Мишель Куок

Не доллар, чтобы всем нравиться

Michelle Quach

NOT HERE TO BE LIKED

Copyright © 2021 by Michelle Quach

© Кикина И., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Настоящему Дж.

1

Я делю спальню со своей старшей сестрой Ким, и все бы ничего, только каждый раз, когда я захожу, она делает недовольную мину:

– Ты что, в этом пойдешь?

Она указывает на меня щеточкой туши. Будь недоумение в ее взгляде еще чуть гуще, оно начало бы осыпаться на пол.

– Нормальная одежда. – Я пытаюсь засучить рукава, но они тут же сползают обратно. – Забей.

Она права: на мне огромный полиэстеровый свитер цвета асфальта на парковке, и его никак не назовешь привлекательным. Но мне плевать. На самом деле примерно так я и одеваюсь каждый день. Однажды я прочитала, что многие важные люди носят подобную «униформу», чтобы тратить умственные усилия не на внешний вид, а на то, что действительно важно, – поэтому я последовала их примеру. Ким считает, что это ужасный образ жизни.

– Разве сегодня у тебя не большое событие?

Я плюхаюсь на кровать с книгой. Это роман Айлин Чжан, который я случайно нашла в библиотеке. Мне он нравится, потому что главная героиня – китаянка, умная, но немного ершистая. Было бы таких в мире побольше. Но это, конечно, только мое личное мнение.

– Так как? – спрашивает Ким, дождавшись, когда я переверну страницу.

Я откусываю кусочек сачимы по-кантонски (это такая плотная липкая мучная сладость, похожая на батончик из воздушного риса, только без зефирок). Я чувствую, как нетерпение Ким прямо-таки сгущается в воздухе, поэтому делаю глоток чая и переворачиваю еще одну страницу.

– Точно, – соглашаюсь я. – Большое событие.

Сегодня редакция «Горна Уиллоуби», нашей школьной газеты, будет выбирать нового главного редактора на следующий год. Это священный ритуал, который проводится примерно в одно время каждую весну. А в этом году я перешла в десятый класс, так что наконец имею право выдвинуть свою кандидатуру.

– Так, может, оденешься понаряднее? – Ким снова принимается рисовать себе карандашиком толстые горизонтальные брови, как у актрис из корейских сериалов. – Или ты не хочешь, чтобы за тебя голосовали?

Вообще-то я не верю в самопиар, никогда не верила. Как я люблю повторять, продвинуть тебя могут только факты, что в журналистике, что в жизни. И вот факты обо мне.

Уже почти три года я состою в штате «Горна», и такого плодотворного, усердного и ответственного работника в редакции никогда прежде не было. Я могу написать качественную статью на 750 слов ровно за полчаса. Каждый месяц в половине случаев на первой полосе оказываются именно мои материалы. Я уже сейчас являюсь ведущим редактором, хотя на эту должность обычно назначают учеников выпускного класса. Так что я не хочу, чтобы редакция «Горна» проголосовала за меня только из-за того, что я приоделась. Они выберут меня, потому что это самый разумный вариант. Ведь – без преувеличения – никто другой не справится с этой работой лучше.

А еще потому, что (так уж вышло) выбирать не из кого. Больше никто не предложил свою кандидатуру.

– Я единственный кандидат, так что для назначения мне просто надо набрать достаточный минимум голосов, – объясняю я, дожевывая сачиму. – Вообще это больше похоже на назначение в Верховный суд, чем на выборы.

Но Ким так просто не переубедишь.

– Хочешь, я тебе хоть волосы завью или еще что-нибудь в этом роде?

Честное слово, иногда моя сестра настолько же упертая, насколько непробиваемая.

– Для редакции «Горна» это не важно, Ким. Там смотрят на заслуги. – Я скатываю шуршащую обертку от сладости в шарик. – Если бы я хотела поучаствовать в фарсе, я бы баллотировалась в ученический совет.

– Ну, как-то раз ты ведь это сделала.

А это уже неожиданная колкость, резкая, но несущественная, как порез от бумаги.

– Это было давно.

Ким всего на два года старше меня, и раньше она тоже училась в Уиллоуби. В прошлом году, когда она оканчивала школу, я надеялась, что, когда она выпустится, я наконец от нее освобожусь. Но потом она, естественно, прошла только в Калифорнийский университет в Ирвайне. «Так близко от дома! – сказал тогда папа. – Не придется жить в общежитии и тратить на него деньги». Вот и приплыли. Как в старые добрые времена.

– Можно хотя бы иногда навести красоту, Элайза, от этого не умирают.

Я корчу рожу: один глаз зажмуриваю, морщу нос, свешиваю набок язык.

– А что, я, по-твоему, некрасивая? – шучу я, пытаясь говорить, не меняя гримасы.

Ким отвечает так, словно я задала вопрос всерьез.

– Да.

Мое веселье утекает холодной капелькой вниз по шее. Секунду я наблюдаю, как сестра легко наносит коралловое пятно на губы, а потом вяло пытаюсь пошутить еще раз:

– А ты не верь стереотипам о том, что привлекает мужчин, Ким.

Но она верит на все сто. Видите ли, сестра из тех девушек, которые, на свою беду, считают, что должны быть красивыми. Вообще она не виновата, к тому же она и так красивая. У нее чудесные глаза, большие, как у актрисы Фань Бинбин, с такой почти европейской складочкой верхнего века. Чтобы иметь такие веки, многие азиатские девчонки, может, не убили бы, но точно рассмотрели бы вариант приставить кому-нибудь нож к горлу. Когда мы были помладше, люди часто восклицали (обычно на кантонском диалекте), какая она хорошенькая: «Gam leng néuih ā! Она могла бы участвовать в конкурсе “Мисс Гонконг!”».

– А ты разве хочешь заниматься такой ерундой? – спросила я однажды, но мама на меня шикнула:

– Это не тебе говорят!

Мама как раз появляется на пороге, чтобы проверить, готова ли я идти.

– Đi đuʼoʼc chuʼa? – спрашивает она по-вьетнамски.

У нас дома часто говорят как на вьетнамском языке, так и на кантонском диалекте. А вот мандаринское наречие звучит только изредка, обычно в виде какого-нибудь мудрого изречения. Кантонцы нашу семью назвали бы wàh kìuh, то есть «заморские китайцы». По сути, это означает, что хотя три поколения нашей семьи жили во Вьетнаме, тем не менее мы все пытаемся быть китайцами. Мы с Ким понимаем все три языка, но, будучи ленивыми американками, часто отвечаем по-английски.

– Да, конечно, – говорю я маме, слезая с кровати и начиная собирать учебники.

Она пользуется возможностью оценить мой внешний вид:

– Ты разве?..

– Пойдем. – Я вскакиваю и проношусь мимо нее, прижимая книги к груди. Рюкзак наполовину расстегнут. – Пока, Ким!

На улице воздух пока прохладный, как будто солнце еще само не свое. Оросители только что отключились, оставив пятна темного асфальта вдоль газона. Мы с мамой идем мимо рядов знакомых домов. Я вдыхаю испаряющийся туман. Пахнет сырым бетоном и теплой почвой. Утро в оштукатуренной пустоши.

Мы идем вдоль длинного проезда к нашей крытой стоянке, и тут у меня гудит телефон. Это сообщение от Джеймса Джина, нынешнего главного редактора «Горна».

Думаю, тебе будет интересно узнать, что написал мне прошлым вечером Лен Димартайл.

Неожиданно. Лен – наполовину японец, наполовину белый, его в этом месяце перевели в новостной отдел. Мы с Джеймсом никогда прежде о нем не говорили.

Я: А что, он уходит?

Джеймс: Вообще-то он решил в главные редакторы податься.

– Элайза, я же тебе сто раз повторяла, не морщи лоб так сильно, – делает замечание мама. Наша машина в нескольких метрах от нас, и она снимает ее с сигнализации. Автомобиль неодобрительно пикает. – Ты что, хочешь такой и остаться? Как квашеная капуста!

Я отстаю от мамы на несколько шагов, и теперь мои брови могут лезть на лоб, сколько им вздумается.

Я: Он нарцисс или мазохист?

Джеймс: Да ладно тебе, Цюань. Это неспортивно.

– Это у тебя точно от отца. – Мама продолжает разглагольствовать насчет моей лицевой гимнастики. – Отвратительная привычка.

Я не обращаю на нее внимания и сажусь на пассажирское кресло. Одной рукой захлопываю дверь, а другой пишу сообщение:

Я: Ничего неспортивного.

Джеймс: Вот как? Значит, тебе плевать, что наш Леонард бросает тебе вызов?

Вот теперь мой лоб действительно превращается в гармошку. Серьезно? «Наш» Леонард вошел в штат «Горна» всего лишь год назад. Не знаю, что он думал, когда предложил свою кандидатуру, но факт остается фактом: Леонард еще совсем зеленый, как яблоко сорта «Веселый фермер».

Я: Мне все равно, что он делает. Мечтать не вредно.

Джеймс: Ну хорошо. Рад, что ты не боишься небольшой конкуренции.

– Элайза, ты хоть слушаешь? – спрашивает мама нахмурившись и заводит машину.

– Да, конечно.

Но мои плечи напряжены из-за неожиданной новости. Точно так же они напрягаются, когда, играя в «Эрудит», я готовлюсь построить слово с заходом на красную клетку, которая утраивает очки. Я печатаю:

Пусть попробует.

2

«Горн» был основан через три года после того, как старшая школа Уиллоуби открыла свои двери для учеников. Это была первая муниципальная академия для подготовки к вузу в объединенном округе Жакаранда. Сначала редакция была маленькая. Группа преданных своему делу ребят во главе с Гарольдом Слоуном (или просто Гарри, выпускником 1987 года), молодым человеком с непревзойденным даром смотреть в будущее. Почти все традиции «Горна» возникли благодаря его удивительной изобретательности.

Даже само название, «Горн». Гарри его выбрал, потому что оно навевает отдаленно-военные ассоциации, связанные с нашим школьным талисманом, спутником «Страж». Как-то раз, в первый год существования газеты, он притащил настоящий латунный горн, который, как многие считают, он стянул из соседней Академии св. Агаты (тогда она называлась Военная школа св. Агаты для мальчиков). На самом деле Гарри купил его в антикварной лавке в Фуллертоне (штат Калифорния). Я это знаю, потому что однажды из любопытства написала ему электронное письмо, и он мне рассказал, как было дело. На горне выгравировали лозунг издания: «Veritas omnia vincit», и сейчас он украшает рабочий стол мистера Пауэлла, как настоящая историческая ценность. «Истина все побеждает».

А вот еще пример: уже упоминавшиеся выборы. Главного редактора «Горна» всегда выбирают точно так же, как в первый год выбрали Гарри, – общим голосованием сотрудников редакции. Рассказывают, что он хитростью добился того, чтобы главредом выбрали его, а не Лизу Ван Виз, также выпускницу 1987 года (все знали, что школьный психолог в редакторы прочил ее). Гарри это отрицал, а комментарий от девушки я получить не смогла. Но, наверное, самая крутая идея Гарри – это Стена редакторов. На дальней стене редакции, между шкафом, полным томов Шекспира, и постером мистера Пауэлла с певцом Джонни Кэшем, разместились портреты всех главных редакторов, начиная с Гарри. Эту традицию он подсмотрел в студенческой газете во время экскурсии по северо-восточным вузам. Каждый портрет нарисовал настоящей китайской тушью Итон Го, выпускник 1988 года, первый художник и некогда карикатурист «Горна». Он и сейчас рисует каждого нового главного редактора (даже при том, что работает стоматологом в Ирвайне).

Стена редакторов – это первое, что я вижу каждое утро, когда вхожу в класс мистера Пауэлла на нулевой урок. И всякий раз я хотя бы на секунду замираю, чтобы полюбоваться портретами и напомнить себе, к чему стремлюсь. Потому что правда такова: если твое лицо окажется в этом ряду, то ты значимая личность в школе Уиллоуби. Это все равно что быть школьным президентом (еще одна важная должность в школьном самоуправлении): если ты главред «Горна», значит, ты входишь в состав организации. Даже если главред из тебя выйдет никакой, ты оставишь след в истории. Ты всегда сможешь сказать: «Ну, по крайней мере мой портрет висит на стене».

В это утро, пока я замираю у Стены редакторов и задумываюсь, через сколько лет начнет желтеть мой портрет, как более ранние, ко мне подскакивает Касси Хасинто. Она вполне дельный фотограф «Горна», десятиклассница с пышным хвостиком и зубастой улыбкой, скрепленной брекетами.

– Привет, Элайза! – восклицает она. – Ждешь не дождешься?

Я отхожу от Стены редакторов и ставлю рюкзак на свою парту.

– Конечно…

– Я тоже! В смысле, я болею за тебя.

– Спасибо, я…

– Но ты ведь слышала про Лена, да? – Теперь ее голос понижается до шепота, и, прежде чем я успеваю раскрыть рот, Касси спешно добавляет: – Ты же из-за него не волнуешься, правда? Потому что тебе не стоит беспокоиться. Ведь ты куда лучше подходишь, у тебя намного больше…

– Касси, – на этот раз уже я перебиваю ее. – Я не волнуюсь. Правда.

– Круть!

Она улыбается, словно всегда знала, что у меня все получится. Потом она подставляет мне кулак, я стукаю своим в ответ, и она убегает по своим делам, а я сижу и думаю, почему это все предполагают, что этот Лен, третьесортная кандидатура, выставленная в последнюю минуту, может представлять для меня хоть какую-то угрозу.

Несколько минут спустя я стою у редакционных компьютеров и роюсь в ящике, пытаясь найти красную ручку, и тут из-за моего плеча выпархивает листок бумаги. Вздрогнув, я неловко подставляю руки, но он все равно падает на пол. Это черновик статьи о миз Веласкес, работнице столовой, которая в следующем месяце выходит на пенсию. Прочитав в подзаголовке имя автора, я оборачиваюсь, но он уже идет прочь.

– Спасибо, – говорю я Лену вслед, а он машет в ответ, не оглядываясь.

Я опускаю глаза и притворяюсь, что заинтересовалась его черновиком, но на самом деле наблюдаю, как Димартайл возвращается на свое место по соседству с постером Джонни Кэша. Обычно он весь нулевой урок проводит в этом углу и говорит так редко, что можно забыть о его существовании. В мгновение ока парень ловко запрыгивает на одну из парт, садится по-турецки, пристраивает на колени ноутбук. Удивительно кошачье движение.

– Ну что?

Возле меня вдруг оказывается Джеймс, и тут я понимаю, что ящик, в котором я искала ручку, до сих пор торчит открытым. Я поскорее толкаю его, чтобы закрыть.

– Привет, – громко говорю я, потому что вижу: он заметил, как я подсматривала за Леном, а комментарии от него мне сейчас совершенно не нужны. Я пытаюсь придумать, чем бы его отвлечь. – Слышал про новое кафе с чаем боба [1]?

– Ну? – Он заинтересованно замирает. Джеймс обожает пенистый чай с шариками из тапиоки.

– Дату открытия назначили через две недели. Я узнала от Алана Родригеса.

Алан из тех представителей старшего поколения, которые бегают марафоны и носят пастельные рубашки поло с шортами цвета хаки. Он президент Торговой палаты Жакаранды. Я с ним познакомилась еще два года назад, когда газета «Местные новости Жакаранды» объявила о банкротстве.

Джеймс радостно восклицает:

– Ну наконец-то!

Недавно кто-то начал ремонтировать небольшой ряд заброшенных павильонов через дорогу от школы, рядом с пресвитерианской церковью, служители которой на своем стенде пишут странные изречения (типа «Иисус хочет устроить тебе кардинальную смену имиджа»). Эти здания пустовали уже несколько месяцев, и первым арендатором стало кафе «Братаны боба». Уже много лет единственным тусовым местом в шаговой доступности от школы была убогая «Молочная королева» в двух кварталах, так что открытие нового заведения определенно будет новостью, по крайней мере в такой небогатый на события месяц.

– Я думаю, об этом надо написать материал, – говорю я.

– Согласен. Добавь на первую полосу. – Джеймс дает мне пять. – Так держать, Цюань, вот как делают новости.

Ободренная его похвалой, я горделиво вышагиваю к своей парте, но как только усаживаюсь прочитать черновик Лена о миз Веласкес, бурление в моей душе принимает новый, состязательный оттенок. Проглядывая статью, я получаю напоминание, что хотя его материалы изобилуют ошибками и шероховатостями, они тем не менее… ну, хорошие, что ли. Меня очень притягивает лаконичная первая строка: «Когда Марии Элене Веласкес было двенадцать лет, она мечтала стать танцовщицей».

Подумать только, эта женщина двадцать пять лет жизни проработала на выдаче обедов в школьной столовой – и как он начинает историю о ней?

– Привет, Элайза. – Аарав Пател, десятиклассник, прогулочным шагом подходит ко мне в своей стремной кожаной куртке. – Как дела?

– Нормально.

Я пролистываю папку, нахожу его черновик, который отредактировала прошлым вечером. Аарав сделал материал о ежегодной распродаже выпечки, устроенной ученическим советом, – эта статья в любом случае была бы занудной, даже в руках более способного журналиста.

– Только нормально? А почему всего лишь нормально? – допытывается Аарав, как будто не понимает, почему слово «нормально» кажется мне адекватным ответом на его вопрос.

Я одаряю его бесстрастным взглядом.

– А у тебя как дела?

– Здорово! – Он улыбается во весь рот. – Я сегодня иду на концерт. Прямо не терпится.

– Это хорошо. Вот, держи.

Я передаю его черновик, как обычно, испещренный красными правками.

– О-о, ты что, серьезно? – обиженно надувается Аарав, забирая у меня листок. – Разве все настолько плохо?

Я пожимаю плечами. Когда дело касается выражения мыслей на письме, мастерство Аарава находится где-то на уровне третьего класса.

– Красный цвет ручки такой агрессивный, Элайза. Может, попробуешь, например, фиолетовый? Ну, знаешь, чтобы не так тыкать людей носом в их недочеты.

Он пытается сгладить эти слова быстрой извиняющейся улыбкой в своей типичной манере: наполовину язвительной, наполовину плаксивой, свойственной красивым мальчикам. Аарав еще не понял, что его шарм не действует на такую непривлекательную девушку, как я.

– Может, просто напишешь более читабельный черновик? – предлагаю я.

Следующая на очереди Оливия Нгуен. Она новичок, и, когда я возвращаю ей отредактированную статью, руки у нее трясутся. Сегодня ее ногти накрашены разными оттенками розового лака. В этом месяце Оливия пишет всего один по-настоящему крупный материал о недавних сокращениях бюджета на работу кружков, что значительно сильнее ударит по небольшим группам, которые посвящены менее популярным увлечениям учащихся.

– Ну хорошо, – говорю я как можно терпеливее, – я вижу, что на этот раз ты опросила больше людей, а не только свою подругу Сару. А вообще… – Я забираю у Оливии черновик и быстро проглядываю его. – Мы ее вырежем, ладно? Помнишь, что мы говорили насчет конфликта интересов?

– Да? – Голос застревает у Оливии в горле.

– Да, так что на этот раз намного лучше. – Я постукиваю по листку ручкой. – Вот только понимаешь, у тебя каждый абзац – цитата. Тексту нужна более четкая структура. Ты ведь автор, так что тебе нужно, по сути, рассказать нам историю.

Оливия торжественно кивает. Такое впечатление, что она меня боится, но я об этом не беспокоюсь: Джеймс говорит, что, когда он с ней беседует, она тоже вся дергается.

Последний черновик написала Натали Вайнберг, еще одна десятиклассница. Я окидываю взглядом помещение, чтобы понять, пришла она или нет, и вижу, что она направляется в угол, где сидит Лен. Это немного странно.

Тот сосредоточенно смотрит в компьютер и не замечает девушку, но Натали говорит что-то, что заставляет Лена поднять взгляд, на секунду он даже улыбается, словно обычный человек, а не штатный затворник «Горна». Натали продолжает говорить, но ее слов я не слышу. И тут Лен смеется, как будто считает ее по-настоящему остроумной. С каких это пор Натали стала остроумной?

Я отвожу взгляд. Сейчас не время размышлять о загадках вселенной.

Джеймс встает на стул у классной доски и машет руками, и этот жест одновременно клоунский и полный достоинства: так мог бы сделать какой-нибудь мировой лидер, сходя с трапа самолета.

– О римляне, горнисты и друзья! – возглашает он. – Меня своим вниманьем удостойте! [2]

Все замолкают. Мистер Пауэлл в дальней части комнаты прочищает горло и чуть наклоняет голову. Джеймс слезает со стула, но невозмутимо продолжает:

– Сегодня ежегодные выборы «Горна», на которых у вас будет возможность избрать нового главного редактора. Как вы знаете, это уникальная традиция среди ученических газет, которую установили наши предшественники из глубокого уважения к силе демократии. Цените привилегию избирать того, кто поведет вас, и голосуйте мудро. Как ваш нынешний бесстрашный лидер, я знаю, что заменить такого неподражаемого главреда, как я, будет непросто…

Здесь Тим ОʼКаллахан, редактор отдела новостей, улюлюкает, не вставая из-за парты, и по классу прокатывается волна смешков, а потом волна требовательного шиканья. Джеймс жестом призывает сотрудников к молчанию.

– Но я также знаю, что, кого бы вы ни избрали, он или она примет этот вызов и приложит к делу всю свою отвагу, убежденность и харизму. – Джеймс начинает ходить туда-сюда. – Этот человек будет усердно трудиться, чтобы быть достойным места на Стене редакторов. Проводить за работой бессонные ночи, чтобы оправдать ожидания, которые налагает на нас этот неприкосновенный символ прозрачности и ответственности.

Он берет горн со стола мистера Пауэлла, как будто хочет в него подуть, чтобы придать словам больше веса, но потом передумывает.

