисленные «оратели», воспитанные в духе Водова и Ко., хлынули в наши доблестные до того полки и стали вооружать наших потерявших после отречения Государя душевное равновесие солдат против нас, «золотопогонников», «лакеев капитализма», жаждущих возврата к «старому режиму» и т. п. Что сделали новые правители России в защиту нашего человеческого и офицерского достоинства на основе их же собственных «демократических» принципов?

Мы расскажем и о том, как эта армия, ставшая «самой демократической и самой свободной армией в мире», армия, которая, тогда, когда она была верна Вере, Царю и Отечеству, проявляла сверхчеловеческий героизм и невиданное упорство в сопротивлении, не выдержала ничтожного контрудара немцев под Калущем и Тарнополем и позорно бежала, превратившись в стадо зверей, сметавших все на своем пути, убивавших своих офицеров, грабивших мирных жителей. Как в знаменитом июльском «Керенском» наступлении, полки этой совершенно разложившейся армии митинговали вместо того, чтобы наступать, и как в одном полку 16 солдат и 17 офицеров, вышедшие из окопов в атаку, чтобы подать пример этому стаду шкурников, были убиты в спину залпами своих же солдат. И как честь российской армии пришлось спасать женскому батальону Бочкаревой, мужественно отражавшему атаки немцев и потерявшему много убитых и раненых «девушек с винтовками»… и как командир одного из пехотных полков, по рассказу П. Н. Краснова (и это исторический факт), был распят своими же солдатами за то, что хотел заставить их стать на позицию для смены другого полка. Не сам ли главный носитель «нетленных ценностей» вынужден был назвать этих «воинов» российской республики «взбунтовавшимися рабами», достойными смертной казни? Но не ваш ли февраль сделал этих прежних суворовских чудо-богатырей такими скотами, г. Водов? Их или вас надо винить в совершенных ими преступлениях? И не обязаны ли были вы, такие знатоки русского народа, предвидеть, что, ощутив пустоту на месте тысячелетней традиционной власти, эти простые русские люди неминуемо потеряют духовное равновесие и станут легкой добычей проповедников анархии и разрушения? Почему же вы не предвидели этого?

Мы напомним вам и о том, как, имея в своем распоряжении все доказательства государственной измены Ленина и его шайки и совершенно достаточный повод для ее ликвидации после июльского восстания большевиков, ваша трусливая мягкотелая власть, рожденная февралем, даже не осознала своего долга перед народом, который в тот момент, выбирая из двух зол меньшее, еще силился ее уважать, беспощадно покарать этих подлинных преступников и врагов народа, предотвратив этим всякую дальнейшую попытку этих изменников захватить власть и тем самым предохранить родную землю от последующих десятилетий неслыханных страданий и мученической гибели миллионов наших русских братьев.

Мы скажем также и о том, как за все время своего пребывания у власти создатели и прислужники февраля проявили чудовищную бездарность и позорную неспособность наладить государственный порядок; как наше народное достояние стало выражаться в «простынях» керенок, которыми в конце концов можно было только оклеивать стены; как наши несчастные железные дороги, оказавшие стране в дни войны громадные услуги в области военных операций и снабжения фронта и тыла, превратились в средство перевозки сотен тысяч дезертиров («крути Гаврила»); как полнейшая безответственность, хаос и анархия воцарились во всех областях политической, социальной и экономической жизни под мудрым водительством тех жалких политиканов, захлебывавшихся в словоблудии, слабость и неопытность которых вынуждены были признать, вы сами, г. Водов, в одной из ваших статей.

И, наконец, мы не преминем воскресить в нашем воображении и нарисовать тем, кто ее не видел, ту, полную жуткого трагикомизма картину, когда творцы «великого февраля» и правители «новой свободной» России превратились в действующих лиц жалкого и позорного фарса, когда растерянные, безвольные и в холодном ноту от животного страха, они прятались в Зимнем Дворце от штурмующей большевистской орды за спинами несчастных юнкеров и ударниц того же многострадального женского батальона Бочкаревой. О, если бы на этом вашем торжественном собрании можно было бы воспроизвести за кулисами предсмертные стоны русских мальчиков, приканчиваемых штыками «красы и гордости русской революции» с «Авроры», и нечеловеческие крики доблестных русских женщин, насилуемых этими зверями, которых спустил с цени тот же ваш февраль, г. Водов! И какой невиданный еще успех имел бы показанный на этом же торжестве фильм, который показал бы присутствующий на нем апофеоз вашего «великого февраля»: главу Временного правительства, воплощавшего в себе все ваши идеалы свободы и человеческого достоинства, и Верховного главнокомандующего вооруженных сил вашей нетленной демократической республики, бегущим со своего поста в женской юбке. Вот подлинный, яркий и бессмертный символ всего вашего гнусного, лживого и антинародного дела, г. Водов.

Вот что скажем мы на вашем торжественном собрании, г. Водов. И мы спросим вас в заключение: правда все это или неправда? А если правда, то кто виноват во всем этом? И не только в том, что было до октября, но и после него?

Мы знаем, что на эти вопросы честного ответа мы не получим. И пусть это отсутствие русского гражданского мужества остается на вашей совести, как и на совести всех тех, кто до сих пор позволяет себе забрызгивать грязью ту по-настоящему великую и подлинно христианскую российскую верховную власть, основы которой, коренившиеся в глубинах русского народного духа и в стремлении его к тем идеалам, без которых, по словам Достоевского, не может быть великой нации, вы и вам подобные подрывали, как слепые кроты.

И все же мы боимся одного: что, несмотря на все ваши героические позы защитников «нетленных ценностей» и «завоеваний февраля», вы и здесь проявите органически присущую вашей категории нашей «либеральной» интеллигенции трусость, и торжественного собрания по поводу 40-летия февраля не устроите. Ибо об этих «ценностях» и «завоеваниях» вы можете только писать в вашей газете, зная, что на такую же печатную их критику вы можете просто не отвечать или отвечать, по вашему обычаю, передержками или фальшивками. Но той живой реакции, которая неминуемо проявилась бы на этом собрании со стороны искренней аудитории в ответ на ваши лживые восхваления и на нашу правду, вы страшитесь; ибо разумно ответить на эту реакцию вам нечего.

А потому приходится предположить, что приглашать на февральское торжественное собрание русскую национальную эмиграцию придется все-таки не вам, а нам: тем, кто еще всенародно заявляет о своей непримиримости к февралю, как к символу предательства идеалов русского народа, надругательства над его свободной волей, полного забвения его жизненных интересов, принесенных в жертву партийным шпаргалкам, позорного словоблудия, правительственной бездарности и, в заключение, жалкого и позорного фарса – бегства освистанных актеров с прогнивших подмостков той сцены, на которой не в меру снисходительная история позволила вашим кумирам и вам, их лакейчикам, играть роль балаганных петрушек и кривляться целых восемь месяцев.

Н. Потоцкий».

Глава XXV

Еще продолжается на Руси эта страшная и томительная ночь, и не видно в ней радостного рассвета. Изнемогает наша Родина в тяжких муках, и нет врача, исцеляющего ее. Где же причина этой длительной болезни, повергающей одних в уныние, других в отчаяние? Вопросите вашу православную совесть, и в ней найдете ответ на этот мучительный вопрос. Грех, тяготеющий над нами, скажет она нам, вот сокровенный корень нашей болезни, вот источник всех наших бед и злоключений. Грех растлил нашу землю… Грех, тяжкий нераскаянный грех, вызвал сатану из бездны, изрыгающего ныне хулу на Господа и Христа Его и воздвигающего открытое гонение на Церковь…

Где же ты, некогда могучий и державный русский народ?..

Неужели ты не возродишься духовно и не восстанешь снова в силе и славе своей? Неужели Господь навсегда закрыл для тебя источник жизни, погасил твои творческие силы, чтобы посечь тебя, как бесплодную смаковницу? О, да не будет сего…

Плачьте же, дорогие братия и чада, оставшиеся верными Церкви и Родине, плачьте о великих грехах нашего Отечества, пока оно не погибло до конца. Плачьте о самих себе и о тех, кто, по ожесточению сердца, не имеет благодати слез.

Святейший Патриарх Тихон (1918 г.)

Как тягостно для тела и темно для души вместе отсутствие солнца. Как все от крайнего холода зацепенело, омертвело! Как печально, больно, скучно. А каково душе человеческой быть без благодати Божией, без молитвы, без слова Божия, без богослужения, без причастия св. Таин. Многим только смерть покажет все сиротство, бедность, нищету их душ!

Прот. Иоанн Кронштадтский.

Что же остается порядочным русским людям для выбора? Мир ничего хорошего нового не мог выдумать, и все «сонры, сборны, солидаристы, рно, непредрешенцы, самостийники» и прочие за 40 лет глубокомысленных потуг также не могли и не смогут. Остается:

1. Демократия и республиканство, с парламентскими говорильнями, осрамившими себя на весь мир и приведшими все государства к вырождению, обнищанию и потере своего былого величия, а главное Бога – не это ли хотите?

2. Диктатуры, но их видели много: Керенского, залившая нашу Родину кровью, лопнула; Ленино-Сталинская пока живет, и весь мир наслаждается ее плодами. Не угодно ли из чувства подражания и поклонения западу по привычке ее скопировать?

3. Алексеевско-Корниловско-Деникинская – лопнула. Не ее ли, только под другим именем, хотите на бис? Хитлеро-Солидаристско-Рновско-Муссолиниевская? Не ее ли хотите попробовать?

Ни за первым, ни за вторым, ни за третьим, ни за неведомой «социальной справедливостью» верующий русский народ не пойдет, если его только ловко опять не надуют.

Есть одна только справедливость и правда Христа, которую несет и обеспечивает лишь монархия. Вот за этим пойдет.

Так не пора ли, русские люди, опомниться. Ведь уже перебрали все имена, и даже иностранные, а объединения все растут, как поганки, разделяются, раскалываются и все растут, и числа им уже никто не знает. Так почему же не попробовать объединиться возле одного имени, имени, стоящего над всеми, над Россией? Вам никому не поверят, этому же имени поверят и за ним пойдут: а имя это – Государь, Глава Династии Его Императорское Высочество Великий Князь Владимир, так не мешайте же Ему и дайте возможность говорить от всей эмиграции.

Неужели вы действительно отреклись от совести и чести и забыли Бога?

Ведь вам, кроме заграничных копеек, на дележку России, придуманную для усиления СССР, помощи никто не даст, а Императору дадут, – не Америка с Англией и Францией, боящиеся установленной Богом монархической идеи больше, чем коммунизма, и не здешняя, разъединяющаяся эмиграция, готовая за доллары идти с кем угодно и распродать на демократических основах царское наследство, а там далеко, далеко, находящийся в СССР, простой русский народ и еще живущие всюду верные, старые императорские гг. офицеры.

Кто-то сказал, что революция кончается со смертью ее создавших. И когда, наконец, отойдут на Божий суд все подготовлявшие и сделавшие революцию, то не станет и теперешней глупой неразберихи, о которой хочется сказать слегка перефразированными словами Есенина:

А русский мужичок, читая вашу болтовню

И лживые слова в продавшихся газетах

Еще отчаянней потянется и к Богу и к царю

И разным левым «мат» пошлет при этом.

Опомнитесь, русские люди!

Вы, все время на словах, ничего не предрешали, в действительности же предрешив проклятый «февраль», и заставляете подчиненных угрозами и несбыточными обманными словами, как мулов, везти ненужный им товар, в неведомом для них, но отлично ведомом вам направлении. Вы только и делали, враждовали из-за русских риз и возжигали пламя на могиле чужого, неизвестного солдата…

Надгробье пышное, достойное царей,

Под ним – холодный прах безвестного солдата,

Всей гордой нации неведомого брата,

Родного сына всех несчастных матерей…

К безвестному бойцу с зари и до зари

Со всех концов страны паломники стремятся,

И гимн над ним звучит, и речи говорятся,

Смиренно перед ним склоняются цари.

А на востоке, там, где с бурей говоря,

Шумит-гудит тайга – там сумрачно, уныло,

Без камня, без креста, безвестная могила

Хранит священный прах Российского Царя.

В. Сумбатов

Русские люди! Прочтите еще раз обращение Государя, Главы Династии, Его Императорского Высочества, Великого Князя Владимира Кирилловича к свободному миру и Его неоднократные призывы к русским людям, военным и к молодежи объединиться возле Него – и да станет вам стыдно. Пора вернуться на древний исторический путь и по заветам наших предков 1613 года сплотиться возле вашего Государя, Главы Династии, и дайте преемнику этой славной Династии, столько сделавшей, но не оцененной, на благо народа опору для вашего счастья, для вашего же возвращения на родину.

Не довольно ли терпеть? Мы верили и надеялись на всех, кто торговал и покупал украденные у нас ложки, кто спекулировал на русских слезах и крови. Не довольно ли?

Вспомните о забытом долге перед Царем и Отечеством и о том страшном ответе, который каждый даст перед престолом Всевышнего.

Красивое прошлое обязывает к благородному настоящему, и всеми силами души я хочу, чтобы мои слова, как звуки могучего набатного колокола, проникли в ваше сознание, как небесный гром потрясли ваши заснувшие души. Но для этого я слишком слаб, не нахожу жгучих, захватывающих слов. Но тут, внутри, горит страстный призыв. Пора, господа офицеры, вернуться на старый офицерский, исторический путь – путь чести и славы, верности и долга памятуя, что промедление смерти подобно. Бьет двенадцатый час. Царь и Отечество ждут подвига, они зовут. И пусть презрение родного, страдающего народа, проклятие потомства и все невзгоды падут на тех, кто ныне, забывая долг и родину, цель жизни видят в личном благополучии.

Уже исчерпались все сроки.

Пора, гг. офицеры и русские люди, и наша молодежь, как сказал генерал Краснов, подать рапорт: выздоровев сего числа от русской революции, службу Его Императорского Величества нести могу.

Господи благослови, да будет так!

Русский офицерский корпус, изменой, предательством и обманом своих генералов, был заставлен молча смотреть на гибель своей родины, преданный во власть разнузданной толпы, опьяненной революционной чернью, не мог поднять своего голоса, а одиночные попытки вызывали только волну кровавых расправ со стороны завладевших кормилом правления, сумасшедших изменников. Уже более чем на ⅔ поредевшие ряды офицерского корпуса вследствие потерь в боях, науськиванием специально для этого посылаемых из Москвы и Петрограда агитаторов, были растерзаны озверевшей солдатской массой на фронте и расстреливаемы по городам. Планомерно твердо и невероятно жестоко революционная новая власть уничтожала еще способных к протесту и готовых отдать жизнь свою на спасение гибнущей родины. Часть когда-то мощного офицерского корпуса русской императорской армии пала от вражеских пуль на полях сражений, часть была убита своими же обезумевшими солдатами, а счастливо избегнувшие смерти и вернувшиеся по своим домам были вылавливаемы и расстреливаемы тысячами. Люди порядка, чести и долга были не нужны и опасны для власти, опирающейся на отбросы русского народа да на штыки спешно сформированных его революционных войск на 90 % состоявших из наемников китайцев и латышей – этой красы русской революции, называвшейся бескровной, но залившей морем крови многострадальную нашу Родину.

Три причины заставили меня взяться за перо и бесхитростно, правдиво записать, как сумел, свои воспоминания о том, что я видел, слышал и хорошо знаю.

1. Это мой долг перед Богом, Царем и Отечеством, как верующего человека перед святым причастием, рассказать всю правду и не уносить с собой в близкую могилу то, что может помочь разобраться, хоть немного, в правде новому поколению, становящемуся нам на смену.

Есть еще много моих соратников, разбросанных по свету, участников двух войн, начавших со мной формирование Добровольческой армии, вышедших вместе в 1-й Кубанский поход и находившихся в рядах вооруженных сил Юга России и в Крыму. Всему тому, что я пишу, они суть живые свидетели.

2. Не так давно мною прочитанная брошюра «Павловский Гобелен» Старого Кирибея (издание «Владимирского Вестника»), перевернувшая мне душу, и которую советую всем прочесть.

3. Полученная мною листовка «В защиту Храма в Священную Память Государя Императора Николая II» в Брюсселе, против кощунственного желания группы лиц поставить в храме-памятнике доску с именем Корнилова (думаю, что это желание явилось благодаря незнанию правды, скрываемой от всех). Корнилова – этого изменника, предателя, способствовавшего своими действиями убийству всей Царской Семьи.

Эта третья причина возмутила меня и окончательно толкнула взяться за перо.

Глава XXVI

К вопросу о постановке в храме-памятнике Государю Императору Николаю II доски с именем генерала Корнилова

В номере журнала «Часовой» от 15 сентября с. г. появилось письмо полковника Бояринцева «от имени всех корниловцев, в рассеянии пребывающих» и касающееся вопроса о постановке в храме-памятнике в Брюсселе доски с именем генерала Корнилова.

На это письмо, содержащее ряд выпадов лично против меня, а также совершенное искажение фактов, я послал ответ редактору «Часового» г. Орехову, который вопреки литературным обычаям и закону в помещении ответа мне отказал. Не стоит, конечно, останавливаться на политических изворотах г. Орехова, страдающего, вероятно, светобоязнью, но в ответ не только на письмо полк. Бояринцева, но и на всю ложь, которая неустанно плетется вокруг вопроса о храме-памятнике Государю Императору Николаю II, я считаю своим долгом вновь обратиться к русскому общественному мнению.

Вопреки утверждению сторонников ген. Корнилова, ни я, ни другие мои единомышленники, не отрицая боевых его заслуг и его выдающейся роли в Белом Движении, но мы утверждаем, что для имени генерала, примкнувшего к революции с первого дня и ревностно ей служившего, нет места в храме, посвященном памяти царственных жертв, на которых он поднял преступную руку свою.

Мы утверждали и утверждаем, что ген. Корнилов был назначен в Петроград революционной самозваной властью, что он арестовал императрицу Александру Феодоровну и держал под стражей Царскую Семью, что он наградил георгиевским крестом унтер-офицера Кирпичникова – изменника и бунтовщика.

На эти совершенно ясные факты, приведенные уже раньше в разных работах о революции, в том числе в моей книге «Император Николай II и революция», посыпался целый ворох противоречивых опровержений, беспочвенных заявлений, возмущенных выкриков. Сводятся они к следующему:

1. Ген. Архангельский заявлял в «Часовом» от 5 июля 1939 г., что «выбор ген. Корнилова на должность главнокомандующего войсками Петроградского военного округа состоялся еще 2 марта (подчеркнуто ген. Архангельским) до отречения Государя и до образования Временного правительства». И что ген. Корнилов был указан главным штабом для этого назначения. Но ведь до отречения Государя не было законной власти, кроме монаршей, которая могла бы принять это решение; Временное же правительство еще не было образовано. Кем же был назначен ген. Корнилов?

Ген. Архангельский скромно умалчивает о том. В действительности ген. Корнилов был назначен постановлением самозванного временного комитета Государственной думы от 2 марта, распубликованным в «Новом Времени» от 5 марта (№ 14719). Со своей стороны ген. Деникин пишет в своих воспоминаниях:

«Все, знавшие хотя немного Корнилова, чувствовали, что он должен сыграть большую роль на фоне русской революции, 2 марта Родзянко телеграфировал непосредственно Корнилову, предлагая пост командующего войсками Петроградского округа. Все построение этой телеграммы, также революционный путь назначения, минуя военное командование, очевидно, не понравилось Ставке» (Деникин. «Очерки русской смуты», т. 1, стр. 76).

Итак, по свидетельству человека, ближе всего знавшего этот вопрос, Корнилов был заранее определен на «большую роль» в революции, назначен был в Петроград властью революционной и революционным способом, т. е. именно то самое, что я о нем писал.

2. В письме на имя г-жи Корниловой-Шапрон («Последние Новости» 15 июня 1939 г.) ген. Деникин ссылается на следователя Н. А. Соколова, который в своей книге будто бы удостоверяет, на основании «единодушных» показаний свидетелей, что ген. Корнилов при аресте Государыни «держал себя с большим достоинством и встретил полное доброжелательство с Ее стороны». В действительности же при аресте Императрицы присутствовал только один полковник Кобылинский, который в своем показании ни словом не обмолвился ни о «большом достоинстве» ген. Корнилова, ни о «доброжелательстве» к нему Императрицы. (Соколов. «Убийство Царской Семьи», фр. изд., стр. 20).

Генерал Архангельский оправдывает ген. Корнилова тем, что он арестовал Императрицу «без каких-либо обидных для Ее Величества выходок и слов», но тут же признает, что другое лицо «нашло бы и другие, более мягкие слова».

Не знаю, понимает ли хорошо ген. Архангельский смысл и значение того, что он пишет. Ведь большевистские изверги расстреляли Царскую Семью «без каких-либо обидных для Нее выходок и слов». Тов. Юровский перед убийством велел даже принести три стула для своих жертв.

Но теперь мы имеем совершенно бесспорное свидетельство о том, как действительно произошел арест, как себя держал ген. Корнилов и что испытала при этом Государыня – это свидетельство самой Императрицы Александры Феодоровны. Нельзя без глубокого волнения, без чувства острого возмущения, читать эти слова замученной Царицы.

Вот выдержка из этого документа:

«26 июля 1939 г.

Вы знаете (я вам сие рассказывал лично), что мне привелось, как величайшее счастье, видеть Императрицу Александру Феодоровну уже в Царском Селе. Так вот я, как сейчас, помню слова Ее Величества, обращенные ко мне: «Я поняла и понимаю, сказала Она, ненависть к нам Гучкова, Керенского и других, но за что нас так ненавидят такие люди, как генерал Корнилов, которого так обласкал Ники? Вы знаете Меня давно и знаете, что Я себя умею держать в руках, но в тот час, когда ген. Корнилов с красным бантом рядом с пожалованным ему Ники орденом св. Георгия, вошел ко Мне и сказал Мне: «Гражданка Александра Феодоровна Романова, встаньте и выслушайте повеление Временного правительства», у Меня потемнело в глазах». И тут на глазах Императрицы появились слезы».

Подлинник этого документа, исходящего от лица, высокий авторитет которого признается всей русской эмиграцией и пользуется уважением во всем мире, находится в Брюсселе и был показан многим лицам, в том числе членам комитета по сооружению храма-памятника и его председателю гр. Апраксину. Он также хорошо известен г. Орехову, который просил меня не называть имени его автора, что я и исполняю. Но что сказать про лиц, которые, зная об этом убийственном документе и пытаясь его скрыть, продолжают лицемерно умиляться перед «вежливостью» ген. Корнилова и настаивать на кощунственном помещении его имени рядом с именами его жертв?

И чего стоят лживые заявления о том, что Корнилов арестовал Императрицу для Ее же пользы, «исключительно с целью оберечь Государыню от возможных унижений со стороны представителей революционной демократии», когда по свидетельству того же следователя Соколова, Корнилов сменил верную Царю охрану именно «революционной» ватагой, от которой Царь и Царица терпели постоянные обиды?

3. По вопросу о награждении георгиевским крестом унтер-офицера Кирпичникова поклонники ген. Корнилова никак сговориться не могут. Командир Корниловского ударного полка полковник Кондратьев признает преступление Кирпичникова, но утверждает, что «приписываемое ему (ген. Корнилову) награждение георгиевским крестом унт. – оф. Кирпичникова является чистейшей ложью. Этого убийцу награждал не ген. Корнилов, а следующий за ним командующий войсками Петроградского военного округа Кузминский» («Возрождение» от 23 июня 1939 г.).

Другие сторонники ген. Корнилова за неосторожным и неосведомленным полк. Кондратьевым не пошли и распространили версию, что ген. Корнилов действительно наградил Кирпичникова, но не за бунт, а за предшествующие военные заслуги.

Вопрос этот разрешается просто. Кирпичников был награжден георгиевским крестом и произведен в подпрапорщики 6 апреля 1917 г. именно за бунт, что и было распубликовано в «Новом Времени» от 9-го числа того же месяца (№ 14747).

Под портретом Кирпичникова, помещенном в № 16 «Нивы» за тот же год, значится следующая надпись: «Георгиевский кавалер за гражданские заслуги. Старший унтер-офицер Волынского полка Тимофей Иванович Кирпичников, первый поднявший знамя восстания среди солдат, награжденный ген. Корниловым георгиевским крестом и ныне произведенный в подпрапорщики».

Как относился сам ген. Корнилов к этому эпизоду, видно из следующего свидетельства князя Д. Авалова, бывшего младшего офицера в учебной команде запасного батальона Л.-Гв. Волынского полка, в котором тогда произошел бунт с убийством капитана Лашкевича: «У меня сохранилось очень тягостное воспоминание. Ген. Корнилов приехал к нам в батальон; мы тогда были в большой моде и в течение не менее чем 1½ часов обсуждал с Кирпичниковым и комитетом солдат вопрос, какое отличие дать команде за ее геройское поведение: красную обойму, нашитую на рукав, или же красную же пулеметную ленту через плечо, и кому давать, только команде, или же всему батальону? Это происходило в офицерском собрании, и когда ген. Корнилов приехал, то за руку поздоровался со всем комитетом. Нас же, немногочисленных офицеров, он не заметил, а мы его ждали, как опору» (Письмо кн. Д. Авалова от 14 октября 1949).

На этом можно было бы и закончить. Этих фактов больше чем достаточно, чтобы у всех честных и беспристрастных русских людей отпали всякие сомнения в невозможности в храме-памятнике прославлять имя революционного генерала.

Но сторонники этой оскорбительной для памяти мучеников меры столь настойчиво ее добиваются, столь громко твердят о своих монархических чувствах, столь возмущенно обвиняют меня в несправедливости к ген. Корнилову, которому приписывают чистоту монархических побуждений, что мне приходится остановиться и на этих вопросах.

В письме, помещенном в «Возрождении» от 23 июня 1939 г., начальник группы корниловцев во Франции (без подписи) заявлял, что «все корниловцы искренне и от души сочувствуют идее сооружения храма-памятника Царю-Мученику и всем в смуте убиенным». Далее, автор письма утверждает, что «вопреки существующему в части общества представлению», настроение «подавляющего большинства чинов полка» монархическое и т. д.

К сожалению, корниловцы не всегда так чувствовали и думали. Обращаясь к источникам корниловцев же, например, к книге «Корниловский ударный полк», с предисловием ген. Скоблина и Головина, мы находим, что первая ячейка офицерского состава этого полка была составлена из прапорщиков, которые «почти все считали себя или республиканцами или сочувствующими партии социалистов-революционеров»… «тогдашнее настроение юных прапорщиков отразил прапорщик Кривошеев в своей книге «Песни корниловца» (стр. 11). В одной из этих песен встречается следующий куплет: «Мы былого не жалеем, Царь нам не кумир». «Однажды в 1-м Кубанском походе Корнилов, услышав этот мотив, попросил, чтобы ему записали слова. Когда Корнилов был убит, листок с этой песней, пробитый осколком, был найден в кармане на груди погибшего главнокомандующего. Это так поразило корниловцев, что с тех пор песнь корниловцев стала официальным маршем Корниловского полка» (Там же стр. 12).

Русская императорская армия билась «за Веру, Царя и Отечество», а корниловцы пели: «Так за Корнилова, за родину, за веру мы грянем громкое ура!» (стр. 63). Царь исчез из песни, замененный Корниловым, а вера ушла на третье место. И эти настроения оставались все время. Вот что рассказывает по этому поводу участник Белого движения гв. полк. Н. М. Гончаренко: «Отдавая должное заслугам корниловцев в Белом Движении, разрешите рассказать маленький факт из моих личных воспоминаний, характеризующий антимонархическое настроение этих частей. Вскоре после взятия Новороссийска полковник Кутепов устроил обще-гвардейский обед в верхнем этаже одного из ресторанов. Под конец обеда был провозглашен монархический тост и оркестр исполнил «Боже, Царя храни». Бывшие в нижнем этаже корниловцы поднялись наверх и с угрозами заявили нам, что «для свободных корниловцев этот гимн ненавистен». Полк. Кутепов (впоследствии генерал) со свойственным ему умением уладил не без труда назревший инцидент» (Из заявлений гв. полк. Н. М. Гончаренко на имя председателя строительного комитета храма-памятника от 14 июня 1949 г.).

За все время своей службы революции ген. Корнилов не только ничего не сделал для облегчения участи Царственных Пленников, но ни разу, ни при каких обстоятельствах не проронил ни одного слова участия к Ним.

8 июня, держа речь перед только что сформированным ударным полком, он заявил, что «русский народ завоевал себе свободу» (Корниловский ударный полк, стр. 18). Так изображал ген. Корнилов февральскую революцию, это величайшее преступление именно против русского народа, начало его порабощения.

А когда в июле 1917 г., т. е. в дни полного развала государства и армии, с ним заговорили о возможном перевороте и восстановлении монархии, ген. Корнилов «заявил категорически, что ни на какую авантюру с Романовыми он не пойдет» (Ген. А. И. Деникин. «Очерки русской смуты», т. 1, стр. 198).

А вот выдержка из статьи В. Бутенко, поклонника ген. Корнилова и участника Белого Движения, появившейся в «Новом Русском Слове» от 20 ноября 1949 г. «В качестве живого свидетеля, ответственно утверждаю, что в середине января 1918 г. Л. Г. Корнилов вместе с генералами Деникиным и Марковым посетили только что сформировавшийся в Новочеркасске 1-й офицерский батальон Добрармии перед отправкой его в бой. Перед строем ген. Корнилов обратился к нам с изложением своей политической программы и при этом совершенно ясно и точно заявил, что он лично является убежденным республиканцем. Отчетливо помню его оговорку: если Учредительное Собрание высказалось бы, во что он сам не верит, за монархию, он этому решению подчинится; с той оговоркой, однако, что если бы оно остановило свой выбор на ком-либо из представителей Романовской Династии, то он, Корнилов, немедленно сложит свои полномочия и покинет пределы России, ибо… (далее следовала весьма нелестная характеристика этой династии, буквальные выражения которой в моей памяти не сохранились). Это заявление было встречено с нашей стороны бурной овацией.

Добавлю к этому, что, не говоря уже о всем известной политической настроенности корниловцев, обстрелявшей в Галиполи палатку, откуда ночью однажды раздалось пение «Боже Царя храни», мне за все мое беспрерывное пребывание среди марковцев не приходилось наталкиваться на монархические настроения».

Анонимный начальник группы корниловцев во Франции утверждает, что ген. Корнилов «первый поднял знамя борьбы против революции в 1917 г. и объявил Керенского государственным изменником» («Возрождение» от 22 июня 1939 г.).

Передо мной два издания корниловцев: «Корниловский ударный полк» и «Л. Г. Корнилов». В обоих этих изданиях устанавливается, что ген. Корнилов послал в столицу корпус генерала Крымова по просьбе Керенского, что Корнилов желал «усилить авторитет и власть Временного правительства», что не он объявил Керенского изменником, а, наоборот, «28 августа Керенский объявил Корнилова мятежником и изменником», что это была «великая провокация» и т. д.

Итак, по свидетельству самих корниловцев, ген. Корнилов никакого знамени борьбы против революции не подымал и Керенского изменником не называл. Пора, казалось бы, покончить с этими бесконечными невежественными легендами.

Чтобы добиться согласия высокого иерарха православной церкви за рубежом на постановку доски, комитет уверил его, что корниловцы согласились (!) в первой части своей надписи на доске выразить свое благоговейное чувство к памяти Царя-Мученика и Его Августейшей Семьи, как бы выражая тем сожаление и раскаяние по поводу оскорбительного для Царской Семьи поступка их шефа.

До сего времени корниловцы ни сожаления, ни раскаяния за ген. Корнилова не выражали, и о них нет следа в письме полк. Бояринцева. Но, во всяком случае, как могут корниловцы и комитет самовольно приписывать ген. Корнилову чувства, которые резко противоречат всем его действиям? К чему эта ложь и лицемерие?

Корнилов остался верен революции: он умер, имея на груди слова: «Мы былого не жалеем, царь нам не кумир». Этим он ясно проявил свои чувства и выразил свою волю. По какому праву корниловцы пытаются теперь насиловать эту волю и протаскивать его имя в храм, посвященный памяти Царя, которого он не любил и против которого он восстал?

Неужели корниловцы не понимают, какое оскорбление они этим наносят всем русским людям, свято чтущим память Царя?

Как бы они отнеслись к проекту чествования, вместе с памятью ген. Миллера, также и имени предавшего его ген. Скоблина? А ведь Скоблин был также герой Белого Движения и даже командиром Корниловского полка?

Но корниловцы, быть может, и не понимают, что это упорное желание прославить их шефа под сенью царского имени есть стремление темных сил реабилитировать февральскую революцию и ее деятелей; сегодня Корнилов, а завтра другие.

Среди протестов, поступающих со всех сторон есть и такие, в которых выражается требование доску с именем ген. Корнилова снять, если она будет поставлена. Каково же может быть, при таких условиях, настроение молящихся и какое черное дело совершает теперь комитет, сея своим кощунственным решением вражду и распри среди русских людей.

Полк. Бояринцев в своем письме ссылается на мнение Великой Княгини Ксении Александровны, якобы согласившейся на постановку доски. Ни на какой документ, ни на какое свидетельство, подтверждающее заявление Ее Императорского Высочества, полк. Бояринцев не ссылается. Самый текст заявления приводился до сих пор в разных версиях, причем ни в одной из них подлинных слов Великой Княгини не цитируется. Но даже в своем изложении полк. Бояринцев замалчивает ту часть заявления, приписываемого Ее Императорскому Высочеству, где она говорит, что сердце Государя было исполнено всепрощением ко всем, кто причинил Ему какую-либо обиду в этой жизни.

Если Великая Княгиня Ксения Александровна и решила, действительно, простить вину ген. Корнилова, то это, прежде всего значит, что она эту вину признает; но преклоняясь перед ее христианскими побуждениями, мы, рядовые русские люди, не можем взять на себя смелости ни «прощать» преступлений против Царя, ни гадать о том, как отнесся бы Государь к постановке доски ген. Корнилову. Полк. Бояринцев в своем письме приписывает только мне суждения о ген. Корнилове и протесты против постановки доски с его именем. Это совершенно неверно, и если комитет и скрывает протесты, которые к нему поступают, то мы можем утверждать, что такие обращения очень многочисленны и приходят из разных мест русского рассеяния. Не имея возможности перечислить их всех, я приведу краткие выдержки из некоторых обращений, которые до меня дошли:

От почетной председательницы комитета по сооружению храма-памятника Ее Императорского Высочества Великой Княгини Елены Владимировны

«Глубоко возмущена решением комитета соорудить доску с именем ген. Корнилова в храме-памятнике – разумеется, такой доске не может быть там место…»

От члена комитета по сооружению храма-памятника протопресвитера А. Шабашева – Графу П. Н. Апраксину

«Строительный комитет храма-памятника соглашается установить памятные доски в храме с именами генералов-героев русской революции, прославившими себя подвигами предательства Мученика Императора, оскорбительным поведением с Государыней и даже награждением солдата георгиевским крестом за гражданские подвиги, выразившиеся в убийстве своего офицера и поднявшего первым знамя восстания против государственного порядка.

В мою бытность в Брюсселе этот вопрос подымался в заседании комитета и был, раз навсегда, разрешен в отрицательном смысле, и меня, как состоящего еще в числе членов комитета, удивляет, почему этот вопрос вновь поднят и даже баллотировался в заседании комитета».

От члена комитета по сооружению храма-памятника И. И. Сахновского

«Здесь все монархисты и я считаем, что постановка такой доски является оскорблением драгоценной для нас памяти Царя-Мученика, оскорблением всех кавалеров ордена св. Георгия и даже православной церкви.

Я в своем письме требую исключения из комитета того члена комитета, который внес такое гнусное предложение».

От председателя отдела союза ревнителей памяти Императора Николая II, в Сан-Франциско, Н. В. Борзова

«Председателю комитета по сооружению в Брюсселе храма в память Царя-Мученика.