– Помните: обсуждения пройдут во время обеденного перерыва, в конце которого мы проголосуем, так что готовьтесь к оживленным дебатам. И не опаздывайте! – Он направляет горн на меня, потом на Лена. – Вы, ребята, естественно, из этого процесса исключаетесь. – Теперь Джеймс сводит ладони вместе. – На этой ноте пусть начнутся речи кандидатов!

Мы с Леном играем в «Камень-ножницы-бумага», чтобы решить, кто будет говорить первым. В первые три тура выходит ничья: сначала камень, потом ножницы, затем опять камень.

– Ну хватит вам, – говорит Джеймс, вставая между нами, как рефери, – мы не можем тут ждать целый день.

Я поднимаю взгляд на Лена и впервые замечаю, какой он высокий. Моя макушка доходит до ворота его рубашки, помятого и частично скрытого под толстовкой с капюшоном. «Ладно, Димартайл, – думаю я. – Давай с этим заканчивать. Что бы ты ни выкинул, только не выкидывай то же, что и я». Волнуясь, я сжимаю пальцы в кулак, и мы начинаем снова. Камень, ножницы…

На счет «три», словно услышав мою безмолвную мольбу, соперник выставляет два пальца. Перевернутый знак «мир» – ножницы. А моя рука все так же сжата в кулак. Я первая.

Лен и Джеймс отходят, я оказываюсь одна перед классом, и внезапно все смотрят на меня. Я разглаживаю свитер спереди и стараюсь забыть о стеснении.

– Ну что ж, – говорю я, прочищая горло.

Всегда так неловко начинать подобную речь, когда ты более-менее знаешь всех собравшихся. Может, надо говорить «привет», как в обычном разговоре? Или просто начать с места в карьер, как будто выступаешь на конференции TED [3]? Что покажется менее фальшивым? Я стряхиваю волнение и вызываю в памяти речь, которую репетировала.

– Я здесь, потому что хочу быть главным редактором «Горна». – Окидывая взглядом класс, я останавливаюсь на Джеймсе. Он прислонился к дальней стене. Руки его скрещены на груди, но он оттопыривает большие пальцы. – Позаимствую любимое словечко Джеймса: я думаю, я буду обалденным главредом.

Это заявление вызывает пару смешков. Все знают, что если Джеймс нацарапает «ОБАЛДЕННАЯ РАБОТА» через весь твой черновик вместо того, чтобы исчеркать правками, значит, ты наконец написал что-то стоящее. Осмелев, я иду в наступление:

– Я «горнистка» с девятого класса. Написала более тридцати статей, и шестнадцать из них попали на первую полосу. Четыре раза участвовала в конференции школьников-журналистов Южной Калифорнии и два раза занимала первое место. Сейчас, как вы знаете, я ведущий редактор, возглавляю самый крупный из наших отделов, новостной, и контролирую контент всех остальных. В общем, я, наверное, провела больше трехсот пятидесяти часов, работая для «Горна», так что если говорить об опыте, то его у меня в избытке.

Дальше я рассказываю о своих предложениях на следующий год. Нам надо посотрудничать с ребятами из класса углубленного изучения информатики и создать интерактивную инфографику, как у «Нью-Йорк таймс». Нам надо делать что-то похожее на видео от спецкоров, как на сайте журнала «Вайс». Просматривать находящуюся в свободном доступе информацию о нашем районе в поисках инфоповодов. Мы должны перешагнуть через установленные барьеры и говорить начистоту об этнокультурных различиях и случаях насилия с применением огнестрельного оружия.

– Мне не терпится поработать вместе с вами над всеми этими проектами, – заключаю я. – Я надеюсь, вы согласитесь, что я лучший кандидат, чтобы возглавить «Горн» в следующем году.

Когда я сажусь, все вежливо хлопают.

– Лен? – говорит Джеймс, указывая на моего оппонента.

Парень проходит на середину. Он размахивает руками взад-вперед и смыкает кулаки, когда они встречаются впереди. Потом он делает пару вращений плечами назад, встряхивает ими. У меня возникает ощущение, будто я смотрю, как разминается спортсмен, готовясь к соревнованию. По сути, как раз это я и вижу.

– После Элайзы говорить непросто, – начинает он, улыбаясь. У него широкая улыбка, которая настолько сужает его глаза, что начинаешь сомневаться, а тебе ли он улыбается. – Но я, пожалуй, попробую. – Он прячет руки в карманы толстовки. – Это правда, я присоединился к редакции «Горна» всего год назад. Может, чуть больше. Кто-то из вас знает, что я раньше играл в бейсбол. У всех свои увлечения, так? Он был моим. Я был питчером, и притом очень хорошим. Можно сказать, я был Элайзой Цюань бейсбольной команды Уиллоуби.

Эта фраза, похоже, показалась забавной всем, кроме меня.

– Однако мне пришлось уйти, – продолжает он, – потому что я порвал связку локтевого сустава. И не буду врать, было тяжело.

Я смутно помню, как какое-то время в девятом классе он носил ортез.

– Я больше не мог подавать. По крайней мере так, как раньше. Мне вообще нельзя было играть в бейсбол. После операции врач сказал, что какое-то время мне придется обходить поле стороной. Это время показалось мне вечностью. – Он делает паузу. – Я был совершенно потерян.

Невероятно, но все присутствующие вслушиваются в каждое слово. Может, остальные тоже осознали, что за весь срок работы Лена в редакции это самая длинная речь, которую он произнес?

– Но в конце концов я понял: надо попробовать что-то еще. И подумал: если я не могу играть в бейсбол, чем бы еще я хотел заниматься? – Он пожимает плечами. – И вот я бродил по весенней ярмарке кружков и увидел столик «Горна». Наверное, кто-то из вас там был.

Там была я. Я вызвалась сидеть за столиком редакции всю неделю, потому что рассудила: так надо сделать, если я хочу когда-нибудь стать главным редактором. Теперь мне лучше вспоминается Лен в тот день. Он был больше похож на спортсмена: не такой бледный, как сейчас, скорее подтянутый, а не худой. Фигура его тогда еще не обрела более мягких очертаний, и он еще не превратился обратно в тощего мальчишку. На голове была бейсболка команды Уиллоуби. Волнистые волосы были длиннее и торчали из-за ушей, и тогда они были выгоревшие, такого медово-коричневого цвета, какой приобретают темные волосы, когда человек проводит много времени на солнце.

– Я вступил в редакцию «Горна», потому что мне нужно было какое-то занятие. И только потом я понял, что это не просто занятие, а мое призвание.

Я поглядываю на Джеймса и театрально закатываю глаза, но тот, похоже, заинтригован.

– Я понял, что мне нравится писать, – продолжает Лен, – и получается вполне неплохо. У меня не так много наград, как у Элайзы, но на прошлогодней конференции я занял призовое место. А точнее, первое. За лучшую основную статью номера. – Секунду он смотрит на меня прохладно-соперническим взглядом, и нервная дрожь, пробегающая между нами, похожа на электричество. – Это был мой первый конкурс.

Я пытаюсь скрыть участившееся сердцебиение за ухмылкой, делая вид, что он меня не впечатлил.

– Я просто хочу показать, что я не полный салага. И тем не менее свою кандидатуру я выставил не из-за всего этого. Нет. Самое главное, я хочу отплатить «Горну» добром за добро. Я хочу, чтобы вы могли выбрать, кто будет возглавлять вас в следующем году. Самое главное – это демократия, самое главное – показать, каким может быть «Горн» на пике своих возможностей.

Лен слегка проводит пальцами правой руки по волосам, и я тут же считываю это движение как скрытый знак беспокойства – но все остальные, похоже, видят в нем жест Мистера Крутого.

– Я верю, что все вы сделаете правильный выбор, – говорит Лен, чуть склоняя голову, словно в едва заметном поклоне.

Пока он возвращается на свое место, класс заполняют аплодисменты, и мне хватает ума понять, что я попала.

3

– Это была полная брехня! – клокочу я, разрывая блестящую зеленую упаковку корейских колечек со вкусом лука. Они легкие, хрустящие и идеально просоленные, и это очень опасное сочетание. Мы с Вайноной на них конкретно подсели.

– Ну ты же не знаешь наверняка, а вдруг он не врал, – говорит Вайнона, доставая из пакета колечко.

У нас с ней нет седьмого урока, так что мы тусуемся под единственным тенистым деревом в школьном дворе – под раскидистым старым дубом среди моря чахлых пальм. Вайнона сидит за одним из обеденных столов, якобы делая домашку для углубленного курса химии, а я хожу туда-сюда с пакетом луковых колечек.

– Он нес какую-то чушь насчет того, что «Горн» – это его призвание. – Я сминаю упаковку в кулаке. – Это точно вранье. Клянусь, он избегает людей еще больше, чем я.

Вайнона поправляет сползшие очки. Они винтажного вида, сверху розовая с золотом оправа. Их линзы совершенно никак не смягчают оценивающий взгляд, который она направляет на меня.

– Так разве бывает?

Вайнона Уилсон, одна из троих чернокожих ребят в десятом классе, моя лучшая подруга и самый умный человек среди всех знакомых. Я встретила ее в девятом классе, когда нас распределили в одну группу для проекта по испанскому. На первом собрании Дивья Чадха и Джейкоб Лэнг, тоже входившие в нашу команду, были не меньше меня поражены заявлением Вайноны, что мы не будем тупо снимать, как используем глагол «gustar». Нет, сказала она, мы сделаем фильм.

– Но ведь все эти фильмы даже не испанские, – запротестовала Дивья, когда Вайнона показала нам свой источник вдохновения: несколько отрывков из черно-белых картин, которые можно было понять только с субтитрами.

– А нельзя просто снять обычный видос, и дело с концом? – вмешался Джейкоб. – Как вы думаете, может, написать Заку Рейнольдсу и спросить про дискотеку?

– М-м, давай, – согласилась Дивья.

Тогда Вайнона посмотрела на меня, сузив глаза: она явно ожидала, что я ее тоже разочарую. Но мне ее идея была гораздо интереснее, чем чужая личная жизнь.

– Нет, – сказала я. – Давайте снимем фильм.

На деле это значило, что в основном проектом занимались только мы с Вайноной (и получили пять с минусом из-за пары ошибок в спряжениях). Именно с того самого дня мы почувствовали близость по духу, и я думаю, с тех пор Вайнона достаточно четко представляет себе, что я за человек.

Даже тогда, когда мне этого совсем не хочется.

– Я имею в виду… Большую часть своей жизни я провожу в редакции «Горна» и почему-то не заметила, что Лен обрел там «свое призвание».

– Может, у тебя просто спортивная слепота?

– Это еще что такое?

– Твой мозг отключается, когда надо обработать любую информацию, связанную со спортом. Иногда мне кажется, что ты физически не можешь видеть спортсменов или людей, которых ты ими считаешь, – например Лена.

– Ну-у, он вообще-то ушел из спорта.

– Ага, теперь ты это знаешь, поэтому уже можешь его видеть.

Вдалеке я замечаю Джеймса, направляющегося в нашу сторону, скорее всего, по пути к парковке. При виде меня он останавливается как вкопанный. Это странно, потому что он из тех парней, которые будут выкрикивать твое имя через комнату, полную людей, и локтями растолкают сотню незнакомцев, просто чтобы хлопнуть тебя по спине.

Не успев додумать, что бы это значило, я уже приподняла руку в приветственном жесте, и теперь уже ни он, ни я не можем притвориться, что не заметили друг друга.

– Эй, Цюань, – говорит он, приближаясь к столу. Джеймс пытается изобразить жизнерадостность, но в его тоне чувствуется фальшь. – Привет, Вайнона. – Заметив луковые колечки, он берет одно себе. – О, клево, обожаю их.

– Ну что?.. – Я отдаю ему весь пакет. – Как прошло голосование?

– О. – Он хрустит колечком. – Нормально.

Легкое колебание в его голосе мгновенно превращает гущу со вкусом лука у меня в желудке в ледяной комок.

– Джеймс, расскажи мне, что там было.

– Ты и так скоро узнаешь. – Его кожа, и без того призрачно-бледная, сейчас приобретает нездоровый цвет. – Результаты я должен выслать уже сегодня.

Вайнона перестала притворяться, будто делает домашку по химии, и протянула руку через стол.

– Да скажи ты ей!

Джеймс скребет асфальт носками высоких кед – сначала правым, потом левым.

– Ладно, – говорит он наконец, потирая затылок. – Блин, мне жаль, Элайза, но они выбрали Лена.

Я знала. Я знала, что так и случится. Я знала, но почему-то от этого не стало легче поверить его словам.

– Они выбрали Лена?

Брови Джеймса подпрыгивают и сходятся вместе.

– Ну да, они. Я голосовал за тебя.

Я смотрю на Вайнону, но она шокирована не меньше моего.

– Они выбрали Лена? – повторяю я уже громче.

Джеймс разворачивается, проверяя, слышал ли кто-то.

– Да, но пока не говори никому, ладно?

Я таращусь на землю, на траву, примятую металлическими ножками стола для пикника. Я так долго хотела стать главным редактором нашей газеты, что эта мечта, по сути, стала одной из моих жизненных функций: ешь, спи, планируй, как будешь руководить «Горном». А теперь мечте конец. Полный каюк. И все из-за какого-то тупого спортсмена?

– Но он даже не отвечает требованиям, – со скрипом выдавливаю я. – Совсем.

Я думала, что такой идиотизм не может случиться в «Горне». Именно поэтому я и пошла в редакцию. Поэтому корпела там день и ночь. По идее, «Горн» – это организация, где важны способности и заслуги. Где важно зарекомендовать себя. Где важна долбаная добросовестность.

– Не знаю. – Плечи Джеймса так сильно поникли, что он даже не в силах ими пожать. – Наверное, он произнес сильную речь.

– Так вот, значит, к чему все сводится? – Я всплескиваю руками и чуть не заезжаю Вайноне по лицу.

– Типа того. То есть я не знаю.

– Что значит, ты не знаешь? Ты же там был!

– Я знаю. Знаю.

– Так что же случилось?

У Джеймса страдальческий вид.

– Выкладывай уже, – требует Вайнона.

Она забирает у него луковые колечки и начинает трескать их без остановки, словно смотрит фильм и сейчас будет самое интересное.

– Ну… – начинает Джеймс. Каждый слог дается ему с усилием, хотя обычно он за словом в карман не лезет. – Наверное, некоторые проголосовали за Лена, потому что им показалось… в общем, показалось, что он больше похож на лидера.

– Чего?! – выкрикиваем мы с Вайноной одновременно.

– Что это вообще значит? – добавляю я.

Джеймс теребит лямку рюкзака.

– Наверное, не стоит…

– Я хочу знать.

И в этот момент он сдается. Я вижу это по осанке: он словно бы обмяк, оставив последние попытки подсластить пилюлю.

– Люди считают, что ты как бы слишком суровая, Элайза. Жесткая, когда дело касается правок. В общем, наверное, слишком критикуешь.

Лицо мое начинает гореть. Одно дело подозревать, что люди говорят о тебе гадости, а другое – знать это наверняка.

– Просто у меня высокие стандарты. – В горле странная сухость. – Как и у тебя.

– Я знаю, – говорит Джеймс. – Именно поэтому из тебя вышел обалденный журналист…

– Но ведь ты и сам суровый, – перебиваю я. – Ведь ты и сам критикуешь. И тем не менее тебя в прошлом году избрали без проблем.

– Я знаю, но… Слушай, Элайза, знаешь, иногда ты бываешь ну как бы холодной. И даже не стараешься это сгладить.

Не верится, что я такое слышу.

– Вплоть до сегодняшней речи, из-за которой все резко поменяли мнение, совсем не старался у нас Лен. – Я пинаю ножку стола для пикника, но он даже не шатается. Я все равно пинаю еще раз. – Он сказал тебе хоть пару слов, кроме того, что было совершенно необходимо?

– Ну, не знаю, люди, похоже, считают, что… к нему проще подступиться. Ну типа, что он не лезет из кожи вон.

– Так как же, меня не выбрали потому, что я не стараюсь, или потому, что я из кожи вон лезу? Одно из двух!

Джеймс устало выдыхает:

– Ты знаешь, что я хочу сказать, Элайза.

– Нет, – говорю я. – Нет, я понятия не имею, что ты хочешь сказать.

– Слушай, если бы все зависело от меня, новым главредом стала бы ты. Однозначно. – Он сдувается еще сильнее. – К сожалению, я ничего не мог сделать. Я пытался их переубедить, но они не слушали. Они сказали, что ты слишком «поддерживаешь руководство».

– Слишком «поддерживаю руководство»? – тупо повторяю я.

– Представляешь? Только из-за того, что мы с тобой дружим. Но с каких пор я считаюсь «руководством»? – Такое мнение, похоже, сильно уязвило Джеймса.

– Я… – Я не могу решить, что сказать. У меня слишком много мыслей, и все они едкие.

Джеймс перевешивает рюкзак на другое плечо.

– В общем, мне пора идти, Элайза, но мне действительно жаль.

И хотя слова его звучат искренне, я чувствую, что проваливаюсь в обиду.

– Как ты?

Он несмело кладет руку мне на плечо. С каменным лицом я выдавливаю:

– Переживу.

– Ладно, в общем, пиши, если что.

Джеймс приподнимает телефон, пятится прочь от меня, потом наконец машет рукой, отворачивается и уходит.

Когда он оказывается далеко, я вкручиваю каблук в траву и каждый раз проворачиваю все сильнее. Мне плевать, насколько глубокая яма останется в газоне.

– Вайнона, – говорю я после нескольких минут кипения на медленном огне, – я думаю, что в редакции «Горна» так же полно сраной дискриминации по половому признаку, как и везде в мире.

Кивая, она надкусывает очередное луковое колечко и начинает сочувственно им хрустеть.

– Думаю, ты права.

Когда Вайнона уходит забирать брата из Академии св. Агаты, я отправляюсь в редакцию, чтобы поговорить с мистером Пауэллом. Я точно не знаю, что собираюсь сказать, но, вероятно, что-то насчет «сраной дискриминации». Хотя, знаете, в каком-то смысле это помогает мне сделать вид, что я не тронулась умом.

Однако мистера Пауэлла в классе нет. Там вообще никого нет. Я вздыхаю, сбрасываю рюкзак на свою парту и подхожу к Стене редакторов. Я долго смотрю на портреты. Вот старый добрый Гарри в начале ряда, такой же, как и всегда, с большими очками, какие были в моде в восьмидесятых и сейчас опять стали популярны, и с прической на пробор, которая пока в моду не вошла. А в конце – Джеймс: смотрит искоса, но одновременно улыбается, показывая передние зубы. Мне кажется, что на портрете он как вылитый, но сам он жалуется, что глаза у него не становятся настолько узкими, когда он улыбается (на самом деле он неправ).

А теперь следующим будет портрет Лена. Он решил вбросить свою кандидатуру меньше чем за сутки, и никто его не спрашивает, действительно ли он готов к этой должности. Сегодня он вдруг решил быть обаятельным и дружелюбным, и хоть бы кто усомнился, что ему не плевать на газету.

А в то же время я, оказывается, лезу из кожи вон.

Что больше всего бесит, так это представление, будто Лен «больше похож на лидера», чем я. У меня столько же недостатков, как у всех, может, даже больше. Но что говорит в мою пользу (и кажется весомым аргументом в пользу того, что из меня выйдет лидер), это тот факт, что я и так тяну на себе целый сраный отдел. И чем это Лен подходит на должность главреда больше, чем сама ведущий редактор?

И тем не менее. Наверное, что-то в нем есть. Я знаю, потому что его чары почти подействовали и на меня, хотя я сердито пыталась их сбросить. Было что-то в его манере говорить, в его баритоне, который создавал ощущение, будто Лен обнял тебя за плечи, посмотрел в глаза и сказал: «У меня все под контролем» – даже при том, что ты знаешь: это не так. Его голос вызвал у меня доверие, несмотря на то что одновременно заставил сомневаться в самой себе. А что, если Лен действительно лучше? Почему он кажется лучше без всяких усилий?

Именно поэтому большинство членов редакции «Горна» выбрало его, несмотря ни на что. И именно поэтому Джеймс может быть напыщенным и придирчивым, а я не могу быть… такой, какая есть.

Потому что всем нравится девушка-начальник – ровно до тех пор, пока она не попытается указывать, что делать.

Мистер Пауэлл до сих пор не пришел, так что я возвращаюсь за свою парту и открываю ноутбук. К несчастью, он разрядился, и, естественно, в такой день я забыла шнур дома. Я осматриваю класс, ища, не оставил ли кто-нибудь провод, но через несколько минут тщетных поисков мне приходится довольствоваться горновским компьютером. «Может, – рассуждаю я, – пока я жду, стоит сделать домашку. Нет смысла тратить на эту печальную историю еще больше драгоценного времени. Правда ведь?»

Я выуживаю из папки вопросы для сочинения по углубленному курсу истории США. «Используя исторические факты, – говорится вначале, – докажите масштабность влияния научно-технических изменений на экономику США в период с 1950 по 2000 г.». Ладно, да, это я могу. С чувством вновь обретенной цели я открываю пустой документ на Гугл-диске и начинаю печатать:

«На экономику США в значительной мере повлияли технологические изменения во второй половине двадцатого века. Множество научных разработок…»

Боже, кого я обманываю? Я зажимаю кнопку «backspace», пока эта бесхребетная чушь не исчезает. Правда в том, что в данный момент я не могу сказать об экономике США ничего оригинального. Ни единого слова. Я могу думать только о том, насколько же меня бесит вся эта ситуация с Леном.

Так что я меняю тему, и тут же слова выплескиваются бурным потоком:

«Сегодня мне не досталась должность главного редактора «Горна». Одноклассники решили, что в следующем году ими будет руководить другой человек. И я бы не стала возражать, вот только это был вопиющий жест женоненавистничества, и я поражена, что в наш просвещенный век, в нашем якобы прогрессивном обществе приходится сталкиваться с подобным фактом. Да, друзья, демократия не защищена от сексизма.