Правление отдела от имени всех членов отдела вполне присоединяется к тем чувствам возмущения, которые изложены в открытом вам письме Иваном Павловичем Якобий от 17-го сего июля по поводу странного решения возглавляемого вами комитета о постановке в Брюссельском храме-памятнике доски с именем ген. Корнилова, а также абсолютно разделяет ту точку зрения, которая изложена в этом письме, о недопустимости вывешивания такой доски в храме, ибо все это носит все признаки провокации».

От графа Д. С. Татищева графу П. Н. Апраксину

«Генерал Корнилов открыто выразил свое сочувствие революции, он в ней соучаствовал, он применил авторитет своего имени не на служение своему Государю, а против Него, он пошел против тех, кто Государю оставался верным и за Него, за свою верность Ему отдали жизнь свою в минуты борьбы против измены, он покрыл себя позором, решившись взять на себя арест Царской Семьи, он санкционировал перед лицом всей русской армии преступный жест солдата, убившего доблестного своего офицера за верность его присяге Царю.

Имени генерала Корнилова в храме-памятнике, посвященном памяти Царя-Мученика, места нет.

Как председатель комитета по сооружению этого храма, вы не имеете права допустить такого, противоречащего цели его создания, акта и я, как и многие, многие русские люди, решительно восстаю против такого оскорбительного для памяти Государя сопоставления двух имен».

Недостаток места не позволяет мне привести здесь выписки из заявлений и писем православных приходов, игумена Амвросия, архимандрита Гермогена, проиерея Зноско, Высшего Монархического Совета, объединения бывших кадет русского кадетского корпуса в Югославии, Б. Л. Бразоля, Н. А. Пушкина, кн. Голицына и многих других. Эти документы будут мной опубликованы впоследствии.

Все русские люди, кому дорога память нашего Царя, должны поднять свой голос против готовящегося кощунства.

И. Якобий.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО

ПРЕДСЕДАТЕЛЮ КОМИТЕТА ПО СООРУЖЕНИЮ В БРЮССЕЛЕ

ХРАМА В ПАМЯТЬ ЦАРЯ-МУЧЕНИКА НИКОЛАЯ II

ГРАФУ ПЕТРУ НИКОЛАЕВИЧУ АПРАКСИНУ

«Милостивый Государь,

граф Петр Николаевич,

2-го минувшего июня я вам послал заказное письмо, в котором, указывая на возмущение, вызванное у многих русских людей слухами о постановке в храме-памятнике в Брюсселе доски с именем генерала Корнилова, я просил вас сообщить мне о том решении, которое состоящий под вашим председательством комитет по сооружению храма примет по этому вопросу.

Вы не сочли нужным мне ответить, и так как комитетом уже принято принципиальное решение в пользу этого вопроса, то я обращаюсь в настоящем открытом письме не к вашей совести – я знаю, что это бесполезно, а к русскому общественному мнению.

Генерал Корнилов являлся одним из славных вождей Белого Движения, и совершенно понятно, что сподвижники его по Добровольческой армии могут желать воздать уважение его памяти. Но вместе с тем генерал Корнилов принадлежал к числу военачальников, которые примкнули к революции с первого дня. Он был вызван с фронта 2 марта, в самый день отречения Государя, телеграммой председателя самозванного комитета Государственной думы Родзянко и назначен главнокомандующим Петроградским округом.

Генерал Деникин в своих «Очерках русской смуты», справедливо называет такой способ назначения, минуя военное командование, революционным.

На генерала Корнилова, как на доверенное лицо революционного Временного правительства, было возложено приведение в исполнение преступного и предательского ареста Государыни Императрицы Александры Феодоровны среди Ее больных детей и содержание под строгой стражей Государя и Царской Семьи, что генералом Корниловым и было выполнено с чрезвычайным усердием.

Но, как пишет В. Д. Набоков в своих воспоминаниях, актом лишения Царя свободы был завязан тот узел, который товарищ Белобородов разрубил в Екатеринбурге 17 июля 1918 года. Этот узел был затянут генералом Корниловым, который и положил начало крестному пути Царской Семьи, закончившемуся ужасным Екатеринбургским злодеянием.

В эту эпоху революционное усердие генерала Корнилова не знало пределов. Так, 6 апреля 1917 года он наградил георгиевским крестом унтер-офицера Волынского полка Кирпичникова, убившего своего офицера капитана Лашкевича. Факт этот теперь стараются скрыть или дать ему ложные объяснения. Но приказ о награждении этого убийцы был тогда же распубликован в газетах, а в ном. 16 «Нивы» за этот же год (стр. 242–243) помещены фотографические снимки, изображающие Кирпичникова и пожалованный ему георгиевский крест. Под портретом значится следующая надпись: «Георгиевский кавалер за гражданские заслуги. Старший унтер-офицер Волынского полка Тимофей Иванович Кирпичников, первый поднявший знамя восстания среди солдат, награжденный генералом Корниловым георгиевским крестом и ныне произведенный в подпрапорщики». Документ этот находится у меня в руках.

Как бы ни расценивать означенные поступки генерала Корнилова, одно несомненно: для имени человека, их совершившего, нет места в храме, посвященном памяти Царя-Мученика.

Таково глубокое убеждение многих и многих русских людей, не допускающих мысли о возможности столь грубого и кощунственного надругательства над святыней и самовольного искажения комитетом той высокой цели, на которую они вносили свои трудовые лепты.

Вами получены уже протесты по этому поводу даже от членов комитета, находящихся вне Бельгии. Да и сам комитет, когда до войны возник вопрос о доске генералу Корнилову, отверг это предложение единогласно.

Но ветер переменился, и политические флюгера повернулись в другую сторону. Быть может, вам и удастся склонить в пользу вашего проекта некоторых благомыслящих людей, мало знакомых с этим вопросом или недостаточно стойких в своих убеждениях. Совершенно очевидно, однако, что избранный вами способ чествования генерала Корнилова не может послужить его памяти. Имя генерала Корнилова перешло в историю; о нем, как о всяком другом историческом лице, можно и должно судить по его действиям и скрывать под лицемерным предлогом забвения всю революционную часть его карьеры и невозможно и недостойно его же памяти. Вся эта поднятая вами шумиха может быть выгодна только тем темным силам, которые давно уже пытаются внести смуту и дискредитировать святое дело храма в память замученного нашего Царя.

И дабы усилить это кощунство, вами предложено поместить на одной доске имена Государя и Корнилова – жертвы и ее тюремщика!

Быть может, столь усердно ратуя в пользу забвения прошлых грехов, вы надеетесь обелить и себя, вычеркнуть из следственного материала Соколова строки, вас касающиеся: «Граф Апраксин находился во дворце, когда 21 марта генерал Корнилов приехал и заявил, что все желающие могут там оставаться. Апраксин остался; но несколько дней спустя он покинул Царскую Семью» (стр. 32 французского издания).

Показание полковника Кобылинского: «Жертвенность графа Апраксина продолжалась три дня, приблизительно, не более. Он попросил, чтобы его отпустили. Он сказал, что кончил все, что ему полагалось сделать во дворце» (стр. 33).

Показание Теглевой: «многие изменили Государю и Государыне… Граф Апраксин их покинул» (стр. 33).

Вам, вероятно, тяжело вспомнить о малодушном поступке вашем, но, если вы искренне желаете его загладить, то только исполнением своего долга, хотя бы теперь, по отношению к священной памяти Государя, покинутого вами в трагическую минуту, вы можете надеяться заслужить снисхождение.

Я же сочту своим долгом пролить свет, на основании имеющихся в моем распоряжении документов, на это провокационное дело и обращаюсь ко всем, кому дорога память Государя, с горячим призывом поднять свой голос против готовящегося кощунства.

Париж. 17 июля 1949 г. И. Якобий».

В ЗАЩИТУ ХРАМА В СВЯЩЕННУЮ ПАМЯТЬ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II В БРЮССЕЛЕ

Решение комитета по сооружению храма-памятника Императору Николаю II о постановке в этом храме доски с именем генерала Корнилова вызвало со стороны русской эмиграции самые энергичные и возмущенные протесты.

Августейшая председательница комитета Ее Императорское Высочество Великая Княгиня Елена Владимировна присоединила и свой авторитетный голос к общему голосу русских людей, высказавшись резко отрицательно по этому вопросу.

Независимо от этого, мною было опубликовано письмо выдающегося, всемирно известного государственного деятеля, содержащее убийственное для генерала Корнилова суждение о нем Государыни Императрицы Александры Феодоровны. Письмо это фельдмаршала барона Г. К. Маннергейма обращено к редактору «Часового» В. В. Орехову, у которого и находится подлинник. Если я до сих пор не называл этого имени, то исключительно по просьбе В. В. Орехова не делать этого при жизни фельдмаршала барона Г. К. Маннергейма. После кончины последнего это отпадает.

Вот текст этого письма, в части, касающейся генерала Корнилова.

«26 июля 1939 г.

Хотелось вам, как и всегда, лично и доверительно, сказать свое мнение о прекраснейшей книге о Государе Императоре г-на Якобия, которую Вы так любезно мне прислали. Он совершенно прав.

Вы знаете (я вам сие рассказывал лично), что мне привелось, как величайшее счастье, видеть Императрицу Александру Феодоровну уже в Царском Селе.

Этого никто не знает, мое же положение не позволяет мне об этом нигде говорить, и когда-нибудь узнают по моим мемуарам, которые выйдут после моей смерти.

Так вот я, как сейчас, помню слова Ее Величества, обращенные ко мне. «Я поняла и понимаю, барон, сказала Она, ненависть к Нам Гучкова, Керенского и других, но за что Нас так ненавидят такие люди, как генерал Корнилов, которого так обласкал Ники? Вы знаете, барон, Меня давно, и знаете, что Я себя умею держать в руках, но в тот час, когда генерал Корнилов с красным бантом рядом с пожалованным ему Ники орденом св. Георгия, вошел ко Мне и сказал Мне: «Гражданка Александра Феодоровна Романова, встаньте и выслушайте повеление Временного правительства» – у Меня потемнело в глазах».

И тут на глазах Императрицы появились слезы.

Г. Маннергейм».

Но у нас имеется еще одно решающее свидетельство.

Комитет находится под высоким покровительством Ее Императорского Высочества Великой Княгини Ксении Александровны. И, дабы склонить к согласию высоких иерархов православной церкви за рубежом, сторонники постановки доски прислали Ее Императорскому Высочеству заявление, в котором Она якобы выразила свое согласие на эту меру. Это же заявление фигурирует в письме полковника Бояринцева, появившемся в ном. 289 «Часового», от 15 сентября 1949 года.

И иерархи, и полковник Бояринцев и все лица, поверившие этому заявлению, были введены в заблуждение грубым обманом. Ее Императорское Высочество никогда согласия своего на это кощунственное дело не давала. При приеме Великой Княгиней Высокопреосвященнейшего митрополита Анастасия 1 июня 1950 г. Ее Императорское Высочество изволила высказать митрополиту свое крайнее возмущение и огорчение таким злоупотреблением Ее именем, а также в связи с этим, намерение свое отказаться от звания покровительницы комитета. И только уступая просьбе митрополита, Ее Императорское Высочество согласилась временно не приводить это намерение в исполнение.

Эти же чувства возмущения в отношении лиц, ложно приписавших Ей выражение согласия, Великая Княгиня повторила 2 июня, на другой день после приема Высокопреосвященнейшего митрополита Анастасия, и протоиерею отцу Иоанну Григору Клочко. Подтверждение того же получил и Николай Михайлович Котляревский, удостоившийся 22 июля 1951 года милостивого приема Ее Императорским Высочеством.

Итак, мы имеем непосредственно высказанные по этому вопросу мнения родной сестры Императора Николая II, августейшей покровительницы комитета Ее Императорского Высочества Великой Княгини Ксении Александровны, августейшей почетной председательницы комитета, Ее Императорского Высочества Великой Княгини Елены Владимировны и сообщенное фельдмаршалом бароном Маннергеймом мнение Ее Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны.

Но комитет, под влиянием темных сил, упорно не желает считаться ни с мнением ближайших к замученному Государю родственников, ни с протестами верных русских людей.

Имя генерала Корнилова может быть увековечено его сторонниками и почитателями разными способами: постановкой ли памятника, сооружением ли доски в любой русской церкви, против чего едва ли могут быть возражения.

Но в храме, посвященном памяти Царя-Мученика, для имени Его врага и тюремщика места нет.

Это знают и чувствуют все русские люди, которым дорога священная память нашего Царя, и они верят, что высшая русская церковная власть за рубежом, Архиерейский Синод, не допустит этого кощунства.

17/30 сентября 1951 г. И. Якобий.

МОЕ ПИСЬМО ГЕНЕРАЛУ ОТ ИНФАНТЕРИИ В. Е. ФЛУГУ

12/1 1952 г.

Ваше Высокопревосходительство

Глубокоуважаемый Василий Егорович,

Простите, что беспокою вас одной просьбой, вернее одним вопросом: в бытность в Белграде мне рассказывал генерал-лейтенант Михаил Александрович Васильев (умерший в 1942 г.), как он, уже после революции, возвращаясь с фронта в Киев с украинизировавшейся дивизией, которой командовал, был арестован «галицийскими украинцами» и со своим нач. шт. полковником ген. шт. Подгурским был сдан австрийским властям и заключен в военный концентрационный лагерь, название которого я не могу вспомнить (это тот лагерь, где содержался генерал Корнилов) и пробыл там 1½ или два месяца, а потом по требованию из Киева был освобожден, как задержанный по недоразумению.

В день своего освобождения к ген. Васильеву зашел комендант лагеря, австрийский генерал, объявил о его освобождении и пригласил на обед. На обеде присутствовали чины штаба коменданта, за столом комендант сказал теплую речь генералу Васильеву. Генерал Васильев ответил в свою очередь речью, в которой и упомянул о смелом и геройском побеге из плена ген. Корнилова. Когда ген. Васильев говорил о побеге ген. Корнилова (все переводил нач. шт. полк. Подгурский), то заметил, что комендант все время саркастически улыбался, это так смутило ген. Васильева, что он, скомкав свою речь, сел и потом обратился к коменданту с вопросом, чем были вызваны его улыбки. Комендант ответил, что теперь он может рассказать правду и сказал, что с начала плена ген. Корнилова сюда в лагерь, которого он был комендантом, неоднократно приезжали от командования разные чины и имели с ген. Корниловым разговоры, и когда убедились, что ген. Корнилов согласен работать на революцию, то он, комендант, получил приказ переправить скрытно ген. Корнилова на русскую сторону. «Мы, сказал комендант, ген. Корнилова переодели и два моих офицера довезли его на автомобиле до наших окопов, перевезли его через нашу последнюю линию и, указав ему точно расположение русских, с ним распрощались».

Ген. Васильев мне сказал, что о всем этом он написал подробный доклад, который и передал Вам, как председателю общества памяти Императора Николая II, доклад вы приняли, но сказали, что сейчас еще не время предавать его гласности.

Эго ген. Васильев уже в больнице, умирая, мне подтвердил еще раз.

И вот, зная вас, зная ваше высокое благородство и незапятнанную офицерскую честь, прошу ваше высокопревосходительство сообщить мне, вывезен ли из Белграда с прочим архивом доклад ген. Васильева и помните ли вы его содержание.

Примите уверения в совершенном моем уважении и таковой же преданности. Готовый к услугам

И. Кириенко.

ОТВЕТ ГЕНЕРАЛА ОТ ИНФАНТЕРИИ В. Е. ФЛУГА

21 января 1952 г.

Глубокоуважаемый Иван Касьянович,

Из за старческой немощи принужден быть кратким. В бытность в Белграде в моих руках было однажды письмо покойного ген. Васильева точно того содержания, как Вы пишете. Было ли оно адресовано мне или кому-нибудь другому, не помню. Не помню также, как я на него реагировал. Возможно и даже вероятно, что правление общества памяти Императора Николая II было ознакомлено мною с его содержанием и что им было постановлено хранить это письмо в архиве правления. Архив, находившийся в музее о-ва, вывезен из Белграда не был, и дальнейшая его судьба мне неизвестна.

Ваш В. Флуг.

* * *

В дополнение к этому считаю необходимым указать еще два случая:

1. В самом начале революции переломный момент произошел в Петрограде, когда генерал Хабалов отдал распоряжение запасному Гвардейскому Волынскому полку выслать часть в помощь полиции для прекращения беспорядков. Командир батальона капитан Лашкевич выстроил свою часть и, желая ее вывести, был убит унтер-офицером Кирпичниковым. В марте 1917 г. главнокомандующим войсками Петроградского округа был назначен временным правительством генерал Корнилов, который и наградил убийцу своего командира унтер-офицера Кирпичникова, вопреки статута, георгиевским крестом и произвел его в подпрапорщики. Приказ о награждении был напечатан в «Новом Времени» и других газетах, только слова за убийство своего командира были заменены словами: «за гражданский подвиг»… Этим великолепно обрисовывается облик Корнилова.

2. Во время 1-го Кубанского похода мы уже шли по Кубанской области, в станице Кореновской была дневка, и ген. Корнилов назначил казачий сход. Я, подполковник Святополк-Мирский со своим братом и еще несколько добровольцев, пожертвовавших своим отдыхом, пошли послушать генерала Корнилова, призывавшего казаков идти в Добровольческую армию. Свой короткий призыв генерал Корнилов закончил хвастливо брошенной страшной фразой, которую мы запомнили на всю жизнь. Вот что сказал Корнилов: «Я имел счастье арестовать Царскую Семью и Царицу изменницу». И добавил, что он очень занят и вместо него будет говорить его ближайший (?) помощник матрос Баткин.

Результат – казаки к нам не пошли. Возмущенные до глубины души я, Святополк-Мирский, его брат и еще несколько добровольцев не остались слушать Баткина и ушли.

* * *

Сопоставляя все вышеизложенное, должно сделать вывод такой же, как делает г-н И. Якобий, но с добавлением, что не только в храме-памятнике, но ни в какой уважающей себя Православной Соборной и Апостольской Церкви не может быть места доске в память Корнилова. О нем можно молиться о прощении ему его великих грехов перед Богом, Царем и Россией.

Памятная доска, с перечислением имен и деяний: Мазепы, убийц императора Павла І, декабристов, генерал-адъютантов изменников, убийц Императора Николая II и Его Семьи, Скоблина, Плевицкой и, конечно, Корнилова, может быть поставлена, и даже хорошо бы было, на площади или в помещении любой организации, выразившей на это свое желание, в назидание потомству.

Хочу еще рассказать случай, связанный с именем ген. Корнилова, показавший необдуманную пристрастность и недостойный образ действий 28-ми старших генералов Белградского отдела РОВСа. В 1931 г. я поместил в газете «Царский Вестник» фразу ген. Корнилова: «Я имел счастье арестовать Царскую Семью и Царицу изменницу». Они в своей белградской газете, кажется «Военный Голос», в ответ на мою статью сообщили, что «ген. Корнилов этого не говорил», и подписали все 28 генералов Белградского отдела РОВСа, из которых 27 в 1-м Кубанском походе не были, а был лишь один из них – генерал Казанович, который на станичном сходе не был, а потому и не мог слышать, что говорил Корнилов. На это я ответил предложением, что принесу в церкви присягу, что ген. Корнилов сказал именно эту фразу, но требую и от 28-ми генералов, чтобы и они принесли присягу, что ген. Корнилов этой фразы не говорил. После этого на заседании этих 28-ми руководителей Белградского отдела РОВСа произошел скандал: 27 генералов напали на ген. Казановича, очевидно сказавшего им, что Корнилов этого не говорил, – они ему заявили, что как они могут присягать, раз они не были в 1-м Кубанском походе, и, вероятно, потребовали от ген. Казановича, чтобы он сам распутал это дело.

Ген. Казанович прислал мне письмо с приглашением в воскресенье прибыть в церковь для принесения присяги. Я ответил, что приду.

В церковь я пришел, предполагая, что они все подготовили. По окончании Литургии церковь опустела, остались только мы – чины Корпуса Императорской Армии и Флота во главе с генералом Апухтиным и ген. Казанович с чинами РОВСа. 27 генералов во главе с ген. Барбовичем не явились. Я сказал ген. Казановичу, что иду в церковь присягать, и пошел, и стал перед иконой на аналое. Я был один, никто за мной не вошел. Я услышал громкие споры перед церковью и вышел из церкви. Наши нападали на ген. Казановича: почему никто не явился и почему он не пошел в церковь тоже для присяги. Ген. Казанович повернулся и пошел к выходу из церковной ограды. Нелестные слова послышались по адресу Казановича. Его секретарь, подполковник Николаев (сейчас живет в Америке) догнал ген. Казановича и что-то ему говорил. Ген. Казанович вернулся и сказал: «присягу генерала Кириенко я принимаю» и, подняв руку как для присяги и двигая ею вверх и вниз, произнес: «со своей стороны я заявляю (?), что наш пресветлый вождь этого не мог сказать». В данном случае он не сказал, как было напечатано в их газете: «этого не говорил». На этом ген. Казанович и закончил. Я обратился к нему и сказал: «Ваше превосходительство, один из нас лжец. Я не считаю достойным для двух русских генералов, да еще в церкви, сводить счет кулаками, а потому прошу принять мой вызов». Ген, Казанович ничего не ответил и ушел. Сейчас же я попросил двух наших офицеров быть моими секундантами и пойти к ген. Казановичу и узнать, кто его секунданты и на завтра все подготовить. Но вышло совсем иначе: секунданты ген. Казановича спорили с моими и оттягивали дело, тогда я поручил своим, чтобы они на следующем собрании заявили, что если не будет принято окончательное решение, то составить протокол и опубликовать в газетах. На другой день секунданты ген. Казановича заявили, что от начальника РОВСа генерала Миллера получен приказ, что он запрещает генералу Казановичу дуэль. На этом все и закончилось. Я также получил письмо от В. Штрандтмана следующего содержания:

ДЕЛЕГАЦИЯ

ведающая интересами

РУССКОЙ ЭМИГРАЦІИ

в Югославии

18 сентября 1931 г.

1170.

Белград

Ул. Кр. Милана Бр. 12.

Секретно

Милостивый Государь

Иван Касьянович,

Осведомившись о том, что вы вызвали на дуэль генерал-лейтенанта Казановича, я почитаю своим долгом вас уведомить, что по югословянским законам дуэль в Югославии воспрещена.

Основываясь на авторитете моего официального положения, я почитаю долгом напомнить вам о незаконности ваших действий и о связанных с таковыми последствиях.

Происшедший спор может быть разрешен судом чести.

Прошу принять уверения в совершенном почтении и преданности.

В. Штрандтман.

Его превосходительству

И. К. Кириенко.

* * *

Через полтора месяца я получил из Америки от полковника Святополк-Мирского письмо, в котором он подтверждает, что ген. Корниловым была сказана именно эта подлая фраза о Царской Семье.

Ответ полковника Святополк-Мирского я напечатал в «Царском Вестнике», и 28 генералов промолчали. Предполагаю, что из боязни вызвать другие подтверждения добровольцев, бывших на сходе, слышавших и также возмущенных.

Глава XXVII

Умом Россию не объять

Аршином общим не измерить,

У ней особенная стать.

В Россию можно только верить.

Вот суммированная правда о генерале Корнилове, способствовавшем, вольно или невольно, убийству всей Царской Семьи, коммунистами. Знаю, что это и в дальнейшем вызовет поток оправдательных фальшивок со стороны его почитателей.

1. Награждение Корниловым георгиевским крестом Кирпичникова за убийство своего командира.

2. Мое желание идти спасать Царскую Семью обманом «вождей» было не допущено.

3. Такая же вторая полтавская попытка спасения обманом «вождей» тоже была не допущена.

4. На казачьем сходе в станице Кореновской Корнилов сказал: «Я имел счастие арестовать Царскую Семью и Царицу изменницу».

5. Арест Царской Семьи, выдержка из письма ген. Маннергейма: «Гражданка Александра Феодоровна Романова, встаньте и выслушайте повеление Временного правительства».

6. Корнилов сказал: «Клянусь, что Романовы взойдут на трон через мой труп». Это напечатано в книге «Ген. Корнилов» В. Севского, издание Корниловского ударного полка 1919 г., стр. 73, четвертая строка снизу.

7. Корнилов сказал: «Ни на какую авантюру с Романовыми я не пойду» (см.: Мельгунов, стр. 186).

ВОПРОСЫ:

1. Почему за Царя народ шел умирать и умирал, а за февраль, за Государственную думу (где совсем не думали), за Керенского, за бабушку «русской» революции, за генерал-адъютантов изменников, за свободу, за «вождей», Алексеева, Корнилова, Деникина умирать не захотел и не пошел?

2. Почему последнее царствование называют кровавым, тюрьмой народов и прочее, а февраль стал «великим-бескровным», а в одном Петрограде в феврале крови было больше, чем за все царствование Императора Николая II?

3. Почему злословить убиенную Царскую Семью и лгать на нее можно, а писать правду о «вождях» изменниках всех видов нельзя?

4. Почему некоторые газеты («Россия») в заглавном листе ставят «за веру, за родину», отбрасывая царя, ведь и в СССР есть и вера и родина и тоже нет царя?

5. Почему и сейчас всякие левые и непредрешенцы кричат от имени всего русского народа, когда это неотъемлемое право лишь Государя?

6. Почему день непримиримости приурочивают к октябрю, а не к февралю, если они неотделимы?

7. Почему группы офицеров, юнкеров и женский батальон встали на защиту февраля, больше всего от него пострадавшие, проливали свою кровь, а Керенские, создавшие февраль, потихоньку, в женском платье, удрали за границу, не забыв прихватить с собой и русское, царское золото, а свои «керенки» великодушно оставили для русского народа?

8. Почему и сейчас всякие февралисты кричат о непредрешенчестве, скрытно предрешив в своих душонках февраль и только личные выгоды?

9. Почему поминают изменивших ген. Алексеева, Корнилова и других, а забывают таких же изменников и предателей, как Мазепа, Скоблин и прочие? Молятся о Толстом, Оберучьеве и других левых деятелях, а забывают Иуду Искариота. Но Иуда, увидев, что Иисус Христос осужден, в последний час покаялся и бросил первосвященникам 30 сребреников, говоря: «Сгрешил я, предав кровь невинную». Пошел и сам себя покарал – повесившись. Возможно, что Милосердный Господь Иуду помилует. А помилует ли Господь февралистов, непредрешенцев и всех сочувствующих, готовивших и сделавших российский бунт? Сомнительно, ибо покаяния они не выражают. «Мне отмщение и аз воздам».

10. Почему все левые газеты, да и большинство правых отбросили название Малороссия, заменив его «Украиной»? В угоду кому и для чего это? «Шчэ нэ вмэрла Украина от Киева до Берлина, гайдамакы шчэй нэ здалысь – дойчлянд, дойчлянд юбэр алес. Да, шчэ нэ вмерла Украина, а вжэж смэрдыть».

11. Почему нашу азбуку, созданную св. Кириллом и Мефодием, подавляющее большинство русских (?) газет и журналов отбросили, а приняли «новое правописание», умышленно созданное масонами, коммунистами и их приспешниками, глупо-либеральными горе-профессорами и февралистами, думающими, как и Водовы, что они умнее св. Кирилла и Мефодия. «Русская Мысль» сначала печаталась по старому правописанию, а потом, почувствовав свое родство с февралем и октябрем, перешла на новое правописание.

12. Почему пишут экуменизм, а не экоммунизм, что было бы правильнее?

Почему?

А ведь наша православная, зарубежная соборная церковь, возглавляемая нашим первоиерархом митрополитом Анастасием, и Великий Князь Владимир Кириллович пишут по старому русскому правописанию.

А вы, верующие в Бога, и безоговорочно подчинившиеся Государю, как пишете в газетах?! Не точно ли как и г. Водов в «Русской (?) Мысли», да еще свои напечатанные произведения украшаете российским двуглавым орлом. Неужели вам самим не противно видеть над советским правописанием русского двуглавого орла с царской короной и не стыдно ли вам? Уж лучше скиньте с бедного орла корону, как сбросил Орехов.

Большинство газет, почти все, пишут по новому правописанию, прикрываясь тем, что это понятнее новым беженцам, которые по старому правописанию (православному) читать не могут, а новые беженцы, которым я даю читать «Православную Русь», не только с удовольствием ее читают, но и добавляют, что «сразу видно, что православный журнал и не написан по масонско-советскому правописанию».

НОЧЬ. КЕЛЬЯ В ЧУДОВОМ МОНАСТЫРЕ.

(1603 год).

ОТЕЦ ПИМЕН

(пишет перед лампадой)

Еще одно последнее сказанье – и летопись окончена моя,

Исполнен долг, завещанный от Бога

Мне, грешному. Недаром многих лет

Свидетелем Господь меня поставил

И книжному искусству вразумил;

Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдет мой труд усердный, безымянный,

Засветит он, как я, свою лампаду

И, пыль веков от хартий отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет,

Да ведают потомки православных

Земли родной минувшую судьбу,

Своих царей великих поминают

За их труды, за славу, за добро, —

А за грехи, за темные деянья

Спасителя смиренно умоляют,

На старости я сызнова живу,

Минувшее проходит предо мною —

Давно ль оно неслось событий полно,

Волнуяся, как море окиян?

Теперь оно безмолвно и спокойно,

Немного лиц мне память сохранила,

Немного слов доходят до меня,

А прочее погибло невозвратно…

Но близок день, лампада догорает,

Еще одно, последнее сказанье.

А. С. Пушкин.

За Веру, Царя и Отечество.

ТОЛЬКО ТОГДА

Да поможет мне Господь Бог изложить свои мысли перед теми, кто стремится на Родину, кто ее любит, для кого слово Россия является самым важным словом после слова Бог.

С самого первого момента организации Белой борьбы и до наших дней прошло почти 46 лет.

Почти полвека россияне ведут неустанную борьбу с самым страшным злом, равного которому никогда не было в истории человечества.

Что же достигнуто за эти годы?

И много, и… к великому сожалению, – ничего.

Что из того, что мнение так называемого мира изменилось и мир начал понимать истинное значение Белой борьбы? Кому от этого «понимания» холодно или жарко?

Что из того, что «мир», как говорят, объединился и «готов» вступить в борьбу с давно нам известным злом?

Что из того, что «мир» готов обрушить свои огромные технические силы на головы незначительного числа руководителей и пособников зла, и на громадное число изнывающих от этого зла? Кому от этого холодно или жарко теперь? Но не подлежит никакому сомнению, что «миру» будет и холодно и жарко тогда, когда он приступит к выполнению своего «плана».

Нет нужды вдаваться в большие подробности и касаться тех вопросов, которые избиты и истолкованы всеми на протяжении многих лет.

Остановимся на России и ее народе, т. к. только Россия способна изменить, в худшую или в лучшую сторону, создавшееся напряжение в мире.

В истории России не было случая, когда борьба с внешним или внутренним врагом была бы выиграна тогда, когда во главе борьбы не стоял бы человек с железной волей, которому беспрекословно подчинились все главные силы и слово которого не явилось бы законом для всех.

Объединенные единой волей одного человека, россияне шли на борьбу и выигрывали эту борьбу.

Почему Белая борьба не имела успеха?

Потому что она не была возглавлена человеком, имеющим право и власть повелевать российским народом.

Никакие «новые» и «новейшие» комитеты борьбы за освобождение народов России никогда не имели и не будут иметь успеха. Где бы и когда бы они ни создавались – будь то в Нью-Йорке, в Лондоне, в Берлине, или даже в самой Москве – их дело обречено на провал.

Кто такие организаторы комитетов?

Обыкновенные люди, которым почти никто из нас не верит и которым, безусловно, никто и никогда не поверит в России. Может быть, они заслуживают почтения и уважения? Может быть, они влиятельны и преданы России? Может быть, они лучшие из лучших россиян? Но они безвластны. Они не имеют права командовать россиянами. Они не имеют права приказывать и никогда этого права иметь не будут.

Единственный человек, по Богом данному праву, способный стать во главе борьбы российского народа с мировым злом – это Великий Князь Владимир Кириллович Романов, прямой и единственный наследник русского престола.

Только Он, по Богом данному праву, может приказывать россиянам, и только Ему они будут подчиняться, как в пределах России, так и за ее пределами.

Только тогда, когда Он скажет свое решающее слово и даст приказ – начнется действительная борьба за Россию, начнется новая эра борьбы за освобождение Родины от ига коммунизма.

* * *

«Скажите: февральская революция была за Христа? Нет, она была против». Так пишет Н. Кусаков в своей чрезвычайно обоснованной статье, напечатанной в газете «Наша Страна» № 512—1959 г. А что же мы – с Богом или против, за февраль или против? Большинство «интеллигенции», Государственная дума, генерал-адъютанты изменники и мировой интернационал стали за проклятую революцию-бунт 16 и 17 года, которая была восстанием против Бога, началась бунтом против даря, удерживающего борьбу против Христа.

В сборнике С. С. Бехтеева «Святая Русь» выпуск I, Ницца, 1949 г., в примечании к стихотворению «За что?» сказано: «Великий московский церковно-земский собор 1613 г., призвавший на царство Михаила Феодоровича Романова, одновременно поклялся за себя и за всех своих потомков служить Дому Романовых до второго пришествия. Это же самое еще раз подтвердил в достопамятные дни празднования трехсотлетия царствования Дома Романовых и наш Синод в своей «Молитве Православные Церкви Российской» на 21 день февруариа 1913 г. по определению за № 999».

И если мы и сейчас постыдимся Христа, то и Христос постыдится нас. Неужели еще нам мало разных «европ» и мы желаем еще коммунистических?

Глава XXVIII

Без мене не можете творити ничесоже.

Ин. 15: 5

Обращение к Кадетам Русских Императорских Корпусов «За Веру, Царя и Отечество»

Вот я предлагаю вам сегодня благословение и проклятие: благословение, если послушаете заповедей Господа Бога вашего, а проклятие, если не послушаете заповедей Господа Бога вашего, и уклонитесь от пути, который заповедую вам… и пойдете вслед богов иных.

Второзаконие, гл. 11, ст. 26–28

«ЗА ЧТО?»

(ответ недоумевающим)

Грех, тяготеющий над нами, вот сокровенный корень нашей болезни, вот источник наших бед и злоключений!

Слова послания Патриарха Тихона

от 18 июня 1918 г.

Нам русским послан крест тяжелый

И мы должны его влачить,

За грех чудовищной крамолы,

За то, что не хотели чтить

В своей бессовестной гордыне,

Как непокорные сыны

Нам Богом данные святыни

Благой и мудрой старины.

За то, что нехристям в угоду

Преступный замысел творя,

Себе мы прочили свободу,

И свергли ангела Царя.

И тем покрыв себя позором,

Дерзнули клятву осквернить,

За всех нас, данную Собором,

Вовек Романовым служить.

И вот за этот грех великий

Страдаем всюду мы теперь,

И Русью правит деспот дикий,

Бесчеловечный, лютый зверь.

И долго будем мы томиться

Под нам ниспосланным крестом,

Пока в душах не совершится

У нас великий перелом,

Пока от зол мы не очнемся,

И приведя наш бунт к концу,

К Царю мы, каясь, не вернемся,

Как дети блудные к отцу.

С. Бехтеев. Ницца, 20 окт. 1942 г.

* * *

Дорогие братья Кадеты

Русских Императорских Корпусов!

Совесть, св. клятва предков наших (утвержденная грамота 1613 г.), присяга Императору Царю-Мученику и Его законному наследнику и долг перед Отечеством повелевают мне, как одному из старейших кадет, обратиться к вам с напоминанием, советом и указанием.

Помните ли вы, дорогие кадеты, наши юные годы в родных наших Императорских Корпусах, положивших много труда на наше воспитание?

Помните ли вы, что свое воспитание и образование вы получили от Императора бесплатно?

Помните ли наши шалости и проказы?

Помните ли наши корпусные заветы и предания?

Помните ли, как мы гордились своим кадетским мундиром?

Помните ли о нашей кадетской дружбе и спайке, о наших твердых понятиях о чести и верности данному слову и как мы готовились стать офицерами?

Давайте вспомним высокоторжественные Царские дни. С какой радостью и воодушевлением мы пели «Боже Царя храни» и как мы от души кричали ура, а когда какому либо корпусу выпадало счастье принимать или встречать Царя, то нет слов выразить охватывавший нас восторг. А теперь? Теперь многие, даже и военные организации, забыли наш чудный гимн и подменили его похоронным «Коль славен».

Дальше – военные училища. Производство в первый офицерский чин и присяга Господу Богу на кресте и Св. Евангелии, и под знаменами присяга на верность службы Его Императорскому Величеству Государю Императору Николаю II и Его законному Наследнику.

Но вот вне России находятся даже и военные, которые говорят, что Император Николай II освободил нас от присяги; но ведь это неправда. Император это не говорил и никого не освобождал, да и не мог освободить, – ведь мы присягали не лично Царю или Его портрету, а Господу Богу «на верность службы Царю и Его законному Наследнику».

А законный Наследник находится среди нас, и Он неоднократно призывал всех объединиться вокруг Него. А что же, родные кадеты, вы делаете? Вы объединяетесь во всевозможные союзы, главные и не главные, «правые» и левые и по «четырехвостке» устраиваете «всеобщие, свободные, равные и тайные выборы» руководителей, председателей, начальников и прочих «вождей», а при таком положении придет вторично пьяный матрос Железняк и пинком ноги разгонит все ваши «учредилки».

Почему вы, охотно подчиняясь выбранным «четырехвосткой» начальникам, до сих пор не отозвались на призывы Государя, Главы Династии Его Императорского Высочества Великого Князя Владимира Кирилловича? Где ваша кадетская верность и честное слово – присяга? И не желаете безоговорочно Ему подчиниться, как законному наследнику, к которому по наследству перешла и ваша присяга, как «законному наследнику».

Уже гражданские организации, стряхнув с себя социалистическое непредрешенчество, начали передавать себя в безоговорочное подчинение Государю, Великому Князю Владимиру Кирилловичу.

А где же мои родные кадеты? Ведь их место в рядах Корпуса Императорских Армии и Флота, подчиненного непосредственно Государю Великому Князю Владимиру Кирилловичу.

Кадеты! Вы должны, и я вас, как старший кадет, призываю, оставить все «демократические объединения» и немедленно в данное ответственное время вступить в ряды Корпуса И. А. и Ф., этим вы дадите опору и силу, на которые сможет опереться законный Наследник. Вот только этим, а не словами, вы сможете доказать, что в вас не заглохли кадетские заветы («традиция» – иностранное слово, я его избегаю), когда есть чудные русские слова: «заветы-преданья старины глубокой».

Вспомните, родные кадеты, заветы-преданья корпусов, св. клятву предков наших 1613 года, – не отмененную Богом присягу, кадетскую честь, долг и верность и, как сказал генерал Краснов: «Пора, гг. офицеры, подать рапорт «выздоровев сего числа от угара русской революции, службу Его Императорского Величества нести могу».

Вас будут удерживать всякими лукавыми доводами, не верьте им. Сейчас должны быть проявлены твердые решения и крайние меры.

Один из великих наших отечественных подвижников благочестия святитель Феофан, Вышенский Затворник, сам кротчайший и любвеобильнейший, еще в 60-х годах прошлого столетия предсказавший ужасы кровавой революции, как возмездие России за все более и более распространявшееся неверие и нечестие, предлагал крайние меры – объявить неверие государственным преступлением и запретить распространение материалистических учений под страхом смерти. Сделал он это, конечно, потому, что видел тогда в этом единственное средство спасти Россию от неизбежной гибели.

«Не будет Царя, не будет и России», – сказал блаженнейший Митрополит Антоний.

Пойдем же и мы, родные кадеты Императорских Корпусов, за нашими святителями, за «клятвой предков наших 1613 г.», за присягой и честью, и забудем все лживое и наносное.

Наши историки, наши профессора, наши учителя, наши писатели, наши газеты, наши журналы, наше «общество» и «интеллигенция» (за исключением очень немногих) от всего русского все это скрыли, и почти 100 % населения России этого не знали, не знают и сейчас, и старались повести его «вслед богов иных», восхваляя все иностранное, и оклеветали нашу прекрасную допетровскую Россию – Дом Пресвятые Богородицы, лишь за то, что она не пожелала жить европейским «умом». А последующим Императорам, желавшим вернуться к веками испытанному и проверенному московскому периоду, цареубийствами не дали этого сделать и привели к проклятому февралю 1917 г.

И можно ли, зная теперь все это, не будучи от лукавого, верующему человеку говорить, писать и проповедовать непредрешенчесгво и какие-то «конституции», учредилки и даже земский собор при наличии законного Государя из Дома Романовых? Не подводим ли мы этим вторично самих себя под анафему, наложенную клятвой предков нашихъ?

Так что же мы выбираем? Благословение или проклятие? До сих пор многие как будто бы стремятся к проклятию.

Нет, вы, родные кадеты, не смеете выбрать последнее, вы должны вспомнить наше старое «За Веру, Царя и Отечество» и не только сами вступить в Корпус Императорских Армии и Флота, но спасти от проклятия и увлечь за собой и свои семьи, и других честных и верных людей и молодежь.

Почти в каждом государстве есть подразделения Корпуса И. А. и Ф., куда и надо подать рапорт, а для гражданских лиц заявление. Где нет подразделения Корпуса, то подавать в ближайшее подразделение. В Корпус принимаются офицеры и солдаты, гражданские лица – мужчины, женщины и молодежь.

Вперед, кадеты, «за Веру, Царя и Отечество», и помоги вам Господь выполнить это святое дело и дать опору и силу Государю, опираясь на которые Государь сбросит коммунизм и Его манифест: «Божией милостью мы, Император и Самодержец Всея России Владимир III повелеваем…» прекратить анархию, резню, самоуправства и все бесчинства и Россия станет на свой древний исторический путь.

Иного пути нет и не будет.

Никакого диктатора, никакого генерала и «вождей» народ не послушает, а за Государем пойдет. Скорее же идите и вы, родные кадеты, и честные воины и русские люди.

А те, кто во время войны 1914 года скрывались в земгусарах за нашими спинами, отсиживались в тылах и в Добровольческой армии за нашими же спинами старались не дать добровольцам победить, тех отбросьте, ибо когда грянет гром и вы грудью станете против смерти, их не будет среди вас. Один раз предавши Императора, много раз предавая родину, они будут спасать свои жизни для новых политических интриг и новых предательств. И пусть. Россия обойдется без них, а русский народ сумеет расправиться сам с ними.

* * *

«Вечерний звон, вечерний звон, как много дум наводит он».

Сейчас как раз Великий пост. В церкви читают с земными поклонами молитву св. Ефрема Сирина «Господи Владыко живота моего…».

Очистим, братья кадеты, нашу совесть покаянием в нашем невольном грехе, что мы, хоть и обманутые, но допустили пролить кровь помазанника Божия – Царя Мученика нашего и Его безвинной святой Семьи, изменили присяге, нарушили святую клятву предков наших 1613 года служить Романовым из рода в род и за это, как евреи, рассеяны по лицу земли и отлучены от Святыя Троицы.

Кровь Царя-Мученика и Его Семьи на нас и на детях наших.

Отлучены бо от Святыя Троицы.

И если мы и теперь не покаемся в страшном грехе клятвопреступления и не вернемся к законному Наследнику-Государю и оттолкнем наш древний завет «за Веру, Царя и Отечество» и тем постыдимся Христа, то и Христос постыдится нас.

Хочу верить и верю, что вы, родные кадеты, воины и честные русские люди, не постыдитесь Христа.

Христос Воскресе!

Братья кадеты и верные и честные русские люди, Корпус И. А. и Ф. ждет ваших рапортов и заявлений.

* * *

Я, Иван Касьянович Кириенко, кадет Владимирского Киевского Корпуса выпуска 1899 года и юнкер Киевского Военного Училища, тогда еще не называвшегося Константиновским.

Производства в офицеры 13 августа 1901 года в 166-й пехотный Ровненский полк в Киеве.

Участвовал в войне с Японией в 1905 г.

В 1914 г., в чине шт. капитана, приняв роту, выступил в поход.

За бои 16 августа 1914 г. награжден орденом св. великомученика и победоносца Георгия 4-й ст., и, оказавшись одним из первых Георгиевских Кавалеров, вошел согласно статута о Георгиевских 300-х первых Кавалерах, в число георгиевских пенсионеров и, состоя на службе в полку, получал установленную пенсию.

В 1915 г. получил георгиевское оружие, а затем все доступные в моих чинах ордена. Последние за бои в Карпатах 14 и 17 января 1917 г. св. Владимира с мечами 3-й ст. и румынский орден «Михала Витиазиса III класса», для чего был вызван в г. Яссы, где румынский король Фердинанд лично приколол мне орден.

Имею три производства в следующие чины, последний чин полковник, и состоял командиром 310-го п. Шацкого полка.

За неимение орденов, соответствующих моим чинам, я имел счастье и честь получить два высочайших благоволения.

Был 3 раза ранен.

После петроградского бунта, измены генерал-адъютантов и насильственно вырванного отречения Императора я был выгнан из полка по тогдашней формуле, как «не соответствующий духу времени». Да, дух был омерзительный.

Сначала я был удручен, но потом увидел, что это последняя, морально лучшая награда и промысел Божий, сохранивший мне жизнь и давший мне возможность сразу вступить в борьбу в Киеве с февралем, а потом и с октябрем.

В Киеве я начал формировать 1-й Георгиевский полк, но «украинизация» сорвала формирование. Подравшись в родном Киеве с большевиками (на мой призыв через газету «Киевлянин» явилось около 300 человек господ офицеров, а в Киеве офицеров было десятки тысяч), я с 16 офицерами и 10 солдатами 1-го Георгиевского полка уехал на Дон и, прибыв в Новочеркасск, утром 6 ноября 1917 года сейчас же явился генералу Каледину, которому я доложил обстановку и на его вопрос ответил, что хочу формировать добровольческий 1-й Георгиевский полк. Атаман генерал Каледин, подав всем руку, сказал: «Помогай вам Бог!» И в этот же день я, написав объявления с призывом русских людей в Добровольческий полк, разослал всю свою команду развесить объявления на станциях и в городах.

Вот точное число 6-е ноября зарождения Добровольческой армии, начало которой положили мы, георгиевцы из Киева – матери городов русских, и я их командир, а не появляющиеся в газетах вымышленные лица.

Я оставил Россию в составе армии генерала Врангеля.

Сначала наш штаб 1-го Корпуса попал в Салоники, откуда я переехал в Сербию – Югославию.

В 1941 г. в Белграде генерал-майор Скородумов, Генерального штаба генерал-майор Штейфон и я начали формировать русский корпус с целью спасения России от коммунистическо-социалистической сатанинской власти.

Когда же выяснилось, что Хитлер нас обманывает и идет не свергать коммунистов, а хочет завоевать Россию, превратив русских в своих рабов, что пленных русских и захваченную на работы русскую молодежь немцы безжалостно уничтожают, что решили переодеть нас в немецкую форму, то я запротестовал и был уволен в отставку.

Нижеприведенный документ свидетельствует, что я не осрамил ни своего Владимирского Киевского Кадетского Корпуса, ни своего Киевского Военного училища.

«Полковника Кириенко знаю с чина подпоручика еще до войны, когда я командовал 166-м Ровненским пехотным полком. На войне он был под командованием моим в течение 2-х лет, и считаю на основании такого долгого знакомства с ним, по долгу службы и совести заявить, что полковник Кириенко выдающийся во всех отношениях офицер. В военном отношении очень образованный и начитанный, очень быстро разбирается во всякой боевой обстановке, обладает правильным глазомером, с настоящим военным сердцем, беззаветно мужественный, увлекается сам в бою и способен увлечь за собой своих подчиненных. Особенно проявил себя в боевом отношении с самой лучшей стороны в успешном бою 78-й дивизии 17 января 1917 г. при овладении высотой 1234 в лесистых Карпатах в направлении Валепутна – Якобени, этот бой отмечен был во всех приказах всех высших начальствующих лиц и за него полк. Кириенко получил из рук румынского короля орден Михаила, соответствующий св. Георгию. Прилагаю при сем копию приказа о бое помощника август. главы армии румынского фронта ген. Сахарова. В ряде утрат моих ближайших подчиненных за время войны, я особенно скорблю, что судьба отняла у меня полковника Кириенко, и считаю, что он является наилучшим образцом командира пехотного полка и с такими командирами боевое командование дивизией может быть одним сплошным удовольствием.

В политическом отношении был абсолютно беспартийным, всем своим сердцем любящий родину и армию.

Начальник 78-й пехотной дивизии

Генерал-лейтенант Добророльский».

Вот это краткое прохождение мной службы дает мне право обратиться к вам, родные кадеты и честные русские люди, с призывом и указанием, и если вы не последуете моему указанию, то после уничтожения коммунизма и воцарения главы династии Государь может сказать вам: а где же были кадеты когда, будучи также вне России, я всех призывал помочь мне и объединиться возле меня, они не пришли. Теперь я их не знаю.

«Много званных, но мало избранных», Евангелие от Матфея, гл. 22, 14.

Глава XXIX

Мне отмщение и аз воздам.

Мой первоначальный доклад я прочел в Брюсселе в 1952 г. на открытом собрании, чтобы не допустить в храме-памятнике, где находятся в память убиенной Царской Семьи мраморная доска и икона, – постановки доски памяти Корнилова, – изменника и предателя, арестовавшего Царскую Семью.

Это вызвало у непредрешенцев бурю ругани и клеветы, направленные почему-то только на одного меня, оставляя в стороне генерала от инфантерии Флуга, подтвердившего, что доклад генерал-лейтенанта Васильева был у него в руках, а значит не я это выдумал, как пишут генерал-майор Архангельский и полковник Бояринцев, не моя вина, что правда им не по вкусу.

Копия.

Циркулярно

«Начальник

Русского Обще-Воинского Союза

5 июня 1952 г.

Ницца (Франция).

№ 65

Начальникам Отделов Союза

За последние годы в среде русской эмиграции появились люди, которые из клеветнических выпадов против Белого Движения и его вождей сделали себе нечто вроде «общественной деятельности».

Среди них наиболее печальную известность стяжал себе некий г. Якобий, проживающий в Бельгии, и не только написавший на указанную тему книгу, но периодически издающий также собственные листовки, в которых он с особенным озлоблением отзывается о генерале Л. Г. Корнилове.

В апреле текущего года к упомянутым лицам присоединился также «первопоходник» генерал Кириенко, недавно переехавший в Бельгию и занимающий должность в Корпусе Императорской Армии и Флота. Этот генерал 12 апреля текущего года выступил в Брюсселе с особым докладом, на котором, правда, перед весьма немногочисленной аудиторией (в среде коей находился также и упомянутый выше г. Якобий), насколько это можно судить по дошедшим до меня сведениям, он, назвав себя основоположником Белого Движения, не только отзывался отрицательно об этом движении, в котором сам принимал участие, но порицал всех вождей его – генералов Алексеева, Деникина, Врангеля и других, в особенности генерала Лавра Георгиевича Корнилова, которого он не только пытался обрисовать совершенно отрицательно, но и приписывал ему действия предательские по отношению к России, основывая свои «сенсационные» сведения на показаниях лиц, уже давно покинувших земной мир.

Для меня нет и не может быть никаких сомнений, что никакие провокаторские и клеветнические выступления, «разоблачения», наветы и сенсации не могут омрачить героического ореола заслуженно окружающего наших вождей, и среди них, конечно, и генерала Корнилова, который и жизнью и смертью доказал свою верность России, и никакие «якобий» и «кириенки» не набросят тень на его светлый образ, как бы ни старались и ни выступали на славу и на пользу какого-то третьего «неизвестного». Но тем не менее я счел своим долгом немедленно по получении мною сведений о беспримерном выступлении русского генерала принять все возможные меры, как для того, чтобы выяснить те побуждения, которые привели его к такому выступлению, так и к тому, чтобы подобные выступления в будущем не могли иметь места и не вносили бы нежелательной розни в среду русских организаций в эмиграции.

Меры эти были тем более необходимы потому, что генерал Кириенко, подражая своему предшественнику по недостойной деятельности, не ограничился своим докладом 12 апреля, а продолжил его, старательно распространяя в среде русской эмиграции не только в Бельгии довольно примитивные листовки, в которых продолжал свои порочащие генерала Корнилова «сенсационные» и клеветнические разоблачения. Мало того, как верх бестактности и, видимо, совершенного непонимания того, что он делает, генерал Кириенко эти свои листовки рассылал вместе с выпущенным недавно в свет обращением к свободному миру Его Императорского Высочества Великого Князя Владимира Кирилловича, который с совершенно исключительным достоинством и благородством призывает культурный мир к единению и помощи нашей многострадальной родине, что уже само по себе обязывает каждого русского человека и патриота подумать о необходимости единства и верности родине в тяжелый и решительный час. Обязывает подумать и прочувствовать мудрые и честные слова главы Российской Династии. Генерал Кириенко находит возможным соединить слова обращения со словами клеветы, направленной против героя, жизнь свою положившего за други своя. Призывавшего нас к вооруженной борьбе за освобождение России и смертью своей доказавшего верность ей. Раньше всего, по моему поручению, помощник мой вошел в сношение с заведующим Корпусом Императорской Армии и Флота, которому должен по своей служебной деятельности подчиняться генерал Кириенко. В самый короткий срок от генерала Олехновича (из Соединенных Штатов) был получен ответ, что им приняты меры для того чтобы генерал Кириенко прекратил свою неуместную деятельность, это означало, что не только по линии РОВС, но и по линии Корпуса Императорской Армии и Флота более чем сомнительная деятельность генерала Кириенко встретила решительное осуждение, что и не удивительно, так как за последние годы обе эти воинские организации, объединенные общей работой их представителей в Совете Российского Зарубежного Воинства, естественно, нашли общие пути для сближения и дружной деятельности во имя общих интересов, препятствием для которой, несомненно, может оказаться «деятельность» типа предпринятой, по-видимому, под влиянием всевозможных «якобиев», генералом Кириенко.

Предприняты мною, конечно, и дальнейшие шаги, которые в силу рассеяния русской эмиграции окончательных результатов еще дать не могли, почему и я еще не могу дать вам окончательной ориентировки по данному вопросу.

Выше я высказал мое крайнее убеждение, что выступления подобного типа, основанные на материалах фантастических, которых и проверить невозможно, ни в каком случае не могут омрачить геройского ореола наших почивших вождей. И это, несомненно, так.

Омрачить, конечно, не могут… Но, как показывает мне все то, что доходит до моего сведения, все происшедшее, то есть гнусное выступление генерала Кириенко, в сильной мере горестно отозвалось на настроениях чинов РОВС, с бесконечным почитанием относящихся к тем, кто их вел в бой за Россию.

Отозвалось горестно и прибавило еще очередное переживание к нелегкой жизни русского эмигранта. Имена наших вождей, имя ген. Корнилова, есть наше общее достояние и наша общая непререкаемая ценность, общая для всех без исключения чинов РОВС. Я знаю это по себе и моим личным переживаниям в только что минувшие дни. Но конечно особенно остро должно было отозваться исключительно бестактное выступление генерала Кириенко на тех, кто носит имя генерала Корнилова. И потому я раньше всего обратился к корниловцам в лице возглавляющего их полковника Бояринцева, выразив Корниловскому Объединению искреннее сочувствие от всех чинов РОВС.

Никто и ничто не может сломить нашей старой воинской спайки. Она создана всем нашим прошлым, создана кровью, пролитой теми, кто вел нас, кто шел рядом с нами. Не сломит нашей спайки, конечно, ни клевета, ни инсинуация.

В лице начальников отделов нашего союза я обращаюсь ко всем чинам возглавляемого мною союза и призываю их сохранить нашу дружбу, спайку и прочность, как это было всегда и во всех случаях жизни. Сохранить дружбу и спайку не только в нашей среде, но и по отношению к соседним с нами воинским организациям, конечно, не разделяющим взглядов генерала Кириенко. Нам не страшны ни клевета, ни инсинуации. Правду о наших вождях знают все те, кто верен России и кто знает наше прошлое. А для «новой эмиграции», которую выступления «якобиев» могли бы ориентировать неправильно, я считаю чрезвычайно полезным помещение в русской (и иностранной тоже) печати исторических справок, правдиво описывающих наше прошлое и в том числе побег генерала Корнилова из австрийского плена, который лживо осветил в своем докладе генерал Кириенко, и который честно и правдиво описал в своих статьях в недавних номерах «Часового» и «Русской Мысли» старший корниловец полковник Бояринцев.

С содержанием настоящего циркуляра я прошу вас по возможности ознакомить всех чинов возглавляемого вами отдела, но не делать его достоянием печати.

П. п. генерал-лейтенант Архангельский.

Помощник начальника союза

генерал-майор Лампе.

С подлинным верно:

начальник 1-го отдела

полковник Мацылев».

* * *

В этом жутком циркуляре, жутком не в смысле боязни, а своей сплошной ложью, хитростью и обманом, генерал-майор Архангельский, неправо именующий себя генерал-лейтенантом, и ген. – майором Лампе лживо пишут:

1. Что я «порицал и Врангеля», а вот в моем докладе и моих воспоминаниях в самом конце 22-й главы говорится: «Из указанных добровольческих шефов только генералы Марков, Дроздовский, Кутепов и Врангель заслуживают полного уважения».

2. В циркуляре написано: «основывая свои сведения на показании лиц, уже давно покинувших земной мир». Это тоже неправда. Генерал от инфантерии Флуг в это время проживал в Америке и подтвердил, что он получил от генерал-лейтенанта Васильева (умершего в Белграде в 42 году), доклад, о котором я писал. Письмо об этом генерала от инфантерии Флуга у меня в руках, и я его показывал всем бывшим на моем докладе. Так почему же ген. – майор Архангельский, г. фон Лампе, полк. Бояринцев и остальная теплая компания обрушилась на одного меня, трусливо и хитро обходя генерала от инфантерии Флуга, подтвердившего содержание моего письма?

3. Подписавший циркуляр ген. Архангельский (об остальных не стоит и говорить) считает, что ему, штабному генералу, никогда не бывшему в боях и не нюхавшего пороху, но помогавшего Лейбе Бронштейну-Троцкому организовывать красную армию и разрабатывавшему план сражения, не имевшего ни одного боевого ордена, ни одной царапинки от пули или гранаты, должны больше поверить его циркулярной лжи, чем доблестному, честному генерал-лейтенанту Васильеву, дважды раненному, получившему орден св. великомученика и победоносца Георгия, георгиевское оружие и прочие ордена в великую войну 1914 года, бывшего в боях и в Добровольческой армии и никогда, ничем себя не запятнавшего.

4. Ругая меня в своем циркуляре, ген. Архангельский пишет: «…и не выступали на славу и на пользу какого-то третьего «неизвестного». Вот этому третьему «неизвестному» – Лейбе Бронштейну-Троцкому служил не я, а сам ген. Архангельский.

5. Весь циркуляр, наполненный «невинными слезами», руганью меня и г. Якобия (кстати сказать, с которым при чтении моего доклада я еще не был знаком), есть «гнусное» восхваление недостойных «вождей».

6. В циркуляре в конце его о статье полк. Бояринцева написано: «честно и правдиво описал». Разбирая дальше всю статью, увидим, был ли прав ген. Архангельский и г. фон Лампе, утверждая честность и правду статьи, напечатанной в «Часовом» и «Русской Мысли». Есть хорошая русская пословица: «Кулик кулика видит издалека». В конце циркуляра рекомендовано «не делать его достоянием печати», но несмотря на это, чины РОВСа распространили циркуляр.

7. Генерал Архангельский лукаво умалчивает о причине моего выступления, а причина следующая:

Мой первоначальный короткий доклад я прочел в Брюсселе в 1952 г. на открытом собрании, чтобы не допустить в храме-памятнике Царской Семьи, где находятся мраморная доска и икона в память убиенной Царской Семьи, установки, с помощью подлога и лжи, еще доски Корнилову, пособнику убийства Царской Семьи и России.

Утверждаю категорически, пособника убийства, по той причине, что когда я предложил генералу Алексееву спасти Царскую Семью, то три «вождя», Алексеев, Корнилов и Деникин, обманув меня и полтавцев, спасать не пошли и мне запретили, чем и способствовали убийству.

Доска Корнилова в царском памятнике была бы издевательством над мученически убиенным Императором Николаем II, Императрицей Александрой Феодоровной, Наследником Цесаревичем Алексеем и Великими Княжнами Ольгой, Татьяной, Марией и Анастасией и бывшими при Них лицами. Вот это, и только это, возмутило мою совесть, и я по долгу совести выступил в защиту памяти моего Царя. Я не корниловец, которые пели: «Мы былого не жалеем, царь нам не кумир». А ведь былое – это все прошлое России.

* * *

Кроме описания побега ген. Корнилова, изложенного генерал-лейтенантом Васильевым в докладе, поданном Обществу памяти Императора Николая II в Белграде, получение которого и объявление его содержания правлению подтверждает генерал от инфантерии Флуг, бывший председатель этого общества, существуют еще две неправдоподобные версии:

Одна, напечатанная в «Larousse Mensuel Illustré» № 154 – Decembre 1919 г., стр. 974 за подписью «S. Reizber», говорит, что по телеграмме германского военного министра, взятый в плен 28/4 1915 г. ген. Корнилов был переведен из хорошо охраняемого лагеря в госпиталь (вероятно, для более легкого побега). Странно заботливая телеграмма – и это у немцев, при их организованной слежке и контрразведке, дальнейшее заполнено хвалебными гимнами Корнилову…

Ген. Корнилов – бывший командир бригады, а потом начальник дивизии, был совершенно неизвестным генералом, каковых были сотни, и многие из них – лучшие уже были награждены орденом св. великомученика и победоносца Георгия 3-й степени, ген. Корнилов же орден св. вел. и поб. Георгия 4-й ст. получил в японскую войну, а орден св. вел. и поб. Георгия 3-й ст. получил лично из рук Государя за свой якобы побег.

Обласканный верившим ему Царем, потом нагло распоясавшийся Корнилов с дьявольской злобой говорил о Царской Семье и Династии.

Вторая версия полк. Бояринцева, напечатанная в опровержение доклада генерал-лейтенанта Васильева в газете «Русская Мысль» ном. 453 от 28/5 1952 г. под заглавием «Бегство генерала Корнилова из австрийского плена. Историческая справка», не может показаться убедительной не только военному, но и всякому грамотному. Она нужна тем, кто чувствует, но старается скрыть свой грех перед Богом, Царем и Россией.

Полк. Бояринцев пишет, что ген. Корнилов с арьергардом 192-го полка прикрывал отход своей дивизии в Карпатах.

Для малограмотных в военном деле и не знающих Карпат, в которых я был дважды – в 15 году весной при прорыве Макензена и в 16 г. зимой на румынском фронте, – поясню: в Карпатах было, я знал, четыре шоссейных прохода, чрезвычайно извилистых, и все шоссе бесконечно то понижалось, то подымалось, по бокам крутые, градусов 40–50 горы, покрытые густым буковым и сосновым лесом и внизу у шоссе густыми кустарниками, внизу на дне ущелья речушка, над речушкой на высоте, приблизительно в среднем 50–70 аршин шло шоссе шириной до 6-ти шагов, на поворотах шоссе суживалось до 3-х шагов.

Ни полк, ни батальон, ни роту, ни взвод, ни отделение в проходе, на шоссе развернуть нельзя. Для арьергарда в Карпатах достаточно одной роты, и в прорыв Макензена я был в арьергарде со своей ротой. Ошибочно думают, что назначение арьергарда оставаться на гибель или плен, – нет, его обязанность всячески задерживать противника и дать возможность своим частям беспрепятственно отойти к заготовленным оборонительным позициям. Действия арьергарда зависят от местности и могут быть не только оборонительные, но и наступательные. Я на своем Вышковском проходе делал так: на повороте оставлял 5 человек, которые, пристроившись к деревьям и кустам, видели в сторону противника до его появления шагов на 100 и, увидя выходящий дозор противника, открывали огонь, а рота отходила за следующий заворот. Дозор противника быстро осаживал за заворот и ожидал заставы, то же было и с заставой, она, потеряв несколько ранеными, осаживала и ждала подхода арьергарда, я, оттянув своих 5 солдат к следующему нашему завороту, повторил все то же самое, – и так шло с раннего утра до позднего вечера. Я потерял за весь день двух человек ранеными, – у противника были потери большие, особенно когда он вздумал наступать вздвоенными рядами. Когда я это заметил, то на своем завороте построил сколько можно было уместить: человек восемь лежа, столько же с колена, а остальных стоя и за деревьями по кустам и склону горы, в общем целый взвод. Когда противник вышел из-за своего заворота густой колонной по четыре, то я открыл частый огонь, предварительно дав два залпа для острастки; и у противника началась паника и он бросился назад.

Стемнело. До выхода из Карпат оставалась верста, я приказал роте зажечь как можно больше костров, чтобы противник думал, что нас много. Уже в темноте вернулся мой разведчик и доложил, что очень близко от выхода из нашего прохода наш полк занимает укрепленную позицию, и командир полка приказал присоединяться к полку, что я и выполнил.

«Генерал Корнилов с арьергардом 192 полка прикрывал отход своей дивизии в Карпатах». Для этого достаточно было в горах одной – много двух рот, а глупо и преступно начальнику дивизии бросать свою дивизию с артиллерией и прочим без своего управления, а самому бросаться в атаку.

Вот и вышло, что ген. Корнилов, впоследствии погубивший Царскую Семью и Россию, преступно, зря и ненужно погубил весь арьергард, не сумев выполнить простую задачу арьергарда в Карпатах.

Дальше в статье п. Бояринцева уже говорится не о дивизии, а о важной задаче не дать противнику возможности отрезать наши войска, отходящие с Карпат. Ну, не вздор ли это? Как мог бы Корнилов с одним полком, допустим даже с дивизией, охранять все Карпаты на много десятков верст? Не есть ли эта «историческая справка» господина Бояринцева и г. Архангельского, ее подтвердившего, – развесистая клюква, взращиваемая в «архиве корниловцев»?

Дальше в статье Бояринцева идет в кавычках подлинный приказ высшего немецкого командования, без указания бланка, от кого исходит, номера, числа и подписи. Стиль приказа странный, восхваляющий «русского героя» и выставляющий его, как особенно опасного немецкой коалиции и говорящий об уверенности немецкого высшего командования в новых попытках к побегу ген. Корнилова и в симуляции им болезни. Высшее немецкое военное командование приказывает генерала Корнилова хоть тайно, но строго охранять (почему тайно? – И. К.), сношения его с другими пресекать, попытки к бегству пресечь любой ценой. В приказе говорится, что начальник госпиталя лично ответствен за ген. Корнилова и ежедневно должен давать о нем сведения, пособники бегству как за государственное преступление, по военному закону, подлежат смертной казни.

Каждому настоящему военному ясно, что эта форма приказа не свойственна воинскому духу, ни один начальник не станет прославлять врага, высказывая свою боязнь перед ним. И вот такого страшного врага, зная, что он симулирует, высшее немецкое командование переводит в госпиталь (для чего?) и вместо воспрепятствия сношений дает полную возможность сношений с одним чехом и четырьмя русскими, – даже военнопленный русский доктор добивается отмены ежечасной поверки ген. Корнилова, а стража усиливается только где-то у ворот. Ну не глупо ли и возможно ли это?

Но разбираем дальше. Господин Бояринцев пишет, что ген. Корнилов переодевается в платье своего верного вестового, которого кладет на свою кровать, потом в австрийскую форму (а откуда она взялась?). У пленного ген. Корнилова были оставлены военные карты, компас, фонарик и 20 000 крон. Неужели немцы могли все это оставлять пленным для более удобного побега, и откуда у ген. Корнилова могли быть такие большие деньги, да еще в австрийских кронах, идя в серьезный бой, почему он кроны не положил в дивизионный денежный ящик? Да потому что у него тогда еще крон не было. От кого и за что он их получил? Не грабил же он убитых, раненых и пленных австрийцев! Не наводит ли это на некоторые соображения? Ген. Корнилов с Мрняком бегут, но не просто бегут, а ездят поездами, имеют с собой и багаж со штатскими костюмами (приятная поездка).

Дальше в статье полковника Бояринцева идет разный вздор, что Мрняк, как маг и волшебник, хотя и плохо владеет немецким языком, добывает разные документы для ген. Корнилова и для себя: разрешение на проезд по железной дороге, а для себя еще и документ (от кого?) о порученном ему розыске в лесах неведомых военнопленных, почему-то там оказавшихся.

Мрняк пишет письмо отцу, что за 20 000 крон помогает бежать одному генералу. Ну не вздор ли это? Как мог Мрняк рисковать писать такое опасное письмо своему отцу, да еще забыть его в столе?

«Выйдя без помехи из госпиталя, беглецы (Корнилов и Мрняк) направились на вокзал». А где же был усиленный караул и строгая охрана?

«При проверке документов их отпустил комендантский офицер (?), приказав явиться в комендатуру. Вместо явки беглецы пошли за город». Правдоподобна ли вся эта цепь чудес?

И в статье п. Бояринцева наконец пишется, что военный суд (когда и где?) приговорил пособников не к смертной казни, как гласил приказ высшего командования, а к дисциплинарному наказанию?! Для смеха п. Бояринцев лучше бы написал, что суд пособников поблагодарил и отпустил на свободу, выдав каждому по ордену за спасение погибающих. Ну и военная же охрана и суд и приказы были у немцев! А вернее, какая развесистая клюква растет в мозгах полк. Бояринцева, ген. Архангельского, фон Лампе и присных, утверждающих, что статья п. Бояринцева не глупо, а правдиво и честно написана.

Возвратившись в Россию, ген. Корнилов настоял (когда и перед кем, перед Императором или перед Керенским?) на зачислении Ф. Мрняка в 1-ю роту 1-й чешской дружины в России, где, якобы, на вечерней поверке, при вызывании Мрняка, командир взвода отвечал: «Расстрелян австрийцами в Прессбурге за освобождение ген. Корнилова». А помощь Мрняка в освобождении ген. Корнилова была вызвана не геройством, не жертвенностью за ближнего, а просто жадностью Мрняка получить 20 000 крон. Разве ген. Корнилов и те, кто, якобы, одобрил эту великую награду за самопожертвование, не знали, каким низменным чувством руководился Мрняк, или Корнилов это скрыл и всех надул?

Настоящая статья п. Бояринцева, составленная, как он сам говорит, «на основании документов, находящихся в архиве корниловцев», свидетельствует, какие там имеются материалы.

В статье еще говорится, что в листовке «побег ген. Корнилова описывается как «трюк» австрийского Ген. штаба, якобы добившегося согласия ген. Корнилова служить будущей революции… и «запустившего» ген. Корнилова в Россию». И что «австрийцы, потом поняли, какого сильного противника они упустили, когда последующие события выдвинули ген. Корнилова на роль «вождя» (не сумевшего справиться даже с Керенским. – И. К.) русской армии». Здесь п. Бояринцев окончательно запутался, забыв, что генерал-лейтенант Васильев был арестован, когда ген. Корнилов уже никаким «вождем» не был, а преспокойно заканчивал свое сидение в Быховской тюрьме, и лишь через 2 месяца после этого, когда ген. Корнилова уже, кажется, не было в живых, австрийский генерал-комендант лагеря, где раньше сидел ген. Корнилов, освобождая генерал-лейтенанта Васильева, рассказал ему правдивую историю переправки ген. Корнилова в Россию.