Признаю: я не располагаю к себе людей. Я не ставлю себе такой цели. Кто-то может сказать (многие даже говорили), что я настоящая стерва. Другие говорили, что я «суровая», «холодная», «слишком критикую». Но при этом я наиболее компетентный кандидат на должность главного редактора в текущем году, и это неоспоримый факт.

К сожалению, факты, видимо, не являются для моих дорогих «горнистов» приоритетом. Нет, им неинтересно, сколько у кандидатки опыта, сколько часов она отдала работе на газету. Им неинтересно, сколько статей она написала, какие у нее конкретные планы. Нет, их легко очаровать патриархальными пережитками, обернутыми в дешевую сентиментальность.

Здесь мы подходим к теме избранного, Лена Димартайла, вышедшего в тираж звездного бейсболиста, превратившегося в репортера, единственный настоящий талант которого состоит в том, что он иногда может остроумно завернуть фразу. Но это не важно, потому что он высокий, у него темные волнистые волосы, а россыпь прыщей на скулах он демонстрирует так, как супермодель – толстые очки.

Что самое главное, он парень.

Вы все знаете, о чем я. Вот что происходит на любых выборах, хоть в Уиллоуби, хоть где-то еще. Девушка, которая стремится занять ведущий пост, должна быть умной, компетентной, усердной и прежде всего милой. Всеми этими качествами она обязана обладать, лишь бы получить хоть какой-то шанс против оппонента-юноши. Притом ему зачастую достаточно хотя бы одного из перечисленных качеств, а иногда и одного не требуется. Парень, желающий стать лидером, должен просто постараться не слишком накосячить. Девушек судят по их прошлому, а парней – по их потенциалу.

Потому-то я, нынешний ведущий редактор «Горна», проиграла Димартайлу, чьи материалы я правила весь год. Потому что я «не слишком приятная». Потому что я «из кожи вон лезу». Потому что Лен в своей речи рассказал красивую историю, и этого было достаточно, чтобы, несмотря на его обычную сдержанность, убедить всех, что лидер из него выйдет лучше, чем из меня. Потому что он изобразил коммуникабельность, и это было воспринято как откровение, а не очковтирательство.

Я была лучшего мнения о моих досточтимых коллегах из «Горна». Но нет. Они…»

Дверь класса резко распахивается, и я разворачиваюсь, одновременно пытаясь нашарить за спиной кнопку выключения компьютера. Я не заметила, что на сегодня занятия закончились и сотрудники «Горна» стекаются в редакцию. Хотя я почти уверена, что никто не видел мой текст, все равно охватывает жгучее желание убраться отсюда. Я решаю, что больше нельзя оттягивать разговор с мистером Пауэллом.

– О, Элайза! – Касси, как никогда не вовремя, загораживает мне путь к отступлению. Может, это только кажется, но, честное слово, по-моему, она включила жизнерадостность на полную катушку исключительно ради меня. – Тебе же нужна фотография миз Веласкес, так? Какой-нибудь динамичный кадр в столовой или типа того?

– Э-э, ну да, – говорю я, – было бы хорошо.

– Так, а что насчет клуба ботаники?

Я пытаюсь вспомнить, что там с клубом ботаники.

– Ну, в общем, э-э, Джин Лим говорил, что у них есть какая-то местная засухоустойчивая трава, которую он предлагает посадить вокруг школы вместо импортной.

– А-а-а, точно. Ты говорила, будет здорово сделать слайд-шоу, так? С разными видами травы?

– Да, что-то такое. Слушай, вообще мне пора бежать, увидимся позже.

Я начинаю отступать к своей парте.

– Эм, ну ладно. Кстати. – Касси оглядывается по сторонам, потом произносит шепотом, совсем как утром: – Я не должна говорить тебе, кто победил на выборах, и я не буду, но я хотела, чтобы ты знала: я голосовала за тебя.

Я секунду смотрю на нее и моргаю, а потом наконец собираюсь с силами и произношу:

– Спасибо.

Она дружелюбно мне улыбается, а потом скачет прочь в своей обычной манере, точно кенгуру с болтающимся на шее огромным фотоаппаратом. Я собираю вещи, никому больше не говоря ни слова.

Мне неуютно, хотя коллеги не становятся в кружок и не шепчутся обо мне. Но они знают и, что хуже, думают, что я не знаю. Не пойму, чем заполнено пространство между нами: удовлетворением или жалостью.

Только я выхожу за дверь, как чуть не сталкиваюсь с Леном.

– Ох ты, – выдыхает он. – Экстренные новости?

– Нет, – рявкаю я, а потом втягиваю воздух сквозь зубы. – То есть извини, – говорю я уже спокойнее. – Я зазевалась.

– На тебя не похоже.

Я придерживаю дверь и, заглядывая в класс, вижу, что все пялятся на нас. Они отводят взгляд, когда понимают, что я заметила.

А что мне остается делать? Я указываю на вход в класс, будто вонючий швейцар, и Лен, секунду поколебавшись, заходит внутрь.

– Спасибо, – говорит он.

– Мне нетрудно, – отвечаю я и с треском захлопываю за ним дверь.

4

Джеймс рассылает объявление о победе Лена только в субботу, ближе к обеду.

«Извини, Цюань, – пишет он мне потом. – Рано или поздно я должен был сообщить.:(»

Как будто я просила его откладывать официальное заявление, растягивать мой ужас, как жвачку, прилипшую к подошве.

Я получаю его электронное письмо, стоя во флуоресцентном свете отдела морепродуктов во вьетнамском супермаркете «Вьет Хоа» в Маленьком Сайгоне. Звучащая на фоне музыка из современной вьетнамской оперы cải luʼoʼng смешивается со звуками рыбного отдела: вот выплескивают из контейнеров воду, вот быстро отрезают плавники, вот соскребают чешую и смывают ее струей из шланга. Эта какофония, солоноватая и холодная, остается безучастной к моему огорчению.

«ВАШ НОВЫЙ ЛИДЕР», – гласит тема письма в привычной манере Джеймса, который выжимает максимум драматизма, даже если перед ним трагедия.

Я стираю сообщение, не открывая.

Ким, опершаяся о магазинную тележку и уткнувшаяся в телефон, еще не в курсе этого поворота событий. Как и мама, отрывающая розовый номерок от катушки «Пожалуйста, возьмите талон». И мне хотелось бы оставить их в неведении.

Мы втроем часто заходим во «Вьет Хоа», потому что здесь маме нравится закупаться продуктами на неделю. На самом деле она предпочла бы китайский магазин, но вьетнамские ближе, плюс в них более приятные цены, а во «Вьет Хоа» вообще самые низкие. Некоторые ее подруги из материкового Китая за покупками ездят аж в долину Сан-Габриэль, но мама считает, что это пустая трата бензина. Ее корни wàh kìuh глубоки, но не настолько.

И хотя мы так часто бываем в этом супермаркете, мне иногда кажется, что мы здесь не совсем свои. Маленький Сайгон, охвативший несколько городов в самом сердце округа Ориндж, – наследство середины прошлого века, пригороды, оформленные по образу вьетнамско-американской мечты. Назвали это местечко в честь столицы бывшего Южного Вьетнама. Именно оттуда эмигрировало большинство жителей Маленького Сайгона (они представляли ту сторону конфликта, которую поддерживали США). Флаг Южного Вьетнама, желтый с тремя красными полосками, и сейчас гордо развевается над торговыми рядами и офисными зданиями Маленького Сайгона, символизируя все то, за что боролся юг. Но моя семья, как и многие этнические китайцы, просто оказалась в этом конфликте меж двух огней. Мы вообще жили в Северном Вьетнаме, а потом были вынуждены бежать. Скажу честно, нам особо не за что было бороться.

– Ты верила в коммунизм? – спросила я маму однажды.

– Нас заставляли учить его основы в школе, но мне они казались занудными.

– Значит, ты хотела, чтобы победили американцы?

– Нет, они сбрасывали на нас бомбы в Ханое, так что я хаяла Никсона, как и все остальные.

В целом мама полагает, что все войны бессмысленны.

– Возьми, к примеру, нас. После всех мучений мы оказались в Америке. Так всегда получается. Столько смертей и увечий, а потом президенты пожимают руки, и война окончена. Жизнь возвращается в свою колею. Поэтому единственное, о чем надо беспокоиться, это о том, чтобы у тебя всегда была тарелка риса.

Если бы у моей семьи был лозунг, он бы так и звучал. Главное, чтобы на столе было достаточно риса. Мне бы хотелось, чтобы нас заботило нечто большее, но, похоже, это волнует только меня.

– Дайте, пожалуйста, маленькую рыбу, – просит мама, показывая руками.

Она говорит по-английски, потому что за прилавком сегодня не вьетнамец и не китаец, а мексиканец. Вот в чем вся прелесть жизни в Южной Калифорнии. Мужчина хватает сачок, опускает в аквариум, где кишат живые тилапии, и вылавливает ни о чем не подозревающую рыбину, которая отправится домой вместе с нами. Он вытаскивает ее на воздух, и она начинает исступленно биться.

– Эта подойдет? – уточняет продавец у мамы.

– Да, – отвечает она, кивая.

– Пожарить?

– Нет, только почистить.

Над головой висит знак с картинками, на котором любезно показаны все услуги, предлагаемые рыбным отделом «Вьет Хоа». Первый вариант – просто очистить рыбу от чешуи, его мама выбирает чаще всего. Второй вариант – почистить и отрезать голову. Вариант три – все вышеперечисленное плюс отрезать хвост. Вариант четыре – обжарить во фритюре (видимо, в этом случае можно также выбрать, какие части отрезать). Именно благодаря последнему варианту воздух вокруг наполнен запахом только что пожаренной рыбы, и он очень даже вкусный – ровно до того момента, когда ты через много часов после посещения супермаркета почуешь этот запах, принюхавшись к своей одежде.

Пока мама ждет, когда рыбу почистят, я решаю сделать быстрый пит-стоп в ряду закусок. Возможно, для того, чтобы избежать расспросов, отчего я такая хмурая, – а может, потому, что хочу отойти подальше от гор морепродуктов, наваленных так близко к покупателю, что можно заглянуть подводным обитателям в глаза. Сложно сказать.

Через пару минут я вновь возвращаюсь к тележке, и в руках у меня столько пакетов с луковыми колечками, что мы с Вайноной сможем кормиться ими неделю, – и, вопреки ожиданиям, у Ким ко мне только один вопрос:

– Вы до сих пор болеете этими колечками?

Она цапает один пакет из моих стратегических запасов и покачивает им в воздухе с гадливостью, какая обычно предназначается, скажем, умирающему головоногому моллюску.

Мама подходит ко мне сзади, неся нашу рыбу, завернутую в белую бумагу.

– Отстань от сестры. Это хорошо, что она любит перекусить, – говорит она. – Вы обе слишком тощие и должны больше есть.

Я умильно улыбаюсь Ким и сваливаю пакеты в тележку. Она возвращается к своему телефону, но секунду спустя, со скучающей искусностью игрока в покер, которому уже давно пришел выигрышный расклад, выстреливает вопросом (на кантонском диалекте, чтобы мама точно не пропустила):

– Слушай, я ведь так и не спросила, как прошли выборы в «Горне»?

Мама, которая вычеркивала покупки из списка, вновь сосредоточивает внимание на мне. Чтоб тебя, Ким.

– Да что там, – увиливаю я. – Были выборы.

– Значит, теперь все официально? Ты стала новым главредом? – уточняет Ким.

– Не совсем. – Я внимательно разглядываю наваленную рядом кучу маленьких синих крабов, медленно клацающих клешнями воздух. – Было одно… осложнение.

– Ты проиграла, хотя у тебя не было конкурентов? – злорадно предполагает моя сестра.

– Нет, в том-то и состояло осложнение. – Один краб забрался на спину другому, и я смотрю, как он пытается ухватиться за край контейнера. Свобода так близка и в то же время так недостижима. – У меня вдруг появился конкурент.

– И теперь он будет главредом?

– Блестящая дедукция, Ким. Может, пойдем уже?

Сестра, довольная моим фиаско, толкает тележку вперед.

Но теперь в разговор вступает мама.

– Так кто победил? – спрашивает она по-кантонски.

– Ты его не знаешь, – отвечаю я.

– Как его зовут? – все равно настаивает она.

Я неразборчиво бормочу:

– Лен Димартайл.

– Хм. У белых такие имена – язык сломаешь, – замечает мама.

Мы дошли до ряда касс. Здесь полно людей, так что Ким пытается вырулить с тележкой к очереди, которая кажется покороче. Я делаю вид, что с интересом изучаю стенд со жвачкой «Марукава», и надеюсь, что мама больше не будет расспрашивать меня насчет Лена.

Но, судя по всему, она еще не закончила.

– Он очень одаренный? – спрашивает мама. – Талантливее тебя?

На вторую часть вопроса, типично мамскую, ответить невозможно.

– Не знаю, – говорю я наконец.

– Наверное, он очень способный, раз за него проголосовали, – замечает мама.

Я молчу, злобно зыркаю на Ким и передаю ей пакет мелкой китайской капусты со дна тележки. Она аккуратно кладет его на ленту, делая вид, что ни при чем.

– Ну, – продолжает мама, – ты не очень огорчайся. Твое дело – сделать все, что в твоих силах. За горами всегда будут новые горы.

Эту мудрость она произносит на мандаринском наречии: «Yī shān hái yŏu yī shān gāo».

Для мамы это на удивление разумная реакция на мое поражение, и я настолько поражена, что чуть не роняю картонный лоток с яйцами. И это говорит женщина, которая, как многие матери-китаянки, считает второе место в любом состязании моральным провалом. Я была уверена, что меня ждет нотация, но, кажется, в этот раз все-таки пронесло.

– Ага, – говорю я. – Наверное.

Мама оставляет тему и сосредоточивается на мониторе кассового аппарата, где отображается перечень наших товаров. С каждой новой позицией, которую пробивает кассирша, список ползет вверх. У кассирши, девушки с круглым лицом в обрамлении тоненьких детских волос, на груди бейджик с надписью «Здравствуйте, меня зовут ФУАНЬ». Перекрывая писк сканера, она обсуждает с юношей-упаковщиком, почему другая девушка по имени Тюэт сегодня не пришла на работу. Либо они не осознают, что мы понимаем по-вьетнамски, либо им все равно.

– Может, нашла себе парня, – предполагает упаковщик и лихо швыряет куски корня лотоса в экосумку, вызывая мамино неодобрение.

– Надеюсь, с американским гражданством! – Смеясь, Фуань качает головой и по памяти набирает код упаковки водяного шпината. – А я думаю, может, она уволилась. Она говорила, что хочет заниматься маникюром.

Парнишке, похоже, одна мысль об этом противна.

– Я бы лучше здесь работал, чем делал ногти кому попало. Особенно на ногах. – Его передергивает от отвращения. Он цапает водяной шпинат. – А ты как считаешь?

Фуань бросает беглый взгляд на пакет помидоров «Бычье сердце», толкает их упаковщику и снова вбивает код.

– Anh oʼi, а ты думаешь, почему я до сих пор здесь?

Обращаясь к маме, она называет сумму на английском с заметным акцентом.

Мама расплатилась, но нам приходится ждать позади кассы, потому что она проверяет каждый пункт чека.

– Мы загородили проход, – говорит Ким, которая по-прежнему рулит тележкой.

– Нет, все нормально, давайте просто немного подвинемся. – Мама тащит нас в сторону, так что мы становимся почти впритирку к стенду с DVD-дисками «Ночного Парижа». Одна из серий этого вьетнамского варьете как раз идет на маленьком зернистом плоском экране, и продавец дисков, старик во флисовом жилете, до этого момента его неотрывно смотрел. Он, похоже, обескуражен нашим вторжением в его торговую точку.

– Эта кассирша больше болтала, чем делом занималась, – говорит мама. Видимо, интригующая история с исчезновением Тюэт ее ни капли не заинтересовала. – Надо проверить, ничего ли она не напутала.

Мы с Ким обе съеживаемся. Ненависть к этому маминому ритуалу – один из немногих аспектов жизни, насчет которого мы сходимся во мнениях. Но бороться с этим бесполезно. С тех самых пор, когда одна невезучая кассирша случайно пробила яблоки «Гала» как «Фуджи», несправедливо обсчитав нас, мама уверена, что нечто подобное непременно повторится.

Хотя сегодня этот обряд бережливости кажется почти терпимым. Почему бы не потратить время на то, чтобы проявить бдительность? Почему бы не погрузиться в проверку с головой, вместо того чтобы отчитывать удрученную дочь?

Но позже, когда мы, загрузив все продукты в багажник, усаживаемся в машину и пристегиваем ремни, мама говорит:

– Элайза, я знаю, тебе не понравится то, что я скажу, но я не могу молчать, ведь я твоя мать.

За всю историю вселенной ни разу не было такого, чтобы за этой фразой следовало что-то приятное. Даже Ким, сторонний наблюдатель в этом разговоре, замирает на переднем сиденье, и ее большие пальцы неподвижно зависают над экраном телефона.

– Ну ладно, – я стараюсь говорить как можно спокойнее.

Мама сдает назад, выезжая с парковки.

– Просто, мне кажется, в следующий раз, когда тебе надо будет произнести речь или сделать что-то важное, тебе стоит одеться посимпатичнее.

Знаете, бывает, что какой-нибудь человек, обычно родитель, вбивает себе в голову: стоит тебе исправить один-единственный пунктик, и все проблемы улетучатся? Этот пунктик ничтожно мелкий и тривиальный, и никто в здравом уме в жизни не поверит, что именно он – причина всех твоих неудач, но тем не менее этот человек с завидной изобретательностью умудряется все сводить именно к этому.

И моя внешность – как раз мамин бзик.

Надо было просто кивнуть и сказать: «Ладно, мам, ты права. Меня не выбрали главным редактором исключительно из-за того, что я одеваюсь, как неряха».

К сожалению, вместо этого я ляпаю:

– Ты серьезно?!

– Да, я серьезно, – подтверждает мама, разворачиваясь и выезжая с парковки. Хотя она говорит сейчас на кантонском, слово «серьезно» она произносит по-английски. – Я попыталась намекнуть тебе вчера утром, но ты такая упрямая, и, сказать по правде, иногда у меня просто нет сил с тобой спорить.

– Честное слово, я уверена, что дело не в том, как я одеваюсь, – ворчу я не от того, что считаю ее неправой, а скорее от страха, что, возможно, так и есть.

– Точно? Люди всегда судят по одежке. Например, когда они видят тебя в этом свитере, то думают, что он с чужого плеча. – Она говорит так, будто это что-то плохое. – Знаешь, тебе повезло, что твоя мать я, а не A Pòh. Когда я была маленькой, если мы выходили из дома одетые абы как, она нас била. И не важно, что мы были бедны. Мы должны были выглядеть прилично.

Ким поворачивается ко мне, и на лице ее читается одновременно «прости» и «я же говорила».

– Так ведь это A Pòh дала мне этот свитер, – напоминаю я.

– Aiyah, но только потому, что хотела сделать доброе дело. Она наверняка не знала, что ты будешь носить его на людях. Это мужской свитер. Даже A Gūng не захотел его брать, потому что ему он слишком велик.

Я вытягиваю рукава пресловутого свитера, полностью спрятав в них ладони. Мама терпеть не может этот жест, наверное, поскольку он подчеркивает тот факт, что на мне предмет одежды, который отказался носить мой дедушка.

– По крайней мере, его можно стирать в машинке, – говорю я.

– Жаль только, что он не сел, – вставляет Ким.

Мама игнорирует обе наши реплики.

– Я не говорю, что ты должна быть модной, ведь это только деньги на ветер. Но, по крайней мере, ты можешь выглядеть опрятно и нормально расчесываться. Я не хочу, чтобы люди оскорбляли тебя и говорили, что ты росла без матери.

Прислонившись к стеклу, я смотрю сквозь полуопущенные веки, как мы проезжаем мимо большой площади с еще одним вьетнамским рынком; мимо закусочной, где подают очень даже вкусный суп фо; мимо лавки с сэндвичами, где можно купить три банх ми по цене двух.

– А еще я не понимаю, почему тебе нравятся такие мрачные цвета, – продолжает мама. – Они придают тебе болезненный вид. Совсем не делают тебя похожей на лидера.

Я наконец срываюсь:

– Тот парень тоже не был одет, как президент, ясно? На нем были толстовка и мятая рубашка.

– И что? – спрашивает мама после паузы, будто удивляясь, что ей приходится объяснять нечто настолько очевидное. – Он мальчик. Это другое дело.

Я скрючиваюсь на заднем сиденье и утыкаюсь лицом в предплечья, прячась за широкими складками своего возмутительного свитера.

– А давайте мы больше не будем об этом говорить?

Мама щелкает языком.

– Ты всегда так отвечаешь: давайте не будем говорить о том, давайте не будем говорить об этом, – упрекает она меня. – Я говорю как есть. Это моя ответственность – сказать тебе, даже если ты не хочешь слышать. – И тут же обращается к Ким: – Она так легко заводится.

– Вовсе нет, – приглушенно говорю я.

Слышу мамин вздох.

– Băo bèi, я знаю, ты умная девочка, – говорит она. Я убираю руки от лица, и мама смотрит на меня через зеркало заднего вида. – А если бы слушала меня, то была бы еще умнее.

Я снова закрываю лицо рукавами.

5

Утром в понедельник я задумчиво иду наискосок через школьный двор, рассеянно петляя между обеденными столами. В этот час в воздухе еще есть приятная прохлада, и я плотнее закутываюсь в кардиган. Я не застегиваю его, потому что тогда холодок будет проникать в пространство между полиэстером и телом. Впрочем, мне так нравится больше, потому что очень приятно прижимать кардиган к себе, словно в успокаивающих объятиях. Я думала, не устроить ли «Горну» бойкот – ну, знаете, явиться только для того, чтобы тут же театрально уйти в закат, может, даже потрясая большим плакатом с надписью «ДОЛОЙ ДИСКРИМИНАЦИЮ» или что-то в этом духе. Чтобы знали!