В общем, версия полк. Бояринцева является не «историческим исследованием», а веселеньким фельетоном для обмана детей младшего возраста.

И не думают ни полк. Бояринцев, ни ген. Архангельский, ни фон Лампе со своими единомышленниками, в каком свете они выставляют ген. Корнилова? Я враг не только ген. Корнилова, но и его памяти, но и я не допускаю, как допускают п. Бояринцев с ген. Архангельским и еще некоторые их сторонники, чтобы ген. Корнилов был настолько низок душой, чтобы своего верного вестового, не для спасения жизни, а только для более раннего своего освобождения, мог положить на свою кровать, то есть предать на смертную казнь, как пособника бегству!

Разбирая внимательно все три версии о побеге ген. Корнилова, каждый должен признать, что генерал-лейтенант Васильев правдиво написал свой доклад, который только и может объяснить детали бегства.

Немцы в лагерях военнопленных, не жалея денег, работали на революцию, вели пропаганду среди галицийских украинцев и российских военнопленных малороссов и даже формировали части «синежупанников» из галичан и самостийных наших малороссов, и, конечно, они могли вести переговоры с ген. Корниловым, зная через свою шпионскую сеть, что ген. Корнилов был против монархии и династии.

И если бы все эти данные были добросовестно сопоставлены, то п. Бояринцев и ген. Архангельский с полковником фон Лампе и прочими единомышленниками увидели бы, что все это вместе взятое ярко обрисовывает личность ген. Корнилова и окончательно разъяснило бы им 20 000 крон и подтвердило бы доклад генерал-лейтенанта Васильева.

О фразах же ген. Корнилова, которых и без доклада генерал-лейтенанта Васильева одних достаточно, чтобы судить, на что был способен он, они молчат, делая вид, будто их и не было, как и сейчас не поют строфу своей корниловской песни: «Мы былого не жалеем, царь нам не кумир». А ведь былое – наша русская православная тысячелетняя история.

Да, ген. Корнилов ни на какую авантюру с Романовыми не пошел, генералы Алексеев и Деникин ни на какую авантюру с Романовыми не пошли – и мы сидим с «белой идеей» в разных странах и наслаждаемся завоеваниями февраля. Ген. Архангельский, служивший большевикам, ни на какую авантюру с Романовыми тоже не пошел, он был произведен в ген. – лейтенанты Гучковым. Полковник фон Лампе (спасибо «Русской Мысли» ном. 1648, ст. В. Протасович, давшей сведения о полк. фон Лампе, который, оказывается, был произведен в чин «генерала» за границей 13 декабря 1923 г.), ни на какую авантюру с Романовыми также не идет, и прочие иже с ним, как левые, так и называющие себя правыми «вождики», не идут, преклоняясь перед «заветами вождей» и исповедуя «честные демократические начала и как решит воля толпы». Это все те поклонники Корнилова – непредрешенцы, которые так лживо и трусливо нападают на благороднейшего и честнейшего полковника Н. Ф. Степанова только потому, что полковник Степанов морально выше их всех.

С Корниловым кончено, а теперь я поговорю о самом шумливом, о всем надоевшем, всюду выпячивающемся мистере Белосельском-Белозерском, от фокусов которого его предки, благородные и честные подданные, князья Белосельские-Белозерские переворачиваются в могилах.

Что же представляет и кем является мистер С. Белосельский? Он, приняв, не знаю какое по счету, американское подданство, по американскому закону, где нет титулов, этим самым продал свое первородство, но не за чечевичную похлебку, а за американские доллары.

У нас в России принятие иностранного подданства, в исключительно редчайшем случае, могло быть только с особого разрешения Государя Императора.

Мистер С. Белосельский упрекает монархистов, говоря: никто не дал нам права решать вопросы государственного устройства за этот (русский) народ, находясь за рубежом, и никто этого права дать никому не может. А почему же мистер Белосельский дает себе самовольно право именоваться князем, какового титула в Америке нет? Кто дал ему это право? Продав свое первородство и заведя новое «отечество» (которое но счету), он вышел замуж за богатую американку, прельщенную несуществующим княжеским титулом, и считает себя представителем всех беженцев, требуя их подчинения себе и лжет на нас, монархистов, не пожелавших идти с ним в подчинение если и не Хрущева, то по «воле народа» или будущим солидаристам, или РНО. Мистер С. Белосельский-Белозерский не думает о том, что может настать день, когда американская армия пойдет расчленять Россию, а он сам будет расстреливать русский народ. Или он изловчится, плюнет на свою родную Америку, которой он давал клятву верности, как он изменил присяге на верность русскому Императору, еще лишний разок перевернется и примет израильское подданство. Да, все можно ожидать от людей, продающих свое первородство.

Личность мистера, его поступки с настоящими инвалидами ясны всем. Но одно не ясно для меня – почему наши монархические газеты и писатели продолжают называть перевертня мистера Белосельского-Белозерского «князем»? Пора перестать чувствовать эту недостойную душу и перестать бояться. В дополнение о принятии иностранного подданства расскажу следующее: в Белграде в Державном Совете (это высшая инстанция власти) я служил, работая в архиве, и был в подчинении главного секретаря г-на Довганджича. На второй год моей службы меня потребовал к себе главный секретарь и, высказав мне довольство моей работой, предложил принять их подданство, и тогда он меня назначит архиваром, оклад которого три с половиной тысячи в месяц, а я получал всего 800 динар в месяц. Я ответил, что подданства не приму. Это его задело, и он уже резко сказал: «Что ж, вы гнушаетесь нашего подданства?» Я ответил, что не гнушаюсь, но не могу отказаться от своей родной России, которая, верю, будет, а потому принять навсегда сербское подданство я не могу. Совесть мне не позволит тогда оставить Сербию. Я и без подданства буду исполнять добросовестно свою работу. Он несколько секунд молчал, потом быстро встал и со словами «честитам вам» пожал мне руку, добавив, что мой ответ он доложит председателю Державного Совета. На другой день главный секретарь опять вызвал меня и сказал: «председатель вас одобрил и назначил вам жалованье в 1500 динар».

* * *

После прочтения моего доклада в Брюсселе в 1952 г., вызвавшем бурю непредрешенцев, я написал в ответ мои пояснения. В это время, проезжая в Париж, в Брюсселе остановился мистер С. Белосельский-Белозерский (я тогда не знал, что он из себя представляет), и я через знакомого передал ему свои разъяснения и в своем очень вежливом письме, которое прилагаю, просил его по прочтении передать в «Знамя России» г-ну Н. Н. Чухнову.

Мое письмо С. Белосельскому.

«Иван Касьянович

Генерал Кириенко

20 мая 1952 г.

Глубокоуважаемый князь,

Простите за обращение, но не имею удовольствия знать ваше имя и отчество.

Позволяю себе затруднять вас своим обширным посланием (копиями) лишь потому, что из Парижа получил письмо от неизвестного «и. д. начальника особой части» В. Шувалова, где указано, что копия в числе других послана и вам.

4 копии, с надписью красным карандашом ном. 1, 2, 3, 4, мною были посланы ген. Архангельскому, протоиерею Виктору Ильенко, кап. Таранову (начальнику группы корниловцев в Бельгии) и председательнице церковного сестричества.

Спустя некоторое время я на нашу Пасху приехал в Брюссель, где прочел свои воспоминания под заглавием «1613 г. От чести и славы – к подлости и позору 1917 г.». В мои воспоминания включены также и четыре указанные копии.

Вернувшись домой, я начал получать ругательные письма, из которых вижу, что некоторые группы считают, что только им принадлежит право высказывать свои мысли. Из прилагаемого вам все станет ясно.

Я с женой живем в старческом доме и вдвоем получаем 100 фр. в месяц и мне не под силу почтовые расходы, а потому очень прошу вас по ознакомлении со всем все передать г-ну Чухнову, так как ему тоже послана копия, как и вам.

Если г-н Чухнов заинтересуется моими воспоминаниями для печати, то я ему их вышлю по получении от него ответа с желанием присылки.

Примите уверение в моем искреннем и глубоком к вам уважении и преданности.

И. Кириенко».

Спустя некоторое время, уже из Америки, я получил следующий ответ от С. Белосельского, который я привожу полностью.

«Русский Антикоммунистический Центр

И. К. Кириенко. – Бельгия.

М.Г.

При сем возвращаю переписку, полученную от вас перед отъездом из Парижа. Ни читать, ни передавать кому-либо ваши пасквили не собираюсь.

Не уважающий вас (подчеркнуто мною. – И.К.)

Сергей Белосельский».

Конечно, в Париже и Ницце непредрешенцы во главе с генерал-майором Архангельским и полковником фон Лампе настроили мистера Белосельского против меня, но как же порядочный человек может писать «ваши пасквили», если он заявляет, что не читал переписку, – или он лжет?

Им написанное «не уважающий» меня радует, значит я уж не такой, как он. Если бы он меня назвал симпатичным и другими ласковыми словами, мне было бы горько, значит я был бы такой, как он, а я ни подданства чужого не принимал, ни второго отечества не заводил, ни инвалидов не обижал, а сохранил веру в Бога и церковь, верность присяге своему Государю и Великому Князю Владимиру Кирилловичу, и не признаю волю толпы, учредилку, новый календарный стиль и новое чужое правописание.

Глава XXX

И будут поклонники «воли толпы» сидеть в беженстве до своей смерти и стараться клеветой и прочими демократическими способами не допустить, чтобы кто-либо смел иметь другое мнение, и охранять зловредную «белую идею».

Ни о какой «белой идее» в Добровольческой армии никто не говорил, да ее и не было, – она появилась в беженстве, выдуманная тыловыми героями, никогда не бывшими на фронте, для самооправдания.

А мы, допустившие погубить православную Россию и помазанника Божия Императора Николая II и Его Святую Семью, не можем опомниться и продолжаем слушать безмолвно, как славят их палачей.

Пора вспомнить клятву, наложенную на нас предками в 1613 году. А что же мы делаем, как проводим свободное время? Сидим и смотрим, и впитываем вредные и богопротивные лучи телевизора, и детей этому приучаем, ходим в синема, а особенно по субботам, когда в церкви идет святая всенощная. Пресвятая Богородица источает свои святые, драгоценные и горькие слезы, пытаясь удержать нас от греха, а в несчастной России сотнями и тысячами гибнут наши братья во Христе, мы же, как нарочно, устраиваем по субботам танцульки до утра с водкой и выборами полуголых королев, а многие даже нагло требуют от возглавления нашей Соборной и Апостольской церкви перехода на новый стиль, чтобы лучше и веселее вместе с «американцами и европейцами» в большие праздники пить водку. Ну не пир ли это во время чумы, а потом плачутся: «доколе Господи Ты будешь терпеть», сами же отреклись и от церкви, и от Бога, и заслуживают только анафему, и губят детей, делая их чужими для России. Позорно это все для нас. Мы превращаемся в Иванов, не помнящих родства.

Скажите по совести, угождаем ли мы этим Спасителю, отдавшему Себя на распятие для спасения людей?

В газете «Воскресение» пишут вздор о первом, после брата Государя, Наследнике престола и Его Семьи, засоряя страницы своей газеты множеством параграфов статей основных законов, забывая, что законы издает и отменяет Император.

Император при коронации присягает на верность только одному, написанному Императором Павлом I закону о престолонаследии, и только этот, обязательный для всех последующих Императоров, закон не подлежит никакому изменению и хранится в ковчеге, находящемся в Успенском соборе в Московском Кремле. Все же остальные законы, изданные впоследствии, могут изменяться Императорами, как они найдут нужным, а то и просто без объявления об этом. Так поступил и Император Николай II. На всех торжественных выступлениях всей династии шли так:

1. Первым шел Император Николай II с Матерью вдовствующей Императрицей Марией Феодоровной.

2. За Государем шел Великий Князь Кирилл Владимирович с Императрицей Александрой Феодоровной.

3. За Великим Князем Кириллом Владимировичем шли остальные Великие Князья по старшинству.

Этим сказывается все – Император Николай II признал первым наследником престола после своего брата Михаила Великого Князя Кирилла Владимировича, вся семья которого была внесена в родословную книгу Императорского Дома и получила все положенные привилегии старшинства, не обращая внимания на лютеранство супруги Великого Князя Кирилла Владимировича.

Когда приезжали иностранные гости царствующих родов, то порядок нарушался, и гости ставились на первое место, как и в каждом русском, гостеприимном доме. Такое нарушение бывало не часто. Составлялись эти списки церемониймейстерской частью Министерства Двора. Это все можно найти в придворном календаре, в котором ежегодно помещался список всех членов Императорской Фамилии в порядке права на престолонаследие, и в этих списках из года в год все сыновья Великого Князя Владимира Александровича были перечислены сразу после Великого Князя Михаила Александровича. Такой список еще можно найти во всех богослужебных книгах Синодального издания до революции. Такие книги сохранились во многих русских церквах за границей, которые существовали уже в Царские времена.

Внесение в родословную книгу Императорского Дома сопричисляет данное лицо к Императорской Фамилии, что и было исполнено по отношению ко всей семье Великого Князя Кирилла Владимировича указом Государя Императора Николая II от 17 июля 1907 г. Ясно, что внесение в родословную книгу равносильно признанию за данным лицом права наследовать престол, когда до него дойдет очередь.

Глава XXXI

…последнее сказанье,

И летопись закончена моя.

Как ни тяжело мне, старому боевому офицеру, но должен признать, что Добровольческие «вожди»-генералы оказались не способными, имея в своих руках все данные, то есть массу старых опытных офицеров, создать армию в полном смысле этого слова, владея всеми казачьими областями, создать сильную конницу – имея в руках самые богатые части России, не сумели свою армию достаточно хорошо снабжать, чтобы эта армия не грабила. Со всеми этими задачами Бронштейн-Троцкий справился и скорее и лучше – результат не заставил себя долго ждать, и Добровольческая армия, уже называемая «Вооруженные силы Юга России», дойдя до Орла, покатилась без удержу назад. Белое движение, имевшее все данные для успеха, было окончательно погублено.

Отечество-Родина и отвечающий своими страданиями до сих пор русский народ отданы во власть красного дьявола. Рок ли это? Наказание ли Божие? Возможен ли был успех Белого движения? Возможно ли освобождение от ига коммунизма и какие нужны к этому пути? – вот вопросы, занимающие всех россиян, рассеянных по всему лицу земному, и на эти вопросы постараюсь я теперь, уже стоя у порога жизни, отыскать ответ, как русскому кадровому офицеру надлежит, беспристрастно и справедливо взвешивая все то, что Господь дал мне видеть, знать и испытать.

Вызывалось ли необходимостью отречение Государя Императора?

Недовольства против режима, существовавшего в государстве триста лет, в массе русского народа не наблюдалось. Главная масса населения, крестьяне, никогда и ничем не проявили недовольства режимом, и личность Государя Императора для них была священна. Никаких политических свобод они никогда не требовали. Немногочисленные вспышки происходили исключительно на материальной почве, и никаких политических свобод русское крестьянство никогда не добивалось.

17-миллионная армия, стоявшая на фронтах и составлявшая 10 % населения страны, была совершенно верна своему Государю, и ни одного случая бунта или неповиновения правительству до самого известия об отречении Государя в армии не зарегистрировано.

Бунтовали, т. е. выражали неудовольство правлением Государя, лишь представители политических партий, – социалисты революционеры, социал-демократы и кадеты, руководимые масонством, и, использовав трибуну Государственнной думы для пропаганды, они в 1917 г. успели привлечь и заразить «интеллигенцию» больших городов и главным образом столицы. Упорно работая для свержения государственного строя, эти «господа» завербовали себе единомышленников в среде высшего генералитета.

В результате требовали отречения Государя часть членов Государственной думы и несколько изменников-генералов, как то: Алексеев, Рузский, Брусилов, Эверт, Клембовский, Гутор. И страшная, коленопреклоненная телеграмма Великого Князя Николая Николаевича.

К нашему горю, почти все они были «генерал-адъютантами» Императора. Выступление против Государя было поддержано только небольшим количеством рабочих из расположенных в столице заводов. Вся многомиллионная армия, весь ее офицерский корпус, все города и все население страны отречения Государя не требовали. Из этих фактов следует, что отречение Государя не вызывалось обстоятельствами.

Могло ли быть подавлено и ликвидировано вызванное членами Государственной думы выступление рабочих и черни Петрограда?

В Петрограде находились 2 артиллерийских, 1 кавалерийское, 1 инженерное, 1 пехотное военные училища и несколько школ прапорщиков, всего до 8-ми пехотных батальонов, 1 кавалерийский дивизион и бригада артиллерии. Все эти части, на 100 % верные Государю Императору, будучи призваны вовремя для подавления беспорядков, быстро и без особого усилия одни могли этого достичь. Кроме указанных сил в руках начальника гарнизона находилась многочисленная вооруженная полиция и жандармские части. Последующий опыт подавления беспорядков в Киеве только появлением одной пришедшей бригады, очищение Ростова атаманом Калединым, разгон мною 2-х запасных полков только горсточкой офицеров, приход небольшого отряда полковника Дроздовского в Новочеркасск через всю охваченную большевизмом огромную территорию от Румынии на Дон, многомесячная успешная оборона 300 моих гг. офицеров и есаула Чернецова, с еще меньшим отрядом, от многочисленной красной армии, весь 1-й Кубанский поход – должны убедить каждого здравомыслящего человека, что погасить начатую Государственной думой революцию было не только возможно, но и очень легко.

Генералы Генерального штаба – не робкие институтки, а знающие военное дело мужи, и если не восстановили немедленно порядка, то значит не хотели, то есть изменили своему долгу и присяге. Панические телеграммы о невозможности подавить беспорядки – являлись умышленной ложью для облегчения задачи изменникам уверить Государя подписать уже решенный ими акт об отречении. Принимая во внимание эти соображения, должен ответить на поставленный мною вопрос отрицательно, то есть, обстоятельства не были настолько тяжелыми, чтобы заставить командующих армиями генералов советовать Государю отречение от престола, как единственное средство успокоить страну.

Могла ли быть сохранена жизнь Государя и Его Семьи?

После отречения Государя начальник штаба генерал-адъютант Алексеев автоматически становился повелителем всех вооруженных сил России; достаточно было одного его приказания, и Ставка, в которой еще находился Государь, могла быть окружена частями войск, на которых можно было вполне положиться в смысле дисциплинированности и верности к порученным им задачам. Вместо этого генерал Алексеев допускает отъезд из Ставки Георгиевского батальона и верного Государю генерала Иванова, разрешает Государю ехать в охваченный революцией Петроград и не гарантирует его переезд туда соответствующей случаю охраной. Все действия генерала Алексеева с совершенной очевидностью доказывают, что у него не было даже чувства к Государю как к человеку, которому он был обязан благодарностью за свою карьеру и личное к нему благоволение, наоборот, генерала Алексеева уже совершенно не интересует Государь, и он смотрит на своего Государя, как на пустое место. Генерала Алексеева, Рузского и иже с ними интересует, наоборот, доказать революционному правительству свою верность ему, и они сознательно предают своего Государя, служить которому присягали перед Богом и которому стольким обязаны, в руки его врагов. Но что этим бесчестным Бог и присяга? Не было сделано ни одной попытки, не было сказано ни одного слова как Алексеевым, так и командующими армиями, в защиту Царя. Охранить Государя и Его Семью сумел бы каждый прапорщик, но обласканные Царем этого не сделали, потому что не хотели, ибо это было уже не в их интересах.

Кроме сказанного могу добавить, что эти же генералы: Деникин, Корнилов, Марков, вошедшие в историю под названием Быховских узников, сумели себя охранить и ушли из-под ареста, когда жизни их стала угрожать опасность, а по отношению к Государю этого не сделали.

Могло ли иметь успех Белое Движение?

Рассматривая с точки зрения чисто стратегической, можно утверждать, что белые армии находились в более выгодных условиях, чем красная армия главковерха Бронштейна-Троцкого. Соотношение живых сил, хотя и было в пользу красных, но боеспособность их была во много раз ниже бойцов белых армий, у которых был переизбыток в опытном командном составе, тогда как у красных его совершенно недоставало. По стратегии – наступающий имеет большую возможность маневрирования, чем обороняющийся: белая армия Колчака, Деникина и Юденича наступали, а Бронштейн-Троцкий оборонялся, тем не менее он разбил по очереди все белые армии, возглавляемые имевшими боевой опыт генералами. Почему?

По той же стратегии командующие армиями должны иметь одну определенную цель, к которой стремятся. Лейба Троцкий эту цель имел, а именно: сохранить захваченную большевиками власть, белые генералы определенной цели своим армиям не дали, так как за учредительное собрание русский народ, конечно, умирать не хотел, ибо эта объявленная цель была неопределенна и непонятна народу и совершенно неприемлема для большей части младшего командного состава белых армий – офицеров Императорской армии. Генералы вели белые войска все за те же завоевания революции, а не против них, почему и не доверяли полностью старым опытным начальникам, которых ставили рядовыми бойцами, а командные должности замещали малограмотными или совершенно безграмотными юнцами, вышедшими из 4-месячных курсов школ прапорщиков.

Генерал Деникин хотя будто бы и подчинился адмиралу Колчаку, но все же на соединение с его армией вооруженные силы юга России не повел, что очень легко мог сделать, а предпочел играть первую роль на юге, чем быть вторым на севере.

Белые армии, конечно, могли достигнуть успеха, если бы их «вожди» меньше думали о своих интересах и выгодах, а искренно стремились только к одной общей цели или же, яснее говоря, делали бы контрреволюцию открыто и честно.

Заключение

«Кругом измена, трусость и обман», – сказал Государь Император Николай II. К этим словам нечего добавить.

Измена, трусость, обман и подлость лиц, поставленных Императором для управления страной, привели великую русскую империю к гибели, превратив ее в разбойничье гнездо, страшное всему миру. Карающая рука Божия до сих пор лежит на несчастном русском народе, изменившем клятве предков 1613 г. служить верно, самим же народом поставленному на веки вечные, царствующему Дому Романовых – и до той поры эта карающая рука с нас не снимется пока, искренно раскаявшись в вольных и невольных грехах наших, мы не обратимся к Богу, с искренним, единодушным воплем о возвращении нам исконного Царя.

Господи Боже, Великий и Многомилостивый! Помилуй и меня грешного!

Аминь!

Составляя свои воспоминания, должен указать, что мне очень помог и своими воспоминаниями мой друг полковник Л. С. Святополк-Мирский, с которым я провел неразлучно всю боевую страду. Он мне напомнил то, что я забыл и упустил из виду.

И. К.

Ответ на книгу Кириенко «1613 г. От чести и славы – к подлости и позору февраля 1917 г.»

Полковник М. И. Бояринцев

И. Кириенко в погоне за славой

Вместо предисловия

На поверхности взбаламученного моря русской эмиграции с некоторого времени начали всплывать «писатели», трогательно объединившиеся с большевиками в поношении Белого движения и его вождей. Кощунством веет от их попыток доказать свою верность (очень запоздалую) Царю-Мученику. Но особенно отвратителен прием, к которому они прибегают при этом. «Плюньте на могилы ваших вождей, ваших соратников, так как все они были изменники, подлецы, хамы и дураки. Только мы, мол, «светлые личности», можем научить вас, как надо любить свою Родину и бороться за нее». Избави Господь Бог нас от таких учителей, растлителей души белых воинов. Спасши свою драгоценную жизнь за их спинами, всю силу своего злопыхательства они вложили в своеобразную «патриотическую деятельность»: погасить в наших душах тот светоч, который был зажжен в далеких степях Кубани и который спас честь русского имени. Тон похода против основоположников Белого движения задал некий Якобий. Дебютировал он выпуском книги «Император Николай 2-й и революция», а затем перекочевал во «Владимирский Вестник», превратившись из историка в мастера заборной литературы («Вестник» издается в Бразилии). Строительный Комитет Храма-Памятника в Брюсселе просил Генерала Тихменева, бывшего председателя Союза ревнителей памяти Императора Николая 2-го, а еще раньше – одного из старших генералов при Ставке в Могилеве и живого свидетеля событий, описанных в книге Якобия, дать оценку этой книги. Генерал Тихменев, отдав должное той части книги, где описан мученический путь Императора, дает убийственную оценку ее в той части, где автор касается окружения Монарха и роли этого окружения в трагические дни отречения Государя.

«Историческая правда чужда произведению Якобия, – пишет генерал Тихменев. – Искажения истины умышленны, так как книга г. Якобия есть не что иное, как исторический памфлет. И ей присущи все свойства такого рода произведений: умышленная историческая полуправда, которой придан вид правдоподобия… произвольность и односторонний подбор цитат, умолчание о фактах, не отвечающих целям автора, или искажение таких фактов, личные, ни на чем не основанные домыслы, чтение в чужих сердцах, незаметное пополнение и продолжение чужими словами цитат. Словом – все грехи недобросовестности памфлета в целях создать обвинение всех в преступлении измены ради вульгарных целей… и к этому свести все причины возникновения и развития революции… Поистине печально по духовной нищете историческое представление автора! Самодовольно, строго осуждать решительно всех, как это делает автор, можно лишь считая самого себя совершенно свободным от малейшей доли ответственности за деяния, которую несут все русские люди… Белая одежда автора, очевидно, была украшена подвигами действенной борьбы против бунтовщиков или подвигом искупления. Между тем я, может быть случайно, нигде не слышал имени Якобия среди свершивших этот подвиг…» – выдержки из письма на имя Н. М. Котляревского, 1–9—1934 г.

От себя я должен добавить, что Якобий позднее такой «подвиг» совершил в виде сотрудничества с Поль Мазури, написавшим для экрана пьесу «Распутин» (деньги ведь не пахнут!). Не получив признания своих талантов в Европе, Якобий перенес свою патриотическую деятельность под крылышко «Владимирского Вестника», специализировавшись на поношении всех и вся, кто не поверил его «правде».

«Владимирский вестник» (в Бразилии)

Неказиста роль этого печатного органа, считающего возможным совместить на своих страницах вопросы веры Православной с отпетой руганью по адресу белых воинов и их вождей. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, если принять во внимание биографию его редактора, некоего Мержеевского. Прибыл он в Чехию с советским паспортом и долго проживал по нем. Убедившись в том, что эта «филькина грамота» не кормит, он ловко заменил ее на беженский паспорт. Уютно устроившись, он решил «ходить в младороссах» и переехал в Бразилию. Долго «Царь», с прибавлением «и Советы», было девизом Мержеевского, верноподданного Казем-Бека. Когда начала выясняться личность Казем-Бека, он торопливо «отчалил от младороссов». Вспомнив о своей дружбе с семьей графа Граббе (отец был когда-то управляющим их имением в России), Мержеевский бросился к секретарю Архиерейского Собора, протопресвитеру Граббе, за помощью и протекцией. Как не порадеть близкому человечку? Мержеевский стал редактором «Православного органа – Владимирский Вестник». С ловкостью заправского престидижитатора он обломал ту часть девиза, где было написано «и Советы», оставив часть с надписью «Царь». Все же у Мержеевского не было полной уверенности, что ему поверят в преданности престолу. Тут-то и были призваны на помощь сам Якобий и его теплая компания в лице Рклицких, Снитниковых, Кириенко. «Писатели» старались перещеголять друг друга в выборе хлестких выражений заборного жанра, чтобы посильнее лягнуть мертвых героев. А с других страниц «Вестника» смотрел скорбный лик Царя-Мученика, во имя которого старались мракобесы.

Тот же генерал Тихменев, ныне покойный, так характеризует эту шумливую деятельность. «Мне тяжелее, чем Вам, знать и читать ту гадость, а, главное, глупость, которую помещает «Владимирский Вестник». Тяжелее вот почему. Вы защищаете память мужа (генерала Деникина) и Белое движение, в чем мы с Вами единомышленны. А мне еще надо защищать монархическую идею против монархистов или, вернее, тех, кто себя таковыми считают. Перемывать пошлые сплетни об Алексееве, порочить Рузского, клеветать на Корнилова, Деникина, Колчака, Юденича и других, это до последней степени глупо. Это даже хуже, чем просто подло. Монархическую идею надо защищать Церковно, исторически, идеологически (и для этого достаточно данных!), а не руганью и, особенно, руганью истерической, кликушеской и, тем более, не клеветой. Такие «деятели» унижают и принижают монархическую идею, которая должна протекать в величественной и чистой плоскости» (из письма генерала Тихменева К. В. Деникиной).

Первое выступление генерала Кириенко в Брюсселе

Слепым подражателем Якобия явился мало известный до этого генерал-майор Кириенко. По стилю и по теме в своих выступлениях это близнецы. Поэтому приведенная выше оценка генералом Тихменевым выступлений Якобия и «Владимирского Вестника» полностью применима и к выступлениям Кириенко. Последний, как и Якобий, проходил свой стаж «мракобесия» в Европе. Чувствительное сердце Мержеевского не могло, конечно, примириться с тем, что такой для него «подходящий человек», да еще «генерал», скандалится в Европе. Прикинув в уме все выгоды, редактор «Владимирского Вестника» решил все же рискнуть и открыл гостеприимные двери своего органа незадачливому генералу, ухлопав на издание его книги немало денежек неизвестного происхождения. Но об этой книге речь будет дальше. А сейчас я хочу несколько подробнее остановиться на «стаже» генерала в Европе. Пользуясь своим положением в Корпусе Императорской Армии и Флота, Кириенко решил в 1952 году, что для него настала пора «действовать». Подвернулся и удобный случай «экономного действия»: распространить свою «литературу» вместе с порученным ему для рассылки обращением Е. И. В. Великого Князя Владимира Кирилловича к свободному миру. Дешево и сердито!

Одну из таких листовок получил и начальник группы корниловцев в Бельгии в ту эпоху, и при таком сопроводительном письме: «Многоуважаемый Господин Капитан Таранов! Препровождаю при сем обращение Главы Российского Императорского Дома Великого Князя Владимира Кирилловича к свободному миру. Вот верный и единственный путь для всеобщего объединения! Посылаю Вам также и четыре копии, которые произведут на Вас тяжелое впечатление, но правда – важнее всего и я, по долгу совести перед Богом, Царем и Родиной, не смею унести с собою правду о том, что я видел, слышал и знаю, в могилу и упорно ее замалчивать, что делают сейчас все «вожди». Я также написал свои воспоминания для газет под заголовком «1613 г. – от чести и славы – к подлости и позору 1917 г.», но сомневаюсь, что наши «демократические» газеты это напечатают, им нужна только ложь!.. Уважающий Вас И. Кириенко».

Пересказывать содержание листовок Кириенко бесцельно, так как они дословно повторяют уже напетую Якобием пластинку о «предателях-генералах». Но нужно отдать должное Кириенко: он обскакал своего учителя, Якобия, в неистовой злобе против генерала Корнилова, возведя на последнего обвинение в «предательстве Родины». Это и вызвало необходимость моей, как возглавляющего корниловцев, отповеди на подобную провокацию. Привожу текст ее:

«Милостивый государь, господин Кириенко! Имея мои указания, запрещающие корниловцам вступать в полемику с авторами памфлетов на генерала Л. Г. Корнилова, H. М. Таранов (начальник группы корниловцев в Бельгии) переслал мне Ваше письмо, адресованное ему, а также Ваши листовки жанра «Якобий и К°», приложенные к письму. В виде исключения я именно Вам хочу, в порядке частного письма, сказать, какое впечатление производят эти листовки. Оно, действительно, тяжелое, но смею Вас уверить, не от их содержания остается тяжесть, а от отвратительного приема, к которому Вы прибегаете, предлагая свою «литературу» в виде бесплатного приложения к чистому и высокому обращению Великого Князя Владимира Кирилловича к свободному миру. Что касается Ваших листовок по существу, то от них остается такое впечатление, какое производят скверные анекдоты. Все построено или на источниках О. Д.С. («одна дама сказала») или списано с чужих шпаргалок. Но цель, которую Вы преследуете, бьет в глаза. Сомнительные лавры Якобия не дают, видимо, Вам покоя. Вы решили его «догнать и перегнать». Первый специализировался на обвинении генерала Корнилова в «предательстве Царя», отдавая должное его заслугам перед Родиной. Вы же в своем рвении, попирая факты, правду и логику, докатились до утверждения, что генерал Корнилов был предателем и Родины, и поэтому, мол, не памятники нужно ему ставить, а «позорную доску на общественной площади». Нужно быть или очень нелестного мнения о читателях Ваших листовок, или слепо следовать чьей-то подсказке, чтобы рассчитывать на успех той версии о побеге генерала Корнилова из плена, которую Вы со злорадством публикуете. «Генерал Корнилов был обработан Австрийским Генеральным Штабом и подброшен в Россию для устройства будущей революции». На чем же основывается эта версия, стоящая в вопиющем противоречии с документами и фактами об обстоятельствах побега генерала Корнилова? Оказывается, на милой беседе, которую имел австрийский генерал (бывший комендант лагеря, из которого бежал Генерал Корнилов) с покойным генералом Васильевым, более поздним сидельцем этого же лагеря. Удивительной болтливостью отличаются австрийские генералы, разбалтывающие тайны государственного характера первому встречному! Причем надо принять во внимание, что в те далекие времена даже «болтливые генералы» не могли рассчитывать на безнаказанность и безответственность, как в наши печальные дни.

У меня нет основания утверждать, что беседа австрийского генерала с генералом Васильевым не имела места. Но есть все основания думать (если беседа эта и была!), что австрийский «болтливый генерал» выполнял заказ своего командования, почуявшего ту угрозу, которую представляет собой бежавший из плена генерал Корнилов, ставший уже вождем Российской Армии. Спровоцировать его и дискредитировать – один из излюбленных приемов наших врагов в войну 1914–1918 гг. Чем же можно объяснить Ваше желание протиснуть эту версию в эмиграцию, придав ей характер «убедительной правдоподобности»?

Вы даже пытаетесь опереться на Генерала Флуга. Но сам генерал Флуг, вероятно, был бы удивлен той смелостью, с которой Вы склонны толковать его ответ на Ваш запрос. В ответе генерала Флуга есть лишь подтверждение того, что генерал Васильев подобный «доклад» написал и он его читал, но самый факт передачи этого доклада в архив (кстати сказать – пропавший) говорит о той осторожности, с которой генерал Флуг отнесся к нему.

Второй случай, которым Вы хотите покрепче «лягнуть» Генерала Корнилова (пресловутое награждение унтер-офицера Кирпичникова «за убийство своего офицера»), тоже списан Вами со шпаргалки Якобия. В свое время вдова Генерала Деникина, давая отповедь ему, писала: «Весьма возможно, что среди награждаемых в ту смутную эпоху были и недостойные. Но всякому понятно, что Главнокомандующий не мог точно знать заслуг каждого, представленного к награде. А в то, что генерал Корнилов наградил солдата за убийство своего офицера, не поверит даже лютый враг. Поистине надо иметь «печальное по духовной нищете представление автора», чтобы оперировать подобными обвинениями».

К этому я мог бы прибавить свидетельство офицеров Волынского полка, подтвержденное генералом Архангельским (коренной Волынец) о том, что убийцами капитана Ляшкевича были два других солдата, а Кирпичников был награжден по совершенно иному поводу.

Дешевой театральностью веет от Вашего патетического заявления: «Я не могу уносить с собою в могилу то, что я видел, слышал и знаю и что необходимо, для торжества правды, широко распространять». Но тот, кто захотел бы увидеть в Вашей «правде» и в желании ее распространять, подражание советским приемам на разложение эмиграции, он имел бы к тому полное основание. Сомнительную ценность Вашей «правды» Вы чувствуете и сами, когда пишете с явным огорчением: «сомневаюсь, что газеты это напечатают». Почему бы Вам не обратиться в орган советской печати? Я уверен, что Ваша «литература» заняла бы там почетное место.

Май 1952 года, г. Париж.