Вот только это не поможет. Я пришла к выводу, что мое присутствие в «Горне» вызовет у всех куда большие стыд и неловкость, чем внезапное отсутствие, и я решила, что так мне нравится гораздо больше.

Когда я подхожу к редакции, то ожидаю, что там никого не будет, потому как еще довольно рано. Однако Лен уже там, сидит по-турецки на своем обычном месте, а на столе мистера Пауэлла стоит чашка только что сваренного кофе. На кружке напечатана наша любимая цитата Оскара Уайльда (притом каждое слово окрашено в свой цвет радуги): «Правда редко бывает чистой и никогда не бывает простой».

Когда я вхожу, Лен и виду не подает, что меня заметил, и это хорошо. Я стараюсь отплатить ему тем же. Ноутбук, который парень поставил на колени, словно бы монополизирует его внимание, но когда я прохожу мимо, он откашливается.

– Здесь мы подходим к теме избранного, – начинает он, – Лена Димартайла, вышедшего в тираж бейсболиста, превратившегося в репортера, единственный настоящий талант которого состоит в том, что он иногда может остроумно завернуть фразу.

Я замираю, слыша эти знакомые слова.

– Что ты читаешь? – спрашиваю я, чувствуя, как горячая волна отчаяния накатывает на мои щеки.

– Но, – продолжает Лен, игнорируя вопрос, – это не важно, потому что он высокий, у него темные волнистые волосы, а россыпь прыщей на скулах он демонстрирует так, как супермодель толстые очки.

В этот момент Лен поднимает взгляд.

– Так, значит, – говорит он, – ты заметила мои прыщи?

– Что ты читаешь? – повторяю я с нарастающим ужасом.

– «Горн», – отвечает он и поворачивает экран ноутбука ко мне.

Я роняю рюкзак на пол и мчусь к компьютерам, расставленным в ряд вдоль стены. Лихорадочно открываю окно на одном из них и жду, пока оно загрузится. Потом браузер выдает мне жестокий ответ: появляется статья, которая точно так же высветится на любом компьютере, где сайт «Горна» сделан домашней страницей (то есть на всех устройствах внутренней сети школы Уиллоуби – причем я сама этого добилась в девятом классе благодаря большим стараниям и предприимчивости).

ПАТРИАРХАТ ЖИВ!

Автор: Элайза Цюань

– Кто придумал название? – ошеломленно спрашиваю я.

– А что с ним не так? – уточняет Лен, как будто не понимает.

– Оно абсурдное и совершенно… напыщенное, – слабо говорю я.

– Вот как… – Лен возвращается к своему ноутбуку, многозначительно вскинув бровь.

– Клянусь, я это не публиковала, – уверяю я. – Я вообще не собиралась это никому показывать.

– Оно и видно.

Я съезжаю все ниже и ниже по стулу и вдруг замечаю то, что заставляет меня резко распрямиться. Кто-то – видимо, тот, кто это опубликовал, – добавил завершение, продолжив с того места, где я остановилась на середине фразы.

Я была лучшего мнения о своих досточтимых коллегах из «Горна». Но нет. Они никогда не отличались справедливостью. За три десятилетия существования этой газеты девушки занимали пост главного редактора всего семь раз. Это девятнадцать процентов. Даже в Конгрессе сейчас процент женщин выше. Даже в Конгрессе, представляете?

Сегодня «Горн» мог бы сыграть свою небольшую роль в том, чтобы слегка сдвинуть чаши весов. Вместо этого редакция выбрала очередного представителя мужского пола на пост, который почти по всем критериям должен был достаться представительнице женского пола, куда больше заслуживающей этой должности. Я разочарована, я разгневана, я оскорблена – но, пожалуй, не удивлена.

– А это я вообще не писала… в смысле конец, – мямлю я, но мне все больше кажется, что я действительно могла бы так написать.

Лен пожимает плечами.

– Не знаю, звучит очень похоже на твой стиль, – говорит он. – Полно фактов.

На нем та же толстовка с капюшоном, что и на прошлой неделе, и сейчас он держит один из шнурков от капюшона во рту. Второй кончик тоже, видимо, страдает от этой неприятной привычки. Лен опускает взгляд на экран ноутбука, и я замечаю, что у него ресницы длиннее, чем у меня, и больше похожи на девчачьи.

Я колеблюсь, не зная, как ответить.

– Слушай, я не это хотела сказать. Когда писала. Ту часть, которую я и правда писала.

– О нет, ты хотела, – возражает Лен, едва я успеваю закончить фразу. Он что-то печатает, пальцы его так и мелькают над клавиатурой. – Я бы не сказал, что это твоя лучшая работа, но никакой ошибки тут нет.

В этот момент входит мистер Пауэлл со стопкой экземпляров газеты.

– Цюань и Димартайл, – говорит он и смотрит на нас, лучась гордостью. – Два новых столпа «Горна».

Мистер Пауэлл приятный дядька. Он не такой уж старый, но я как-то подслушала фразу миз Норман (а вот она действительно ветхая), что мистер Пауэлл «одевается так, будто голосовал за Бобби Кеннеди в 1968 году». В ее устах это прозвучало как комплимент.

Я пытаюсь улыбнуться, но вместо этого у меня выходит какая-то гримаса. Мистер Пауэлл переводит взгляд с Лена на меня:

– Что-то не так?

– Элайза написала манифест, – будто бы походя говорит Лен, и я вдруг понимаю, что он тот еще фрукт.

– Мне нужно кое-что убрать с сайта «Горна», – говорю я.

Мистер Пауэлл прочитывает манифест, молча прокручивая его вниз, и его беспокойство все возрастает. Я наблюдаю за ним, и у меня появляется ощущение, будто я застряла в кошмарном сне, в одном из самых жутких, которые продолжаются даже после того, как ты начинаешь что-то подозревать и спрашиваешь себя: «А может, я сплю?» Я множество раз в таких случаях убеждалась, что точно не сплю, а в итоге просыпалась в холодном поту, со стиснутыми кулаками и чувствовала облегчение, что все-таки не пришла писать Академический оценочный тест для поступления в вуз, ничего не выучив.

– Ну, – произносит мистер Пауэлл, закончив читать, – похоже, нам есть о чем поговорить.

– Давайте начнем с того, что я не публиковала эту статью, – заявляю я.

Мистер Пауэлл секунду задумчиво смотрит на меня.

– Хорошо, – соглашается он, – тогда посмотрим, кто тогда это сделал.

Мы обнаруживаем, что манифест был опубликован в пятницу… мной. Вот же запись, в логах. Опубликовано equan в 15:17 по тихоокеанскому поясному времени.

– Что?! – восклицаю я. – Значит, кто-то влез в мой аккаунт.

Мистер Пауэлл, к его чести, очень правдоподобно изображает, будто верит, что я не совсем тронулась умом.

– Хорошо, – повторяет он, почесывая голову, – но эту статью написала ты?

Внутренне я проклинаю свои слова, которые эпатажно маршируют по экрану без капли стыда, но отречься от них не могу.

– Ну… да…

– Только, судя по всему, не всю, – любезно подсказывает Лен.

– Кроме последних двух абзацев, – уточняю я.

– Ну ладно. – Мистер Пауэлл, похоже, считает, что это не слишком важная подробность. – Ты написала часть. Как другой человек мог получить доступ к твоим записям?

– Не знаю. – Я пытаюсь вспомнить тот день. – Ну, то есть я писала здесь. – От этого уточнения морщины на лице мистера Пауэлла становятся глубже. – Хотя это не проясняет дело, – признаю я. – Видимо, я забыла выйти из своего Гугл-диска. Я подумала, что перед уходом выключила компьютер, но, наверное, я слишком спешила.

Эта пугающая мысль поражает меня. Что еще мог тот человек найти в моих файлах?

– Я удивлен, что мне до сих пор не начали звонить по этому поводу, – размышляет вслух мистер Пауэлл, а я бросаюсь менять пароль. – Статья висит на сайте уже пару дней.

– Наверное, никто не читает «Горн» на выходных, – с надеждой говорю я.

– Какого хрена, Элайза? – раздается голос Джеймса со стороны двери. – Ну ты вообще безбашенная стерва!

Фу, как грубо. Ну, естественно, он-то видел статью. Хотя, скорее всего, совсем недавно, иначе я узнала бы о манифесте из кучи эмоциональных сообщений.

Джеймс врывается в класс и вываливает передо мной свои книги, ощетинившиеся клочками-закладками.

– Боже! – Он видит манифест на экране перед нами. – Вы утвердили этот текст? – спрашивает он у мистера Пауэлла, а тот деликатно отрицает это.

Джеймс выглядит огорошенным. Я объясняю, что случилось.

– Какого?..

– Да, – перебиваю я, – так что давай скорее уберем статью с сайта?

– Погоди. – Джеймс выставляет вперед ладонь. – А ее точно надо убрать?

Лен, который почти весь разговор молчал, немедленно говорит:

– Да, обязательно надо убрать.

И одновременно я выпаливаю:

– Конечно, да, ты спятил?

– Ну, – рассуждает Джеймс, – вообще-то в качественной прессе не принято отзывать уже опубликованный материал.

– Не знаю, что скажут администрация и преподаватели, если мы оставим его на сайте, – говорит мистер Пауэлл.

– В любом случае, – вставляет Лен, – если уж мы говорим о правилах хорошего тона, такой материал надо было бы опубликовать в авторской колонке, а не на передовице.

– Да, но, возможно, это и нужно «Горну». Какая-нибудь дерзость. Какая-нибудь пощечина. Мы явно рискуем стать изданием, «поддерживающим руководство», если нам не позволяется печатать такое. Я согласен не со всем, что говорит Элайза, но это… это мнение.

Я резко хлопаю ладонями по столу, так что все три моих собеседника вздрагивают.

– Я это написала… – восклицаю я, – я это написала для себя! Опубликовав эти записи, кто-то влез в мою личную жизнь, и так не должно быть. Меня взломали, и это не то же самое, что «меня опубликовали», ведь «меня опубликовали» подразумевает мое намерение публиковаться! И мое согласие. – Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, а потом продолжаю: – Все ваши аргументы здравые, но суть в том, что в этой ситуации они к делу не относятся.

Мистер Пауэлл, Лен и Джеймс секунду смотрят на меня непонимающим взглядом. Потом Джеймс снова обретает дар речи.

– Я просто сказал, – говорит он, – что это мнение.

Они предоставляют мне честь самой снять галочку в окошке «опубликовать», и стоит обновить браузер, как передовица «Горна» возвращается к обычному запрограммированному виду.

Ах, если бы и в жизни все было так просто. Едва я успеваю собраться с мыслями, как начинают подтягиваться остальные сотрудники редакции.

– Привет, – говорит Натали, останавливая взгляд на мне, но обращаясь к остальным. Она угрожающе потрясает своим телефоном. – Ребята, вы видели передовицу?

– Натали, убери, пожалуйста, телефон. – Мистер Пауэлл приглашает всех пройти в класс. – Давайте-ка мы все сядем.

Несколько минут спустя, когда большая часть сотрудников уже пришли, мистер Пауэлл становится перед классом и упирает руки в бока.

– Ну что ж, ребята, – говорит он. – Кто-то из вас, наверное, видел материал, который был опубликован на сайте «Горна» без предварительного согласования. Мы убрали его, но я хочу подчеркнуть, что данный инцидент неприемлем сразу по нескольким причинам. Во-первых, как вы знаете, я жду, что все вы будете относиться к «Горну» как к официальному изданию, то есть всегда вести себя профессионально и по прави- лам журналистской этики. Процедура публикации материалов придумана не просто так, и все, что мы печатаем под заглавием «Горн», должно проходить все ее этапы. – Мистер Пауэлл делает паузу. – Да, Аарав.

Аарав опускает руку.

– Значит, Элайзу накажут?

Класс наполняется рассуждениями вполголоса. Я смотрю на Джеймса. Он качает головой, будто не может поверить, что такое происходит именно со мной. Лен тоже наблюдает за мной, но, когда я это замечаю, отводит взгляд.

– Твой вопрос подводит меня ко второму пункту, – продолжает мистер Пауэлл. – Элайза утверждает, что не выкладывала этот материал на сайт, и она имеет право на наше доверие, потому что все мы верим в невиновность человека, пока не доказано обратное. А значит, кто-то другой опубликовал написанный Элайзой файл без ее разрешения, что также противоречит политике «Горна». Да, Касси?

– А саму статью написала Элайза? – Голос Касси дрожит, и я чувствую себя человеком, который получает удовольствие от убийства детенышей сумчатых животных.

– Вот что… – Мистер Пауэлл поправляет манжеты, прежде чем ответить. – Я знаю, что Элайза высказала некоторые спорные мнения, но надо учитывать, что они обнародованы слишком рано, да и вообще для этого не предназначались. Если кто-то хочет подробнее поговорить о проблемах, которые она затронула, можете приходить ко мне, и, возможно, мы организуем более широкое обсуждение. Но пока что я рекомендую вам уважать право Элайзы на личные данные и личное пространство в этой ситуации.

Иногда мне кажется, что мистер Пауэлл заслуживает бурных оваций.

– А теперь, может, вернемся к работе? – предлагает он.

У новостного отдела каждый понедельник проводится планерка, так что я бреду к составленным вместе партам, где собрались мои сотрудники. Они расположились передо мной, как самый враждебный в мире круг Сократа. Аарав, печатающий что-то на телефоне. Оливия, стучащая наманикюренными ногтями по парте. Натали, разглядывающая меня, точно букашку, крылышко которой она пришпилила булавкой. И Лен, снова уставившийся в ноутбук и делающий вид, будто ничего необычного не происходит.

– Ну что, – говорю я, смотря в сводную таблицу, открытую на моем ноутбуке. – Есть что-то новое по вашим материалам?

– Вообще-то у меня вопрос. – Натали поднимает руку, но потом передумывает и вместо этого ловит прядку волос и начинает накручивать на палец.

Мы все смотрим на нее.

– Значит, ты и правда думаешь, что в «Горне» одни женоненавистники?

Мы с Леном переглядываемся. События развиваются так быстро, что я даже понять ничего не успеваю. Я оглядываю класс, мое лицо превращается в гримасу «О боже, убейте меня прямо сейчас» – и один только Лен безмолвно отвечает мне: «Сочувствую, бро».

– Я такого не говорила.

По ощущениям, мои щеки приобрели оттенок лака на безымянном пальце левой руки Оливии.

– Ты подразумевала, что именно поэтому Лена выбрали на пост главного редактора вместо тебя. Разве нет?

Натали задает жесткие вопросы, прямо как хороший репортер. Я бы больше оценила ее хватку, если бы перекрестному допросу подвергался кто-то другой, а не я сама. Я решаю применить классический прием отражения атаки.

– Но ведь ты была на выборах, – безмятежно говорю я. – Может, скажешь нам, почему ты проголосовала за Лена?

– Слушайте, а может, не надо? – перебивает Лен с напускной беззаботностью, будто бросая пустяковую шутку, но я узнаю, что его кожа, оказывается, тоже может приобретать ярко-розовый цвет.

– Послушай, Элайза, – говорит мистер Пауэлл, проходя мимо. – Подойди на пару слов, когда будет минутка.

Я, смирившись, машу рукой на новостной отдел.

– Если ни у кого нет новых данных, то, пожалуй, можно закончить планерку, – заключаю я, и коллеги разбегаются, как кучка внезапно отпущенных заложников.

Я выхожу из класса следом за мистером Пауэллом. Он аккуратно закрывает за нами дверь.

– Как ты?

В голосе его звучит беспокойство.

– О, знаете, я и раньше никому из них не нравилась, а теперь я к тому же назвала их сборищем женоненавистников, так что теперь просто нравлюсь им меньше прежнего.

Смех мистера Пауэлла больше похож на вздох.

– Я подумал, может, ты хочешь поговорить о том, что написала, – говорит он. – Настоящий манифест получился.

Я провожу ногой вдоль трещинки на бетоне.

– Не знаю. – На секунду во мне вновь вскипает гнев. – Не поймите меня неправильно. Я считаю, что такой выбор отчасти точно связан с дискриминацией.

Вдруг мне представляется Лен, и я не могу понять, отчего мне так стыдно: то ли от того, что я отозвалась о нем как о «патриархальных пережитках, обернутых в дешевую сентиментальность», то ли от того, что я, по сути, сказала, что ему даже прыщи идут.

– О-о-о-ох. – Я прячу пальцы в рукавах свитера, прижимаю ладони к лицу и с нажимом провожу вниз по щекам. – Я просто хочу, чтобы все это закончилось.

Мистер Пауэлл ободряюще кивает.

– Жаль, что невозможно так просто выяснить, кто опубликовал твой материал, – говорит он. – Постарайся, пожалуйста, увидеть в этом плюсы: мне кажется, ты, сама того не желая, дала толчок серьезным дискуссиям среди педагогического состава, а это всегда хорошо. И по крайней мере мы сняли эту публикацию с сайта, так? Самое худшее позади.

Я позволяю себе немного расслабиться. Может, так оно и есть. Может, надо просто стараться смотреть на ситуацию со стороны, и тогда все как-нибудь придет в норму. Точно, обязательно придет в норму.

6

Вайнона тычет мне в лицо свой телефон.

– Это… что… такое?

На экране видео, сделанное с помощью «бумеранга»: я стою со скрещенными на груди руками и закатываю глаза. Вправо, потом обратно. Снова и снова. Если честно, я бы его скачала и использовала как личный мем, когда Ким будет слать мне тупые сообщения.

К сожалению, все остальное, что опубликовано в этом посте в соцсетях, нравится мне куда меньше. В Сеть выложили скриншоты сайта «Горна» со следующим доходчивым пояснением:

«@nattieweinberg: На случай, если вы это пропустили: @elizquan написала интереснейший «манифест», который был опубликован на первой странице «Горна», хотя его впоследствии убрали (см. скриншоты). В нем она обвинила сотрудников редакции в сексизме, потому что мы выбрали @lendimartile на пост главного редактора на следующий год. Не слишком ли драматично? Элайза заявляет, что не публиковала этот материал. Я что-то сомневаюсь. Но я – сторонник свободы слова.

Элайза может говорить что угодно – и мы тоже так можем. Что же, она просто не умеет проигрывать или в ее словах по поводу женоненавистничества есть доля правды? Действительно ли в школе Уиллоуби существует дискриминация по половому признаку? Обсуждайте».

– И это серьезная журналистика? – плачусь я подруге.

– Полная херня! – объявляет она.

Мы идем к дому Вайноны с ее младшим братом Дагом, который все еще одет в кадетскую форму Академии св. Агаты.

– Вайнона, следи за выражениями, – говорит одиннадцатилетний Даг. Он еще не поддался подростковой тяге к сквернословию, которая однажды настигает всех нас.

– Полная херня-я-я-я-я-я-я, – отвечает ему Вайнона.

Семья Уилсонов живет в жилом комплексе под названием Палермо, который располагается в пешей доступности от школы Уиллоуби и Академии св. Агаты. Как и город на острове Сицилия, давший название этому району, Палермо обнесен по периметру кирпичными стенами. От оригинала он отличается довольно сильно: его извилистые улицы настолько широки, что на них можно припарковать в ряд четыре «BMW», тротуары девственно чисты, а газоны поистине роскошные (трава в пустынном климате просто не имеет права быть такой зеленой).

Сейчас мы идем по Палермской аллее, центральной улице района. Фасады всех домов, стоящих вдоль нее, выходят на другую сторону, так что здесь не на что смотреть, разве что на верхушки деревьев, растущих на задних дворах, да на редкие баскетбольные кольца. Иногда здесь так тихо, что можно услышать бурление псевдоитальянского фонтана.

Однако сегодня тишина нарушена: мы с Вайноной кричим на весь район.

– Я бы ее убила. – Я дергаю за кончики волос. – Я даже не знаю, когда она ухитрилась снять это видео.

– Серьезно, это жесть, – соглашается подруга. – Что будешь делать?

– Без понятия, – отвечаю я. – Я сказала ей удалить этот пост, но что-то мне подсказывает, что она не послушается.

Хуже всего то, что к этому посту уже появилось стопятьсот комментариев, в основном от сотрудников «Горна», которые (что неудивительно) считают, что я берега попутала и похерила всю политкорректность.

«@livvynguyen: ОМГ, правда? Я была в шоке.

@heyitsaarav: Сорян, @elizquan, но ты вообще неадекват. Мы не сексисты.

@ocallahant: Ой, сенсация, сенсация: @lendimartile просто более подходящий кандидат. Не надо все на свете сводить к неравенству полов.

@auteurwinona: Давайте не будем называть девушку сумасшедшей только за то, что она высказала свое мнение? Это сексизм в чистом виде, если вы не заметили. И, кстати, с каких это пор публиковать чужой контент без разрешения считается крутым?»

– Старая добрая Вайнона, – говорю я. – Покажи им.

– Подруга, ты знаешь, я за тебя горой.

Потом мы поворачиваем на Терраццо Вэй, улицу, на которой живут Уилсоны, и Даг здоровается с соседкой, выгуливающей золотистого ретривера.

– Здравствуйте, миссис Сингх! А Сай уже дома?

– Скоро будет, Даг, – отвечает она и машет нам рукой. – Когда вернется, я сразу отправлю его к вам.

– Папа говорит, ему так нравятся маки, которые вы посадили, – докладывает Вайнона, кивая на цветочную феерию, которая недавно появилась на участке Сингхов на месте газона. Словно по команде, золотистый ретривер подходит к самому высокому растению и задирает заднюю лапу. – Они, кажется, довольно устойчивы к засухе?