М. Бояринцев.

П.С. – Простите меня за нарушение трафарета, по которому обычно пишут «уважающий Вас» и т. д. В данном случае выполнение его было бы большим лицемерием. М.Б.»

Пропаганда «за чужой счет», видимо, не удовлетворила Кириенко: 12 апреля того же года он, собрав вокруг себя род «веча», выступил в Брюсселе на открытом собрании, посвященном той же теме. Так как приглашения на собрание были «по выбору», то аудитория составилась соответствующая, но не блистала многолюдством (десятка два любителей сенсаций). Все же это бестактное выступление вызвало во всех (кроме, конечно, «якобинских») кругах волну возмущения. Начальником Русского Обще-Воинского Союза (в ту эпоху – генерал Архангельский) было издано циркулярное распоряжение по Союзу следующего содержания:

«За последние годы в среде русской эмиграции появились люди, которые из клеветнических выпадов против Белого движения и его вождей сделали себе нечто вроде «общественной деятельности». Среди них наиболее печальную известность стяжал себе некто г. Якобий, проживающий в Бельгии и не только написавший на указанную тему книгу, но периодически издающий также и соответственные листовки, в которых он с особенным озлоблением отзывается о генерале Корнилове. В апреле текущего года к упомянутым лицам присоединился также «первопоходник» генерал Кириенко, недавно переехавший в Бельгию и занимающий должность в Корпусе Императорской Армии и Флота. Этот генерал 12 апреля с.г. выступил в Брюсселе с особым докладом, на котором, правда, перед весьма немногочисленной аудиторией (в среде коей находился также и упомянутый выше г. Якобий), насколько можно судить по дошедшим до меня сведениям, он, назвав себя основоположником Белого движения, не только отзывался отрицательно об этом движении, но порицал всех вождей его, генералов Алексеева, Деникина, Врангеля и других и, в особенности, генерала Лавра Георгиевича Корнилова, которого он не только пытался обрисовать совершенно отрицательного и приписывал ему действия предательские в отношении России, основывая свои «сенсационные» сведения на показаниях лиц, давно уже покинувших земной мир. Для меня нет и не может быть никаких сомнений, что никакие провокации и клеветнические выступления, «разоблачения», наветы и сенсации не могут омрачить героического ореола, заслуженно окружающего наших почивших вождей, и среди них, конечно, и генерала Корнилова, который жизнью своей и смертью доказал преданность России, и никакие «якобий» и «кириенки» не набросят тень на его светлый образ, как бы они ни старались и ни выступали на славу и на пользу какого-то третьего «неизвестного».

Тем не менее, я счел своим долгом немедленно по получении мною сведений о беспримерном выступлении русского генерала, принять все возможные меры как для того, чтобы выяснить те побуждения, которые привели его к такому выступлению, так и к тому, чтобы подобные выступления в будущем не могли иметь места и не вносили бы нежелательной розни в среду русских воинских организаций в эмиграции. Меры эти были тем более необходимы, потому что генерал Кириенко, подражая своему предшественнику по недостойной деятельности, не ограничился своим докладом 12 апреля, а продолжил его, старательно распространяя в среде русской эмиграции не только в Бельгии свои довольно примитивные листовки, в которых продолжал свои порочащие генерала Корнилова «сенсационные» и клеветнические выступления. Мало того, как верх бестактности и, видимо, совершенного непонимания того, что он делает, генерал Кириенко эти свои листовки рассылал вместе с выпущенным недавно в свет обращением к свободному миру Его Императорского Высочества Великого Князя Владимира Кирилловича, который с совершенно исключительным достоинством и благородством призывает культурный мир к единению и помощи нашей многострадальной Родине, что уж само по себе обязывает каждого русского человека и патриота подумать о необходимости единства и верности Родине в тяжелый и решительный час. Обязывает продумать и прочувствовать мудрые и честные слова Главы Императорского Дома.

Генерал Кириенко находит возможным соединить слова обращения со словами клеветы, направленной против героя, жизнь свою положившего за други своя и призывавшего нас к вооруженной борьбе за освобождение России и смертью своей доказавшего верность Ей.

Раньше всего, по моему поручению, помощник мой вошел в сношения с заведующим Корпусом Императорской Армии и Флота, которому должен по служебной деятельности подчиняться генерал Кириенко. В самый короткий срок от генерала Олехновича (из Соединенных Штатов) был получен ответ, что им приняты меры для того, чтобы генерал Кириенко прекратил свою неуместную деятельность, Это означало, что не только по линии Русского Обще-Воинского Союза, но и по линии Корпуса Императорской Армии и Флота более чем сомнительная деятельность генерала Кириенко встретила решительное осуждение, что и неудивительно, так как за последние годы обе эти воинские организации, объединенные общей работой их представителей в Совете Российского Зарубежного Воинства, естественно, нашли общие пути для сближения и дружной деятельности во имя общих интересов, препятствием для которой несомненно может оказаться «деятельность» типа генерала Кириенко, предпринятая, по-видимому, под влиянием всевозможных «якобиев»…»

Указав далее на то, какое впечатление на чинов Русского Обще-Воинского Союза произвело «гнусное выступление Кириенко», а особенно на тех, кто носит имя генерала Корнилова, генерал Архангельский так заканчивает:

«Нам не страшны ни клевета, ни инсинуации. Правду о наших вождях знаю все те, кто верен России и кто знает наше прошлое. А для «новой эмиграции, которую выступления «якобиев» могли бы ориентировать неправильно, я считаю чрезвычайно полезным помещение в русской (и иностранной тоже) печати исторических справок, правдиво описывающих наше прошлое и, в том числе, побег генерала Корнилова из австрийского плена, который лживо осветил в своем докладе генерал Кириенко и который честно и правдиво описал в своих статьях в недавних номерах «Часового» и «Русской Мысли» старший Корниловец, полковник Бояринцев…»

П.п. Генерал-лейтенант Архангельский и помощник, генерал-майор Лампе.

Потерпев фиаско в Европе, обескураженный Кириенко знал, где его поймут, – во «Владимирском Вестнике», в передней которого уже подкармливались «якобии» всех мастей. Редактор Мержеевский тряхнул мошной и выпустил в свет книгу Кириенко «1613 г. – от чести и славы – к подлости и позору февраля 1917 г.».

Книга Кириенко «От чести и славы – к подлости и позору»

Книга вышла в 1963 году в издательстве «Владимирского Вестника» в Бразилии. Уже по одному тому, как долго она пробивала себе дорогу в Америку и Европу, можно судить о степени ее популярности.

Содержание книги можно разделить на три части. 1) эпоха, предшествующая революции, и революция, 2) Белое движение и 3) эмиграция. Предисловие написано некиим Н. Потоцким, мало кому известным, если не считать членов Народно-монархического движения во Франции, рисующих его далеко не в светлых красках. С восторженностью институтки перед кумиром подмостков Н. Потоцкий преклоняется перед «безупречной документированностью и объективностью в оценке лиц и событий автором». А сам автор книги с первых же страниц как бы смеется над такой восторженностью и пишет совсем наоборот: и бездокументально и субъективно. Апофеозом предисловия надо считать предупреждение И. Потоцкого читателям: «можно быть уверенным, что эта книга будет встречена в штыки и левыми и правыми кругами эмиграции…»

Оставим в стороне «институтку» Потоцкого и перейдем к содержанию самой книги. В первой ее части есть, действительно, страницы, которые могли бы быть ее украшением, если бы не были окрашены манией величия автора, его наивными попытками двумя-тремя хлесткими фразами определить причины крушения Монархии. Путаясь в событиях, предшествовавших революции, и слюняво описывая в засахаренном виде «мужичков», обожавших своего Государя, а «солдатиков» в виде львов, героически дерущихся за Царя, автор вдруг оказался перед необъяснимым явлением; мужички сразу превратились в хамье и грабителей, солдатики же – в зверей и насильников.

Офицерский корпус Кириенко делит на три категории. 1) это те, кого ничто не могло отвратить от присяги, 2) те, кто готов был по первому приказу жертвовать своей жизнью за Веру, Царя и Отечество, а 3) «интеллигентного типа», которые делали заговор, знали о нем и, вопреки присяге, стыдливо молчали (стр. 25). Себя автор книги, конечно, относит в первую категорию. А чтобы читатели в этом не усомнились, он приводит только один пример: как он предлагал генералу Алексееву «спасти Государя» и как Алексеев «запретил ему это делать». Можно ли найти более убедительное доказательство тому, какой «изменник» был генерал Алексеев и как ему и таким «дуракам», как Деникин, и «никому не известному Корнилову» могли доверить ответственную роль в Армии, когда «гениальный» Кириенко прозябал на ролях командира полка? Когда читаешь его книгу, остается определенное впечатление, что она написана именно для того, чтобы показать превосходство автора над всеми остальными.

С такой же несостоятельностью, как в вопросах стратегии, Кириенко пытается исследовать причины русской революции и русской трагедии. Если она разразилась, то только потому, что его не пустили «наводить порядок» в Петрограде. А ведь для успеха нужно было нечто большее, чем подавление бунта солдат и рабочих, ибо зараза шла сверху: Трон подтачивали многие лица, принадлежащие к Царствующему Дому, а не только те, кто махал красными тряпками. Измена долгу и присяге – есть всегда измена, будь то парадный марш полка полковника Кириенко для приведения к присяге Временному Правительству (Кириенко утверждает, что он не знал о приказе Государя) или парадный марш Гвардейского Экипажа во главе с его командиром, украшенным красным бантом, или газетные интервью Высочайших Особ с поношением павшего режима, или гвардейский запасный батальон, на штыках которого, как маки, зацвели красные банты. Посмеиваясь над убеждением Н. Потоцкого, что книга Кириенко написана с исключительной беспристрастностью и объективностью, автор ее делит изменников по своему вкусу и «по своим потребностям». Поэтому и получилось, что некоторые настоящие изменники попали в разряд «благодетелей эмиграции», некоторым он навесил «фальшивку об измене», а себя отнес к той категории, которая, обычно, прикрывалась упрощенной солдатской формулой: «Мы люди темные, миблизованные». У меня нет ни намерения, ни желания производить раскопки далеких событий в поисках обвинений одних и оправданий других. Все мы, от мала до велика, от принца княжеской крови и до простого солдата, повинны в смертном грехе отступничества от судьбы мученика Государя, светлое имя которого надо поминать в Храме, а не трепать в полемике, как это делает Кириенко со своими наставниками.

Попытка Кириенко анализировать причины военных неудач так же не по плечу автору, как и розыски виновников трагедии России. Детски наивные рассуждения о «неспособностях» высшего командного состава Армии, о его стратегической непригодности, заводят автора книги в бездну противоречий. Например, на стр. 29 он пишет: «Русская Императорская Армия весь 14-й год и на всех фронтах оказывалась победительницей…» А немного ниже, на стр. 31, можно прочесть: «Армия без всякого сожаления приняла смену неудачного командования Великого Князя Николая Николаевича, при котором Армия могла откатиться за Урал…» Но логическое мышление для автора книги – наука непостижимая. К тому же, он не мог не знать, что утверждение, будто «Армия приняла без всякого сожаления смену неудачного командования», сильно грешит против фактического положения: авторитет Великого Князя Николая Николаевича был очень высок в Армии, а Ставка пыталась отговорить Государя от влияния тыловых героев – взять на Себя командование Действующей Армией, так как всякая неудача на фронте ложилась бы тенью на Венценосца, а Его отдаление от центра управления страной связано с большим риском (что, впоследствии, и подтвердилось). Но автору книги надо было найти предлог, чтобы плюнуть и в могилу покойного Великого Князя.

Я тщательно искал в этой части книги Кириенко хотя бы одну светлую личность (кроме него самого), хотя бы одного умного военачальника (опять-таки, кроме него) или, даже, просто порядочного человека. Даже в лупу нельзя было найти такого. Но от «сияния личности автора» слепило глаза…

Кириенко в Белом движении

Надо признаться, что Кириенко все же не лишен юмора. Об одном юмористическом примере я упомянул раньше, когда автор книги описывал, как ему генерал Алексеев «запретил спасти Государя». Кстати сказать, в других случаях Кириенко не проявляет такой «дисциплинированности», отказывался, пока не заставили, освободить свою повозку под раненых в 1-м походе. Еще раньше этот юмор проявился у автора, когда он без улыбки заявляет претензию, чтобы его считали «основателем Добровольческой Армии». Это настолько комично, что на ум невольно приходит поговорка, применяемая к некоторой категории людей, которым «закон не писан». По Кириенко выходит, что если он на неделю раньше выстрелил в большевиков, то он и «основатель». Да и непонятно, почему он добивается чести, чтобы его считали основателем движения, которое он тут же начинает поносить самой отборной руганью? Пройдем мимо. Таким же комическим надо считать заявление Кириенко о том, что его «обходили по службе» потому, мол, что он не скрывал своих монархических убеждений. А почему у других эти убеждения не были препятствием для повышения по службе? Ведь монархистов в Добровольческой Армии было большинство. Такая же прослойка была и в Корниловском полку, особенно после 1-го похода, когда в полк начали вливаться пополнения из участников войны 14–18 гг.

Глупость, конечно, утверждать, что Корниловские полки формировались по «революционному подбору», как это делают «якобии» всех видов. И командный и солдатский состав (преимущественно из рядовых офицеров) в них был такой же, как и в других полках. Часто нам, корниловцам, ставят в упрек ту строфу нашей полковой песни, где говорилось:

«Мы былое не жалеем,

Царь нам не кумир.

Лишь надежду мы лелеем

Дать России мир».

Считать первые две строчки за «политическое кредо» корниловцев могут только люди с больным воображением или с провокационными целями, так как последующие строчки раскрывают настоящий смысл первых двух: корниловцы борются за Россию, спасение которой для них превыше всего. Конечно, эта концепция не похожа на кириенковскую и кучки его единомышленников. Для них Россия – нечто вроде партийной лавочки, и иная им не нужна. Возвращению России на ее исторический путь корниловцы будут радоваться не меньше, чем «кириенки». Но если после свержения большевиков ей суждено пойти другим путем, то и тогда они не отвернутся от нее. Так просто и ясно. Поэтому корниловцы входят в организацию Русского Обще-Воинского Союза, исповедующую принцип «непредрешенчества», приводящий «якобинцев» в бешенство. Поэтому корниловцев можно встретить и в Союзе ревнителей памяти Императора Николая 2-го, и в кадетских объединениях, и в роли пастырей разных юрисдикций, и в народно-монархическом движении. Поэтому же они легко отказались от приведенной выше строфы своей полковой песни, когда выяснилась провокационная тенденция ее толкования.

Всякого рода вымыслы, что корниловцы «стреляли по палатке, из которой доносилось пение «Боже, Царя храни!», устраивали скандал в ресторане, где тоже пели гимн, – сплошная чушь и глупость. Я сам был в Галлиполи (где был Кириенко, не знаю, но, конечно, не в Галлиполи) и никогда не слышал «стрельбы». А если в кабаке Новороссийска пьяные собутыльники запевали Русский гимн, то их поведение мало разнится от поведения двух-трех пьяных корниловцев, мешавших профанации гимна. Но Кириенко ко всему подходит с двумя мерками: одна – для себя, другая для остальных. Возьмем, хотя бы, такой случай. На стр. 24 своей книги Кириенко пишет: «Там, где гибли братья, где смерть равняла всех, где решались вопросы бытия Отечества, там не было места чувству самосохранения, а был долг и сознание офицерской чести…» Но вот стоило только генералу Корнилову отрешить полковника Кириенко от командования полком, в пух разлетелись и «долг и сознание офицерской чести».

Здесь-то и зародилась злоба Кириенко против генерала Корнилова. Жестоко (с достаточными основаниями) критикуя поведение многочисленных толп офицеров, оставшихся в Ростове, автор книги отличается от них лишь предусмотрительностью; лучше кататься в обозе Добровольческой Армии, чем подвергать себя риску, оставшись в Ростове. Как примирить то высокое понимание офицерской чести, которое сквозит во всех отзывах Кириенко о самом себе, и его равнодушие, с которым он смотрел из обоза, когда Добровольческая Армия истекала кровью в 1-м походе? А теперь, на потеху читателям своей книги, он горделиво приписывает себе славу подвигов первопоходников, беспрерывно повторяя: «мы атаковали», «мы ворвались», «мы погнали». Везде «мы… мы… мы…» Ни в одном описании 1-го похода нельзя найти, когда обоз «атаковал», «врывался», «гнал противника». Но что поделаешь с неудержимой манией величия Кириенко? У него даже нет сознания, как он смешон, когда бахвалится удостоверением на право ношения знака 1-го Ледяного похода (обозники, обычно, получали вторую степень знака), где значится: «В воздаяние воинской доблести и отменного мужества в боях и понесенных трудов и лишений в первом Кубанском походе…»

Свою обиду на Корнилова Кириенко перенес и на своих же мучеников-героев «георгиевцев». Обиделся и на капитана Неженцева за то, что ему, а не автору книги дали в командование Корниловский ударный полк. Смерть капитана Неженцева (убит под Екатеринодаром) была очень чувствительным ударом не только для Корниловского полка, но и для всей героической Армии. У Кириенко же, претендующего на роль «историка», не нашлось иных слов в книге, как полупрезрительная фраза: «Кстати сказать, в этот день был убит и капитан Неженцев…» А уж о смерти Корнилова его описание – шедевр бесстыдства и глумления. Он пишет: «Провидение спасло нас – разорвавшимся снарядом генерал Корнилов был убит в доме, расположенном на берегу Кубани, на виду у красных…» И это пишется о человеке, на которого в разгул революции вся Россия смотрела как на свою надежду, а Добровольческая Армия обожала!.. Невольно вспоминается басня Крылова «Слон и моська».

Попутавшись в несвязных рассуждениях о том, какому командующему и где надлежит быть («Корнилову не место в арьергарде дивизии», «Алексееву не приличествует сидеть в вагоне», «Деникин из трусости выбирал место подальше от огня»), Кириенко после 1-го похода и болезни определяет свое место в Добровольческой Армии и, конечно, с учетом степени безопасности в тылу, комендантом штаба корпуса генерала Кутепова. Тыловой район штаба корпуса, особенно в гражданскую войну, охватывал очень широкую и глубокую полосу. Одной из обязанностей коменданта штаба корпуса было поддержание порядка в тылу. Комендантские команды и другие нестроевые соединения были вооруженной силой для такого назначения. Как же Кириенко справлялся со своей ролью? Описывая в самых мрачных красках безобразия тыла, он по своему обыкновению всю вину взваливает на других. Получив из рук «презренного изменника, труса и дурака Деникина» производство в генерал-майоры, Кириенко с гордым сознанием совершенных им подвигов, не забыв записать в блокнот, сколько у престарелого генерала Архангельского «царапин», отплывает с Русской Армией за границу и начинает здесь в ускоренном порядке подготовляться к «общественной деятельности».

Кириенко – в эмиграции

Эвакуировавшись за границу, Кириенко вел себя прилично, и даже, став председателем Главного Правления Союза участников 1-го Кубанского имени генерала Корнилова похода (Белград), выпускал время от времени газету «Первопоходник», где не только не было речи о «бесталанности» Великого Князя Николая Николаевича, об «изменах Алексеева, Деникина, Корнилова», о «зловредности белой идеи», а наоборот, в восторженном тоне говорилось о подчинении Союза генералу Врангелю, а через него и Великому Князю Николаю Николаевичу, помещались портреты вождей 1-го похода и Белого движения, включая генерала Деникина, как «одного из плеяды славных вождей, ныне благополучно здравствующих». Под каждым портретом была статья, дабы «дать возможность широкой публике быть осведомленной о походе, ознакомиться с его героями…» (письмо на имя генерала Шаперон, мужа дочери генерала Корнилова, за № 257, от 10 июня 1926 года). Ведь тут уж смешно ссылаться на солдатское «мы – люди темные, миблизованные»!

Некоторую склонность к «прозрению и познанию истины» Кириенко начал проявлять с тех пор, когда генерал Врангель исключил его из Русского Обще-Воинского Союза. Стало легче распоясываться и вспомнить свои обиды на Корнилова. В то время у Кириенко не было еще таких опытных учителей как Якобий, и он, в присутствии многих генералов, клялся, что сам слышал, как генерал Корнилов на сходе в какой-то станице говорил: «Я имел счастье арестовать Царскую Семью и Царицу-изменницу». На это генерал Казанович заявил: «Вы лжете!» Обиженный Кириенко вызвал генерала Казановича на дуэль. По Кириенко, дуэль не состоялась, потому что секунданты генерала Казановича поспешили предупредить о ней свое начальство, запретившее поединок. А вот полковник Николаев, один из секундантов генерала Казановича, пишет: «Мы установили, что сведения о дуэли просочились, благодаря докладу противной стороны по своей линии…»

В доказательство склонности Кириенко к передергиванию можно привести и еще пример из книги Кириенко. Он, например, свой уход из Р.О.К. (Русский Корпус) объясняет как протест против захватнических целей Германии в отношении России и против намерения немцев одеть участников Корпуса в немецкую форму (стр. 193). Если сравнить даты «переодевания» и «прозрения целей немцев» с датой ухода из Корпуса, то мотивы последнего сильно побледнеют. В Корпусе за Кириенко крепко установилась репутация «злого гения». На себя он смотрел как на «вождя монархического движения», призванного изгонять «добровольческий дух» у участников P. O. K. Все это привело к тому, что немцы изгнали его из Корпуса на радость остальным. Теперь Кириенко одевает на себя тогу «пострадавшего за идею». Бедный страдалец, который сам не понимает, что не он страдает за идею, а идея страдает от такого ее защитника. Лучшим способом «защиты идеи» он избрал поношение всех инакомыслящих, обливание грязью всего того, что не укладывается в рамки его мышления и чему еще вчера он страстно поклонялся.

Процесс «прозрения» от былых заблуждений продолжался необычно долго. Учителя ли типа Якобия и Мержеевского не обладали нужными талантами или ученик был неспособен, сказать трудно. Даже вынужденная перебежка в Корпус офицеров Императорской Армии и Флота не обязывала Кириенко погружать в грязь свои вчерашние верования. Если исключить предположение, что «дальний прицел» с выпуском своей книги Кириенко направлял на получение благоволения очередного Хрущева (цели-то, ведь, схожие – развенчать Белое движение и его вождей), то остается только злость, руководившая автором книги. Ею пропитаны вообще все страницы. Но особенно она пышет там, где автор касается Корнилова и корниловцев.

С последними он встретился в 1917 году в Киеве, когда Корниловский полк был туда вызван с фронта для наведения порядка. Описывает он его как недисциплинированную и необученную толпу, хотя обратная репутация полка была широко известна в Армии. Делает невинный вид удивления: почему Корниловский полк оказался в Чешском Корпусе? А командира полка презрительно называет «этот чешский капитан Неженцев». Обвиняет корниловцев в том, что они «бросили на произвол судьбы мать городов русских – Киев и командующего войсками этого города…» При этом стыдливо умалчивает о том, что сформированный им в Киеве «Георгиевский полк» был как раз и назначен для охраны командующего, а затем побратался с большевиками и вел осаду Киевского Военного Училища, где засели корниловцы. Полк вышел из города после неоднократных попыток «георгиевцев» его разоружить, не забыв при этом обеспечить эвакуацию юнкеров, оборонявшихся вместе с корниловцами. Полковник Кириенко, командир героических георгиевцев, в это время мечтательно прогуливался в «Кадетской роще», раздумывая, что ему делать, пока не решил с оставшимися верными из всего полка 16 офицерами и 10 солдатами направиться на Дон. Память может изменить каждому. Но когда это делается сознательно и умышленно, то такое явление принято называть просто жульничеством. Поражает и упорное желание воскресить в Добровольческой Армии оскандалившийся «Георгиевский полк» под тем же названием, как это пытался сделать полковник Кириенко, упорно называя «полком» то, что обычно называют «ротой» или «батальоном».

Злоба на корниловцев – рикошет той ненависти, которую питал Кириенко к Корнилову и возникновение которой было описано выше. А в ненависти к Корнилову автор книги перещеголял даже своих учителей. Поняв, насколько неумно опираться на генерала Флуга как на «неопровержимое доказательство измены Корнилова России» («заброшен австрийским штабом для революции, а не бежал из плена»), Кириенко в своей книге придает больше веса «логическим заключениям», объясняющим то, что Корнилова комфортабельно (на манер участия Кириенко в 1-м походе) привезли чуть ли не на автомобиле к русским позициям и «запустили» на русскую сторону. На чем же обоснованы эти заключения? 1) когда пишут о побеге Корнилова из плена, то не указывают №№-ров, чисел и подписей на приказах о розыске… Довод, похожий на то, как если бы Кириенко сказали: «В Вашей версии нет номера автомобиля, на котором привозили генерала Корнилова». Да и отсутствие «убийственных данных» вызвано не тем, что их нет (они обильны), а недостатком места в наз. статьях. 2) Стиль приказов о розыске бежавшего Корнилова автор книги считает «невоенным» и поэтому поддельным. Выходит, что приказы писали невоенные, а «операцию» вели военные… 3) Наличие у Корнилова перед побегом карты, компаса и 20 000 шил. является тоже доказательством его версии. А ведь в плену скрывали и не такие мелкие вещи (например – знамя одного из полков Варшавской гвардии). Шиллинги же пересчитал и положил в карман Корнилова сам Кириенко, ибо в описаниях побега только говорится об обещании заплатить Мрняку за помощь эти деньги. А при удаче русское правительство заплатило бы и больше… 4) Участие в подготовке побега пяти человек Кириенко не отрицает. Но тогда нужно было бы признать, что и «помощники» были в стачке с австрийским штабом, как равно и Чешское Правительство, наградившее Мрняка за помощь Корнилову очень широко, разрешив ему даже публичные доклады на эту тему в русских кругах Чехии (переводчиком был кн. Солнцев-Засекин). Вообще, логика Кириенко превращается в абсурд, нужный только для игры краплеными картами. Ее нельзя даже назвать «бессознательной», ибо каждый раз, когда в книге идет речь о генерале Корнилове, автор приходит в такое бешенство и льет на него такую грязь, что невольно хочется послать психиатра для его освидетельствования.

Все то, чему его учили во «Владимирском Вестнике», нашло свое повторение в книге, вплоть до сомнительной по чистоплотности «комбинации с письмом покойного генерала Маннергейма». Здесь уместно сказать несколько слов об этом письме. Получено оно было В. В. Ореховым (редактор «Часового»). Во время летучего разговора В. В. Орехова с генералом Архангельским на тему об этом письме в комнату вошел Н. М. Котляревский. Услышав, что речь идет о письме Маннергейма, он попросил разрешения с ним ознакомиться. Предупрежденный о том, что письмо носит доверительный характер, Н. М. Котляревский вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся обратно. Впоследствии выяснилось, что за этот промежуток времени была снята с письма копия и любезно подсунута Якобию для его целей. Генерал Маннергейм, узнав об этом, затребовал свое письмо обратно, что и сделал В. В. Орехов. Последний, встретившись затем с Н. М. Котляревским, бросил ему в лицо эпитет, которым называют обычно людей, дающих «честное слово» и не сдерживающих его. Тут же В. В. Орехов добавил, что «копия» совершенно не соответствует оригиналу. Заявление о таком «несоответствии» было сделано В. В. Ореховым и в печати.

Характерный пример, какими неразборчивыми средствами пользуется теплая компания из «Владимирского Вестника» для достижения своих целей. Для них неважно, что из различного рода разъяснений и опровержений их инсинуаций можно было бы составить целую толстую книгу очень авторитетных свидетельских показаний. Им важны только те, что они находят в мусорном ящике интриг и сплетен. Недаром Кириенко восхищался тем, что после его доклада в Брюсселе к нему подошел какой-то солдат и покровительственно ему говорил: «Да, мы что-то похожее слышали на фронте…» Не знаю, похлопал ли он при этом «генерала» по плечу или нет. Конечно, против такого «авторитета» уж спорить трудно: «Корнилов – изменник, предатель, австрийский шпион!» Все же я рискну привести свидетельство, может быть, и не такого авторитета, как кириенковский солдат и покровитель, но все же свитского генерала Гартман, дополняющего в своем обращении к Ее Императорскому Высочеству Великой Княгине Елене Владимировне ту «массу показаний», из которых, как я писал выше, можно было бы составить толстую книгу. Письмо, помещаемое ниже, нигде в печати опубликовано не было. Привожу его в выдержках:

«Ваше Императорское Высочество!

Г. Котляревский, пером г. Якобия (оставаясь сам в стороне), предъявляет генералу Корнилову три обвинения. Все три не отвечают правде. Разберу их по очереди: 1) Генералу Корнилову ставят в вину, что с первых минут революции он прибыл в Петроград, чтобы отдать себя в распоряжение Временного Правительства и играть революционную роль. Это неверно. Генерал Архангельский, в то время Дежурный генерал Главного Штаба, показывает, что когда начался хаос, то он сам с генералом Верьяновым, генералом Михневичем и начальником Морского штаба советовались, как восстановить снабжение армии всеми видами довольствия, приостановленное беспорядками, что грозило фронту катастрофой, Они пришли к заключению, что необходимо поставить во главе Петроградского военного округа энергичного и боевого генерала. Выбор их пал на генерала Корнилова, овеянного боевой славой. Названные генералы отправились в Таврический дворец и настояли перед Родзянко о посылке телеграммы в Ставку. Родзянко отправил телеграмму Алексееву, прося его вызвать в Петроград генерала Корнилова. Эту телеграмму генерал Алексеев генералу Корнилову не отправил (см. «Очерки Русской Смуты» Ген. Деникина, стр. 76, т. 1), но послал ее Государю Императору. Государю угодно было написать на этой телеграмме «ИСПОЛНИТЬ». Только после этого генерал Алексеев предписал генералу Корнилову ехать в Петроград и принять командование Округом. Все эти события описаны в воспоминаниях генерала Лукомского (гл. 5, стр. 141 и 201). Г. Якобий, ссылаясь на те же воспоминания, об этом факте умалчивает. Генерал Корнилов, приехав в столицу, исполнил лишь волю Государя Императора и приказ своего начальства. О самовольном приезде для принятия участия в перевороте не может быть и речи.

2) Второе обвинение, предъявляемое генералу Корнилову, это награждение унтер-офицера Лейб-Гвардии Волынского полка Кирпичникова георгиевским крестом «за убийство своего офицера». Это опять неправда. Ссылка на заметку в «Ниве». Может быть, это и было напечатано, но разве можно верить тому, что писалось в те дни? Ведь газетное подхалимство было полное. Но у нас есть свидетельство офицеров полка (подтверждаемое генералом Архангельским, коренным Волынцем) о том, что убийцами были два других солдата, а Кирпичников был награжден за другое… Во всяком случае, генерал Корнилов поднял движение, которое спасло честь Русской Армии и спасло много десятков русских жизней, среди которых и покойная Императрица Мария Федоровна и Ваша Августейшая Матушка с Братьями.

3) Третье обвинение самое тяжелое: поведение генерала Корнилова при аресте Государыни Императрицы. После тщательного расследования всех обстоятельств ареста считаю себя вправе утверждать, что и это неправда. Это обвинение основано на данных, якобы изложенных в частном письме фельдмаршала Маннергейма. Действительно, в 1937 году, 20 лет после революции, Маннергейм написал одному из офицеров, проживающих в Брюсселе, письмо совершенно частного характера. Это письмо было показано генералу Архангельскому и о нем узнал г. Котляревский, который списал его якобы для своего частного архива, дав честное слово, что содержание этого частного письма не будет разглашено, как и должно быть между порядочными людьми… Маннергейм, который и в силу своего официального положения (он был главой государства) и в силу присущей ему честности, был глубоко возмущен вторжением посторонних лиц в его частную переписку… Факт, описанный в этом письме (подлинник его был возвращен Маннергейму, когда он узнал о бесчестном поступке Котляревского. – М.Б.), весьма сомнителен. Вы, вероятно, знаете, что мой бо-фрер, Сергей Белосельский и Маннергейм связаны узами тесной дружбы. Во время похода Маннергейма для освобождения Финляндии, Сергей был у него в штабе, они проводили вместе вечера. Маннергейм никогда, ни разу, не упоминал о том, что он видел Императрицу. Тем более, что он сам спасся из столицы и сразу уехал в Киев к своей дивизии (12-й). С другой стороны есть целый ряд сведений о полной корректности в поведении Корнилова в отношении Царской Семьи. Говорила это покойной моей Мэри ее тетка, графиня Бенкендорф, супруга Обер-Гофмаршала, которая допускалась к Ее Величеству… Знаем мы и от офицеров охраны о том, что Ее Величество благодарила Корнилова за то, что он для Них сделал. Коцебу младший (гусар) был одно время начальником охраны и подтверждает, что Корнилов, говоря про Императрицу, не называл Ее иначе как «Ее Величество». Но самое убедительное – это дневник графа Апраксина, где он записывал факты не по дням, а даже по часам… Апраксин присутствовал при входе Корнилова к Ее Величеству. Он не мог сказать приписываемых ему слов: «встаньте!» и т. д. по простой причине. Государыня Императрица приняла его стоя, как принимала вообще всех. Корнилов с возможной осторожностью объявил Ей о решении Временного Правительства считать Царскую Семью арестованной, потом просил всех выйти и остался наедине. Апраксин считает, что беседа касалась возможного переезда в Англию. Когда Корнилов выходил, то Государыня его благодарила. Когда Она осталась одна, то заплакала…

Все эти данные заставляют быть уверенным, что и третье обвинение построено на песке… Обвиняют Корнилова и за самый факт ареста. Спрашивается, было бы лучше, если арест произвела толпа солдатских и рабочих депутатов? Исполнив этот тяжелый акт, генерал Корнилов оградил Царскую Семью от многих обид в те дни. Лица, видевшие Корнилова после ареста (в том числе и генерал Архангельский), свидетельствуют об его сильном нервном потрясении. Я лично за это обвинить его не могу. Как мне ни противны личные пересуды, я не могу кончить это письмо, не коснувшись весьма странной роли во всем этом деле г. Котляревского, моральный облик которого за последние годы совершенно определился. Кому-кому, а ему можно было бы порекомендовать быть поскромнее.

П.п. Свиты Его Величества генерал-майор Гартман».

Для Кириенко все показания, аналогичные приведенному выше, со ссылкой на документы и на лиц, которых нельзя заподозрить в пристрастности, ложны, неавторитетны, исходят от «изменников и предателей». Неоспоримый для него авторитет – Якобий и компания, пользующиеся фальсифицированными письмами, заразившими и автора книги подтасовкой фактов и другими «чистоплотными» приемами. Гордо возложив на себя миссию защиты идеи Монархии, он выполняет ее способами, которые, по выражению генерала Тихменева, «принижают монархическую идею». Заведующий Корпусом Императорской Армии и Флота генерал Олехнович считает «неуместной» деятельность Кириенко, а в эмиграции сложилась по поводу таких способов поговорка: «Идея монархии сама по себе хороша, но наши монархисты уж очень плохи!» Выделив из всей толщи эмиграции себя и своих немногочисленных сторонников в особую группу (их обычно называют «сусальные монархисты»), остальных автор смешивает всех в одном мешке: «февралисты», «социалисты», «учредиловцы» и пр. А в одном месте своей книги доходит даже до такого абсурда: «Если бы непредрешенцам предложили портфели в коммунистическом царстве, то они пошли бы и туда…» Мы же, ведь, не Кириенко, который после изгнания его из Русского Обще-Воинского Союза превратился из непредрешенца в предрешенца и который еще вчера писал о белых вождях, что им «место не на страницах книги, а в своих сердцах каждому из своих незабываемых вождей первопоходники определили раз и навсегда!..» Сегодня же пишет о «незабываемых вождях» как о «предателях и изменниках» и зовет тех же первопоходников и участников Белого движения поскорее бежать в «его объятия», а если, мол, «задержитесь», то будущий Император вас за это «по головке не погладит!» (стр. 194).

Упрекая генерала Архангельского в «самозванстве», Кириенко считает нормальным не только заграничные производства в генералы в Корпусе Императорской Армии и Флота, но даже считает для себя возможным говорить от имени Главы Императорского Дома, Великого Князя Владимира Кирилловича. Курьезно и то, что облив зловонной грязью всю эмиграцию, все Белое движение, его вождей и участников, Кириенко вдруг решает, что и такой «подмоченный товар» годится для его Корпуса и, став в балаганную позу, зовет к себе. В нормальное время таких «вербовщиков» считали провокаторами, а их методы – саботажем.

О способностях генералов Алексеева и Деникина как военачальников писалось и говорилось столько, что критика этих способностей самоучкой Кириенко просто смешна и похожа на детский лепет. Не будем на ней останавливаться. Странным кажется лишь то, что «прозревший» автор книги все же крепко держится за тот чин, который он получил от «предателя» Деникина.

Если расчет автора книги строился на надежде вписать в свой послужной список, рядом с двумя «Высочайшими Благоволениями», третье «благоволение» очередного Хрущева, то тогда понятно: поймать в свои сети «генерала» и сделать его пособником в работе по разложению эмиграции стоит и более высокой награды. Старайтесь, «Ваше Превосходительство»! Авось получите. Недаром Вы ополчились не только на «предателей» и «изменников-генералов», но и на все Белое движение в целом. Белую идею, синоним «национальной», Кириенко называет «зловредной», исповедание которой не годится даже для заграницы. Часто он призывает в свидетели Церковь Христову, стараясь и ей навязать свои взгляды порицания «выдуманной тыловыми героями белой идеи» (стр. 209). А вот что пишет о ней Первоиерарх Митрополит Анастасий: «Великое значение Белой идеи, которая по существу своему является христианской, не оценена еще до сих пор. Но придет время, и Россия воздаст должную дань ее благородным рыцарям. Я часто говорю, что наше поколение было бы безответственным перед судом Истории, если бы оно не породило героев Белого движения, которое будет нашим оправданием перед лицом будущей свободной России» (из письма Митрополита Анастасия генералу Драгомирову, 21 декабря 1949 г., Мюнхен).

Вероятно, Кириенко не знал такого отзыва о «зловредной белой идее» Первоиерарха Соборной Церкви, как не знал и того, что Архиерейский Собор под председательством Митрополита Анастасия благословил положительное решение Комитета Храма-Памятника в Брюсселе об установке памятной доски корниловцев в этом Храме. Иначе ему пришлось бы и Митрополита Анастасия приобщить к сонму «изменников».

Очень часто мы (с полным основанием) критикуем вершителей судеб «свободного мира», отвернувшихся от России, когда ее национальные силы истекали кровью в борьбе против большевизма. А вот гг. «якобии» и «кириенки» поспешили обелить это предательство своими писаниями о зловредности Белого движения. «Что говорить об иностранцах, – писал генерал Драгомиров, – когда наши собственные соотечественники, находящиеся в эмиграции, не только до сих пор не уразумели глубочайшего исторического значения нашей Белой Борьбы, но еще с садистическим наслаждением, захлебываясь от восторга, всячески ее осуждают и поносят память ее вождей, самоотверженно взваливших на свои плечи тяжкий крест спасения гибнущей Родины. Этому малопочтенному делу посвящено уже вороха статей и книг, при чтении которых краска жгучего стыда не будет сходить с лица наших потомков, для которых вся наша Белая Борьба, со всеми ее положительными и отрицательными сторонами, будет святым делом…» (из статьи генерала Драгомирова в информационном бюллетене «Корниловцы» № 16, за июнь – август 1954 года).

К этим «соотечественникам», за которых будут стыдиться идущие нам на смену поколения, принадлежит автор книги «генерал-майор» Кириенко.

Полковник Бояринцев

E. Месснер,

полковник Генерального Штаба

Книга И. Кириенко – не история, а самореклама

Француз, читая книгу, обращает внимание, КАК она написана, немец – ЧТО написано, англичанин – ДЛЯ ЧЕГО написано, а русский – КЕМ написано. Эта русская установка нередко бывает правильной и логичной. Например, раз мы знаем, что С. С. Ольденбург был человеком обширных познаний, глубокого ума, научной честности и благородной объективности, то читая его труд «Царствование Императора Николая Второго», мы верим фактам в нем и умозаключениям, хотя бы и видели в нем некоторые неточности. Но если автор книги – невежда, лжец, клеветник и самохвал, то мы книге не верим, хотя бы и признавали достоверность некоторых ее страниц.

Не буду опровергать книгу г. Кириенки на основании ее содержания, не отвечающего правде, это сделают мои соавторы в этой брошюре, но на основании книги охарактеризую ее автора, и тогда пусть читатель сам судит, можно ли г. Кириенко верить, можно ли принимать его книгу всерьез. (В дальнейшем цифры, взятые в скобки, будут означать ссылки на страницы книги г. Кириенко.)

1

Полевым галопом проскакавши по историческому периоду от 1613 до 1917 года (в заглавии книги указанному), г. Кириенко пишет (190): «…императорам, желавшим вернуться к веками испытанному и проверенному Московскому периоду, цареубийствами не дали этого сделать…» Считает ли г. К. своих читателей совершенными невеждами в истории России или он сам невежда? Ведь из императоров были убиты Петр 3-й и Павел – ужели их можно считать царями московского стиля? Петр 3-й был почитателем Фридриха Великого, а Павел – Мальтийского Ордена.

Невежественностью отдают не только исторические экскурсии г. К., но и его разглагольствования о современных нам событиях: «…в ответ на мобилизацию нашей армии, Тройственный Союз, то есть Германия, Австрия и Турция объявили России войну…» Все, кроме г. К., знают, что Тройственный Союз состоял из Германии, Австро-Венгрии и Италии и что Турция войну объявила нам не в связи с нашей мобилизацией в июле, но флотом напала на наши порты Черного моря 16 октября 1914 года.

Такие отступления от исторической истины нельзя назвать случайными оговорками – их так много в книге г. К., что необходимо признать автора ее невеждою. Невежественен он и в военной области, ни дюжина лет военной службы, ни высокий чин не избавили его от этого недопустимого недостатка. «Трехдневный план мобилизации русской армии оказался совершенно неожиданным для немецких штабов». Эта фраза – совершенная чушь: немыслимо поверить, что второочередной полк, в который по мобилизации попал К., мог в три дня изготовиться к выступлению в поход (полки второй очереди имели, вообще говоря, 7—10-дневный мобилизационный план), но если этот полк каким-то чудом и отмобилизовался в три дня, то это не дает г. К. ни малейшего права утверждать, что русская армия имела 3-дневный мобилизационный план. Каждому офицеру известно, что пограничные полки конницы начинали поход через два часа по получении приказа о мобилизации, что у границы стоявшие пехотные дивизии должны были быть готовы к выступлению через два-три дня, но остальное множество дивизий имело иные сроки мобилизационной готовности, 7—10 и более дней. Говорить о 3-дневной мобилизации армии может лишь невежда, а если он офицер, то выдающийся невежда.

Г.К. пишет: «К началу 1917 года русская армия была уже, как говорится, вооружена до зубов…» Вооруженными до зубов можно было счесть армии, нам союзные, и армии вражеские, их дивизии, состоявшие из 9 батальонов, имели около 120 артиллерийских орудий (около 17 орудий, легких и тяжелых, на один батальон). Мы же к началу 1917 года имели в дивизии из 16 батальонов около 42 орудий (то есть 2,6 жерл малых калибров на один батальон), не считая особых участков фронта, куда в предвидении большого боя подбрасывали тяжелую артиллерию. Разве это можно назвать вооружением до зубов? Г. К.должен был бы знать, что в Великую войну фраза Наполеона «большие батальоны всегда правы» была заменена другою – «большие батареи всегда правы». Мы имели «большие батальоны», а враги (как и союзники наши) имели «большие батареи». Вооруженными до зубов были они, а не мы.

Невежественность г. К. принимает облик мыслительной темноты, когда он пытается маршировать по стратегии; в 1918 году «все ждали, и так должно было бы и быть, что Вооруженные силы Юга России возьмут направление для естественного соединения с адмиралом Колчаком. Но генерал Деникин предпочел растопырить свой кулачок и первым войти в Москву». Не обращая внимания на клеветнический выпад против генерала Деникина, надо сказать: 1) если в Великую войну некоторые из наших генералов поверили в целесообразность сплошных фронтов со смыканием флангов армий, то сейчас ни один грамотный офицер уже не признает этой уродливой, упадочной теории, лишь г. К. погряз в ней; 2) в гражданской войне, как нам показала практика 1918–1920 гг. и как нас теперь учит разработанная теория, сплошные фронты, смыкание флангов, локтевое соприкосновение, – противоестественны и бессмысленны; эта истина неизвестна невежественному г. К. Он не в состоянии понять, что движение генерала Деникина на соединение с заволжанами и сибиряками не дало бы никаких стратегических выгод. Невежество – штука упорная, за четыре десятилетия можно было бы, читая военные книги и статьи, набраться стратегического разума. Г. К.не набрался, потому что ничего не читал или потому что у него разум невосприимчивый.

Эта темнота проявляется иногда прямо-таки анекдотически: наткнувшись на неизвестное ему слово «агнат» (оно означает людей, находящихся под властью домовладыки), г. К. из мрака своего невежества самоуверенно вещает: «агнат происходит от имени Св. Агна, память которого поминается 26 марта, а имя это означает – агнец». «Филолога» г. К. ничуть не смущает, что и «Агн» и «агнец» не имеют никакого касательства к членам Императорской Фамилии, названным «агнатами» в статье, которую цитирует г. К.

Эта темнота г. К., это его невежество подрывают доверие к фактам и к рассуждениям, заполняющим его книгу, невежественную книгу, темную.

2

Надо поражаться той «легкости в мыслях», какую на многих страницах своей книги великолепно проявляет г. К.: «Россия крепла, богатела и всесторонне развивалась, превзойдя все достижения Европы». Фраза была бы хороша, но он ее сделал несерьезной, вставив слово «все»; как ни гордись своим отечеством, все же нельзя утверждать, что оно во всех отношениях превосходило Европу.

Еще легкомысленнее утверждение г. К.: «Русский народ так долго пребывал под могучей охраняющей силой своей армии, что стал утрачивать чувство ответственности». При всей нашей офицерской любви к родной армии, при всем нашем преклонении перед ее славой, мы не можем утверждать, что в войнах 1854–1855 гг. и 1904–1905 гг. она была достаточно охраняющей, а в войну 1877–1888 гг. достаточно могучей. С чего же русскому народу было «терять чувство ответственности»? И в чем эта утрата проявлялась? В 1906–1914 гг. Царь, Правительство и войско, Государственная Дума и народ, в общем сознании ответственности за будущее России, приложили огромные усилия, чтобы мы от слабости нашей в Маньчжурии возросли до мощи, победно проявленной в Галиции. Но г. К. так умственно близорук, что он этих великолепных усилий России в годы возрождения Войска не заметил.

В резонерствовании г. К. есть такие шедевры: «…Европа сидела тихо, молчала и под охраной Русской Армии улучшала и развивала свою внутреннюю жизнь…» Спрашивается, от кого охраняла Европу наша Армия? В чем выразилось это охранение? «Сидела ли Европа тихо»? Нет. Она воевала против России в 1854–1855 гг. и выступила против России в 1878 г.; в Европе воевали в 1848, 1859, 1866, еще раз – в 1866, в 1870 гг., причем в разных комбинациях дрались австрийцы, французы, пруссаки, сардинцы. «Молчала ли Европа»? Нет. Она революционно вопила: коммуна в Париже, венгерское восстание, уничтожение монархий в Португалии, в Испании, ограничение монархической власти в Англии, в Германии. Умный человек не мог бы написать, что Европа «сидела тихо», а г. К. написал. Несколько таких в книге замеченных глупостей подрывают доверие к способности ее автора логически мыслить. А если подорвано доверие к автору, то нет доверия и к его книге.

3

Если человек не обладает прожиточным минимумом разума, то в этом он не виноват. Пожалуй, не виноват он и в том, что не достиг необходимого уровня знаний, образованности, Но злоумышленности в нем простить ему нельзя. Например, склонности к клевете.

Г.К. клевещет на генерала Алексеева, когда пишет: «Генерал Алексеев приехал на Дон вовсе не для борьбы, а только спасаться и поджидать семью, чтобы уехать за границу». Он ничем это лживое заявление не подтверждает, а между тем книга «Марковцы в боях и походах за Россию» говорит на стр. 46 о генерале Алексееве противоположное: 2 ноября 1917 года в Новочеркасск прибыл генерал Алексеев в сопровождении десятка офицеров, немедленно отправился к атаману Каледину и после этого послал в Петроград условную телеграмму полковнику Веденяпину о направлении добровольцев в Новочеркасск. Таким образом, день приезда генерала Алексеева на Дон был и днем начала создания Алексеевской Организации, то есть – Добровольческой Армии. Эта Марковская книга – плод сорокалетнего труда по сбору воспоминаний ста офицеров и по рассмотрению многочисленных документов; ей нельзя не доверять. Вышла она в свет в 1962 году в Париже, а г. К. после этого, пренебрегши ее неоспоримым утверждением, написал свою клевету о генерале Алексееве.

Клевета – излюбленный литературный прием г. К. Так, повествуя об октябрьских днях в Киеве, он пишет: «…ударники Корниловского полка были разнообразным элементом, плохо обученным… Полком командовал капитан Неженцев… почему он стал чешским полком, я не знаю…» (между прочим, ненавистный ему Корниловский Ударный полк он всегда называет «корниловским полком», то есть пишет с малой буквы, в то время как свой 312-й Васильковский полк и свой едва ли когда-либо существовавший Георгиевский полк пишет с большой буквы – это характеризует Кириенко как кириенко-человека с малой буквы). Г.К. не раз цитирует книгу «Корниловский Ударный полк» (Париж, 1936 г.), следовательно, он ее читал, и поэтому лживы его слова «почему он стал чешским полком, я не знаю». На стр. 45-й Корниловской книги сказано, что Керенский хотел расформировать единственный на всем фронте боеспособный полк – Корниловский (не доверяя его революционности) и не разрешил полку отправиться во Францию в Русскую бригаду; тогда Масарик, чтобы спасти полк от расформирования, признал возможным включить его в 1-й Чешский корпус. Г.К. знает, что капитан Неженцев был произведен в подполковники (стр. 75-я Корниловской книги), но он его именует «чешским капитаном», потому что злобствует на него и на полк его, а злобится по такой не офицерской причине; в начале Первого Похода, при переформировании Армии генералом Корниловым, остатки полка полковника Кириенко были включены в 3-й батальон Корниловского Ударного полка, Кириенко обиделся, бросил свой полк и весь поход совершил в армейском обозе.

Книга «Корниловский Ударный полк» (стр. 23) повествует, что в июне 1917 года Корниловский Ударный отряд (после этого боя переименованный в полк) в составе 3000 бойцов молодецкой атакой прорвал вражескую позицию, углубился на 7 верст и захватил 4 тяжелых и 2 легких орудия, пулеметы и пленных. Керенский приказал раздать по 5 Георгиевских крестов на роту, но ударники отказались от награды Керенского. А г. К. клеветнически говорит, что задачей корниловцев было «умирать за свободу и защищать завоевания революции». И он эту наглую фразу пишет, прочитав на стр. 28-й и 29-й Корниловской книги, что Ударный отряд в дни бегства 8-й Армии (после так называемого «наступления Керенского») на фронте восьми армейских корпусов восстанавливал линию фронта и крутыми мерами (читай, расстрелами и поркой) возвращал в окопы бежавшие полки. Командующий Армией наградил всех корниловцев Георгиевскими крестами. А г. К. этих героев воинского долга в революционном развале армии называет «разнообразным элементом, плохо обученным». Понятно, когда большевики клевещут на белых воинов, но когда клевещет офицер, это отвратительно.

Генерала Корнилова г. К. ненавидит больше, чем полк его имени. Он пишет: «Генерал Корнилов, сделав первый наполеоновский шаг… не возглавил лично посланные им части на Петроград… а поручил это дело генералу Крымову, не заинтересованному в нем лично…» Надо быть очень низкой души человеком, чтобы считать, что офицеры добросовестно выполняют только те задания, в которых заинтересованы лично. Если усвоить эту чудовищную установку Кириенко, то можно по аналогии сказать, что генерал от инфантерии Иванов, посланный Государем для подавления бунта в Петрограде, не был лично заинтересован в этом деле, ему порученном, и потому, двигаясь к столице и встречая на станциях кучки революционных солдат, ограничивался тем, что ставил их на колени (Ольденбург, том 3-й, стр. 251). Офицер, не заинтересованный лично, такое понятие вводит г. К.! Этакого клеветника на офицерство не бывало еще среди офицеров, г. К. – первый!

4

«Меня можно ненавидеть за мои монархические убеждения, но нельзя отнять, что я пишу правду», – гордо заявляет г. К. Но книга его свидетельствует иное: у него нельзя отнять его монархических убеждений, но его можно ненавидеть за то, что он пишет ложь.

Он утверждает: «К 1917 году война уже была выиграна Императором Николаем 2-м и даже маршал Фош… без колебаний заявил… если Франция не сметена с карты Европы, то этим она, в первую очередь, обязана России». Тут г. К. пытается обмануть читателя: маршал Фош признал, что Россия в августе 1914 года спасла Францию от гибели, но это не имеет ничего общего с утверждением г. К., что Царь выиграл войну к 1917 году. Тут г. К. сам себя опровергает: в полку, которым он командовал в 1917 году, «господ офицеров» оказалось только двое, остальные были левые молодые люди, одетые в офицерскую форму». Спрашивается, как было возможно одержать решительную победу в кампанию 1917 года, если таково было офицерство? Ведь не станет же г. К. уверять, что только одному ему удалось подобрать такой замечательный состав офицеров полка? Одно из двух должно быть ложным – или Кириенкова характеристика офицерского состава, или его уверение, что война уже была выиграна.

Говоря о событиях 1916 года, г. К. признает, что «на помощь Военному Ведомству пришло почти все население страны, в значительной степени облегчившее правительству в отношении санитарном и продовольственном». Пишущий на исторические темы должен быть объективным, но у г. К.объективности нет ни на грош. Население, как таковое, на помощь Военному Ведомству прийти непосредственно не могло: Земский и Городской Союзы, Красный Крест, военно-промышленные Комитеты помогли правительству добывать необходимое для войны. Помогли они в меньшей мере, чем о том кричала пропаганда либералов, но некоторая заслуга принадлежит упомянутым общественным группам. Кириенко же так ненавидит интеллигенцию и общественность, что проходит мимо их работы, словно ее и не было. Такая необъективность вынуждает брать под сомнение и другие утверждения г. К.: писатель, лишенный объективности, доверия не заслуживает.

От необъективности человек легко переходит к лживости. Нет правды в нижеследующих строках, написанных г. К.: «Когда выяснилось, что Хитлер нас обманывает и идет не свергать коммунизм, а хочет захватить Россию… что решили переодеть нас в немецкую форму, то я запротестовал и был уволен в отставку». Переодевание Русского Корпуса в Сербии из отвратительной «сторожевой» формы в военную ни в ком протеста не вызывало, тем более что оно было связано с изъятием Корпуса из ведения Уполномоченного по хозяйству в Сербии (видного нациста) и с передачей его в полное распоряжение германского Генерального Штаба, весьма дружески к Корпусу настроенного. Намерения же Гитлера в отношении нашей Родины выяснились уже к концу 1941 года, а г. К., не протестуя, прослужил в Корпусе весь 1942 год. В отставку он не был уволен за какие-то мифические протесты, а был немцами удален из Корпуса, потому что занимался в нем монархической пропагандой, вербуя офицеров в «Корпус Императорской армии и флота», в глазах нацистов это было преступлением, и за это г. К. пострадал. Но не столь тяжело, как Корпус генерала Штейфона: г. К. был только уволен, а Корпус был взят национал-социалистической партией на подозрение, и она воспротивилась присылке в него пополнений (пленных красноармейцев), вследствие чего ценный офицерский кадр продолжал служить и в боях погибать в качестве рядовых. И с точки зрения германского командования поведение г. К. было недопустимым, оно было в сговоре с генералами Скородумовым и Штейфоном – немецкий Генеральный Штаб рассматривает Русский Корпус ядром будущей армии России, но до поры до времени тот должен скрывать (от нацистов) свое национальное лицо. Г.К. нарушил это соглашение и поэтому был из Корпуса удален. Это он называет уходом в отставку вследствие протеста.

Утверждений, истине не соответствующих, в книге г. К. много. Он уверяет, что осенью 1917 года он формировал в Киеве Георгиевский полк. В книге «Корниловский Ударный полк» (стр. 51) упоминается Украинский Георгиевский полк в Киеве, а о Георгиевском полке русской идеологии не говорится ни слова. Формировал ли г. К. украинский полк или никакого полка не формировал? Дальше г. К. говорит, что из чинов его Георгиевского полка, пробравшихся из Киева на Дон, он стал вновь формировать в Новочеркасске свой Георгиевский полк, который впоследствии был влит в Корниловский Ударный полк. Но на стр. 51-й Марковской книги читаем: «…формировалась еще и четвертая часть – Георгиевская рота, бывшая в то время в составе 50–60 человек, кадр которой дали офицеры и солдаты Георгиевского полка. Эта рота позднее была влита в Корниловский полк».

Есть еще более убийственные для репутации г. К. разоблачения. Г.К. заявляет, что основателем Добровольческой Армии является не генерал Алексеев, а он, генерал Кириенко, ибо он 6 ноября стал в Новочеркасске призывать к поступлению в его Георгиевский полк, а генерал Алексеев лишь 17 ноября объявил о начатом им формировании противобольшевистских сил. Самохвальство г. К. безгранично. Ведь в те сумбурные дни на окраинах России формировалось великое множество отрядов под всевозможными наименованиями и с различными, местными, целями. В Одессе, например, в гостинице «Бристоль» производилась каким-то лихим ротмистром запись в отряд, который имел задачей захватить остров Хортицу на Днепре и возродить там Запорожскую Сечь. Если вербовочные плакаты полковника К. появились на стенах нескольких домов в Новочеркасске, то это было авантюрой полковника Кириенки, ничего общего не имевшей с российского масштаба планом великого стратега, генерала Алексеева.

Но и первородство Кириенкиного формирования опровергается Марковской книгой, которая на основании документальных данных говорит, что 2 ноября прибывшие с генералом Алексеевым офицеры были сейчас же, в тот же день, расквартированы в доме № 39 по Барочной улице в Новочеркасске, в тот момент этот дом стал «колыбелью» Добровольческой Армии; на следующий день, 3 ноября, туда стали приходить первые добровольцы из местных, а 4 ноября приехала первая партия из столицы и в этот день была сформирована первая войсковая часть Добровольческой Армии: Сводно-офицерская рота. Затем образовались Юнкерская рота и Сводная Михайловско-Константиновская батарея из юнкеров, прибывших из Петрограда.

Таким образом, Добровольческая Армия была заложена прежде, чем полковник К. стал пытаться для чего-то формировать свой собственный полк. А если генерал Алексеев опубликовал о формировании на 15 дней позже начала формирования, то это естественно: имея планы российского масштаба, генерал Алексеев должен был многое наладить и организовать, прежде чем дать делу огласку. Поэтому полковник К. «обогнал» генерала Алексеева. Самохвальная, лживая претензия г. К. на первородство в основании Добровольческой Армии не только смешна, но и многозначительна: она убедительнейшим образом говорит, что словам, уверениям, утверждениям г. К. верить нельзя.

Нельзя не указать еще на один пример патологического самохвальства г. К. Он говорит, что ему не дали возможности спасти Царя из Его заточения, а если бы он, г. К., освободил Государя, то был бы свергнут коммунизм, немцы были бы изгнаны из России; на храме Св. Софии в Царьграде был бы воздвигнут православный крест, все народы получили бы мир, а если бы воспротивились миру, то мы взяли бы Париж. Вот что сделал бы г. К., если бы ему не помешали!.. Не бред ли это сумасшедшего?

Таков г. К. Он не отличает правды от лжи, он легко переходит от необъективности к грубой клевете, он невежествен и потому не разбирается в вопросах, о которых пытается говорить, он фантазер без границ. Его план «спасения Царя» – несуразная фантазия: «захватить на р. Дон пароход или два, доехать до Царицына (как это можно? Тогда Дон не был соединен каналом с Волгой), а там – по Волге, на захваченных опять пароходах, до Самары и дальше по железной дороге на Уфу и Екатеринбург, задержать никто не посмел бы». (Почему никто не посмел бы? Ведь все железные дороги, от Волги до Урала, были в руках большевиков.) Но если бы даже никто не воспротивился бы этой пароходно-поездной экскурсии полковника К., то ждали ли бы большевики его прибытия в Екатеринбург? Не увезли ли бы Царя в более удаленное место? Или просто не убили ли бы Его прежде, чем Кириенко ворвался бы в Ипатьевский дом? Другой психопат, поручик Мирович, попытался в XVIII веке освободить из Шлиссельбургской тюрьмы заточенного там императора Иоанна VI – результат: прежде, чем Мирович добрался до узника, тот был убит комендантом во исполнение заблаговременно данных ему властью инструкций. В 1913 году много офицеров, не фантазируя подобно г. К., реально подготовляло освобождение Царской Семьи и осторожно, умело продвинуло щупальца до Екатеринбурга, но все отстали от своего намерения, увидав, что неизбежно станут Мировичами, виновниками смерти того, кого хотели спасти.

Позволительно думать, что в 1918 году в голове г. К., какова она ни есть, такого умопомрачительного плана не было, он, вероятно, решил теперь хвастануть, не учитывая того, что такая похвальба делает его смешным в глазах тех, кто знают как, не фантазируя, но жизнь свою ставя на карту, офицеры искали реального способа спасения Царя. Они не были самохвалами, и имена их мало кому ведомы, а вот теперь имя г. К. прославится – он, мол, намеревался спасти Царя! Самохвальство и ничего больше!

Книга г. К. дает характеристику Кириенко, а характеристика Кириенки характеризует эту книгу. Два десятка вышеприведенных примеров из книги г. К. убедительно говорят о том, что автор ее – человек, легко в своем повествовании соскальзывающий в ложь, от неправды без затруднений переходящий к клевете: что автор ее – человек невежественный, а потому весьма ненадежный в подборе фактов, в толковании их, а в своих выводах руководствующийся не обязательной для историка (хотя бы и малого калибра) объективностью, но неограниченным самохвальством, доводящим его до юмористического утверждения, что он – основоположник Добровольческой Армии.

По-видимому, книга специально для того и написана, чтобы опубликовать это сенсационное утверждение. Недаром он пишет о генералах Алексееве, Корнилове и Деникине. «Я не дам восторжествовать лжи теперешних «вождиков» о трех «великих вождях».

Никогда не удастся морально и умственно ничтожному г. К. опорочить тех, чьи заслуги перед Россией признали люди чести и ума. Не ненавистные г. К. какие-то «теперешние вождики», а великий русский философ, националист и монархист, профессор И. А. Ильин (скончавшийся в Швейцарии 21 ноября 1954 г.) написал: «Тогда пробил исторический час: навстречу шабашу революционной нечисти, навстречу малодушию, соблазну и крушению… встали наши герои и вожди…» Встали наши герои и вожди и вызвали к жизни российское белое сопротивление красной анти-россии, руководили им и были для нас, офицеров, и для верных России людей, олицетворением воинской чести, рыцарского долга в отношении Родины и национального самопожертвования.

* * *

Один викинг внял увещаниям монаха и решил принять с дружиной своей христианство. Обрадованный миссионер сказал: «Ты и твои воины войдете по смерти в Царство Небесное». «А где же находятся те, кто были моими предводителями в моей молодости?» «Они, как язычники, мучатся в аду». «Где они, там и мы!» – сказал викинг и вместе с дружиной отказался от принятия новой веры. Наши белые вожди ушли на суд Божий. Если они осуждены, чему мы никогда не поверим, то и мы не будем искать себе оправдания. Где они, там и мы!..

Земного суда над ними мы не признаем, потому что среди современников нет никого, кто имел бы моральное право судить их: все были их врагами или их сподвижниками или, что хуже всего, укрывались в их обозе (как г. К. в обозе Первого Похода) и потому не должны сметь судить своих спасителей. Беспристрастен может быть только суд Истории, но до него не доживут нынешние враги белых вождей; не доживем и мы, их верные солдаты, вложившие себе в сердце и в разум: где они, там и мы!

Е. Месснер

Полковник В. И. Гетц

Клеветникам

Недавно в книжной мировой полке появилась книга под заголовком: «1613. От славы и чести к подлости и позору февраля 1917 года» генерала Кириенко при участии своих строптивых единомышленников. Книга эта полна лжи на все Белое движение, и в ней больше всего поносится имя генерала Корнилова, представленного как изменника России и шпиона в пользу иностранной державы, состоявшей в войне с нами.

Если до сих пор известными кругами в публичных выступлениях, тенденциозной печати, брошюрах, произносились и печатались оскорбительные отзывы о покойном генерале Корнилове, то в этой пасквильной книге приводится вопиющая, перешагнувшая все пределы гнусная ложь, на которую мы, корниловцы, оставшиеся пока в живых, его верные сподвижники и современники, носящие с гордостью его имя, как своего шефа, молчать не можем.

Преследуя цель разрушения Русского Обще-Воинского Союза, над чем упомянутый автор много лет работал, почти с момента его основания, он, генерал Кириенко, перебросился в Союз чинов императорской Армии и Флота, а свое участие в первом Кубанском походе предал проклятию, как и бывшего своего вождя, вложив в эти чувства личную месть за провал своих необузданных домогательств. А последние сводились к тому, чтобы получить в командование Корниловский Ударный полк. Генерал Корнилов совершенно законно, как прямой начальник, отверг его честолюбивые намерения и его зачислил в резерв чинов Армии. Это обстоятельство и зародило ненависть в душе карьериста, развившуюся в личную месть.

Теперь хочется спросить, где же та идейность, о которой генерал Кириенко с таким пафосом говорит, наряжаясь в ризу тщеславия?

Почему же рядом с ним не менее заслуженные офицеры высоких чинов могли мириться с своим рядовым положением, становясь в строй с винтовкой и работая по наряду в кухне? Генерал Кириенко считал для себя унизительным опускаться до такового уровня, не обуздав свою гордыню, и не желал заметить диссонанса в патриотическом хорале Добрармии, пошедшей на подвиг.

Как же поступил генерал Кириенко, уйдя из Русского Обще-Воинского Союза? Какой пример он показал тем, с кем стал работать по созданию кадров Императорской Армии? Придя туда, он с собой принес измену Белой идее и ее вождям во главе с генералом Корниловым, бывшим Верховным Главнокомандующим, на которого возвел недопустимую хулу, оскорбил чувство патриотической России, увидевшей в лице генерала Корнилова того вождя, который способен был в роковой час остановить распад Армии и Отечества, а чтобы стать этим вождем, надо было предварительно пройти жертвенный путь, и он его прошел через форты афганистанской крепости Дейдели, степь отчаяния, пески Северного Китая, боевые поля Маньчжурии, где за подвиг у деревни Вазые в качестве решительного начальника он венчается Георгиевским орденом, затем в Карпатских горах умножает славу 48-й Суворовской дивизии и, наконец, плен, из которого после трехкратных попыток в многодневных скитаниях достигает родных пределов и возвращается на фронт прославленным героем. Вся Россия признала его таким, только генерал Кириенко со своим сомнительным окружением опошлил и осквернил подвиг, которым должна гордиться любая Армия, зачислив его в сонм своих героев. Много еще доблестных дел числится за генералом Корниловым, известных военному миру, но о них скажут другие.

А что же представляет генерал Кириенко? Мы, чины Русского Корпуса, хорошо его знаем и помним по Банице в Белграде, где он некоторое время занимал должность начальника гарнизона и считался помощником командира корпуса генерала Штейфона. Держал себя генерал Кириенко крайне заносчиво, в обращении с подчиненными всегда был груб, как правило – к провинившимся прилагал арест после жестокого разноса.

Генерал представлял тип начальника, которого избегали, чтобы не попасть на замечание, выговор, разнос. Самым излюбленным делом, льстившим его болезненному самолюбию, было появление на вечерней перекличке гарнизона, представлявшей, скорее, строгий смотр. Обходя строй, генерал не скупился на острые замечания и подвергал им не только рядовых, но даже ротных командиров, чин которых был равен его чину и выше по старшинству. Помнится, как однажды он сделал замечание генералу Ангилееву, командиру роты, приблизительно в таких словах: «Ваше Превосходительство, Вы и до сих пор еще не научились выстраивать роту!» Невольно становилось больно за такую дерзость в отношении такого же генерала, бывшего на фронте 1-й Великой войны командиром одного из славных полков.

Отношение его к бывшим добровольцам носило сугубо оскорбительный характер, что вызвало у них лютую ненависть к оскорбителю.

В начале 1942 года в Софии открылась запись в формирующийся в Югославии Русский Корпус. Добровольцы массами, с первых дней записи, стали прибывать на Оборище, 17, где находилось бюро записи, горя желанием включиться в борьбу с поработителями Родины. Еженедельно по железной дороге группы в 100 человек отправлялись в Белград. Прибытие новых пополнений позволило закончить формирование 3-го полка и приступить к разворачиванию 4-го, но оно не было закончено из-за прекращения поступления новых контингентов. Объясняется это обстоятельство наступившим охлаждением, вызванным ярким недоброжелательством руководителей формирования во главе с генералом Кириенко к этим пополнениям, пропитанным духом добровольчества и их сплоченностью в сохранившихся частях Добрармии.

Особенно это недоброжелательство проявлялось в беседах генерала Кириенко с вновь прибывшими группами.

В одной из таких бесед генерал Кириенко открыто заявил: «Забудьте, что вы были корниловцы, мaрковцы, дроздовцы, алексеевцы. Здесь их не будет, а все старое и прошлое их представляет позорную страницу, которую нужно перевернуть раз и навсегда». Печальное заявление он сделал нашим первым представителям, покойному генералу Жданову, командиру Марковского полка, штабс-капитану Стефановскому, представившему группу корниловцев в 105 человек, вызвав негодование их. Иначе и не могло быть, ведь сюда явились старые воины-добровольцы, спаянные боевым товариществом, участники многих боев, раненные по несколько раз, и даже инвалиды, все готовые вновь повторить страду воина во имя долга перед Родиной. То, что сказал генерал Кириенко, острым ножом вонзилось в их честные сердца, и в них угасла вера, что новое дело строится на святой правде.

Вскоре прилив новых пополнений прекратился и начался отлив старых, и только искусственные препоны предотвратили массовый уход. Но почта успела предупредить тех, кто был намерен последовать примеру пионеров, плохую услугу учинил не в меру ретивый и неудачливый новатор делу формирования. Несомненно, генерал Кириенко заслуженно называется злым гением Корпуса.

Помимо этой враждебности к добровольчеству, порок его усугублялся еще и ярко и бескомпромиссно выраженным политическим кредо; если поступающий воздерживался примкнуть к монархическому движению и восприять этот лозунг, то ни на какое выдвижение по службе он рассчитывать не мог. Как иллюстрация к только что сказанному, приводится случай с полковником Пио-Ульским. Однажды покойный был вызван в Штаб, где ему генерал Кириенко предложил отказаться от причастности к корниловцам и признать Великого Князя Владимира Кирилловича и обещал за это командную должность. Полковник Пио-Ульский, взяв под козырек, ответил: «Нет, Ваше Превосходительство, я был корниловцем и им останусь. Разрешите мне продолжать службу рядовым». Конечно, после такого ответа полковник Пио-Ульский не продвинулся дальше фельдфебеля до конца службы в Корпусе.