Миссис Сингх останавливается, чтобы полюбоваться своим участком.

– Я их через Интернет заказала, представляешь?

– Не может быть! – Вайнона изображает предельно жизнерадостное удивление.

– Я отправлю название компании твоим родителям на электронную почту. Твоя мама просила.

– Круто, спасибо, миссис Сингх. Я уверена, она будет очень благодарна.

И на этой ноте Вайнона ловко закругляет разговор, одновременно направляя нас с Дагом по каменной тропинке к двери своего дома.

Уилсоны – единственная чернокожая семья на несколько кварталов, так что родители Вайноны всегда стараются дружелюбно общаться со всеми соседями. Подруга говорит, ее папа верит, что так Уилсонов будут считать своими в районе, где в основном проживают белые и азиаты. Мистер Уилсон, человек-колосс с широкими плечами и еще более широкой улыбкой, в студенчестве играл в футбол, а сейчас является вице-президентом компании по производству одежды – успешный человек, полагающий, что своими достижениями обязан богу, стране и безукоризненному соблюдению правил этикета. «Никогда не допускай, чтобы тебя заметили за чем-то неподобающим, – любит повторять он. – Не давай людям шанса тебя опустить».

Вайнона играет по отцовским правилам, но только пока.

– Я прекрасно понимаю, почему он так говорит, – часто объясняет подруга. – Но даже если он станет неофициальным мэром нашего усадебного царства, это не решит всех проблем.

Вайнона мечтает только об одном: снимать кино. После того самого проекта для урока испанского ее видеоролики стали приобретать известность в школе Уиллоуби. Почти все ее фильмы получили множество восторженных отзывов (кроме одной сатирической картины о людях, считающих изменения климата следствием заговора, – подруга до сих пор уверена, что эту ее работу зритель так и не понял). Ее нынешний проект, короткометражка с участием Дага и Сая, называется «Подъездные дорожки». Вайнона говорит, что это «размышление о двух мальчиках, об их дружбе и о том, каково это – быть цветными в белом пригороде». Она собирается с этим фильмом участвовать в Национальном фестивале юных кинематографистов – по сути, как она говорит, «это как фестиваль «Сандэнс», только для старшеклассников, так что да, это как бы серьезный конкурс».

В прошлом году ее заявку на участие в фестивале отклонили, и я знаю, что это сильно ее задело. Тот фильм был вроде как эксперимент. Вместо того чтобы рассуждать на темы социальной справедливости, как она обычно делает, Вайнона решила рассказать полуавтобиографическую историю о кукле, которую много лет назад подарила ей бабушка. Однако в ответ на этот фильм ей написали, что он «очаровательный, но можно было затронуть более значительные темы». Я не уверена, что рецензент во всем прав, но этот комментарий, похоже, до сих пор сидит в голове у Вайноны, хотя она и утверждает, что она не из тех творцов, кто будет плакать из-за критики. С тех пор подруга долго пыталась найти идею, которая покажется достаточно серьезной и сможет бороться за первенство в этом году, и только в прошлом месяце придумала «Подъездные дорожки». Однако она убеждена, что с этим фильмом победит – это на данный момент самая значимая ее работа.

Вот почему в оставшиеся три недели мы будем трудиться изо всех сил, чтобы отполировать «Подъездные дорожки» до блеска. Я в этом проекте продюсер, а так как это фильм моей лучшей подруги, я к тому же редактор сценария, ассистент режиссера, «подай-принеси», оператор микрофонного журавля и много кто еще. Мы небольшая команда, но отлично справляемся.

– Привет, Дымка!

Даг наклоняется, чтобы обнять питомицу Уилсонов – серо-голубую собаку, помесь фландрского бувье и шнауцера. Она вышла нас встретить, виляя хвостом. Дымка – это первый фландрский бувье и первый шнауцер, что я встречала, а еще самая умная из знакомых мне собак. У нее удивительно притягательный характер, а поклонников у Дымки столько, сколько мне за всю жизнь не скопить.

– Кстати, я тебе рассказала, что сегодня со мной говорила Серена Хванбо? – спрашивает Вайнона, а я опускаюсь на ковер с коротким ворсом, чтобы погладить Дымку.

– Правда?

Серена, президент десятого класса, одна из самых популярных девочек в школе, которая добилась такого высокого статуса в основном благодаря тому, что встречалась с целым рядом самых знаменитых парней Уиллоуби (на данный момент это Джейсон Ли, одиннадцатиклассник из бейсбольной команды). А еще благодаря тому, что она кореянка, то есть представительница самой многочисленной (а значит, самой крутой) азиатской демографической группы среди учащихся школы. А еще она «милая», что Вайнона всегда расценивала как молчаливое согласие с патриархатом. «Она так часто улыбается, что ей никто не скажет: «Тебе нужно чаще улыбаться».

Судя по всему, у Серены хватило наглости попросить Вайнону об одолжении.

– Она спросила, хочу ли я сделать рекламное видео для выпускного бала, – сказала подруга, и голос ее звучал так, будто ей предложили раздавить тараканье гнездо.

– А ты будешь его снимать?

– Не знаю. – Она пожимает плечами. Мы проносимся вверх по винтовой лестнице, ведущей в комнату Вайноны. – Я тут пытаюсь творить искусство, а она хочет, чтобы я сняла шикарную рекламу? – Ее губы сжимаются в тонкую линию. – А еще тема бала «Девушка в розовом», и я против по философским убеждениям.

– Против темы или против самого бала?

Она швыряет рюкзак на пол и на секунду задумывается.

– И того, и того. Но в первую очередь я говорила о теме.

– Потому что ты против Джона Хьюза?

– Против ли я человека, который при всем своем даре тонко документировать жизнь подростков, скорее всего, по натуре был сексистом, расистом и гомофобом? Естественно, я против. – Вайнона перекладывает стопку одежды со стула на кровать. – Но, скорее всего, я слишком хорошо о ней думаю. Наверняка Серена и не знает, кто такой Джон Хьюз. Может, ей просто нравится розовый.

– Да ты что! Как это можно не знать!

Подруга фыркает:

– А ты с ней общалась?

Теперь она начинает рыться в бардаке на столе. Она аккуратно ставит на полку книгу Полин Каел с рецензиями на фильмы, а вот почти все остальные ее находки оказываются на полу. Пластиковый пакет из-под мини-морковок отправляется в мусорку, но только после того, как последний вялый овощ достается довольной Дымке, которая поднялась в комнату вслед за нами.

– Вот он. – Вайнона победно потрясает потрепанными листками сценария. – Я сделала кое-какие заметки после наших предыдущих дублей.

Двадцать минут спустя мы снимаем на тротуаре перед домом Уилсонов. Сай, круглолицый мальчишка с густыми волосами, вихрящимися на затылке, стоит перед Дагом. Они играют в игру, где надо успеть шлепнуть соперника по ладоням. Вайнона со своей камерой скрючилась рядом с мальчиками, а я держу над их головами направленный микрофон на штативе.

Сай и Даг напряженно глядят на свои руки, как велела им Вайнона. Ладони Сая смотрят вверх, а ладони Дага, лежащие на них, повернуты вниз. Когда руки Сая начинают дрожать, Даг резко убирает свои ладони. Потом так же быстро он кладет их обратно, и так далее.

Солнце сияет над нашими головами, и на лбу у Дага поблескивает тонкая пленка пота. Сай чуть подается вперед, лицо его невозмутимо. Ладони его совершенно неподвижны. И тут – ХЛОП! Он атакует и успевает шлепнуть Дага по рукам.

– Твою мать, Сай!

Подруга отрывает камеру от лица, что я расцениваю как знак опустить микрофон. Так тяжело таскать эту штуку!

– Вайнона, следи за выражениями, – говорит Даг.

Она его игнорирует.

– Сай, ты не должен успеть! Мы же это обсуждали.

Сай улыбается так, словно только что запихнул в рот тонну конфет.

– Я знаю, но ничего не могу с собой поделать.

Вайнона поворачивается к Дагу:

– И вообще, почему ты так отстойно играешь? Я что, ничему тебя не научила?

Я прерываю начинающуюся перепалку, выставляя между ними микрофон.

– А может, просто попробуем еще раз?

Мы снова становимся по местам и начинаем сначала. И опять Сай и Даг таращатся на свои руки. И опять Вайнона наводит на них камеру. И тут, как раз в тот момент, когда Сай собирается сделать свой ход, у меня гудит телефон. Все сосредоточивают внимание на мне.

– Твою мать, Элайза! – возмущается Вайнона.

– Следи… – начинает Даг.

– Твою мать, Даг!

– Прости, мой косяк.

Я вытаскиваю телефон из кармана будто бы для того, чтобы выключить звук, но вместо этого невольно читаю уведомление.

– А ну дай сюда! – Вайнона выхватывает мобильник из моих пальцев и, чеканя шаг, идет к дому. – Я ввожу новое правило: никаких гаджетов на съемочной площадке. – Она заскакивает в дом и вновь появляется через несколько секунд уже с пустыми руками. – Давайте сосредоточимся, хорошо?

Кивая, я поднимаю микрофон в воздух, и мы становимся по местам. Из окна доносится слабое жужжание. И еще одно. И еще.

Я беспокоюсь, борюсь с порывом помчаться вверх по ступеням, но Вайнона грозит мне пальцем.

– Не-а, Элайза, – предупреждает она. – Даже не думай.

7

Забавный факт о комментариях в соцсетях: если даже ты о них на какое-то время забудешь, люди все равно не перестанут их постить.

К следующему утру публикация Натали, к моему ужасу, совершенно завирусилась по меркам Уиллоуби. Я уверена, что за эти сутки манифест читали чаще, чем все материалы, написанные мной за три года работы в «Горне», вместе взятые. Я даже не знакома со всеми авторами комментариев, но они явно думают, что всё обо мне знают. И большинство явно не на моей стороне.

«@joeschmoez01: Бедный пацан. Эта сука НАКИНУЛАСЬ на него безо всякой причины.

@gracenluv: О чем она вообще говорит? Какой в нашей школе может быть сексизм? Президент десятого класса – девушка!

@walkerboynt: Да, только когда у нас в школе был президентом черный или латинос? #настоящийвопрос».

Время от времени кто-то бросает мне подачку, соглашаясь с некоторыми доводами, но при этом считая, что в целом я заблуждаюсь.

«@hannale02: Я понимаю, что она хочет сказать, но ВСЕМ плевать, кто будет во главе «Горна». Может, ей стоит поднимать такой шум из-за чего-то действительно важного?

@lacampanaaa: Ладно, но женщины на лидерских позициях – этого мало. ВСЮ СИСТЕМУ надо полностью переделать».

А еще много комментариев по поводу моей внешности, которая, видимо, все-таки имеет значение.

«@getitriteyo: Ей бы стрижку нормальную.

@notyourlilsis: Девочка, надо следить за собой. Этот свитер совсем тебя не красит.

@andmanymore502: Для азиатки она симпотная, но задницы почти нет».

Что самое унизительное – так это абсурдные выдумки о нашем с Леном неудавшемся романе.

«@benimator: Он что, стал с другой соской спать или что? У нее реально бомбит.

@socalsurf18: Наверняка он ее бросил. У нее просто недотрах.

@78coffeeabs: Чуваки, ясен пень, что он сбежал. Она не настолько секси, чтобы ее шизу терпеть».

Когда звенит звонок на обеденный перерыв, я поплотнее закутываюсь в свитер и иду к своему шкафчику, опустив голову и приклеившись взглядом к экрану телефона. Со всех сторон ученики гурьбой вырываются из классов и снуют по школьному двору кто куда, но я не обращаю на них внимания. Хотя я понимаю, что лучше бы мне это не читать, я маниакально просматриваю самые свежие комментарии. Каждый из них предельно банален, но ранит, как нож. Я настолько погрузилась в онлайн-потрошение моей скромной персоны, что чуть не налетела на людей, общающихся на похожую тему в реале.

– Я всегда знала, что Элайза лютая, но этот манифест прямо перебор, как ты думаешь?

Я узнаю голос Натали, доносящийся из-за угла, и замираю на месте. Мой шкафчик всего в паре шагов, но это расстояние приблизит меня к тому месту, откуда, судя по всему, исходит голос Натали, – а у меня, несмотря на все факты, говорящие об обратном, еще осталось некое подобие инстинкта самосохранения. Я уже готова смыться, но тут я узнаю второй голос.

– Да, она бывает немного… нервной, – говорит Лен. От этой колкости я вся начинаю краснеть, от пальцев ног и до лица.

Внезапно я понимаю, что не буду убегать. Вместо этого я решительно шагаю к своему шкафчику, а Натали, приближаясь, продолжает:

– Честное слово, я рада, что в следующем году главным редактором будешь ты. Пора уже что-то менять. А ты видел, как мистер Пауэлл спустил ей все с рук?.. Это как понимать?

Я твержу себе, что просто открою шкафчик, возьму пакет с едой, закрою шкафчик и буду вести себя так, словно не слышала ни слова из их разговора. Просто открою шкафчик, возьму пакет с едой…

– Что за хрень? – вырывается у меня помимо воли.

Я таращусь на дверцу шкафчика, украшенную одним-единственным словом, которое кто-то только что криво вывел перманентным маркером. ФЕМИ-НАЦИСТКА. Ну, конечно, высказаться против сексизма – это то же самое, что поддерживать политический строй, в системе которого совершались самые ужасные жестокости в истории человечества. Просто бред.

Я осматриваюсь, ища виновника, но вижу только Натали и Лена, выходящих из-за угла. Они оба не ожидали увидеть меня. Натали первая приходит в себя.

– Поговорим позже, – бросает она Лену. А потом, обращаясь ко мне, добавляет: – Привет, Элайза, – и резко ретируется.

Я тянусь к своему кодовому замку, думая, что если буду подольше с ним возиться, то Лен просто пройдет мимо, и эта неловкая минута останется в прошлом. Но как только я касаюсь замка, он со щелчком открывается, притом что я даже не успела ввести код. Я мгновенно начинаю подозревать недоброе, потому что замок так работать не должен. Я медленно поворачиваю ручку и приоткрываю дверцу.

И взвизгиваю, потому что на меня обрушивается и раскатывается по бетонному полу лавина тампонов.

– Что за хрень?

Я неловко делаю шаг назад. К несчастью, именно в этот момент Лен находится точно позади меня и не успевает среагировать. Он получает в бок моим исполинским рюкзаком с двумя отделениями, вечной броней, защищающей от холодности окружающих, усиленной, как и обычно, огромной стопкой тяжелых учебников.

– Боже, ты что там таскаешь? – говорит Лен. Он рефлекторно потирает ушибленную руку, а я вся замираю от стыда.

– Книги, – выдавливаю я, а щеки у меня начинают гореть так сильно – я даже не подозревала, что такое возможно. – Я не…

Я помимо воли начинаю водить руками, указывая на тампоны, валяющиеся на полу, как будто они могут дать разумное объяснение тому, что сейчас произошло, но тут же одергиваю себя, осознав: мои жесты привлекают внимание парня к тому, что под ногами валяется куча тампонов. На первый взгляд моих.

Лен реагирует логично, но необдуманно: наклоняется, чтобы помочь мне собрать тампоны, подкатившиеся к нему. И тут он осознает, что именно перед ним.

– Погоди, это что?..

– Да, – говорю я, к этому моменту уже не испытывая ни одной эмоции. – Это тампоны.

Я опускаюсь на четвереньки и сгребаю как можно больше.

– А тебе точно хватит?

Я выстреливаю в него убийственным безмолвным взглядом, потом снова принимаюсь яростно сгребать тампоны.

Лен разглядывает надпись «ФЕМИ-НАЦИСТКА» на дверце моего шкафчика.

– Э-э, может, тебе помочь?

– Нет, спасибо. – Я встаю и пытаюсь запихнуть полные горсти тампонов обратно. – Ты мне ничем не поможешь. Говорят, я слишком нервная.

Щеки у Лена розовеют, но в остальном он сохраняет невозмутимый вид.

– А какая тебе разница, что говорит вышедший в тираж звездный бейсболист? – парирует он, протягивая мне тампоны, которые собрал. Я открываю рот, чтобы ответить, но не нахожу слов. Он иронично ухмыляется и уходит.

У меня возникает странный порыв догнать его, схватить за руку и сказать: «Слушай, я не это имела в виду. Ничего нет плохого в том, что ты вышел в тираж. Мне звездные бейсболисты вообще не нравятся».

Но эта попытка оправдаться выглядит идиотской даже в моей фантазии, так что я ничего не говорю. Вместо этого я просто стою на месте, наблюдая, как от его размашистого шага из-под штанин нет-нет да и выглядывают белые носки на щиколотках.

Я вздыхаю и наклоняюсь, чтобы собрать оставшиеся тампоны. Не представляю, что с ними делать, потому что я тампонами вообще не пользуюсь. Выкидывать как-то неправильно, но не могу же я оставить их в своем шкафчике навсегда? Я решаю сложить их все в рюкзак. Может, положу их в женских туалетах?

Я захлопываю дверцу шкафчика, и корявая надпись «ФЕМИ-НАЦИСТКА» бросается в глаза. Пытаюсь оттереть ее рукавом кардигана, но она не счищается. Ни капельки. Я достаю телефон и начинаю гуглить «как стереть маркер с металлического шкафчика», и тут до меня доходит абсурдность всей этой ситуации. Но попытка игнорировать ее ни к чему не привела, а если я буду огрызаться в ответ, то буду выглядеть еще более истеричной самкой.

И тут я, стоя с полным рюкзаком тампонов, вдруг соображаю, что надо делать.

8

Вайнона смотрит на мою идею скептически.

– Ну не знаю.

– Так я снова возьму ситуацию в свои руки, – заверяю я. – Говорю тебе, это гениальный ход, потому что никто этого не ожидает. Если люди поливают тебя дерьмом, они не ждут, что ты с ними согласишься. Это точно их усмирит.

Мы с подругой находимся в актовом зале, из которого ровно в восемь часов ведется прямая трансляция утренних объявлений. Я ускользаю из редакции «Горна» на десять минут раньше положенного и присоединяюсь к Вайноне, которая сегодня работает оператором. Она неохотно согласилась мне помочь.

– Круто, конечно, что ты свои планы называешь гениальными, но сомневаюсь, что после этого люди перестанут обзывать тебя феми-нацисткой, – говорит она, поправляя штатив. – Скорее, наоборот, все станет только хуже.

– Да, но это будет не важно, потому что их оскорбления будут заслуженными, – объясняю я. – Пусть себе продолжают, хуже, когда обзывают ни за что.

– Интересная философия оскорблений, – замечает Вайнона.

Сегодня объявления зачитывают Серена Хванбо и Филип Мендоса, школьный казначей. Чтобы быть диктором школьного ТВ, необязательно состоять в совете, но список наших лидеров и состав учащихся Уиллоуби, считающих, что они хорошо смотрятся в кадре, в значительной степени дублируют друг друга.

– Привет, Элайза, – говорит Серена тоном, который передает сомнение в необходимости моего присутствия здесь и одновременно теплую доброжелательность. Она сверкает улыбкой на целый мегаватт. Боже, у этой девчонки первоклассный ортодонт.

– Привет, – говорю я и ограничиваюсь. Я не собираюсь объясняться перед Сереной Хванбо, но этого и не требуется, потому что через полсекунды она теряет ко мне всякий интерес.

– Ладно, все по местам, – командует Вайнона, становясь к камере. Она любит произносить фразы, создающие впечатление, будто она настоящий режиссер. – Пять, четыре, три…

Последние две цифры она не произносит, а показывает на пальцах – и вот пошел прямой эфир.

– Привет, «Стражи»! – говорит Серена. – С вами Серена Хванбо…

– И Филип Мендоса.

– Просим встать для принесения Клятвы верности.

Я отключаюсь от объявления сегодняшнего меню в столовой, напоминаниях о датах близящихся академических оценочных тестов и прочего занудства, на фоне которого я обычно впопыхах пытаюсь повторить что-нибудь по предмету. Интересно, мистер Пхам, к которому я иду на первый урок (продвинутый курс химии), отметит мое опоздание?

Вайнона тычет меня в бок. «Приготовься», – говорит она одними губами. Я становлюсь перед темно-коричневым занавесом, установленным сбоку от стола, за которым сидят Серена и Филип.

– А теперь переходим к нашей сегодняшней особой гостье, – говорит Мендоса.

Обычно эта рубрика утренних объявлений отводится для таких личностей, как, например, капитан баскетбольной команды, призывающий учащихся прийти на игру в стенах школы, или президент «Закрытого клуба», убеждающий жертвовать консервированные продукты в помощь нуждающимся. Застолбить время в эфире несложно, но нужно заранее подать заявку, которую должна одобрить миз Гринберг, консультант по профессиональному обучению, заведующая всеми объявлениями.

Однако сегодня особая гостья – это я, без всяких заявок. Вайнона, как настоящая подруга, просто пропустила меня в эфир, никого не спрашивая.

Она разворачивает камеру на меня. Сейчас или никогда.

– Спасибо, Филип, – говорю я, как будто все согласовано. – Я Элайза Цюань, ведущий редактор «Горна». Большинство из вас, наверное, слышало обо мне, потому что я написала манифест. Ну, знаете, тот самый, насчет сексизма и дискриминации в «Горне». Который привлек столько внимания.

Миз Гринберг с обескураженным видом отрывается от компьютера и встает из-за стола. Я понимаю, что у меня примерно шестьдесят секунд, а потом ее растерянность превратится в неодобрение и она попытается прекратить мое выступление в эфире.

– Во-первых, – продолжаю я, – для информации: этот манифест не предназначался к публикации. Кто-то его выложил, не спросив меня. Так что я прошу прощения за мои высказывания, которые могли быть неправильно восприняты как нападение на отдельного человека. Однако я не отказываюсь от своего наблюдения, что в школе Уиллоуби, вопреки заявлениям некоторых, существует дух сексизма.