Ничего лучше не могли придумать немцы, заметив все пустозвонство генерала Кириенко, как его убрать. Так бесславно закончил он свою карьеру в Русском Корпусе, подобно участию в первом Кубанском походе, где он долго ездил на подводе, пока по распоряжению генерала Казановича не был снят с подводы, потребовавшейся для нужд больных и раненых. Это окончательно вывело генерала Кириенко из себя и послужило последней каплей, переполнившей горечь всех обид от постигших его неудач.

Крайне тяжело и с душевной болью приходится писать на такую тему и входить в распрю со старым и когда-то заслуженным офицером, награжденным Георгиевским крестом, но долг защиты доброго имени нашего вождя повелевает.

Все мы, офицеры, помним нерушимый уклад Старой Армии под скипетром Царя и вытекающие из этого уклада традиции, – прежде всего беспрекословное повиновение своему начальнику, уважение к старшим и корректное отношение между собой. Соблюдая эти заповеди, освященные веками, армия строила свои взаимоотношения на прочном фундаменте. С переходом к формированию частей Добрармии и, впоследствии, Русской Армии, мы переносили эти устои туда, чтобы соблюсти закономерность и законопослушность.

Но что же мы видим на примере генерала Кириенко? С первых шагов своей службы в Добрармии он входит в конфликт с Главнокомандующим, затем изменяет Белой идее, Русскому Обще-Воинскому Союзу, перебрасывается в другой лагерь, а теперь, соединившись с людьми, лишенными воинских и общечеловеческих принципов доблести, становится на путь лжесвидетельства, пороча окруженного ореолом славы народного героя, свято исполнившего свой долг воина и верного сына России и погибшего на своем посту, лишившись даже места вечного упокоения.

Но напрасны злопыхательства генерала Кириенко и его присных, усилия их не разрушат памятника славы и народной памяти. В нем светится сила подвига в самоотверженном порыве и бесценной жертвы спасти гибнувшее Отечество. Только та пламенная любовь к России, которою он горел, способна была вызвать подъем и двинуть на борьбу с красным врагом, полонившим нашу Родину, добровольцев из остатков бывшей армии. Стяг Главнокомандующего в руках генерала Корнилова вел героев к освобождению России, и никто из добровольцев не сомневался в победе, пока Господь хранил вождя.

Смиритесь, клеветники, вам не поколебать правды о генерале Корнилове, и ложь ваша ляжет на вас же проклятием, и с ярлыком изменников войдете вы в нашу отечественную историю!

Полковник Гетц

Полковник М. Н. Левитов

От обещания генерала Кириенко говорить всю правду «как на исповеди, перед св. причастием» до извращения им фактов и умышленной лжи

Истинный сын народа русского отдает Родине самое дорогое, что он имеет – свою жизнь.

Генерал Корнилов

«Гнев, печаль и боль за поруганную Россию несли в сердцах своих первые добровольцы вождю своему, генералу Корнилову, ему, кто в страшные годы лихолетия произнес имя – Россия, взял в руки и высоко поднял падающее Ее Знамя. В атмосфере ненависти, презрительного равнодушия, трусости, предательства они смело пошли за ним».

«Слава истинному сыну России – генералу Корнилову!»

Таково уж свойство человеческой натуры – поддаваться внушению прочитанного без достаточной критики. Слишком многое берется на веру и слишком часто считают, что Икс или Игрек что-то доказали. При ближайшем же рассмотрении оказывается, что в открытии истины далеко не все так ясно и доказательно, как кажется на первый взгляд.

Генерал Кириенко и Потоцкий (он же Шаповаленко) преподнесли нам обвинительный приговор вождям нашего Белого Движения, генералам Алексееву, Корнилову и Деникину.

Я, как участник войны 1914–1917 гг. и всей гражданской на юге России, не согласен с их приговором, а потому позволю себе открыть не только их неясности, но зачастую и ложь, возводимую на блестящую службу наших вождей, и этим надеюсь поколебать веру в печатное необоснованное слово их книги.

По прочтении книги генерала Кириенко перед вами сразу же сам собой встает вопрос: какую же цель преследовал этот генерал, издавая свою столь гнусную книгу? Прежде всего, об авторе предисловия к книге, Н. Потоцком.

Против того, что Н. Потоцкий рекомендует эту книгу будущим потомкам и историкам, я категорически протестую, так как в ней нет ни одной строчки правдивой, объективной. Отбрасывая в сторону мое личное мнение о Потоцком, я все же удивляюсь тому, что его побудило предстать перед «будущим историком» в столь непристойном виде, защищая автора книги, который в приводимых им обвинениях наших вождей руководствуется фантазией озлобленного карьериста и, местами, просто врет. Единственно, с чем я полностью из всего предисловия г. Потоцкого согласен, так это с его заключительной фразой: «Чистое дело нельзя делать грязными руками».

Истинно золотые слова, одинаково относящиеся ко всем живущим на нашей многогрешной земле!

МОИ ВОЗРАЖЕНИЯ ГЕНЕРАЛУ КИРИЕНКО

Разбросанность обвинений в книге заставляет и меня следовать за ними, отвечая, главным образом, на то, что меня интересует как корниловца.

Для ясности следовало бы сначала приводить текст автора и потом уже ответ на него, но для экономии места я этого делать не могу, а потому местами будут помещаться только ответы, из которых будет видно, что вменяется нашим вождям в вину.

С той же целью ясности понимания психологии генерала Кириенко обращаю внимание читателя на то, что все излагаемое в книге дошло до сознания автора только теперь, должно быть – в эмиграции. Генерал Кириенко не считает для себя обязательным ссылку на документы, но от других этого требует, что доводит его до позорного явления дезинформации, исходящей от офицера враждебной нам тогда армии, для простой клеветы на генерала Корнилова.

Стр. 36 книги Кириенко: «В 1917 году начальник штаба Верховного Главнокомандующего, генерал-адъютант Государя, генерал от инфантерии Алексеев был тяжело болен и находился в Крыму, но к началу «революции», еще больным, поспешил вернуться в Ставку, изолировал Государя от армии и народа, объединился с командующими фронтами, генерал-адъютантами изменниками и началась гибель России».

Мой ответ: Быстрота, ловкость рук и никакого мошенничества. Точь-в-точь как на цирковой арене жонглер втирает очки толпе.

Я категорически отрицаю и этого не могло быть, чтобы генерал Алексеев не знал о грозных событиях, надвигавшихся тогда на Россию, о революции и о подготовке для перехода весной в общее с союзниками наступление.

На первое событие, событие внутреннего порядка, генерал Алексеев никак не мог реагировать, так как это не входило в сферу его влияния и, как об этом сказал ему сам Государь в ответ на его, генерала Алексеева, просьбу очистить Петроград от запасных батальонов. Что же касается того, что г. Кириенко подчеркивает, что якобы генерал Алексеев поспешил приехать в Ставку для того, чтобы принять участие в революции, то это сплошной вздор, не подтвержденный автором книги хотя бы ссылкой на какие-либо документальные данные. В книге говорится также, что генерал Алексеев, прибыв в Ставку, сейчас же распорядился изолировать Государя от армии и народа. Так безответственно могут поступать только наши враги, но преподносить подобную чепуху живым свидетелям минувших событий нечестно и непорядочно.

Стр. 37-я книги. Прямо дико читать. Несмотря на обещание Н. Потоцкого в предисловии к книге базироваться исключительно на документальных данных, автор книги просто по-извозчичьи кроет и генерала Алексеева и генерала Деникина, перескакивает, не краснея, к приказу Керенского – Гучкова № 1, без всякого изложения последовательности в событиях. Государь за это время не только отрекся за себя и за Наследника, но призывал и Армию верою и правдою служить новому правительству. Да будет проклята февральская революция, но пусть герои сегодняшнего дня не приписывают бездоказательно наши бедствия кому им заблагорассудится, и пусть они сами хорошенько подумают над тем, что было предпринято ими для спасения Монархии. Нас же тогда сковывала военная дисциплина, ибо враг был на нашей земле. Подобного рода безответственные обвинения в предательстве толкают и нас на суждения о том, чего мы, собственно, не должны были бы касаться. Государь, нарушив данную Им присягу, Сам мученически погиб и принес Себя в жертву.

Стр. 37–38. Комок грязи в генерала Деникина опять без учета времени и обстановки. Приведенное обвинение, что генерал Деникин оклеветал кадровое офицерство, содержит в себе только желание поднять дух Армии. Генерал Алексеев и генерал Деникин спасали тогда само бытие России. Вопрос же с Монархией в то время был уже решен. Сам же полковник Кириенко в то время спокойно и в полном порядке, по приказу своего начальника дивизии, привел свой полк к присяге неизвестному ему правительству и не зная почему. А вот его начальник дивизии, оказывается, знал, сказав ему, что это – по воле отрекшегося Императора.

На стр. 38-й автор книги, как базарная торговка, ругается и бьет на эффект своего красноречия, мешая и путая все, забывая о времени, когда это все говорилось, когда офицерство не могло ничего сделать, а хлестко все возлагать на нескольких лиц всю ответственность за происшедшее тогда, да и к тому же еще почти через 50 лет. Все это можно объяснить только одним, а именно – желанием автора книги внести разлад в ту часть эмиграции, которая принесла уже великую жертву для спасения чести своего Отечества.

Здесь, для охлаждения пыла генерала Кириенко, обращаю внимание на книгу генерала Головина, бывшего ординарного профессора Императорской Николаевской Военной Академии, 23, часть 2-я, где беспощадно для всех описаны первые дни революции и откуда генерал Кириенко мог бы узнать, что тыл и Армия имели власть только в своих зонах и что генерал Алексеев просил командующих фронтами донести срочно Государю, как они смотрят на создавшееся положение и что ответы и поведение всех, до генерала Рузского включительно, были в пользу Монархии с передачей Престола Наследнику. И только два предложения, генерала Хана-Нахичеванского и графа Келлера со своими кавалерийскими корпусами, которые готовы были драться за сохранение Трона за Государем, чем Государь не воспользовался.

В эти решающие дни давно назревавшего процесса революции, чего не могла не знать государственная власть, никаких предупредительных мер предпринято не было. Тыл в эти дни думал только о революции, а действующая Армия – только о сохранении фронта, непрестанно напоминая Государю словами генерала Алексеева: «Ваше Императорское Величество, пока что – мы в Вашем распоряжении», но и это не было учтено и потому не было использовано. Положение «армия вне политики» и здесь было соблюдено Государем и генералами.

Не генералы, а тыл начал это каиново дело, революцию во время войны. См. разговор генерала Рузского с Родзянко в книге генерала Головина № 23, стр. 26–27.

Генерал Кириенко легко и свободно разносит генерала Деникина, бывшего тогда только командиром 7-го армейского корпуса. Для генерала Деникина как будто было все тогда возможно; отменить отречение Государя с призывом служить новому правительству и что враг был на нашей земле и то, что полки уже приняли присягу. Получается – будь на его месте полковник Кириенко, все бы перевернулось.

Стр. 39 книги: «В эту тяжелую годину испытаний вожди армии не сказали своего твердого слова, которое произнесли 100 лет перед тем другие вожди армии. В Отечественную войну 1812 года военный совет в Филях не думал спасать Россию путем революции и насилием над Божиим помазанником Александром 1-м».

Это сравнение я полностью отвергаю, ибо в то время Император Александр 1-й ведение войны поручил своим генералам, а Сам управлял Россией. В дни же нашей революции действующая армия имела власть только на территории фронта, а все государство управлялось говорильней Государственной думы, где свободно делали свое каиново дело творцы февраля. Государь же перенес Свое внимание на действующую армию, как будто оставив всю страну без возглавления. И этим явлением мы обязаны, Ваше Превосходительство, тем, кто ложно и слащаво уговорил царя возглавить Армию.

Стр. 41–42 книги. Наконец-то генерал Кириенко правдиво и красочно обрисовал свое поведение, своего начальника дивизии и своих подчиненных. И что же мы видим? До этого, когда он обвинял других и пресловутые свечечки имели государственное значение, но когда дело коснулось большой тогда силы его полка и дивизии, стыдно даже сказать – все превратились в тряпки наподобие капризных барышень. Что же это такое? Может быть, этому явлению можно подыскать какое-то смягчающее вину обстоятельство?

Да, можно, и в первую голову, это – отсутствие законно утвержденного указания на подобного рода случаи поведения командного состава и даже солдат в духе законов Российской Империи. И то, что к этому присоединилось небывалое явление – отречение Государя за Себя и за Наследника. Действующая Армия была оставлена без управления, когда «никто ничего не знал». Мы были воспитаны в духе «как прикажете!» и «что укажете!», оно отпало и все растерялись.

Так что же получилось. Ваше Превосходительство? Вы лихо и в грубой форме обругали высшее руководящее начальство, а сами-то что сделали? Главные же факторы скольжения в пропасть – усталость от затянувшейся войны, пропаганда и приказ № 1-й докончили начатое.

Стр. 43 книги. «Генерал-адъютанты изменники нас всех жестоко обманули, от нас даже скрыли прощальный приказ Императора к Армии, о котором я узнал лишь в эмиграции, в Белграде». Как же это, Ваше Превосходительство, получилось, что от Вас скрыли волю Императора, когда Вы же утверждали, что в приказании Вам начальника дивизии о приведении полка к присяге были слова «по воле Императора»? А у нас, на Северном фронте, и текст прощального приказа был известен. Вот этот приказ:

«В последний раз обращаюсь Я к вам, горячо любимые Мной войска, после отречения Моего от Престола Российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия! Исполняйте же ваш долг, защищайте же доблестно вашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайте своих начальников, помните, что всякое ослабление вашего порядка службы – только на руку врагу. Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к Нашей Великой Родине.

Да благословит вас Господь и да ведет вас к победе Св. Великомученик и Победоносец Георгий!

Ставка, Марта 8-го дня 1917 года. Николай».

Здесь генерал Кириенко восторженно говорит о величии подвига Государя, написавшего такой приказ для армии. Лично мое переживание в те дни было другим, я видел, что Государь, под тяжестью выпавшей на Него власти, не вынес всего и просто сдал, не использовав многого для спасения Себя, Своей Семьи и всей России.

Здесь уместно вспомнить державного значения слова владыки Феодорита в 1613 году, произнесенные им в ответ на отказ отрока Михаила и его Матери, инокини Марфы: «Да будет по-вашему; бедствуй, русская земля! Пусть настанет прежнее бесчестие, пусть плачет снова народ, опозорятся церкви! Но перед сим Св. Образом говорю Тебе, Царь Михаил, что отныне на Тебя падет бедствие Отчизны. И Ты, инокиня благочестивая, Ты будешь отвечать перед судом Божиим за кровь и слезы христиан!»

Стр. 47–50. Относительно правдиво описывает генерал Кириенко свою душевную драму присяги Временному правительству, но каким-то диссонансом звучит старая ругань наших генералов «изменников, клятвопреступников» и т. п., до генерала Корнилова включительно, который тогда был только командиром армейского корпуса, политической роли не играл и как раз в эти дни был выдвинут Императорским Главным Штабом на должность Командующего Петроградским Военным Округом, что Государь Своей подписью «Исполнить» утвердил.

Стр. 51 книги. Генерал Кириенко никак не хочет согласиться со своими же словами, что и он тоже изменник, подобно тем, кого он без доказательств величает предателями и изменниками, а потому, допуская ловкость пера, преподносит нам новость о себе: «А когда грянет час и мы, старые офицеры, не изменившие присяге…» Как это понимать? что и Вы, значит, в их числе? Но ведь это же неправда, так как Вы и Ваш полк присягали Временному правительству!

Стр. 53. Объявление генералом Корниловым Государыне Александре Феодоровне о Ее положении под арестом.

Здесь приведено то, что имеет два освещения: одно, если читать, как приведено автором книги, конечно – с определенной целью произвести на читателя ложное впечатление, и другое, преподнесенное в связи с общей обстановкой, окружавшей происходившее тогда, что обычно принято делать в военной среде при разборе операций, для ясности.

Первое ясно и понятно. Только на одно здесь нужно обратить внимание, на демагогический прием вынесения автором своего приговора без значения времени и обстановки.

Для того, чтобы здесь приступить к освещению происходившего с генералом Корниловым с учетом времени и обстановки, то я должен сказать о том, кто эту обстановку преподносит читателю и с какой точки зрения, то есть – о себе.

В составе 45-й пехотной дивизии 5 июля 1917 года я попал в Петроград для подавления первого восстания большевиков, где я, соприкасаясь с активными силами различных направлений, как говорится – по свежим следам, выяснил роль генерала Корнилова при объявлении приговора Государыне Александре Феодоровне. А наше соприкосновение с аппаратом управления столицы давало нам возможность наблюдать всю хамскую, кровавую расправу революции со своими врагами. В дни пребывания генерала Корнилова на должности командующего Петроградским Военным Округом, в окружении Керенского взяла верх группа благоразумных, и генералу Корнилову были вручены бумаги для объявления Царской Семье положения Их под арестом. Здесь генерал Корнилов попадает в положение, подобное Великому Князю Николаю Николаевичу в 1914 году, оба должны были, по занимаемой ими должности, исполнить решение государственной власти: первый – объявить приговор Государыне, а второй – двинуть в Восточную Пруссию две армии, не закончившие формирование по мобилизации, несмотря на то, что это обоих тяготило и они заранее знали, что многие будут их за это осуждать.

Теперь перейду к рассмотрению обстановки, которая сложилась при вручении генералу Корнилову бумаг для объявления Государыне положения Ее под арестом.

Факт отречения Государя и все попытки найти Ему наследника провалились и сделали армию законопослушной. С врагами революции расправа была одна – мученическая смерть. Всей своей жизнью генерал Корнилов доказал, что он к выполнению своего долга шел прямо и в выборе способа исполнения преследовал только пользу для России. Самое главное в этой трагедии тогда было спасение Семьи Государя от смерти, но, как это ни печально, решение Временного правительства не склонялось к этому. Оставалось трагически попавшему в этот водоворот генералу Корнилову два выхода: отказаться от исполнения приказа, за что он, безусловно, мученически был бы ликвидирован, или, заранее приняв на себя тяжелый крест от хлестких критиков, подобных автору данной книги, проснувшихся только в эмиграции, в доступной для того момента степени смягчить участь Царской Семьи, так как при его отказе это с удовольствием выполнили бы представители «красы и гордости революции» из Балтийского флота, с приемами, многим из нас хорошо известными, а возможно и с роковым исходом. Генерал Корнилов от начала и до конца был врагом Керенского, а поэтому был всегда под контролем, текста объявления приговора изменить не мог, но превратил все это в сухое исполнение приказа правительства и этим избавил Семью Государя от ужасных последствий издевательства. Теперь можно сочинять все, что угодно, но пока живы свидетели тех дней и они передают, что они сами видели, знали и слышали тогда.

В 1919 году я с поручиком Андриановым был командирован от Корниловского Ударного полка в Крым для охраны Высочайших Особ, где я попал в конвой, как тогда называли, Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны. Когда я ехал в Крым, то эти же мысли сверлили мне голову, и я боялся, что Ее Величество, как Мать Государя, не поймет подвига генерала Корнилова и не примет от Корниловского Ударного полка его символического жеста внимания и просто заявит, что в моих услугах не нуждается. Но при представлении Ее Величество подала мне руку, сказала, что Она хорошо знает Шефа моего полка, генерала Корнилова, и во все время моего пребывания в охране при встречах была ко мне внимательна. Даже в последний день Ее отъезда из России, когда я стоял в парке на охране участка и сделал Ей прощальный салют винтовкой. Она в ответ несколько раз склонила Свою голову. И в этом я и тогда и теперь вижу, что жертву генерала Корнилова Она понимала.

Стр. 57. Генерал Кириенко, в доказательство грубости генерала Корнилова при объявлении Государыне об аресте, приводит выдержку из письма неизвестного автора, под конец оказавшегося Свиты Его Величества генералом Маннергеймом, где генерал Корнилов, якобы, сказал Государыне: «Гражданка А. Ф. Романова, встаньте и выслушайте повеление Временного правительства!»

Хотя теперь и объявлена фамилия автора письма, но показать его в доказательство автор книги не мог, оно испарилось. В печати было помещено для опровержения этого провокаторского приема, что копия этого письма генерала Маннергейма не отвечает содержанию подлинника.

Обвинение генерала Корнилова в самом факте ареста неосновательно уже потому, что об этом было постановление Временного правительства, что фактически избавило Царскую Семью от расправы толпы.

Видевшие генерала Корнилова после этого, и в числе их был и генерал Архангельский, свидетельствуют о его сильном потрясении.

Что же касается обвинения генерала Корнилова в том, что он сменил старую охрану, то на это я должен сказать, что об этом я тогда в Петрограде знал от многих.

Во-первых, это было в постановлении Временного правительства.

Во-вторых, десятки лет отрыва от действительной картины происходившего тогда, теперь, в эмигрантской спокойной обстановке, толкнули старичков на «сусальности», которые предисловием Потоцкого нам строго запрещены. Неужели эти господа думают, что Временное правительство, решившееся на революцию во время войны, будет настолько благородно, что оставит Царской Семье после ареста и верный Ей старый конвой?

Генерал Кириенко и К° свою несостоятельность в обвинениях генерала Корнилова в грубости при объявлении Государыне положения под арестом стараются закамуфлировать какой-то таинственностью, уверяя, что при этом присутствовало только одно лицо, которое в своих показаниях не отметило грубости генерала Корнилова, но они этим не смущаются и из того, что свидетель не рассыпался в комплиментах, выводят убийственное для генерала Корнилова заключение. Все показания того времени лиц, близко стоявших к разбираемому вопросу, до генерала Архангельского включительно, копия которого у меня имеется, удостоверяют, что во время процедуры объявления приговора генерал Корнилов был не с одним лицом и что он исполнил свою тяжелую миссию с максимальной тактичностью и с целью избавить Семью Государя от расправы настоящей банды «красы и гордости революции».

Награждение унтер-офицера Кирпичникова Георгиевским крестом генералом Корниловым «за убийство своего командира», это обвинение связано с желанием доказать, что он заранее был связан с революцией, а потому-то он и был первым революционным командующим Петроградским Военным Округом,

Согласно показаниям генерала Архангельского, назначение генерала Корнилова исходило от Временного правительства, а последнее руководствовалось распоряжением Государя Императора, отданным Им еще до отречения. Таким образом, генерал Корнилов, приехав в Петроград, исполнил только волю Государя Императора и приказ своего начальства, следовательно, о самовольном приезде в Петроград для участия в перевороте НЕ MOЖET БЫТЬ И РЕЧИ (См. воспоминания генерала Лукомского, гл. 5-я, стр. 141 и 201). Те же источники свидетельствуют о том, что Лейб-гвардии Волынского полка капитан Лашкевич был убит выстрелом с чердака, и личность стрелявшего не была установлена. Что же касается унтер-офицера Кирпичникова, то он к этому убийству никакого отношения не имел, а Георгиевским крестом был награжден за боевые подвиги на фронте, Это награждение, как и других чинов запасного батальона, состоялось согласно представлениям действующей Армии, и генерал Корнилов прибыл в оный батальон именно в день вручения его чинам Георгиевских крестов. А ко всему этому надо еще прибавить, что унтер-офицер Кирпичников не был даже революционно-настроенным и в батальоне пользовался репутацией строгого начальника, за что и получил от солдат кличку «мордобоя». Впоследствии мы его увидим в Добровольческой Армии, и возможно, что сам хулитель генерала Корнилова, генерал Кириенко, знает о его участи. Откуда же родилась эта нелепая легенда о награждении унтер-офицера Кирпичникова Георгиевским крестом за «гражданские подвиги»? Мои личные впечатления о том же в результате почти двухмесячного пребывания с 178-м пехотным Венденским полком в районе казарм Лейб-гвардии Волынского запасного батальона совпадают с показаниями старого волынца, генерала Архангельского, с группой офицеров того же полка. Прошу обратить внимание на то, что приведенное в книге письмо князя Авалова, младшего офицера запасного батальона Лейб-гвардии Волынского полка, в доказательство виновности генерала Корнилова, ни одним словом не упоминает даже о факте награждения Георгиевским крестом унтер-офицера Кирпичникова.

Стр. 64 книги. Содержание этой страницы интересно для определения болезненного честолюбия генерала Кириенко и его скромной роли неудачника в первые дни нашего смутного времени. Здесь описывается, как он в Киеве формировал 1-й Георгиевский полк и упоминается, что одновременно где-то формировались еще 2-й и 3-й Георгиевские полки. Он отмечает, что Верховные Главнокомандующие, до генерала Корнилова включительно, относились к нему благожелательно. Своею ролью командира 1-го Георгиевского полка, который в том же Киеве перешел к большевикам, генерал Кириенко, с переходом на фронт гражданской войны, всегда будет злоупотреблять, несмотря на то, что в его полку осталось только 16 офицеров и 10 солдат.

В то же время другие полки, как, например, Корниловский Ударный, по окончании формирования нормально утверждались со вручением знамени и отдачей об этом в приказе.

Посмотрим, как сам генерал Кириенко описывает, что из себя представлял его 1-й Георгиевский полк и он сам, его командир: «В описываемое время генерал Корнилов поссорился с Керенским и издал свои воззвания, в которых призывал всех верных сынов России поддержать его против Временного правительства для спасения армии и страны, ведомой этим правительством к гибели».

А после мы увидим, что тот же генерал Кириенко будет утверждать, что со стороны наших вождей таковых обращений не было, а он эти упущения исправил своими воззваниями, и вот на них-то и собирались добровольцы на Дон. «Громадное количество этих воззваний и передал мне секретно приехавший из Ставки полковник Генерального штаба. Во исполнение переданной мне просьбы, я, полковник Святополк-Мирский и еще один полковник, занялись расклеиванием воззваний генерала Корнилова, скрываясь как тати».

Представление в таком виде себя и своего 1-го Георгиевского полка, где командир полка бегает и расклеивает воззвания, а его гг. офицеры и солдаты спят, как-то не будет вязаться в будущем с истерическими воплями самого генерала Кириенко о том, что жертва его 1-го Георгиевского полка и его, их командира, не была признана. А вот эти-то воззвания генерала Корнилова и положили начало для сбора национальных сил, что верно восприняли на Северном фронте, откуда на Дон, Кубань и Терек поехали разведчики, в числе которых был и я. И это было до приезда туда генерала Кириенко.

Здесь интересно отметить, имел ли генерал Корнилов реальные силы в тылу для своего выступления?

В книге генерала Головина № 23, стр. 136, они именуются так: «1) Военная лига, 2) Союз Георгиевских кавалеров, 3) Союз воинского долга, 4) Союз чести Родины, 5) Союз добровольцев народной обороны, 6) добровольческой дивизии, 7) батальон свободы, 8) Союз спасения Родины, 9) Общество 1914 года и 10) Республиканский центр. Кроме того, существовали организации районные, полковые и т. д.».

Все это хотя и закончилось только излиянием верноподданических порывов, наподобие как при крушении Монархии, но все же после из остатков этого резервуара текли добровольцы на Дон и по Корниловской линии.

В той же книге генерала Головина, на стр. 138, говорится: «Побежденный Керенским генерал Корнилов приобретает теперь в глазах офицерства такой ореол, который выдвигает его как неоспоримую главу контрреволюции. Заключение же в Быхове становилось своего рода моральным стажем для выдвижения на верхи Белого Движения».

Здесь является очевидным, что зачатки формирования 1-го Георгиевского полка были неудачны, сам же генерал Кириенко признавал значение роли генерала Корнилова в борьбе за Россию и, плюнув на свой полк, самоотверженно расклеивал его обращение к русскому народу. Но теперь, в эмиграции, генерал Кириенко прозрел, и вот как он заканчивает свою книгу: «Вообще, несмотря на личную храбрость, действия генерала Корнилова, как правило, оканчивались плачевно, тот же конец имело бы и Белое Движение, если бы судьба не избавила Добровольческую Армию от этого незадачливого полководца, послав ему смерть от случайной гранаты»… Жутко становится от того, что кадровый офицер Императорской Армии, бывший командир полка, кавалер всех доступных для него орденов, с такой злобой и иронией выражается о столь выдающемся генерале той же Императорской Армии, который, не в пример генералу Кириенко, принес в жертву свою жизнь ради спасения чести нашей Родины.

Неправда и то, что генерал Корнилов был убит случайной гранатой. Вы сами хорошо знаете, что место его штаба находилось под ураганным огнем артиллерии противника, направленным именно на его штаб.

А скажите, Ваше Превосходительство, у кого из наших вождей Белых Армий борьба окончилась успешно? Нет, Вы лучше сознайтесь и скажите, почему Вы так ополчились на генерала Корнилова?

Думаю, что не ошибусь, если скажу: во-первых, потому что Вы не получили в командование Корниловский Ударный полк; во-вторых, за то, что генерал Корнилов отчислил Вас в резерв чинов за попытку стать самовольно вторым командиром Корниловского Ударного полка; и, в-третьих, за то, что историю с Вашим экипажем мы тогда знали не так, как Вы преподносите ее нам теперь.

Первую причину Вашей ненависти я сам имел удовольствие наблюдать, будучи офицером 3-й роты Корниловского Ударного полка. О второй нам известно из приказов, а о третьей нам поведали Ваши же георгиевцы, влитые в наш 3-й батальон.

Стр. книги 69-я. Здесь генерал Кириенко описывает свою встречу в Киеве с Корниловским Ударным полком и, надо сказать, мешает его с грязью. Необходимо заметить, что в это время 1-й Георгиевский полк полковника Кириенко перешел на сторону большевиков, а командир его спасался в штабе командующего войсками Киевского Военного Округа, подчинявшегося Верховному Главнокомандующему Керенскому, а Корниловский Ударный полк к этому времени за бои на фронте весь имел Георгиевские кресты и с Керенским порвал, входя же в состав Чешского Гусицкого корпуса, исполнял директивы генерала Корнилова.

В своей жестокой критике чинов Корниловского Ударного полка генерал Кириенко дошел до того, что говорит, якобы, генерал Корнилов собрал их для защиты революции и что они недостойны называться солдатами, так как они – добровольцы.

Действительность же того времени говорила о другом: 1) командующий 7-й армией лично приколол каждому корниловцу Георгиевский крест, сказав: «За Отечество!», 2) когда Керенский, призывавший к защите революции, прислал Корниловскому Ударному полку за прорыв 20 Георгиевских крестов, то корниловцы от них отказались, на что генерал Корнилов сказал: «Я так и знал!», 3) в прощальном приказе генерала Корнилова полку слова «революция» мы тоже не увидим: «Будьте и впредь как вы теперь. Все ваши мысли, чувства и силы отдайте Родине, многострадальной России. Живите, дышите только одной мечтой о Ее величии, счастье и славе. Бог в помощь вам!», 4) только благодаря действиям Корниловского полка из Киева выехало Константиновское военное училище и сам полковник Кириенко с 16-ю своими офицерами и 10-ю солдатами.

Что же касается кириенковской «остроты» о том, что корниловцы не могут называться солдатами, так как они – добровольцы, и вид-то у них малообученных, я напомню ему случай из времен Отечественной войны 1812 года, когда Государь, принимая парад, заметил Кутузову, что такая-то дивизия слабо проходит, на что Кутузов ответил: «Зато дерутся-то как, Ваше Императорское Величество!»

Таковым был тогда Корниловский Ударный полк, переживавший драму провокации Керенским их шефа полка и ежедневно ведший кровопролитные бои на фронте и в тылу в борьбе с бандами, в числе которых был и 1-й Георгиевский полк полковника Кириенко, исключая его самого и 26-ти его чинов.

Тогда же в Быхове был выработан план дальнейших действий генералом Корниловым для себя и для Корниловского Ударного полка, который был вручен полковнику Неженцеву вместе с письмом, в котором он писал: «С твердой уверенностью в непоколебимой верности полка заветам, на основе которых он зародился, я шлю ему образ, которым Епископ благословил меня, как старшего из корниловцев. Шлю полку мое благословение на новые ратные подвиги за честь России и ее Армии и сердечный, горячий привет Вам, всем гг. офицерам и солдатам».

Где же тут, Ваше Превосходительство, говорится о спасении революции? Солдатами же ударники названы самим генералом Корниловым, авторитетом и тогда и теперь немного большим, чем прозревший генерал Кириенко!

Отрицание позорного утверждения генерала Кириенко того, что он является со своим несуществовавшим 1-м Георгиевским полком основоположником Добровольческой Армии.

Для освещения обстановки того времени, которая определяла авторитеты и ставила их на свои места, необходимо сказать в самом начале:

Здесь, в вопросе первенства формирования Добровольческой Армии: генерал Алексеев, генерал Корнилов и полковник, тогда, Кириенко.

Зарождение и начало формирования Добровольческой Армии на Юге России не сразу свалилось с неба, а было следствием борьбы национальных и интернациональных сил в России в ужасный период революции во время войны.

Московское совещание (13–15 августа ст. ст. 1917 года), куда временное правительство пригласило отовсюду 1925 делегатов, почти поровну разделило собравшихся на левых и правых, которые за истекшее бурное время с 5 июня выставило своих кандидатов в диктаторы, и от правых это был генерал Корнилов (кн. 23-я генерала Головина, стр. 148). Ему, как указано выше, выразили 31 августа ст. ст. десять военных организаций, это – помимо районных и полковых, готовность содействовать. Правых встряхнуло обращение генерала Корнилова к Временному правительству: «Я, генерал Корнилов, вся жизнь которого, от первого дня сознательного существования и доныне, проходит в беззаветном служении Родине, заявляю, что Отечество гибнет…» и т. д.

Такая популярность генерала Корнилова впоследствии родила такой эпизод, единственный в мировой истории: Главнокомандующий, обвиненный в измене и предательстве Родины, получил приказание от главы правительства Керенского продолжать командование армиями, так как назначить другого нельзя (Генерал Головин, книга 24-я, стр. 71: телеграмма генерала Лукомского от имени генерала Корнилова за № 6499, и ответ на нее было распоряжение Временного правительства по радиотелеграфу, что все оперативные приказания генерала Корнилова, а также отдаваемые от его имени, обязательны для всех).

Таковым был генерал Корнилов.

За этим следует так называемая Быховская программа, с точным определением места для сбора национальных сил. Взятое все в совокупности говорит о том, что роль генерала Корнилова в создании Добровольческой Армии глубоко ушла корнями в русскую землю и указала даже место сбора.

Несмотря на все обвинения генерала Алексеева в измене Монархии, перечитывая документы его сношений с Государем, мы видим только одно: просьбы поспешить с принятием мер для спасения Монархии, России и действующей Армии (генерал Головин, кн. 1-я, часть 1-я, стр. 55, телеграмма генерала Алексеева командующим фронтами). Что же касается факта его прибытия с первой партией его же организации из Петрограда, говорит о созданной и им там базе для борьбы за честь национальной России, откуда потом текли добровольцы на Дон.

Роль начальника штаба Верховного Главнокомандующего Русской Армией создала ему соответствующий ореол, и из этого мы видим, что и генерал Алексеев имел за собой ту силу, которая шла за ним.

Посмотрим теперь, что из себя представлял тогда полковник, ныне генерал, Кириенко. Выступив на фронт в Великую войну в чине капитана командиром роты, он закончил ее командиром полка в чине полковника, получив все доступные для него боевые награды. Как офицер регулярной армии, он исполнил приказ Императора и принял присягу новому правительству. Однако солдатам он не понравился, и они выгнали его из полка. В Киеве его усилия сформировать 1-й Георгиевский полк кончаются тем, что полк его переходит на сторону большевиков, а сам он, очевидно руководствуясь указаниями генерала Корнилова, воззвание которого он лично расклеивал в Киеве, едет с 16-ю офицерами и 10-ю солдатами своего полка на Дон. Для начала и по тому времени как будто все идет нормально, то есть он выполнял свой долг перед Россией, но с прибытием в Новочеркасск он, по непонятным для нас причинам, заболел манией величия.