Миз Гринберг принимается делать знаки Вайноне, а та отважно пытается прикинуться, будто не понимает, в чем проблема. Подруга прикладывает палец к губам и показывает на меня, будто бы говоря: «Сейчас не могу, идет съемка!»

– Все мы знаем, что две самые старые (и кто-то может сказать, самые авторитетные) организации учащихся в нашей школе – это Ученический совет Уиллоуби и «Горн Уиллоуби». Большинство наших выпускников, которые впоследствии поступали в вузы Лиги Плюща и другие элитные университеты, обязательно состояли в одной из этих организаций. Но знаете ли вы, что в обеих этих организациях девочек крайне редко выбирают на главные посты?

Весь вчерашний день после занятий я провела в школьной библиотеке, изучала старые ежегодники со сводной таблицей и в результате раскопала кое-какие очень интересные цифры.

– У Ученического совета статистика еще хуже, чем у «Горна»: почти за сорок лет его существования, в течение которых среди учащихся девочки составляли не меньше половины, на пост президента школы девочки избирались всего пять раз. Конечно, девушек выбирают старостами, казначеями и вице-президентами, а в «Горне» бывают девушки – начальники отделов и даже девушки в должности ведущего редактора. – Я скрещиваю руки на груди. – Но какая разница, если высшие позиции безоговорочно и упорно остаются в руках представителей мужского пола?

Я бросаю взгляд на миз Гринберг, которая прекратила попытки вмешаться и сейчас просто стоит и слушает. Пора бросить перчатку.

– Поэтому сегодня я хочу сделать следующий логичный шаг после моего манифеста, – заявляю я. – Я бросаю вызов всей школе: будет ли следующий год первым в истории Уиллоуби, когда на оба высших поста – президента и главного редактора – изберутся девушки? А это значит, что я призываю каждую девушку, подходящую по требованиям, в следующем месяце выдвинуть в Ученическом совете свою кандидатуру на выборы школьного президента. – Тут я смотрю точно в объектив камеры. – И еще это значит, что я призываю Лена Димартайла отказаться от поста главного редактора в следующем году.

Я поднимаю рюкзак, расстегиваю большое отделение и достаю гигантский значок с надписью «Я ЗА ФЕМИНИЗМ». Вчера вечером я сделала пару десятков таких, взяв пустые пластиковые бейджи, в которые вставляется кусочек бумаги. Я оставила миску с такими значками в женской раздевалке и написала табличку: «Возьми себе такой, если веришь в равноправие полов».

Теперь я прикрепляю значок к блузке.

– Кто-то может думать, что после всего этого я – «феми-нацистка», но на самом деле я просто феминистка. – Моя улыбка в этот момент может поспорить с улыбкой Серены. – И в следующий раз, когда вам в голову взбредет забить мой шкафчик средствами женской гигиены, – я беру рюкзак за бока обеими руками, – сделайте одолжение, пусть это будут прокладки. – Я вытряхиваю тампоны на пол. – Тампоны мне никогда не нравились.

С этими словами я выхожу из кадра.

Вайнона снова направляет камеру на Серену и Филипа, но они оба повернули головы и таращатся на меня. Подруга машет им, и Серена реагирует первая.

– На этом у нас все, – говорит она, смеясь, словно не совсем понимает, что сейчас произошло. Тем не менее она умудряется не забыть прощальную фразу: – Хорошего утра и удачи!

9

Доктор Гуинн, лысеющий, с грушеобразной фигурой, откидывается на спинку кресла и улыбается мне. Я всегда считала, что он нормальный дядька, но сейчас, когда в уголках его глаз собираются морщинки, я задумываюсь, может, Вайнона права и за этими очками Санта-Клауса нет ни одной добродушной искорки? В них, скорее, нечто более зловещее. Вроде недоброго отблеска.

– Как твои дела, Элайза? – спрашивает он.

Я, так и не сняв рюкзак, сижу на краешке стула, какие стоят во всех учреждениях района, словно бы в уверенности, что администратор миз Уайлдер вот-вот заглянет и извинится за досадную ошибку. Скажет, что доктор Гуинн совсем не меня хотел видеть, а какую-то другую Элайзу Цюань – ту, которая выкидывает настолько возмутительные фокусы, что ее приходится вызывать к директору.

– Я в порядке, – отвечаю я. – А как вы поживаете?

Доктор Гуинн распрямляется, ставит локти на стол, сложив ладони вместе.

– Если честно, моя дорогая, я немного удивлен. Раньше это ты договаривалась о встречах со мной.

За эти годы я много раз брала интервью у доктора Гуинна для «Горна», и, надо сказать, этот стул никогда не казался мне таким неудобным, как в эту минуту.

– Ну, видимо, сегодня вопросы будете задавать вы, – бодро говорю я.

– Это верно, – со смешком отвечает доктор Гуинн. – Это верно. – Он снова отклоняется назад, разглаживает галстук с принтом из диких уток. – Ну что ж, тогда начнем без предисловий? Ты знаешь, почему я пригласил тебя сюда сегодня?

Я смотрю на небольшой поднос с ирисками, который всегда стоит у доктора Гуинна на краю стола. Я думаю, не взять ли одну, но решаю, что не стоит.

– Из-за моего несогласованного утреннего объявления?

Доктор Гуинн снова улыбается.

– Я не собираюсь делать тебе выговор, Элайза. Я просто хочу кое-что обсудить. – Он стучит пальцами по подлокотникам. – Ты подняла очень интересные вопросы насчет равноправия полов и главных постов для учащихся в Уиллоуби как в своем сочинении (или, кажется, ты его называешь манифестом), так и в объявлении этим утром. Что касается приведенных тобой цифр, видно, нам действительно еще есть над чем работать.

Я внутренне собираюсь, потому что это явно не все, что он хочет сказать.

– И, безусловно, как педагог, я всегда стараюсь способствовать тому, чтобы учащиеся мыслили критически и выражали собственное мнение, что ты как раз и сделала. Однако… – Директор скрещивает руки на груди, и я замечаю, что кожаные вставки у него на локтях истончились после долгих лет подобного жеста. – Моя обязанность также состоит в том, чтобы четко дать учащимся понять, что для выражения разумного несогласия есть особо отведенное время и место. И, к сожалению, Элайза, утренние объявления, которые были использованы в личных целях, для этого совершенно не подходят.

Тут он открывает ящик стола и достает бейдж «Я ЗА ФЕМИНИЗМ», точно такой же, как у меня на груди. Видимо, директор попросил кого-то принести ему значок из женской раздевалки.

– Я вижу, вы верите в равноправие полов, – замечаю я.

Мистер Гуинн усмехается.

– Да, верю, – говорит он, кладя бейдж передо мной, – и очень искренне. Я только хочу предположить, что, возможно, твоему делу пойдет на пользу менее враждебный подход?

Я изучаю бейджик, который лежит передо мной, как привлеченный к суду преступник.

– Быть феминисткой значит проявлять враждебность?

Доктор Гуинн опускает ладони на стол.

– В наше время так много конфликтов, Элайза. По любому вопросу защитники каждой из сторон все глубже уходят в оборону, так что возможности для примирения почти или совсем не остается. Иногда я тревожусь, что такая тенденция оказывает пагубное влияние на молодежь. – Он и правда выглядит огорченным. – Видишь ли, я надеюсь, что ваше поколение станет авангардом новой культуры учтивости и компромисса. На самом деле я считаю, что это моя обязанность – постараться, чтобы так и произошло.

– Понятно, – говорю я, не зная, что еще на это ответить.

– Так что, нет, моя дорогая, феминизм как таковой не подразумевает враждебности. Вот только постарайся поразмыслить над тем, каким образом ты до этой минуты презентовала свои аргументы, и подумай, делала ли ты это с позиции отчуждения или приобщения. Например, побуждать девочек к тому, чтобы участвовать в школьных президентских выборах, – это одно. А вот требовать отставки Лена – это совершенно другое.

Я обдумываю его слова.

– Вы правы, – соглашаюсь я, – но, наверное, я просто не совсем понимаю… как можно примирительно ответить на то, например, что мой шкафчик разрисовали маркером и напичкали тампонами?

– Может, для начала не вываливать их на пол в прямом эфире?

В чем-то с ним трудно не согласиться.

– Естественно, то, что твой шкафчик измазали – это неприемлемо, и будь уверена, что виновный понесет наказание, если его или ее удастся обнаружить, – продолжает директор. – Но, если честно, я был разочарован тем, как ты необдуманно поступила и усугубила это хулиганство. Обсуждать такие, хм, личные вопросы в прямом эфире да еще в образовательном учреждении, это попросту дурной тон.

– Не особенно личные, – возражаю я. – Все, кто сидит в соцсетях, в курсе, что произошло в «Горне». И, кстати, знаете, на моем шкафчике до сих пор написано «ФЕМИ-НАЦИСТКА».

Доктор Гуинн прочищает горло.

– Я имел в виду тему… женской гигиены.

До меня не сразу доходит.

– Вы хотите сказать, что тампонам не место в утренних объявлениях?

Доктор Гуинн секунду задумчиво изучает меня.

– Возможно, миз Уайлдер поможет мне объяснить. – Он пожимает плечами, как будто это не его задача. – Я просто хочу обеспечить всем школьникам комфортную среду.

Слушайте, я все понимаю. Тампоны – это стыдно. Месячные – это стыдно. ПМС почему-то не стыдно, но это, наверное, от того, что данная аббревиатура стала синонимом плохого настроения у женщин. И вся эта история с кровотечениями и по сей день везде считается отстойной, за исключением определенных прогрессивных уголков Интернета. И да, я признаю: до того как я сожгла за собой мосты, вывалив из рюкзака тампоны, я была соучастницей такого замалчивания, как и большинство девушек. У меня даже был особый маневр, чтобы незаметно для всех достать прокладку во время урока (под безобидным предлогом залезть в рюкзак, запихнуть прокладку в огромный рукав свитера, поднять руку и отпроситься в туалет – и никто не узнает, что у меня припрятано).

Но очень странно сидеть и слышать от доктора Гуинна то, насколько месячные постыдны. Да у него же ни разу в жизни не было менструации – как он вообще может иметь о ней какое-то мнение?

– А может быть, – говорю я как можно более примирительным тоном, – в этой среде не всем комфортно… поскольку нам нельзя публично говорить о том, что является нормальной, здоровой частью жизни каждого учащегося и преподавателя Уиллоуби, у кого бывают месячные?

Устарелое переговорное устройство на столе доктора Гуинна жужжит: это миз Уайлдер передает сообщение, не сулящее ничего хорошего.

– Мистер Димартайл ожидает в приемной, – говорит она, а потом шуршание в динамике со щелчком прекращается.

Директор зажимает кнопку и отвечает:

– Спасибо, Клэр, через минуту мы будем готовы с ним пообщаться.

Какое-то время он ничего больше мне не говорит. Этого времени хватает, чтобы я начала задаваться вопросом, что значит это «мы будем готовы».

Наконец он улыбается.

– Очень хорошо, Элайза. Похоже, нам всем время от времени необходимо пересматривать свои взгляды. Я понимаю, что ты хочешь сказать, – он указывает на значок «Я ЗА ФЕМИНИЗМ», – но я надеюсь, что и ты меня поймешь. – Директор снимает очки, открывает другой ящик стола и достает салфетку из микрофибры. – С возрастом, сталкиваясь с установившимися в обществе нормами, ты, скорее всего, будешь не раз замечать за собой злость, – говорит он, протирая стекла. – Взросление отчасти состоит в том, чтобы научиться реагировать на это продуктивно.

Он полирует стекла без всякой спешки, и каждая секунда промедления мучит все больше, потому что я чувствую: мне не понравится то, что сейчас будет.

– Давай, к примеру, обсудим твои взаимоотношения с Леном.

– Я…

– Выслушай меня, Элайза. Вы сотрудники. Вы равные. Сейчас создается впечатление, что у тебя много неприязни по отношению к нему, и это можно понять. Ты чувствуешь, что у тебя что-то отняли. И, возможно, в каком-то смысле в этой ситуации была допущена несправедливость. Но жизнь, моя дорогая, часто бывает несправедлива. Однако правильное решение состоит в том, чтобы не углублять яму, в которой ты стоишь. Нужно протянуть друг другу руки над траншеями, и, как сказал бы наш дорогой друг Форстер, соединить. Только соединить [4]. – Директор встает и подходит к закрытой двери. – Для этой цели я пригласил Лена присоединиться к нашему разговору. Я надеюсь, ты не против?

– А-а… – говорю я, и он открывает дверь.

Лен устроился на одном из таких же пластиковых стульев прямо напротив кабинета доктора Гуинна. Когда дверь открывается, он поднимает голову. Димартайл сидит ссутулившись, уложив локти на колени, как будто его отправили на скамью запасных. Толстая книга в мягкой обложке веером раскрыта в его руках.

– Здравствуй, Лен, – мягко приветствует доктор Гуинн, как будто мы все сейчас сядем приятно пообедать. – Проходи.

Закрыв книгу с легким хлопком, Димартайл встает и одним стремительным движением подхватывает с пола рюкзак. Он плюхается на стул рядом со мной и тут же отклоняется назад, так что передние ножки отрываются от пола. Колени его почти достают до крышки директорского стола.

Внезапно у меня возникает такое чувство, что кабинет слишком тесен для нас троих. Мой рюкзак становится все более неудобным, но мне кажется, если я его сейчас сниму, это будет равносильно объявлению о капитуляции.

– Как я только что говорил Элайзе, – начинает доктор Гуинн, – учитывая все, что произошло, было бы замечательно, если бы вы оба оставили враждебность и установили если не дружеские, то хотя бы товарищеские рабочие отношения. Особенно при том, что (как сообщил мне мистер Пауэлл) Элайза, скорее всего, станет ведущим редактором и в следующем году. – Доктор Гуинн делает жест в сторону парня. – Если только ты, Лен, не решил согласиться с Элайзиным… э-э… призывом к действию?

Тот разворачивает ириску.

– Пока нет, – говорит он, и я усилием воли заставляю себя не закатывать глаза.

– Чудесно. – Доктор Гуинн выглядит таким довольным, как будто Лен высказался за нас обоих. – Я предложил мистеру Пауэллу, чтобы до конца этого года вы писали все материалы для «Горна» вдвоем.

Мы с Леном начинаем говорить одновременно.

– Я ведущий редактор, а это значит, что я редактирую…

– Нам необязательно…

– От меня уже не требуется писать так много материалов…

– Мы нормально ладим…

Доктор Гуинн поднимает руку, и мы замолкаем.

– По одному, пожалуйста, – предлагает он. – Элайза?

– Сейчас я в основном только редактирую, – объясняю я. – У меня вряд ли будет время писать в соавторстве достаточно статей.

– Но ты ведь в данный момент работаешь над одной статьей? Кажется, мистер Пауэлл упоминал об этом. Насчет чайного кафе через дорогу, верно? Похоже, интересная тема. Начните с нее.

Ох, мистер Пауэлл, вы меня сдали, сами не подозревая. Я немного горблюсь, упираясь спиной в рюкзак.

– Впрочем, ты указала на важный момент, Элайза. Лен, так как Элайза будет помогать тебе с твоими обязанностями по написанию статей и репортажей, ты, в свою очередь, поможешь ей с редактированием. Общие дела помогут вам научиться лучше работать вместе.

Я начинаю возражать, что это по факту явное понижение в должности (притом раньше срока), но Лен успевает сказать первым:

– Доктор Гуинн, я на сто процентов согласен со всем, что вы говорите. – Он перекатывает ириску за щеку. – Вот только, наверное, я немного сомневаюсь, что это все необходимо, ведь мы с Элайзой и так дружим. – Тут и доктор Гуинн, и я начинаем таращиться на него. – Правда, Элайза? – говорит Лен и улыбается мне так, будто мы с ним постоянно вместе тусим.

Я пытаюсь найти на его лице какое-то объяснение, но ничего подобного не вижу, только замечаю, что зеленая фланелевая рубашка придает его глазам скорее ореховый, а не карий оттенок.

Сейчас логично было бы объяснить доктору Гуинну, что я понятия не имею, о чем треплется Лен, поскольку он попросту врет и не краснеет, а значит, должен понести наказание вдвое тяжелее моего и притом без всякого моего в этом наказании участия.

Но Лен наблюдает за мной, будто ожидая, что именно так я и отвечу. Его любопытство оборачивается вокруг меня, как ловчая сеть. Так что я говорю совсем другое:

– Мы… приятели.

– Правда? – удивляется доктор Гуинн.

– Она одолжила мне вот это, – сообщает Лен, показывая книгу, которую читал в приемной. Она называется «Жизнь: способ употребления». Я ее в жизни не видела.

– Как интересно, – директор, как и я, изучает обложку. Читал он эту книгу или нет, определить невозможно. – А почему ты предложила Лену именно ее, Элайза?

Лен открыл было рот, но доктор Гуинн покачал головой.

– Элайза? – повторяет он.

Я распрямляюсь на стуле и бросаю еще один взгляд на книгу. Зацепиться особо не за что, разве что за имя автора, Жорж Перек – видимо, это перевод с французского.

Я пляшу от этого.

– Лен любит французскую литературу.

– Точно, – быстро соглашается тот.

– В переводе, конечно.

– Естественно, только в переводе.

– И в основном писателей-мужчин, как я заметила.

– Может, в следующий раз посоветуешь какую-нибудь писательницу?

– Знаешь что? Я так и сделаю.

Доктор Гуинн переводит взгляд с меня на Лена. Эта пауза кажется нескончаемой.

– Ну что ж, – говорит он наконец, как будто мы его удивили и позабавили, – кажется, из вас получится хорошая команда.

Я выдыхаю и ловлю себя на том, что с облегчением улыбаюсь Лену, а он опять проводит двумя пальцами по волосам. Это движение не кажется мне таким уж небрежным. Теперь, поразмыслив, я вижу, что для мальчишки это то же самое, что для девчонки – убрать волосы за уши. Когда Лен замечает мою задумчивость, он чуть улыбается в ответ, и на одно жаркое мгновение я почти жалею, что нам удалось провести доктора Гуинна.

И тут директор продолжает:

– А значит, вам не составит труда осуществить наш план. – Доктор Гуинн так сильно отклоняется назад, что его блестящая лысая голова почти касается стены, а кресло зловеще поскрипывает. – С нетерпением жду статьи с вашими именами в подзаголовке.

10

– Что это был за номер?!

Лен размашисто шагает через асфальтированный двор, а я семеню следом, стараясь не отставать. Мы оба спешим на пятый урок (английский) с розовыми талончиками опоздавших в руках.

– Я пытался вытащить нас из этого тандема Вудворда и Бернстина… [5] – отвечает он.

– Да, это я поняла, – киваю я, – но с чего тебе взбрело ляпнуть, что это я дала тебе книгу?

– Мне нужна была деталь, которая сделала бы историю правдоподобной. – Он пожимает плечами и бросает в рот вторую ириску. – Это первое, что пришло мне в голову.

– Ну, надо было лучше думать. Это, по ходу, какой-то левый французский роман. Откуда я могла о нем знать?

– Теперь я это понимаю.

В своем раздражении я даже немного спотыкаюсь.

– Так как было на самом деле?

– Хм-м-м?

– Как тебе попалась эта книга?

– А-а. Нашел на папиных книжных полках.

– И о чем она?

Лен притормаживает, чтобы я могла его догнать.

– О выдуманном многоквартирнике в Париже и всех, кто в нем живет.

Я ожидала, что он поподробнее перескажет содержание, но нет, Лен ограничивается только этим. Мы какое-то время идем молча, и я уже готова объявить время смерти этого разговора, но тут Лен все же решает продолжить:

– Один из жильцов, богач по имени Бартлбут, находится в жизненном поиске.

Теперь я немного заинтересовалась.

– В каком еще поиске?

– Очень сложном и необычном. – Лен косится на меня, словно чтобы понять, правда ли мне любопытно. – Со всякими картинами, головоломками и страданиями.

– Звучит очень… хаотично.

Лен смеется.

– Это просто хитрый способ прожить жизнь так, чтобы не оставить никакого следа. Самое грустное, даже это ему не удается. Хоть он и намеренно старался сделать свое существование бессмысленным, в итоге у него ничего не получается.

Мы поднимаемся по ступеням, ведущим в крытый проход через двор, увековеченный в нескольких фильмах Вайноны. Лен перешагивает через две ступеньки, как будто ему так проще.

Я прекращаю попытки идти с ним в ногу.

– Это что, был спойлер?

Он ждет меня на вершине лестницы, и я подбегаю к нему.

– А что, ты собиралась ее читать?

– Я ж ее тебе вроде как посоветовала, – выдыхаю я, слегка запыхавшись, – наверное, мне стоит ее прочитать?

Лицо Лена прорезает довольная ухмылка, словно он вспомнил одну из лучших своих шуток.

– Актриса из тебя паршивая, надо сказать.

– У меня не было времени на подготовку! Я не знала, что сказать.

– Согласен, попала так попала.

Мы спешим к кабинету миз Боскович в дальнем конце коридора. Лен проводит ладонью по верхнему ряду шкафчиков, походя проворачивая ручки всех кодовых замков.

– Честное слово, не понимаю, с чего ты решил соврать.

– Ради высшей истины. Видишь ли, Гуинну просто надо, чтобы мы нормально ладили. А для того чтобы научиться работать вместе, нам необязательно писать каждую статью в соавторстве. Посмотри на нас сейчас, мы уже вроде как подружились.

Это заявление в лучшем случае кажется мне сильно притянутым за уши.

– И все же не надо было меня в это впутывать.

Лен открывает передо мной дверь.

– Ты так говоришь только потому, что не прокатило.

К сожалению, наше появление не осталось незамеченным.

– Здравствуйте, мои дорогие, – говорит из-за учительского стола миз Боскович и требовательно протягивает руку.

Как обычно, у нее на пальцах поблескивает несколько толстых колец с камнями («Настоящая из них только бирюза», – призналась она как-то раз).

Весь класс смотрит, как мы пристыженно проходим вдоль ряда парт, отдаем ей талончики опоздавших и, пригнувшись, разбегаемся по своим местам в противоположных концах класса.

– Итак. – Учительница едва косится на розовые листочки и тут же бросает их в урну. – Сегодня мы начнем изучать пьесу, которая затрагивает исполинские темы. Амбиции. Нравственность. Жестокость. Одну из величайших работ Шекспира.

Она берет со своего стола книгу, ощетинившуюся ворохом наклеек-закладок кислотных цветов. Она держит ее обеими руками, точно награду, прижимая к черному кашемиру, который окутывает ее дородную фигуру.

– Этот шедевр, конечно, «Макбет».

Миз Боскович сообщает нам, что мы не просто прочитаем эту пьесу, но еще и сыграем ее.

– Никогда не забывайте, что Шекспир писал для театра, – восхищенно продолжает она. – Он хотел, чтобы его слова произносили – и проживали.

Большая часть класса остается неподвижной, но Серена Хванбо, которую от меня отделяет несколько сдвинутых вместе парт, кивает.

– Идеально было бы, конечно, поставить пьесу целиком, во всем ее великолепии, – говорит миз Боскович, – но, к сожалению, у нас нет времени на такую роскошь. Придется обойтись только ключевыми отрывками. – Теперь она откладывает книгу и берет в руки жестянку с широкими палочками от эскимо, на каждой из которых написано имя ученика. – Я разделю вас на группы и каждой дам одну или две сцены, и в следующие несколько недель вы их сыграете.

Вайнона тянет руку.

– Нет, Вайнона, хотя я высоко ценю твой авторский стиль, для этого проекта ты не будешь снимать фильм.

Подруга плюхается обратно на стул, как будто не понимает, чем этот проект так отличается от остальных и почему вдруг нельзя.

– Я хочу, чтобы вы почувствовали восторг живого театра! – Миз Боскович потрясает жестянкой, словно это маракас. – Это ваш шанс по-настоящему ощутить весь диапазон эмоций шекспировской драмы. – Когда никто не проявляет такого же энтузиазма, учительница вздыхает. – Если оденетесь в костюмы, оценка будет выше.

При этих ее словах у значительной части аудитории заметно прибавляется интереса.

Учительница распределяет нас по группам, наугад вытаскивая из банки палочки. Я оказываюсь в поистине неудачной компании: Райан Ким, этакий корейский братан и со всех сторон тупица, Серена и (видимо, доктор Гуинн дал взятку богам удачи) Лен.

– Так, быстренько посовещайтесь внутри групп, – командует миз Боскович. – Постарайтесь почувствовать, кому какую роль лучше дать. У вас пятнадцать минут.

– Блин. – Райан неторопливо подходит. В его руке «Макбет», изданный в серии «Не бойся Шекспира» с предельно понятными объяснениями, и эту книжонку он уже скрутил в букву «U». Он смотрит на меня и Лена. – Стремно, да?

– Почему? – спрашивает Серена, подсаживаясь к нам.

Спина у нее прямая, затянутые в хвост длинные волосы так и свистят в воздухе. Не могу понять, специально она изображает тупость или нет.

– Элайза ведь ненавидит Лена. – Райан указывает на нас большим пальцем. – Это все знают.

– Я его не ненавижу, – возражаю я.

– Да, я не думаю, что она меня ненавидит, – поддакивает Лен, и я тут же решаю, что вообще-то все же немного ненавижу.

– Ага, но если я скажу, что Лен должен играть Макбета, – парирует Райан, – то Элайза начнет кричать, что я сексист, так ведь?

Не пойму, то ли эта реплика меня сердит, то ли ставит в тупик.

– А в чем тут сексизм? – Я морщу лоб.

– Ну, это же главная роль.

– И?

– Ну, ты ведь феминистка. – Он указывает на бейджик, который до сих пор висит у меня на груди.

– И?..

– А вдруг ты считаешь, что эта роль должна достаться тебе.

Я так сильно закатываю глаза, что мне почти больно.

– Райан, феминизм не то же самое, что нарциссизм.

– Я, наверное, буду Флиенсом, – решает Лен, заслонившись своим экземпляром «Макбета».

– Хватит тебе, Райан, – к нашему общему удивлению, произносит Серена. – Отстань от нее.

Райан сдает назад, и в наступившей тишине у меня в мозгу что-то щелкает.

– Слушайте, – говорю я, – а что, если Макбета сыграет Серена?

– О-о-о-о! – врывается в обсуждение проходившая мимо миз Боскович. – Подбор актеров противоположного пола! Какой оригинальный ход! – Она закручивает петлю ожерелья вокруг пальца. – Знаете, в шекспировском театре это целая традиция. Женщинам не позволялось выступать на сцене, так что все женские роли играли мужчины. Как здорово, что вы решили сделать наоборот. Очень в тренде.

Она уходит, и я говорю:

– Вот видите? Миз Боскович нравится.

Серена пролистывает свой томик в мягкой обложке с хрустящими страницами, одно из новомодных изданий Шекспира с минималистичной иллюстрацией на обложке.

– Наверное, я смогу?

– Ну, конечно, сможешь, – заверяю я ее. – Я думаю, у тебя все классно получится. К тому же Райан прав.

Теперь в тупике оказывается уже Райан.

– Правда?

– Да, почему бы нам не сделать феминистское прочтение? Почему бы не выбрать девушку на главную роль?

Мне уже и самой начинает нравиться эта перспектива.

– Точно, – соглашается Серена, и по ней видно, что эта идея ей тоже по душе.

Лен поднимает руку:

– А кто будет играть Леди Макбет?

– Я, – решаю я. – Конечно, если Райан не хочет эту роль…

– Ой, нет, – отвечает тот. – Нет, все норм. Я буду… э-э… – он переворачивает страницу, – Банко. Это же мужик, да?

– Да, чувак, ты будешь моим отцом, – поясняет Лен.

– Что, реально? – Райана, похоже, такой поворот забавляет. Он произносит низким голосом: – Лен, я твой отец.

Лен начинает хохотать, и я делаю вывод, что у него плохое чувство юмора.

– Ну ладно. – Я закрываю свой экземпляр «Макбета», доставшийся по наследству от Ким. Он в приличном состоянии, потому что моя сестра очень педантична в плане книг (не знаю почему, учитывая, как мало она читает). – Есть возражения по поводу подбора актеров?

Серена качает головой, Райан пожимает плечами. Лен откидывается назад и сцепляет пальцы на затылке:

– Трудно спорить с Леди Макбет.

11

– А, Элайза, – говорит мама, не поднимая головы. – мне сегодня пришло голосовое сообщение, но я ничего не разобрала. Поможешь?

Они с Ким сидят за обеденным столом, на котором стоит ноутбук сестры в окружении россыпи документов. Холодный свет лампы на потолке и их серьезная напряженная сосредоточенность создают ощущение, будто мы в операционной. Уже почти десять часов вечера, но они до сих пор глубоко погружены в ежегодный ритуал под названием «Заполни налоговую декларацию в программе TurboTax».

– Федеральный идентификационный номер работодателя, – читает Ким с экрана, а мама, вооруженная своей формой W‐2, диктует ей цифры.

Кухня, находящаяся в дальней части квартиры, отделена от гостиной только барной стойкой, которая играет роль перегородки. По одну сторону стойки находится плита, над ней нависают шкафчики и встроенная вытяжка, а по другую – ряд пластиковых барных стульев. И хотя я растянулась на диване и пытаюсь читать «Макбета», все равно вижу маму и Ким, склонившихся над компьютером.

– Это срочно? – спрашиваю я, загибая уголок страницы.

– В переднем кармане. – Мама указывает на свою сумку для обеда, которая лежит на стойке.

Я вздыхаю и плетусь искать ее телефон. Я предполагаю, что, скорее всего, голосовое сообщение оставил какой-нибудь особенно настырный маркетолог. Мама вечно накручивает себя, когда ей приходят завлекательные голосовые сообщения, официального вида письма и первоклассные открытки с уведомлениями о судах по коллективным искам.

Но потом я вижу транскрипцию аудио:

«Здравствуйте, это сообщение для родителей Элайзы Вань. Говорит доктор Куин…»

Доктор Гуинн! Просто дьявол, а не директор! Он что, не понимает, как сильно может влететь подростку-азиату за такой звонок?

Я неохотно подношу телефон к уху. Искаженный голос доктора Гуинна орет так, словно я включила громкую связь:

«Здравствуйте, это сообщение для родителей Элайзы Цюань. Говорит доктор Гуинн, директор школы Уиллоуби. Сейчас среда, примерно пол-одиннадцатого утра, и я хотел бы немного поговорить с вами о том, как обстоят дела у Элайзы, и выразить некоторое беспокойство насчет ее поведения в последнее время. Пожалуйста, перезвоните мне в…»

Может, стереть это сообщение и сказать, что в нем не было ничего важного? Какое-нибудь напоминание о близящемся сборе средств, например. Или опрос для родителей. Мама терпеть не может ни то, ни другое.

– Э-э, это так, из школы звонили.

Я укладываю телефон обратно в уютное отделение сумки и застегиваю молнию.

Мама наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня поверх очков для чтения:

– Из школы?

– Ну да… мой haauh jéung хочет, чтобы ты ему перезвонила, – подтверждаю я, надеясь, что если я буду говорить на кантонском, то все это объяснение пройдет проще.

– Há? – Мама бросает взгляд на Ким, а та пожимает плечами. – Почему?

За входной дверью я слышу звяканье ключей, а это значит, что пришел папа. Я подбегаю, чтобы ему открыть, но он уже распахивает дверь и появляется на пороге с большой картонной коробкой в руках.

– Смотрите, что я нашел, – объявляет он, снимая рабочие ботинки у двери.

Папа – повар в китайской закусочной под названием «Рыбный остров», и большую часть рабочего времени он проводит у брызжущей маслом и пышущей жаром плиты. У такой работы есть один побочный эффект: его одежда постоянно покрывается стойким слоем жира, который отчищается, только когда мама стирает ее со средством для мытья посуды. Но вот его обувь всего за полгода так засаливается, что ее уже невозможно спасти, поэтому папа покупает только дешевое в «Уолмарте». Ему ужасно не нравится выбрасывать такую крепкую вещь, как годная пара обуви, но что с ней еще делать, когда она становится безобразной из-за жира?

– Aiyah, зачем ты вечно тащишь в дом мусор? – возмущается мама, наблюдая, как папа триумфально вносит в гостиную свою коробку. Учитывая, что почти наверняка он подобрал эту коробку у дороги, мама, по сути, права.

– Какой еще мусор? – Папа ставит коробку на журнальный столик. – Это ценная вещь.

– А что там? – Я подкрадываюсь, чтобы получше рассмотреть находку.

– Погоди-ка, – говорит мне мама. – Разговор еще не окончен. – А папе она сообщает: – Мне звонил Элайзин haauh jéung. Не знаю, что она натворила.

– Это правда? – спрашивает папа, но при этом открывает клапаны коробки, так что я могу заглянуть внутрь. Я удивлена тому, что внутри нечто вроде электрического патефона со встроенным кассетником и радио AM/FM.

– Круто! – восклицаю я. – Как ты думаешь, откуда он?

Папа рассматривает ручки регулировки.

– Из восьмидесятых.

– Он работает?

– Нет, но я могу его починить. – Он возится с поворотным рычагом. – Очень просто.

– Элайза, вернись сюда сейчас же, – командует мама.

Я иду за папой на кухню, но мама останавливает нас обоих.

– Обувь, – напоминает она, указывая на домашние тапки, которые мы носим исключительно на кухне.

Папа обувает тапки и идет разогревать себе рис, который принес из закусочной. Больше тапок не осталось, так что я торчу возле стойки, ковыряя пальцем ноги границу, где встречаются ковер с низким ворсом и ламинат с цветочным узором.

– Графа первая, – говорит Ким, как будто она на кухне одна. Она тянется за формой W‐2.

– Ну? – требовательно спрашивает мама.

Я испускаю долгий вздох, а потом рассказываю, что произошло. О случайно опубликованной гневной речи. О реакции учащихся. Об утреннем объявлении. О разговоре с доктором Гуинном.

Папа сидит за столом над своей миской риса и никак на это не отвечает, а Ким, кажется, почти готова меня пожалеть. Мама крайне возмущена. У нее ко мне куча вопросов. И первый таков:

– А почему ты не принесла waih sāng gān домой? Если они были в упаковке, мы бы их использовали.

Я не знаю, как будет «тампон» по-кантонски, так что я перевела как waih sāng gān, что значит «прокладки».

– Нет, это не такие. Те, которые тонкие. Которые…

– А, эти никуда не годятся. Не пользуйся ими, а то умрешь. – Выдав мне немного пропаганды азиатской мамаши, она переходит к сути дела. – Это повлияет на твою успеваемость?

– Что? Нет, это никак не связано с оценками.

– Он напишет плохую рекомендацию, когда ты будешь поступать в вуз?

– Нет, все нормально, я просто попрошу кого-то другого ее написать.

Мама качает головой:

– Ох, Элайза. Такое пятно на репутации. Мне теперь придется звонить в твою школу? Если бы такое случилось со мной в твоем возрасте…

– A Pòh тебе всыпала бы, – перебиваю я.

– Вот именно, – говорит мама.

– Но доктор Гуинн не китаец, так что, возможно, нет никакого пятна на репутации. И бить никого не надо.

– Néih góng māt gwái ā? – отмахивается мама от той глупости, которую я только что сморозила. Затем поворачивается к папе и говорит: – Твою младшую дочь вечно ругают учителя.

– Что? Когда такое было?

Меня ни разу не оставляли после уроков. Даже в этот раз не оставили!

– А в начальных классах ты не получила награду за гражданскую позицию, как все остальные. Ты получила только «за успехи в правописании».

Я смотрю на Ким. Та кашляет в форму W‐2.

– Я что, виновата, что я единственная получила награду, которую дают за реальные умения?

Мама игнорирует мою реплику.

– Вся эта история с выборами в «Горн»… Мы ведь, по-моему, уже говорили об этом. – Вдруг ее осеняет. – Знаешь, в чем настоящая проблема? Néih dōu meih yihng cho. Ты все еще считаешь, что ты права. Если ты проиграла, надо это принять и вынести урок, чтобы в следующий раз получить лучший результат. Это должны делать и мальчики, и девочки. Не обвиняй других в своих ошибках.

Я наклоняюсь над барным стулом и ставлю локти на стойку.

– Но разве тебе не кажется, что иногда женщинам приходится труднее?

– Ну, естественно, труднее, – говорит мама. – Я постоянно жалею, что я не мужчина.

Это правда. Она всегда это повторяет. Скорее всего, она мечтала быть другого пола еще до своего рождения. Мама – четвертый ребенок в семье и четвертая девочка, поэтому, согласно семейному преданию, A Gūng хотел обменять ее на мальчика. Он даже нашел неподалеку семью китайцев из Ханоя, которые не прочь были поменяться, потому что у них уже было слишком много мальчиков. Но в последний момент A Pòh передумала, так что пришлось им довольствоваться четвертой дочкой.

– Да, но может, это необязательно? – спорю я. – Может, все может быть куда лучше?

– В твоем случае все уже намного лучше, – отвечает мама. – Вот у вашего отца две дочери, но это его не огорчает. – Она поворачивается к папе. – Ты огорчаешься, что у тебя нет сыновей?

Папа, который только что заглотил остатки жареного риса, встает, чтобы помыть миску и палочки. Отвечает он кратко:

– Нет.

– Видишь? – говорит мама так, будто это решает дело.

– Но я хочу, чтобы ситуация изменилась в целом. Начиная с того, что происходит в школе.

– И что же изменилось к лучшему от твоих выпадов? Ты только сама попала в переплет. – Мама вздыхает. – Ты ведь знаешь, что твоя мама больше всего на свете боится разговаривать с этими gwái lóu. Но при этом ты специально устраиваешь скандал, и мне звонит твой haauh jéung!

Папа ставит вымытую миску на пластиковую сушилку поверх тарелок, которые мама вымыла до этого. Он пытается сбежать из кухни незаметно, но мама его ловит:

– Ты что, ничего не скажешь дочери?

Папа потирает нос.

– Aiyah, это такая ерунда, – говорит он, делая шаг в сторону гостиной. – Просто поговори с haauh jéung, и все будет в порядке.

– Haih lā! Все тебе ерунда. Все тебе просто. Вот только почему-то занимаешься этим всем не ты. – Мама поправляет очки и снова сосредоточивается на экране компьютера. – Твой папа, – говорит она Ким, – jihng haih dāk bá háu. Одни разговоры.

Папа, двигаясь в сторону ванной, чтобы принять душ, смеется и передразнивает маму:

– Одни разговоры.

– Вот именно! – кричит мама ему вслед. И, обращаясь к нам, добавляет: – Он до смерти боится всего на свете, поэтому ничего не делает.

– Федеральный идентификационный номер работодателя, – читает Ким. Она берет еще одну форму W‐2 и кладет ее перед мамой. – Теперь папиного.

12

– Доброе утро четверга, «стражи»! – доносится из телевизора голос Серены Хванбо.

Я сижу на первом уроке химии, пытаясь доделать домашнее задание по математике и найти вершину параболы.

– Привет.

У Джеймса мутные глаза, и сегодня он особенно похож на ночное животное. В одиннадцатом классе он выбрал углубленный курс химии как факультативный предмет, чтобы угодить матери – та по сей день считает, что он когда-нибудь станет врачом. Он сидит рядом со мной, и хотя обычно в это время он сильно погружается в апатию после эйфории, которую чувствует в «Горне», сегодня он пытается привлечь мое внимание с нехарактерной настойчивостью.

Я игнорирую его, потому что не хочу отвлекаться от задачи, но тут Джеймс снова пихает меня локтем, от чего у меня укатывается карандаш.

– Сегодняшнее объявление стоит посмотреть, – говорит он вполголоса.

Я уже хочу нагрубить ему, чтобы прекратил меня троллить, и тут краем глаза вижу, что у Серены на экране приколот к блузке один из моих огромных бейджиков «Я ЗА ФЕМИНИЗМ». В прямом эфире.

Что за?.. Меня что, только что пропиарила Серена Хванбо? Мои одноклассники тоже заметили новый аксессуар Серены и начали пялиться на такой же значок, приколотый к моему кардигану. Встав для произнесения Клятвы верности, все мы думаем о жесте Серены: что все это значит?

Ближе к концу объявлений мы получаем ответ на наш вопрос. Филип, как прирожденный ведущий программы «Доброе утро, Америка», первым затрагивает волнующую тему.

– Серена, не могу тебя не спросить, – начинает он, – что это у тебя на блузке?

Серена смотрит прямо в объектив.

– Не знаю, в курсе ты или нет, Филип, но я тоже феминистка. Так что я надела этот значок, чтобы выразить поддержку моей подруге, Элайзе Цюань.

Джеймс, кажется, по-настоящему озадачен, как будто скорее поступит в медицинский, чем поверит, что Серена Хванбо только что назвала меня подругой.

– Сексизм действительно существует в школе Уиллоуби, хотя нам не хочется это признавать. И я восхищаюсь тем, что Элайза высказала свою точку зрения. Трудно быть лидером, если ты девушка. Люди постоянно тебя оценивают и осуждают. – Серена старается успокоиться, ее красивые глаза полны невыраженных эмоций. – Возможно, меня осуждают прямо сейчас за то, что я согласилась с Элайзой. И тем не менее она права. Я думаю, в следующем году именно она должна стать главным редактором «Горна». И все мы должны внимательнее отнестись к теме неравенства.

Это заявление потрясает меня так же, как и остальных присутствующих, и все мы таращимся на экран, ожидая увидеть еще что-нибудь.

– Ну, еще Элайза хочет, чтобы в следующем году президентом школы стала девушка, – замечает Филип, который, по слухам, тоже собирается баллотироваться. – Значит ли это, что ты хочешь выдвинуть свою кандидатуру?

Серена застенчиво улыбается:

– Все может быть.

Они заканчивают передачу, а Джеймс шутит:

– Что за дела, Цюань? Ты ведь должна писать новости, а не быть инфоповодом.

– Слушай, Элайза, – зовет через весь класс Марипоса Абарка (которая до этого момента знала меня только как девчонку, постоянно подводящую волейбольную команду на физкультуре), – у тебя еще остались такие значки?

Когда звенит звонок на обеденный перерыв, мы с Вайноной направляемся на наше привычное место возле библиотеки: у ее дверей лежит замечательная бетонная плита, тихое местечко в тени навеса. Пока мы делаем марш-бросок до этого дальнего угла, я замечаю в центре школьного двора, под единственным тенистым дубом Серену и ее компанию. Мы с подругой любим сидеть там после школы, а сейчас, в такой час пик, мы даже не пытаемся бороться за это место.

– Если честно, – говорит Вайнона, – я удивлена, что у Серены вообще появилась хоть одна связная мысль на этот счет.

Я бросаю на нее укоризненный взгляд, но подруга только пожимает плечами:

– Что? Ты сама наверняка подумала то же самое.

И все же нельзя отрицать, что Серена – это сила, с которой надо считаться. Тридцать секунд ее благосклонности, и комментарии в Сети обо мне начали преображаться, как по волшебству.

«@iluvtoast: Я так рада, что @princessserenabo вступилась за @elizquan. Люди повели себя мееерзко, и давно пора было их поставить на место.

@lavender1890: Люблю вас, сестры! Девчонки рулят @princessserenabo @elizquan

@dottieingo: Я с самого начала говорила, что @ elizquan права».

– А главное, разве Серена хоть что-то новое сказала по теме? – Вайнона, похоже, в замешательстве. – Она же тупо повторила то, что говорила до этого ты.