Это вылилось в то, что он всю работу и служебное положение, вложенные двумя вышеупомянутыми генералами в дело формирования Добровольческой Армии, присвоил себе.

По слухам, ранее доходившим до меня, я думал, что это – шутка, но когда прочитал его книгу, то убедился, что он действительно заболел.

Из приведенных трех послужных списков мы видим, какое скромное место отводится генералу Кириенко, но он протестует и, для доказательства, двух конкурентов своих обзывает «предателями и изменниками», всегда все преувеличивает, но – в свою пользу, а иногда просто врет.

Для доказательства вышеизложенного я прибегаю к данным своей службы офицера-добровольца генерала Корнилова, к истории Марковского полка, Марковской артиллерийской бригады, книге генерала Богаевского и другим источникам. Числа указываются по старому стилю.

2 ноября 1917 года в Новочеркасск прибывает генерал Алексеев со своей группой офицеров и в тот же день был принят атаманом Войска Донского генералом Калединым. Вопрос шел о формировании Добровольческой Армии.

Почти во всех трудах отмечается, что этот день положил начало формированию Добровольческой Армии.

3 ноября полковник Кириенко спокойно выезжает из Киева тоже на Дон со своими 26-ю чинами.

4 ноября из Петрограда прибывает к генералу Алексееву партия капитана Парфенова в 27 человек.

Из этих двух партий была сформирована рота, командиром которой генерал Алексеев назначил капитана Парфенова. Из нее впоследствии был сформирован 1-й Офицерский полк.

Это число считается датой его старшинства.

6 ноября полковник Кириенко прибывает в Новочеркасск со своими 26-ю чинами, в тот же день представляется генералу Каледину и заявляет ему о своем желании формировать добровольческие части, но в ответ на это получает указание атамана, что с этой целью сюда прибыл 2-го числа генерал Алексеев со своими.

Во второй половине ноября в Новочеркасске были уже следующие части Добровольческой Армии: 1) Сводно-офицерская рота, до 200 человек, 2) Юнкерский батальон, до 250 человек, 3) Сводная батарея михайловцев и константиневцов, до 250 человек и 4) формировалась еще и четвертая часть – Георгиевская рота, насчитывавшая в то время от 50 до 60 человек (это все, что было в то время у полковника Кириенко). Эти цифры заимствованы из книги «Марковцы».

Если к вышеизложенному прибавить, что сам полковник Кириенко тогда счел все же нужным явиться к генералу Алексееву, очевидно почувствовав значение его роли, тогда станет ясным, какой постыдный крах потерпел пункт первый обвинения наших вождей генералом Кириенко в том, что они незаконно присвоили себе первенство по формированию Добровольческой Армии. Далее, столь же постыдно и заявление генерала Кириенко о том, что он – единственная реальная сила у генерала Каледина и что это он разоружил и эшелонами выбросил из Новочеркасска запасные батальоны. Все это было предложено атаману генералом Алексеевым и с утверждением его исполнено. В разоружении принимали участие: сотня Новочеркасского Военного Училища, Юнкерский батальон и взвод юнкерской батареи. Георгиевской роты мы здесь не видим. Грузили эшелоны солдат и отправляли их на север тоже части Донские и Добровольческие, без роты полковника Кириенко.

Дальше, с 26 ноября по 1 декабря идут бои за гг. Нахичевань и Ростов, где полковник Кириенко, по его словам, легко разбивает большевиков как единственная сила у генерала Каледина и победоносно неделю стоит в Ростове.

На самом же деле в этих боях были: Офицерская рота и Юнкерский батальон отряда полковника Хованского, сотня Новочеркасского военного училища с приданной ей Георгиевской ротой (полковник Кириенко), Пластунский батальон, отряд блиндированного поезда, оборудованного юнкерами генерала Алексеева, с сотней казаков, два донских орудия, обслуживаемые тоже юнкерами и, со стороны Таганрога, сделали нажим идущие с фронта донские части, а с севера генерал Каледин бросил в последнее наступление все верные ему части. О своих потерях полковник Кириенко умалчивает, но у генерала Алексеева было 150 человек убитыми и ранеными. Это Вам не прогулка, полковник Кириенко!

5 декабря 1917 года очередной номер прибывающих к генералу Алексееву добровольцев был 1801-й, что является серьезным вызовом командиру Георгиевской роты полковнику Кириенко.

На стр. 78 книги мы читаем, что первая артиллерийская часть Добровольческой Армии была создана полковником Кириенко похищением двух орудий его поручиком Тимофеевым из села Лежанка Ставропольской губернии, сделавшим это в один день: Новочеркасск – село Лежанка и обратно (?).

Мы, старые добровольцы, знаем про это другое, и это другое совпадает с описанием этого эпизода в книге марковцев, на стр. 62-й: «Генерал Каледин был бессилен и не мог дать орудий и потому разработал с генералом Алексеевым план похищения их в селе Лежанка. Исполнители: 25 офицеров Офицерской роты, юнкера Новочеркасского Военного Училища и с ними Юнкерской батареи 10 офицеров, 5 юнкеров и вахмистр кн. Черкасская. Набег производили из зимовника Сапрунова и прямо на Лежанку 25 юнкеров под командой лейтенанта Герасимова с поддержкой сотни донцов из ближайших станиц. Отряд выступил из Новочеркасска 2 декабря и вечером был в хуторе Веселом. Только 6 декабря отряд добрался и стал в семи верстах от села Лежанка и в 22 часа напали. Под утро из села вывезли 2 орудия, 4 зарядных ящика, подводы с 501 снарядом и другим имуществом.

9 декабря отряд благополучно прибыл в Новочеркасск и эти два орудия были первыми на вооружении Добровольческой Армии».

Таким образом, операция потребовала полных семь дней, тогда как фантазия полковника Кириенко его выполнила в один день. Для чего это? Новочеркасск – Лежанка больше ста верст туда, и обратно столько же, всего же больше 200 верст.

Георгиевская рота полковника Кириенко, которую он не перестает именовать полком, не ускользает из поля зрения нашего, и мы ее видим, когда после взятия Ростова части Добровольческой Армии вернулись в Новочеркасск, получили пополнение и поэтому произошло переформирование.

Сводно-офицерская рота развернулась в четыре роты под номерами 2, 3, 4 и 5-я, каждая по 60 человек.

Под номером 1-м была Георгиевская рота.

Особенностью 3-й роты было то, что в ней были собраны чины гвардейских частей, почему она именовалась только «гвардейской», но не полком, как это делает полковник Кириенко. При переходе частей Добровольческой Армии из Новочеркасска в Ростов мы снова читаем: «В Новочеркасске остаются две офицерские роты и Георгиевская, полковника Кириенко».

Вышеизложенное является смирительной рубашкой для полковника Кириенко, так как на самом деле от своих 26 человек поднялся только до Георгиевской роты в 60 человек, как и у всех.

После смотра 5-й роты генерал Алексеев переименовывает ее в 1-ю роту, которая разворачивается в батальон в 200 человек, и командиром батальона назначается полковник Борисов. В батальоне было четыре роты.

К этому времени в Ростове полковником Симановским был сформирован партизанский, чисто офицерский, батальон имени генерала Корнилова в составе четырех рот из 500 человек.

Я, полковник Левитов, после ранения в тылу у красных, попал в 3-ю роту этого батальона.

В это же время и полковник Кириенко, по его словам, имеет три роты малого состава и занимает участок у Матвеева Кургана.

Теперь же генерал Кириенко вспоминает об этом так: «На душе становилось все более и более смутно. Ни генерал Алексеев, ни генерал Деникин, ни генерал Романовский, ни генерал Корнилов, приехавший в разгар боев моего Георгиевского полка у Матвеева Кургана, не сочли своим долгом посетить маленький, но уже с начала ноября дравшийся мой 1-й Георгиевский полк и этим показать, что и они прибыли для борьбы, спасать Россию». (Генерал Корнилов прибыл в Новочеркасск 6 декабря ст. ст.)

Протрите глаза, Ваше Превосходительство, вспомните зарождение Белого Движения и не расточайте перлы ефрейторского красноречия по адресу тех вождей, на зов которых и Вы с остатками Ваших георгиевцев сюда прибыли! Здесь, как и всюду, генерал Кириенко умышленно искажает действительность. 1) Тогда 1-го Георгиевского полка у полковника Кириенко не было, 2) его утверждение, что его полк ведет бои с начала ноября, – сплошная ложь. Только в конце ноября действия его роты, и то без потерь, отмечены при наступлении на Ростов.

Даже два орудия из Лежанки похитили добровольцы генерала Алексеева с Донцами, а не георгиевцы. 3) Нет, Ваше Превосходительство, дело борьбы за честь России в 1917 году не Вы начали и, если Вы тогда не могли отдать себе отчета в сложившейся обстановке, то теперь, в эмиграции, Вы имели достаточно времени, чтобы разобраться и не кричать на вождей за то, что они, мол, по прибытии на Дон не нашли нужным явиться к Вам!

Это гадко: Вы умышленно зачеркиваете все их усилия до переезда на Дон по борьбе за честь России с призывами к русскому народу поддержать их. Вы от Киева до Дона ехали спокойно, а генерал Корнилов с боями и большими потерями пробивался к нам, к месту сбора, им же намеченному, во главе Текинского полка. И генерал Алексеев с добровольцами своей организации первыми приехали. Вы блестяще служили в Императорской Армии на всем готовом, а когда нужно было все самому создавать, то чего-то не хватило у Вас и Вы неосновательно озлобились и незаслуженно, ложно подтасовывая, вините во всем наших вождей. 4) Почему гвардии полковник Кутепов или генерал Черепов не заявляли тогда таких претензий? Значит, они выше Вас стояли и нормально думали, что не дело вождей руководить действиями рот. Полковник Кириенко и в генеральских чинах не меняет своего мнения и продолжает: «Они прибежали на Дон спасать свои жизни и присматривались, не пора ли им бежать к морю и дальше или, может быть, что-либо и выйдет из попыток моего 1-го Георгиевского полка».

Вопль митингового оратора, на клевете и лжи разжигающего ненависть черни к нашим вождям, в надежде, что мы, участники тех событий, больше не существуем, а слушатели его ничего никогда не читали.

Пусть помнят верные долгу георгиевцы, что в своих возражениях их командиру, генералу Кириенко, так низко павшему под старость, я никоим образом не имею намерения как-либо очернить их жертву в борьбе за честь России в описываемое здесь наше смутное время.

Врете Вы, Ваше Превосходительство, цинично и в нижеприводимом Вами: «А почти весь Георгиевский полк в открытой борьбе (за Веру, Царя и Отечество) сошел в могилу и никто не преклонит перед ним голову и теперь не желает признать за ним заслуженную им благодарность. Нет, ни генерал Алексеев, ни генерал Деникин, ни, тем более, генерал Корнилов, не были основоположниками и создателями Добровольческой Армии. Этими основоположниками были мы, георгиевцы и я, их командир. И никаким непредрешенцам не удастся в освобожденной, восстановленной тысячелетней. Царской, самодержавной России обманом прикрепить героический ореол изменникам и предателям. Божия Правда восторжествует!»

Да, она обязательно восторжествует! Но до тех пор, пока Вы и Вам подобные не поймете, что историческая Россия была и строилась на морали христианства, – России не бывать. Ее тело будут терзать чекисты диктатуры пролетариата. Какие же вы ходатаи за «Веру, Царя и Отечество», когда обвиняете без доказательств в самых ужасных преступлениях лиц, за которыми шли и сотнями тысяч сложили свои головы за честь Православной России? Обвиняя других, сами Вы, по собственному Вашему признанию, были в том же виноваты. Почему же Вы одних обвиняете, а себя за то же оправдываете? Не является ли все это только тактическим приемом нашего общего врага для нашего разложения? Знайте и то, что русский патриот любит правду, а всякого рода подтасовки, приправленные митинговой бранью, с презрением отбрасывает. Какой особой благодарности для своего 1-го Георгиевского полка и для себя, как его командира, Вы требуете? Из Ваших трудов по формированию его видно, что из этого ничего не вышло, в Киеве он ушел к большевикам. Приказа о признании Вашего формирования полком не было. Оставшихся же Вам верными 25 человек никто, конечно, не имеет права признать за полк. Для сравнения Вам необходимо ознакомиться с материалами Корниловского Ударного полка Генерального штаба капитана Неженцева, где Вы найдете начало и конец формирования полка, с отдачей об этом в приказе по Армии, с парадом и вручением полку знамени и шефства. И дрался он на фронте Великой войны так, что под конец все его солдаты имели Георгиевские кресты. А штат его был нормальным для солдат и офицеров пехотного полка Русской Армии.

Обвинение генералом Кириенко Корниловского Ударного полка в том, что он в своем боевом гимне первое время пел: «Царь нам не кумир…»

Нельзя отрицать, что о Монархии тогда мало кто думал; этот образ правления самоуничтожился с позором для всех. Это большевики подметили и кричали нам: «опричники Царя!», думая этим приклеить нам самый позорный ярлык. И нам довольно часто приходилось, совершенно спокойно и без желания унизить старое прошлое, отвечать, что эта страница пока закрыта для России и что в данное время все должны вести борьбу за национальную Россию против интернациональной диктатуры пролетариата. Такое широкое объединение в наших рядах всегда давало нам большое пополнение. Вообще же о политике у нас не было принято говорить, ближайшая цель была ясна, нужно было создать силу для борьбы против Ленина и только после победы над ним создавать строй для пользы и величия Российской Империи. Неудачный куплет за ненадобностью очень скоро был отставлен, но единение широкого политического фронта в полку, как и во всей Добровольческой Армии, продолжалось до конца.

С выходом Добровольческой Армии в 1-й Кубанский поход, генерал Кириенко обвиняет генерала Корнилова в том, что он не пошел на Зимовники вместо Кубани. Это тоже неверно, и мы тогда об этом знали. Теперь же мы по этому вопросу имеем авторитетное освещение генерала Богаевского, бывшего тогда командиром Партизанского полка. В его книге «Ледяной поход 1918 г.», стр. 50, генерал Богаевский говорит: «В Ольгинской был решен вопрос о дальнейшем движении в задонские степи, на зимовники; генерал Корнилов принял это решение без ведома генерала Алексеева. Последний, узнав об этом, настоял на том, чтобы был собран военный совет старших начальников для детального обсуждения этого вопроса. Мнения в совете разделились. Большинство стояло за движение на Кубань… Екатеринодар был еще в Кубанской власти и, по слухам, там было много добровольцев… Меньшинство, и в том числе и генерал Корнилов и я, верили в то, что Дон скоро поднимется и надежда на соединение с походным атаманом генералом Поповым, который двигался туда с донцами, еще более укрепила нас в целесообразности движения на зимовники.

Однако победило первое мнение, и решено было идти на Кубань. Приехавший атаман генерал Попов склонил генерала Корнилова все же двигаться на зимовники. Наш конный авангард, стоявший в станице Кагальницкой, по приказанию готов был уже двигаться на восток, однако, ввиду все же затруднительности размещения по квартирам обоих отрядов и снабжения их продовольствием, было решено не соединяться… Жестокими словами описывает генерал Деникин тогдашнее настроение Донского казачества. К глубокому сожалению, эти грустные слова Добровольческого вождя справедливы!»

На вопрос генерала Кириенко о популярности генерала Корнилова в Добровольческой Армии отвечаю по личному впечатлению: для строевых частей он был общим кумиром, что же касается Генерального штаба, то ходили слухи, что между ним и генералом Алексеевым чувствовался холодок. Злостную клевету без доказательств генерал Кириенко переносит и на Корниловский Ударный полк, заявляя, что по рапорту Генерального штаба полковника Неженцева генерал Корнилов решил формировать ударные батальоны с целью «защиты революции», тогда как на самом деле они были сформированы для прорыва укреплений противника и увлечения за собой «самой свободной армии в мире без дисциплины». Сам же генерал Корнилов всюду в своих приказах, в обращении к русскому народу и в речах говорил только о борьбе за Россию, за Отечество, за Родину…

Генерал Кириенко сознательно клевещет на Корниловский Ударный полк за то, что он показывал, как нужно воевать старым русским полкам, когда он отлично из вышеизложенного знал о его назначении, но если тогда полковник Кириенко мог наблюдать, как Корниловский Ударный полк отбивал атаки его 1-го Георгиевского полка в Киеве, когда он был уже с большевиками, или останавливал другие бегущие с фронта полки, то это же ведь были банды или открытые враги национальной России, а не когда-то славные полки.

Всю эту клевету генерал Кириенко плетет с целью уменьшить удар по его болезненному тщеславию от того, что при переформировании в станице Ольгинской Добровольческой Армии его отряд, около 120 человек, был влит в 3-й батальон Корниловского полка, а сам он не только не получил полка, но даже и батальона. Собственно, обиды не должно было быть, так как командирами полков были более достойные, чем полковник Кириенко, но он и теперь еще не может забыть этого. Тогда же он начал вмешиваться в жизнь полка и даже дерзал приказывать своим бывшим георгиевцам, изображая из себя второго командира полка, но это дошло до генерала Корнилова, который вызвал его к себе и сказал: «Вы должны знать, что двух командиров быть не может, – и добавил: – Я зачисляю Вас в резерв. Можете идти!» Точно, ясно и понятно! Таково было внушение полковнику Кириенко, но генерал Кириенко и ныне не сдается и размышляет: «Полагаю, что главной причиной была моя и моего полка верность и преданность Императору». Простительно, что к старости многое забывается, но вот я теперь с одним Вашим георгиевцем по прочтении этого вспомнили, что Вы сказали при прощании с ротой: «Служите верно, так как генерал Корнилов ведет борьбу за Россию!» Значит, время-то тогда другое было, и Вы тогда это понимали, но теперь почему-то вспомнили о Вашей верности Императору. Быть может, верность свою Императору теперь Вы видите в Ваших трех предполагавшихся попытках идти на спасение Его и Его Семьи? Я и здесь с Вашими доводами, Ваше Превосходительство, никак согласиться не могу и принимаю их за плохую и неуместную шутку, а свой заготовленный ответ на это поместить не могу из-за отсутствия у меня франков; не стоит их тратить на это.

А все же причиной, почему Вы не получили в командование Корниловского Ударного полка было не то, был же тогда командиром Офицерского полка Генерального штаба генерал-лейтенант Марков, открытый монархист.

На стр. 111-й идет сплошное извержение ненависти прозревшего генерала Кириенко по адресу генерала Корнилова. Здесь генерал Корнилов опять обвиняется в призыве казаков станицы Кореновской защищать «свободу революции». Были на этом сходе и корниловцы-ударники, но ничего подобного не передавали.

Генерал Корнилов призывал там казаков вступать в наши ряды для защиты своих казачьих свобод, дарованных казакам еще Императорами, и которые теперь большевики у них отбирали. Генерал Корнилов, будучи сам казаком, хорошо знал казачий быт, а потому и обращал их внимание на их жизненные интересы.

Что же касается того, что будто на том же митинге генерал Корнилов сказал, что он имел счастье арестовать изменницу-Царицу, то это сущий вымысел, ибо не таков был характер генерала Корнилова, чтобы вести себя перед толпой так, как то описывает генерал Кириенко: «Полускрыто и украдкой в толпу». Прямолинейность генерала Корнилова известна всем, но нам известно еще и другое: у генерала Кириенко всегда и везде, где нужно закамуфлировать какую-либо неправду, появляется на сцену какая-то таинственность… Письма, где автора не могут назвать, или само письмо пропало, рота именуется полком, а что касается троекратной попытки генерала Кириенко спасти Государя, так его каждый раз «отговаривали» таинственные адъютанты генерала Алексеева.

Изменницей генерал Корнилов не мог назвать Императрицу, потому что всем известный суд, учиненный Временным правительством специально по этому поводу, Ее оправдал.

Не мог генерал Корнилов сказать и того, что он имел «счастье» арестовать изменницу Царицу, так как по свидетельству всех лиц, причастных к этому, мы знаем, как тяжело он это переживал.

Стр. 111–112 книги г. Кириенко, где говорится, что Добровольческая Армия в 1-м Кубанском походе жила грабежом, являются ложью, которую потом сам же генерал Кириенко и опровергнет.

Далее осуждается генерал Деникин за то, что были оставлены в станице Елизаветинской раненые. Я тоже, будучи раненым, частично переживал эту трагедию Добровольческой Армии, которая истекала кровью под Екатеринодаром и где новый командующий, генерал Деникин, приказал отступать.

Вторая бригада генерала Богаевского была в арьергарде, где Корниловский Ударный полк в составе 67 человек принял полковник Кутепов. Все повозки были переполнены ранеными. Отход начался с наступлением темноты, все движение шло мимо станицы Елизаветинской, где в школе лежали тяжелораненые. Нас было трое в доме казака, который вошел к нам и сказал: «Я не могу вас провожать, но даю вам пару коней и дочку-подростка, править». Уложил нас троих казак, указал дочери, куда ехать, и мы были спасены. Были ли силы и средства у Армии для того, чтобы подобрать и остальных? Оставшиеся в строю 67 человек в арьергарде изображали из себя какую-то завесу, выполняя свой воинский долг, и помимо них свободными оставались только «чины резерва», где и был полковник Кириенко.

Не припомните ли Вы, Ваше Превосходительство, какое боевое задание тогда Вы выполняли? Во всяком случае, я Вас с оставленными тяжелоранеными в школе не видел. Вы все других вините, а сами, прикрываясь нашими штыками, благополучно проделали весь 1-й Кубанский поход в обозе и почему-то получили за это знак 1-й степени, тогда как Вам полагалась 2-я.

Вместо недостойной критики наших вождей, лучше бы Вы взяли пример жертвенности с кубанского казака, спасшего нас тогда. В станице же Дядьковской предстоявшие тяжелые, форсированные переходы принудили командование оставить 119 человек, из которых большинство остались живы.

Ответ на стр. 115 книги заканчивается мною так: подобного рода феномены редко встречаются и редко доживают до такой старости, как генерал Кириенко, удостоивший нас таким перлом цинизма: «Слава Богу, случайная разорвавшаяся граната убрала упорного, страшного вождя». С подобного рода моральными устоями Вам, генерал Кириенко, не восстановить Монархии, а, вернее всего, до этого само монархическое движение выбросит Вас из своей среды.

В дальнейшем, перед нашими глазами протекает обычная картина поведения генерала Кириенко, будучи монархистом, он в Южную, монархическую армию генерала Иванова не едет, а работает на генерала Алексеева по части дипломатической.

Называя генерала Деникина и генерала Алексеева предателями и изменниками, он в то же время видит заботу последнего о Южной, монархической армии.

На стр. 122-й своей книги генерал Кириенко упоминает о проведении «Быховской программы», что раньше он отвергал и на основании чего я выше утверждал, что не ему претендовать на славу основоположника Добровольческой Армии, так как ее начало и информация об этом были сделаны еще до выхода генерала Корнилова из Быхова.

Обвинение генерала Деникина в том, что он не пошел к адмиралу Колчаку, тоже голословно.

Я не знаю, что это нам дало бы, но с выходом на Московскую дорогу, например, Корниловский Ударный полк развернулся в дивизию трехполкового состава, имея более 200 пулеметов, свою артиллерийскую бригаду трехдивизионного состава, по три батареи в каждом, с пятью бронепоездами при подходе к Орлу, но только без кавалерии. Генерал Кириенко к этому времени неплохо устроился и был у нас в корпусе у генерала Кутепова комендантом штаба корпуса. Он присутствовал с генералом Кутеповым, когда генерал Деникин объявил, что он приказал Добровольческой Армии наступать на Москву, и, по его словам, «все обезумели и бросились его поздравлять».

«Один генерал Кутепов и я стояли унылыми, так как хорошо знали слабый состав полков и потери по вине вождей того ВЫСОКОГО НРАВСТВЕННОГО ДУХА, КОТОРЫЙ БЫЛ В 1-м КУБАНСКОМ ПОХОДЕ». Забыли, Ваше Превосходительство, что до этого про этот поход Вы говорили, что мы тогда жили грабежом?

Генерал Кутепов не от того был грустно настроен, он знал хороший наш состав, но помимо этого он видел, что самостийность Вооруженных сил Юга России отвлекла генерала Деникина от фронта, директивы его многими не исполнялись, генерал Май-Маевский заболел запоем и мы остались без кавалерии против превосходных интернациональных сил на нашем участке.

На стр. 127-й генерал Кириенко уже который раз повторяет, что ему не дали исправить отступление Добровольческой Армии мобилизацией в Ростове, и все это потому, что тогда они не знали роли трех «Великих вождей», Алексеева, Корнилова и Деникина. Странно, после революции тогда прошло два года гражданской войны, а генерал Кириенко все еще не мог разобраться в обстановке и не нашел изменников и предателей.

Неужели к этому «незнанию тогда» можно отнести Ваше оспаривание звания основоположника Добровольческой Армии, несмотря на Вашу явную клевету, похищение орудий из Лежанки в одни сутки, упорное именование Вашей Георгиевской роты – 1-м Георгиевским полком, Вашей роли при ликвидации запасных батальонов в Новочеркасске, искажение участия Вашей роты при взятии Ростова, утверждение, что только Вы сдерживали армию Сиверса, отсутствие знакомства со службой наших вождей и роли их в революционные дни, вплоть до ареста генералом Корниловым Государыни Императрицы Александры Феодоровны и т. д. и т. д.?

Вы же командир полка Императорской Армии, отлично аттестованный по Вашей специальности., с подчеркиванием наличия у Вас широкого общего образования; как же, при всем этом, могло получиться, что почти все Ваши действия тогда Вы осознали только теперь?

Вы – или ненормальный в данное время, или таков, каким я представил Вас читателю, в пределах моего кругозора, или же… Вы попались на чью-то удочку и клюнули глубоко, утопив Вашу былую доблесть и честь…

Ну, что же, посмотрим, чем Вы дальше нас удивите…

Стр. 131-я. «Генерал Деникин, как всегда старавшийся быть поближе к морю и подальше от места, где стреляют, поспешил сесть на английский крейсер и уехать в Англию, где получил титул лорда за оказанную Англии помощь по разрушению Православия, Царя и России. А, главное, – принял титул лорда!»

Привожу прохождение службы генералом Деникиным, военная карьера которого представляет пример того, как простой армейский офицер, без связей и протекции, благодаря только своим дарованиям и редким качествам боевого офицера, преодолевая все препятствия, достигает высшего положения в военной иерархии. Во время японской войны, за боевые отличия, он производится в полковники на 13 году своего производства в офицеры и всего только после трех лет своего пребывания в Генеральном штабе, случай исключительно редкий. Перед войной 1914 года он – генерал для поручений в штабе Киевского Военного Округа. С началом войны – генерал-квартирмейстер 8-й армии. По его ходатайству получает 4-ю стрелковую бригаду. В сентябре 1914 года награждается золотым оружием и орденом Св. Георгия 4-й ст. За бои под Лутовиском – орденом Св. Георгия 3-й ст. Его бригада разворачивается в дивизию. В боях под Луцком его дивизия берет в плен 158 офицеров и 9773 солдат, и за это генерал Деникин производится в генерал-лейтенанты и, в исключительном порядке, получает золотое оружие, украшенное бриллиантами.

В 1916 году генерал-лейтенант Деникин – командир 8-го армейского корпуса. В 1917 году он – начальник штаба Верховного Главнокомандующего, генерала Алексеева. Дальше – главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта.

За этим следует его заявление о солидарности с генералом Корниловым и Быховская тюрьма. Бегство на Дон, 1-й Кубанский поход, и он – командующий Добровольческой Армией и, потом, Вооруженными силами Юга России.

Таков славный путь генерала Деникина, пройденный им на наших глазах… И генералу ли Кириенко обвинять его в трусости? Низко и подло!..

Заканчиваю мой разбор книги генерала Кириенко указанием на то, как низко пал автор книги в своей клевете на генерала Корнилова, используя для этого провокацию офицера враждебной нам тогда армии с целью дискредитировать наш высший командный состав русской действующей армии.

Для этого г. Кириенко выбирает, по словам предисловия Потоцкого, никому до сих пор не известные и чрезвычайно пикантные подробности побега генерала Корнилова из плена.

Об этих подробностях, по словам автора книги, повествует выпущенный из австрийского плена в 1917 году генерал Васильев (имя не указано), которому по этому случаю начальник лагеря закатил банкет и на нем рассказал «правду» о бегстве генерала Корнилова из лагеря. По словам австрийца, генерала Корнилова «обрабатывали» часто приезжавшие к нему штабные офицеры и, когда убедились, что генерал Корнилов «созрел» для революции, приказали переправить его через фронт, что и было исполнено; генерал Корнилов на автомобиле был доставлен на позиции, где и перешел на нашу сторону.

Кто такой генерал Васильев, почему ему по случаю его выхода из плена был устроен банкет с тостами и сообщениями «секретных распоряжений», покрыто мраком неизвестности.

Конечно, и название лагеря, откуда отвезли генерала Корнилова, не указано, всюду таинственность, включая сюда и высокий чин генерала для простого лагеря для пленных. Надо полагать, что сам генерал Васильев долго думал над этой загадкой, и только И. Кириенко помог ему разгадать ее, но не думайте, что тогда же, нет, что-то около 1952 года.

Письмо с сообщением об этом генерал Васильев пишет генералу от инфантерии Флугу, который и отвечает на запрос И. Кириенко о его судьбе: «Да, письмо это было получено в мою бытность в Белграде, но на чье имя, не помню. Возможно, и даже вероятно, что правление Общества памяти Императора Николая 2-го было ознакомлено с его содержанием и что им было постановлено хранить это письмо в архиве правления. Архив не был вывезен из Белграда и дальнейшая судьба его мне неизвестна. Ваш В. Флуг».

Таинственность и здесь соблюдена – письмо исчезло.

Материалы же для истории Корниловского Ударного полка содержат название лагеря, откуда бежал генерал Корнилов, имена соучастников его побега, суд над ними, их освобождение из крепости после войны, награждение Мрняка чешским правительством за это и выступление его в печати и на собраниях с изложением подробностей.

Будучи в 1922 году в Болгарии, я одним из первых получил из Венгрии от своего однополчанина фотографию допроса генерала Корнилова во время его пленения и подтверждение известного побега его из плена.

В начале моего обзора книги генерала Кириенко и теперь, заканчивая его, я задаю один и тот же вопрос: для чего эта книга написана и именно теперь?

Уверен, что сделано это не без влияния красного кремля с целью опозорить наше дело борьбы за честь России.

Полковник Левитов,

бывший Командир 2-го Корниловского Ударного полка.

Париж, 13 февраля 1965 г.

Заключение

Хулу и клевету приемли равнодушно

И не оспаривай глупца.

А. Пушкин

С таким же «равнодушием к клевете» можно было бы отнестись и к книге Кириенко, не оспаривая хулу, возводимую им на все то, что спасло честь русского имени, и на тех, кто во имя спасения этой чести поднял знамя вооруженной борьбы с большевиками.

Нет ничего легче, чем оболгать, очернить могилы вчерашних соратников, а оставшимся в живых опоганить веру их во все, чему они поклонялись и что считают своей гордостью.

«Только ценой отступничества от памяти генералов Алексеева, Корнилова и Деникина вы можете заслужить прощение», – возвещает новоявленный пророк офицерской морали. «Ваша Белая идея стала просто ненужным хламом, потому что она не похожа на мою, всепобеждающую», – заявляет Кириенко.

Современники и участники Белого Движения уже привыкли к кликушествам такого рода. Но отсутствие на нее реакции легко может создать у подрастающего поколения ложное представление о нашей эпохе, если книга Кириенко попадет кому-либо из них на глаза (на это автор и рассчитывает). Дать биографические данные о личности автора, вскрыть истинные мотивы, которыми он руководился при писании своей книги, указать на вопиющую в ней ложь и противоречия, предостерегающе сказать о том, что «кириенки» – лишь гнойник на теле русской национальной эмиграции, деятельность которых осуждают близкие им круги (справка генерала Олехновича приведена в соответствующем месте), все это и является целью выпуска настоящего сборника, а не полемика с автором разбираемой книги.

Авторы статей, помещенных в сборнике, в большинстве своем живут в разных странах, поэтому стали неизбежными повторения, когда речь идет об одном и том же авторе и о той же самой книге его.

Характерно то, что и автор и его книга всюду поняты единодушно и одинаково. Положительных рецензий на книгу я нигде не встречал. К сожалению, внезапная кончина Генерального штаба полковника Пронина (в Бразилии) не позволила ему закончить уже наполовину написанную для сборника статью на ту же тему, что и остальные.

М. Бояринцев

Иллюстрации

И. К. Кириенко. 1920-е гг.

Офицеры 310-го пехотного Шацкого полка

«На Шипке все спокойно».

Триптих. Художник В. В. Верещагин

«Славянский паровой каток в действии».

Почтовая открытка. Франция, 1914 г.

Вступление немецких войск в Варшаву

Генералы Духонин и Корнилов в Ставке. 1917 г.

М. А. Алексеев (в центре) и А. А. Брусилов (справа от него) на фронте в сопровождении офицеров

На румынском фронте

Временный исполнительный комитет

Государственной думы

Присяга Временному правительству

в одном из полков Русской армии

Тревожные вести. Февраль 1917 г.

Художник И. А. Владимиров

Арест генералов в февральские дни 1917 г.

Художник И. А. Владимиров

А. И. Гучков

П. Н. Милюков

А. Ф. Керенский и сопровождающие его лица в день ареста

императрицы Александры Федоровной

Н. В. Рузский

А. С. Лукомский

Генерал А. Е. Гутор у трофейного самолета

А. И. Деникин

А. М. Каледин

Дом, где был убит Л. Г. Корнилов

М. Г. Дроздовский

Баронесса София Де Боде

Императрица Александра Федоровна

Великая княгиня

Ксения Александровна

Великий князь Кирилл Владимирович

Великий князь Михаил Александрович

Л. Д. Троцкий на Восточном фронте

Бегство из Новороссийска.

Художник И. А. Владимиров

Храм-памятник

Святого Иова Многострадального в Брюсселе

Б. А. Штейфон

А.А. фон Лампе

Чины Русского корпуса

Примечания

1

Так в тексте у автора.

2

«Настоящее стихотворение прислано нам с сообщением, что оно вывезено одной старушкой, ныне проживающей во Франции, из советской России в 1943 г. Автор его остался неизвестным». Журнал «Православная Жизнь» № 11, ноябрь 1960 г.

Content

И.К. Кириенко
От чести и славы к подлости и позору февраля 1917 г.

Книга генерала И. К. Кириенко

Предисловие

1613 г. От чести и славы к подлости и позору февраля 1917 г.

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV. I МИРОВАЯ ВОЙНА

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX. Зарождение Добровольческой армии

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII. Эмиграция

Глава XXIV. Заветы Февраля

Глава XXV

Глава XXVI К вопросу о постановке в храме-памятнике Государю Императору Николаю II доски с именем генерала Корнилова

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Заключение

Ответ на книгу Кириенко «1613 г. От чести и славы – к подлости и позору февраля 1917 г.»

Полковник М. И. Бояринцев И. Кириенко в погоне за славой

«Владимирский вестник» (в Бразилии)

Первое выступление генерала Кириенко в Брюсселе

Книга Кириенко «От чести и славы – к подлости и позору»

Кириенко в Белом движении

Кириенко – в эмиграции

E. Месснер, полковник Генерального Штаба Книга И. Кириенко – не история, а самореклама

Полковник В. И. Гетц Клеветникам

Полковник М. Н. Левитов От обещания генерала Кириенко говорить всю правду «как на исповеди, перед св. причастием» до извращения им фактов и умышленной лжи

Заключение

Иллюстрации

Примечания