И как раз в эту секунду Серена, которая сидит на краю стола, подняв ноги, будто демонстрируя в рекламе свои белые теннисные кроссовки, замечает нас и машет рукой. Она игриво прислоняется к Джейсону, который вытряхивает себе в рот половину картонного пакета оранжевых скрюченных ломтиков картошки фри.

Теперь мы с Вайноной никак не можем притвориться, будто ее не видели, так что я несмело помахиваю ладонью в ответ.

– Садитесь к нам, – приглашает она.

– Ты что наделала? – цедит подруга сквозь зубы.

Мы подходим к столу, и мне вдруг становится очень неловко от того, что моя сумка с обедом куда больше, чем холщовый шопер Серены, в котором она носит учебники. Этот шопер лежит рядом с ней – абсолютно плоский и пустой. Некоторые девушки умудряются жить без рюкзака, совершенно свободные от бремени задротства. Серена – одна из них.

– Вы ведь знакомы? – Кисть Серены порхает. – Джейсон, это…

– Ага, я про тебя слышал. – Джейсон повернулся посмотреть на нас. – Элайза-феминистка.

Не знаю, что больше меня нервирует: тот факт, что Джейсон Ли знает, кто я такая, или же то, что он знает меня как «Элайзу-феминистку».

– И Вайнона-кинорежиссер, – добавляю я, указывая на подругу.

Вайнона машет им так, будто с удовольствием оказалась бы где угодно, только не здесь.

Джейсон упирается в меня взглядом то ли из тупости, то ли в попытке меня оценить, но потом говорит:

– Точно.

Глаза Серены загораются.

– Вайнона, ты же сделаешь рекламу для выпускного бала, да?

Подруга с минуту изучает Серену, затем отвечает:

– Конечно.

Я вижу, что она согласилась только для того, чтобы больше никогда не говорить об этом.

Ничего не подозревающая Серена счастливо улыбается и пододвигается, явно призывая нас сесть. Смирившись, Вайнона плюхается за стол и отважно расстегивает пакет с перекусом, словно чувствует себя как дома. А вот мне приходится неловко перекинуть ноги через сиденье, потому что иначе никак не втиснуться между Сереной и Вайноной.

– Э-э, спасибо, что поддержала меня сегодня, – говорю я, разворачивая сэндвич, который упаковала для меня мама. В нем кусок холодной индейки толщиной в два с половиной сантиметра, потому что мама убеждена: если отрезать меньше, ребенок будет «недоедать». Это неверное убеждение, но я боюсь выкидывать хоть малейшую часть своего обеда. Мама обязательно узнает.

– Ну что ты, ерунда, – тараторит Серена. – Девчонки должны держаться вместе, так ведь?

Вайнона хрустит стеблем сельдерея.

– Слушай, Серена, – произносит она, – я не знала, что ты интересуешься феминизмом.

Первая красавица школы делает большие глаза:

– Я тоже!

– Она только о нем и болтает с того самого момента, как Элайза произнесла свою большую речь, – говорит Джейсон, ковыряясь в телефоне. – И что ты будешь делать дальше, детка? Сжигать лифчики? – Тут в его глазах зажигается интерес. – Погоди, это значит, что ты будешь ходить без лифчика?

– Слушай, хватит, – взвизгивает она и пихает своего парня, а тот поддается и со смешком встает из-за стола.

– Кажется, ты собираешься стать кандидатом в президенты школы? – спрашиваю я у Серены.

– Да, – отвечает она, и голос ее становится решительным. – Я еще официально не объявляла, но думаю, да.

– Это реально круто, – поддерживаю я. – Если кто из девчонок и может стать президентом, так это ты.

Серена с любопытством бросает на меня оценивающий взгляд:

– А что у тебя в «Горне»? Лен собирается уйти с должности?

Я вспоминаю, как он сидел в кабинете доктора Гуинна, бросая в рот ириски, и на меня находит угрюмость.

– Я такого не слышала.

– А почему нет? – возмущается Серена.

– А кто его заставит? – Я раздраженно вгрызаюсь в свой сэндвич. – Доктор Гуинн не станет. Он думает, что я просто показываю свой несносный характер.

Мама все-таки позвонила директору сегодня во время перемены, но, к счастью для меня, по большей части не поняла, что он говорил. Однако она удостоверилась, что меня не ждут «большие проблемы» и мое выступление никак не отразится на оценках, – вот и все, собственно, что она хотела узнать.

Серена хмурится:

– И что ты будешь делать?

Этот вопрос, как и тон ее голоса, застает меня врасплох. Как будто она говорит: «Я тут пытаюсь стать шестой девушкой на посту школьного президента в истории Уиллоуби, а ты что делаешь ради нашей общей цели?» Я искоса поглядываю на Вайнону, но она, видимо, тоже не ожидала такого вопроса. И с каких это пор Серена Хванбо, любимица школы, стала начальницей феминисток?

Я пытаюсь придумать ответ. А что я вообще могу сделать? Я опубликовала фактически открытое письмо. Я вывалила на пол тампоны в прямом эфире. Как далеко может девушка зайти, чтобы выразить свое несогласие?

– Акцию протеста, – вдруг говорю я. – Я спланирую акцию протеста.

– Акцию протеста? – Серена и Вайнона эхом повторяют мои слова. Серена заинтригована, а в голосе Вайноны, как обычно, звучит скепсис.

– Ага, – подтверждаю я. – Акция протеста против избрания Лена главным редактором «Горна». Если мы вынудим его отказаться от должности, это будет крупная и знаковая победа над дискриминацией по половому признаку в Уиллоуби.

– Как-то это «враждебно», – замечает Вайнона, выгибая бровь. – Я, конечно, только цитирую доктора Гуинна.

– Ну, участвовать в акции могут и парни, и девушки, – рассуждаю я. – Любой человек, считающий, что равноправие полов – это важно.

Серена энергично кивает, как будто я проповедую нечто невероятно глубокое.

– Мне очень нравится! – говорит она. – Я в деле.

А вот у Вайноны более осторожный подход.

– Я, естественно, всеми руками за борьбу против неравенства, но не знаю, стоит ли нам тратить время на такие представления.

Тут она украдкой указывает глазами на Серену. И действительно, возможно, Серена, известная своим классическим девчачьим поведением, во все это ввязывается только потому, что считает приверженность феминизму полезной для своего имиджа. Но может, все-таки нет? В любом случае я достаточно накручена, чтобы попытать счастья.

– Я думаю, мы не должны упустить эту волну интереса, – говорю я. – Ведь если мы ее упустим, Лен не откажется от должности, и все, что мы уже успели сказать, превратится просто в сотрясание воздуха. Тогда наступит еще один год, когда в Уиллоуби важный пост займет парень, хотя на самом деле на его месте должна быть девушка. – Я представляю себе Стену редакторов с рядами портретов мальчишек, и в горле у меня образуется ком. – Ты слышала, что сказал Джеймс: все заявили, что из меня лидер хуже, чем из Лена. Но ты-то знаешь, что это вранье!

Критическое выражение лица Вайноны становится скорее неуверенным. Она запихивает недоеденный стебель сельдерея в пакет с застежкой.

– Но хорошо ли мы взвесили возможные последствия? Вот мой папа бы… – тут она одергивает себя с раздраженным видом. Я знаю, Вайнона думает, что сказал бы ее отец, а она ненавидит, когда его наставления меняют ее образ мысли.

– Ой, мои родители тоже твердят мне: «Веди себя тише воды, ниже травы», – чирикает Серена. – А особенно им не нравится, когда девушка устраивает сцену. Это ужасно раздражает, но они полностью поддерживают образ «хорошего азиата».

Я навостряю уши.

– В смысле… миф об образцовом этническом меньшинстве?

– Да, точно! – Серена прищелкивает пальцами, узнав термин. – Но мы же хотим вырваться из пут стереотипов, так? И ведь это был бы идеальный способ от них избавиться!

Вайнона оглядывает собравшихся. Здесь только кореянки, не считая меня, и все азиатки, не считая ее.

– Все немного иначе, если твой стереотип – «разгневанная чернокожая женщина», – сухо замечает она.

Я вдруг понимаю, что должна была подумать об этом раньше. Отчасти Вайнона колеблется не только из-за личных сомнений и не только из-за отца. К счастью, до Серены это тоже удивительно быстро доходит.

– Ты абсолютно права, Вайнона, – говорит она. – И ты ни в коем случае не должна делать то, что тебе неприятно.

– Да, – вставляю я, – может, надо сначала все обдумать.

Подруга аккуратно разглаживает каждую из сторон своего пакета с сельдереем.

– Ну… я не сказала, что отказываюсь. – Она перетряхивает стебли, размышляя вслух. – Вы же знаете, я не боюсь выражать свое мнение, когда дело важное. – Тут в голосе ее появляется дерзость. – И плевать, что скажет папа. Плевать, что скажет кто угодно.

Я киваю, размышляя о «Подъездных дорожках» и прошлой фильмографии Вайноны.

– Точно. Как в твоих фильмах.

– Ага. Но, наверное, мне просто больше нравится быть за кадром. По крайней мере, так я лучше контролирую, как рассказывается история.

При этих ее словах мне в голову приходит идея.

– А что, если ты эту акцию срежиссируешь? – заявляю я. – Тогда ты можешь решить, какую именно роль хочешь сыграть.

Вайнона оживляется от моего предложения, я вижу, как ее режиссерский ум включается в работу.

– О-о-о, просто супер! – восклицает Серена. – Это будет потрясающе, Вайнона.

Я немного волнуюсь, как бы ее чрезмерный энтузиазм не заставил мою подругу включить заднюю, но Вайнона, вдохновленная сложностью предполагаемой творческой задачи, не отвергает ее восторгов.

– Ну ладно, – говорит она наконец. – Посмотрим, что я смогу придумать.

Тут к нам скользящим шагом подходит Эстер Чон, и я замечаю, что к ее блузке тоже приколот значок «Я ЗА ФЕМИНИЗМ». Вообще все до единой подружки Серены теперь носят такие значки. Все бейджи, которые я оставила в женской раздевалке, исчезли, и я понимаю, куда они подевались.

– Ну так как, Элайза? – произносит Эстер, как будто собирается выдать что-то пикантное. Ее волосы, окрашенные во впечатляющий платиновый оттенок, шелковисто падают на глаза. – Что…

– Эй, Эстер. Хочешь прикол?

К нам нарочитым галопом подбегает Дилан Парк, одетый в кофту со своим именем на спине. Джейсон вальяжно подтягивается следом.

– Чего?

Эстер раздражена тем, что ее перебили, но одновременно с этим ей любопытно.

– Если хочешь рассмешить блондинку в среду, – медленно говорит Дилан, – расскажи ей анекдот… в понедельник.

Джейсон хохочет, как шальной, а мы с Вайноной переглядываемся. Эстер размышляет над шуткой целых десять секунд, а потом взрывается.

– О боже мой! – визжит она. – Ты хочешь сказать, что я тупая? – Она пихает Дилана, а тот восторженно смеется. – Сам ты идиот! Это даже не мой натуральный цвет!

Серена складывает руки на груди:

– Дилан, это фу.

Дилану, по-видимому, начхать.

– Когда ты стала феминисткой, ты совершенно перестала понимать шутки, – замечает он, а потом неспешно уходит вместе с Джейсоном, довольный своей хамской выходкой.

– Ну что, – говорит Эстер, чью гордость эта сцена задела лишь едва-едва, – вы ведь говорили про Лена, да? Что у тебя с ним? – Она поджимает губы. – Вы ведь вроде встречались, да?

Вайнона начинает ржать так громко, что складывается пополам.

– Элайза скорее сожжет редакцию «Горна», чем станет встречаться со спортсменом, – заявляет она, хотя мне такое утверждение кажется слегка преувеличенным. Я не буду, конечно, никому этого говорить, но вряд ли зайду настолько далеко.

А вот Серена оскорбляется:

– Боже, Эстер, Элайза только что предложила устроить акцию протеста против назначения Лена главным редактором. – Движением головы она перекидывает собранные в хвост волосы через плечо. – Естественно, между ними ничего нет. И никогда не было. Это было просто какое-то вранье, которое выдумали болтуны в соцсетях.

– Да, но вчера Хеппи видела, как они вместе поднимались по лестнице, – не сдается Эстер. – Правда, Хеппи?

– Да, так и было. – Хепсиба И, усевшаяся на клумбе возле дуба, кивает.

Все взгляды обращаются на меня – собравшиеся ждут, как я буду оправдываться.

– Нас выпустили из директорской одновременно, – объясняю я, слегка покраснев.

– Просто у них один и тот же пятый урок, – вспоминает Серена. – В это время мы вместе ходим на английский. – Она цокает языком, укоряя подруг. – Вы же слышали Вайнону: Элайза никогда не станет связываться с Леном. Он воплощает собой все, против чего мы боремся. Как ты его назвала, Элайза? «Олицетворение патриархата»?

– Примерно так, – подтверждает Вайнона.

– У нас важное дело. – Серена похлопывает по значку «Я ЗА ФЕМИНИЗМ» на груди у Эстер. – Если вы, девочки, хотите участвовать в нашем движении, то пора браться за ум.

– Но все-таки он симпотный, – вздыхает Хеппи, и все мы поворачиваемся, чтобы проследить за ее взглядом.

Запихнув большие пальцы под лямки рюкзака, мимо шагает Лен в компании друзей-бейсболистов. Он смеется, наслаждаясь общением с приятелями, как в старые добрые времена. Вне помещения он даже выглядит иначе. Красивее и почему-то хуже.

– Патриархат часто кажется симпотным, – говорю я, провожая Лена взглядом.

13

– А где бы мне такой достать? – Лен указывает на бейджик «Я ЗА ФЕМИНИЗМ», который я все так же ношу на груди каждый день.

– Не повезло тебе, – отвечаю я. – Таких больше не осталось.

Мы стоим на углу, ожидая зеленого света, потому что собираемся отправиться в «Братаны боба». Для открытия заведения, продающего прохладительные напитки, сегодня фантастически благоприятная погода. Проще говоря, сегодня пипец как жарко.

Я обмахиваюсь блокнотом. Мы не так долго находились на улице, но мой лоб успел впитать столько послеполуденных солнечных лучей, что стоит уже принять меры. Солнце так и палит, роскошное и жестокое одновременно. Я сделала высокий пучок, но теперь чувствую, что шея сзади начинает обгорать. Надо было раньше снять кардиган, но сейчас уже слишком поздно бежать к шкафчику, а нести его в руках мне ужасно не хочется. Так что я просто подворачиваю рукава.

Лен вытирает лоб предплечьем и смотрит на торговые павильоны, в последнем из которых располагаются «Братаны боба».

– Эта вся история с феминизмом превратилась в серьезную тему, да?

Загорается зеленый, и мы одновременно ступаем на «зебру».

– Ага, – говорю я. – Наверное.

Естественно, я молчу насчет акции протеста, но ореол славы Хванбо продолжает работать в полную мощь: феминизм в школе Уиллоуби сейчас считается очень крутым. Группка самых популярных девушек, включая Серену и ее подруг, продолжают носить мои значки «Я ЗА ФЕМИНИЗМ» на блузках, привлекая всеобщее внимание, и я чувствую себя чуточку причастной к девушкам из элиты, которые ходят с одинаковыми сумочками из ограниченной серии.

Тем не менее атмосфера действительно изменилась в одночасье, это невозможно отрицать. Девушки из команды хоккея на траве составили петицию о заказе новой формы (так как старой уже десять лет), притом желательно за счет денег, которые каждый год обычно идут на покупку надувных напольных мешков для тренировок команды по американскому футболу. Все члены драматического кружка (в том числе парни) единогласно решили заменить назначенную на следующую осень постановку «Смерти коммивояжера» Артура Миллера на «Бумажных ангелов» Дженни Лим. А недавно образовавшийся Межучастковый феминистский книжный клуб Уиллоуби, возглавляемый тремя девятиклассницами, с которыми я вообще не знакома, пригласил меня выбрать для их первого собрания книгу для обсуждения (я решила, что мы можем начать с книги «Феминизм для всех» Белл Хукс). Люди говорят о феминизме, даже выходя за рамки предложенных мной тем, иногда ставят под сомнение свои предубеждения против этого движения, и, надо сказать… в целом это довольно круто.

У Лена, правда, не все так гладко: сегодня утром я заметила, что кто-то заклеил его шкафчик оберточной бумагой, как будто на день рождения, но вместо поздравления написал «ПАТРИАРХАТ». Серена клянется, что не знает, кто это сделал.

Кафе «Братаны боба» располагается в самом последнем павильоне – одинокий признак жизни в ряду заброшенных витрин. Буйство золотых и белых воздушных шаров обрамляет вход и окружает надпись: «Специальное предложение в честь открытия: купи один чай, второй получи бесплатно!» Перекрывая шум посетителей, из динамиков льется ретро, и вообще здесь оживленнее, чем я ожидала.

– План такой, – говорю я, перекидывая обложку блокнота. – Я пообщалась по телефону с одним из хозяев, Кевином Ченгом, но не встречалась с ним лично. Давай для начала найдем его или его брата.

Лен, взявший с собой один из горновских фотоаппаратов, снимает посетителя, несущего четыре чая боба.

– Есть, босс.

Внутри кафе сияет белизной, суровое и одновременно успокаивающее, как скандинавская ванная комната. На одной стене выгнулось дугой название «БРАТАНЫ БОБА», а внутри этой дуги в стиле карикатур из «Нью-Йоркера» нарисовано напоминающее хомяка неопределимое млекопитающее, потягивающее пенистый чай с шариками боба («Я думаю, это вомбат», – предполагает Лен, хотя я не спрашивала). У окна деревянный настил, на котором можно попивать чай, любуясь великолепным видом парковки.

– Тут столько вариантов, – говорит Лен.

Мы оба изучаем меню – черную панель, на которой написана пошаговая инструкция: выберите вид чая, выберите топпинг, выберите вид молока, выберите количество подсластителя.

В зоне приготовления чая вдоль барной стойки суетятся несколько работников кафе, один из которых, наливающий кремообразную жидкость на кубики льда, замечает нас. На нем очки в прямоугольной оправе и черный фартук с надписью «Я один из братанов». Хотя, на мой взгляд, он больше похож на ботана, чем на братана [6].

– Добро пожаловать в «Братаны боба»! – выкрикивает он и манит нас подойти ближе. – Чем вас угостить, ребята?

Я начинаю объяснять, что мы пришли сюда не напитки заказывать, но Лен отвечает ему:

– Мне обычный чай с молоком и боба. И средний уровень сладости.

Я бросаю на него раздраженный взгляд, но мой напарник только пожимает плечами:

– На улице ужасно жарко.

Поворачиваясь к ботану-братану, я говорю:

– Мы вообще-то из школы Уиллоуби, которая через дорогу. Мы сотрудники школьной газеты «Горн», хотим написать материал об открытии вашего кафе. Мы пришли поговорить с Иэном и Кевином Ченгами.

– А-а! Я Иэн. – Он протягивает руку. – Рад знакомству. Элайза, правильно?

– Ага. – Я отвечаю ему своим лучшим твердым рукопожатием. – А это Лен.

– Понял, классический чай с молоком и боба для Лена. А что ты закажешь, Элайза? Оба напитка за счет заведения!

– Ой, нет, – настаиваю я. – Спасибо, но это против кодекса журналистской этики, принятого в «Горне»: мы не можем принимать какого-либо рода подарки.

– Она имеет в виду, – поясняет Лен, вынимая кошелек, – что за напитки заплачу я.

– Ну нет, – повторяю я, размахивая руками. – Он не будет мне ничего покупать.

– Хорошо, тогда я оплачу свой чай, а ей пусть достанется тот, который идет бесплатно.

Когда я и на это не соглашаюсь, Лен говорит:

– Ладно, за платный чай отдашь мне половину.

Иэн смотрит на мой значок и дружелюбно улыбается.

– Это потому, что ты феминистка? – умудренно спрашивает он.

– Нет, это потому… – и тут я сама себя одергиваю. – Знаете, я буду лавандовый чай, но с соевым молоком. И с миндальным желе вместо боба. И подсластителя вдвое меньше. – Тут я указываю на Лена. – А заплатит он.

– Сейчас будет готово.

Иэн нажимает кнопки на своем планшете.

Мы с Леном идем к одной из будок, скамьи в которых сколочены из досок. Лампочки накаливания без абажуров свисают с потолка, и, прежде чем сесть, Лен в шутку легонько хлопает по одной из них.

– Очень конкретный заказ для человека, который не собирался ничего брать.

Он занимает целую скамейку со своей стороны.

– Все просто. – Я скользнула на скамью напротив. – У меня в голове есть образ моего идеального молочного чая, так что я всегда просто стараюсь заказать нечто как можно более похожее на этот идеал.

– Так что, ты всегда хочешь одно и то же? Каждый раз?

– Ну да, конечно.

– Ага, и одежду каждый день носишь одну и ту же.

В будке вдруг становится слишком жарко, особенно в районе моей шеи. Я снимаю свитер, который в этом свете кажется тяжелым и, возможно, действительно слишком мешковатым. Я просто не думала, что кто-то на это обращает внимание.

Покопавшись в рюкзаке в поисках кошелька, я бросаю Лену два доллара.

– Ты же вроде сказала, что плачу я.

– Я передумала.

– А такое бывает?

Он пытается не испортить шутку ухмылкой. Я расправляю плечи.

– Нечасто, – говорю я. – Возможно, ты стал свидетелем единственного в жизни случая.

И не успеваю я понять, что происходит, как он щелкает меня на камеру.

– Какого черта?

– Нет фотки – нет доказательств.

Когда Иэн выкрикивает наши имена, я говорю Лену, что сама схожу за нашим чаем. Только умалчиваю, что просто хочу хотя бы ненадолго избавиться от его тошнотворного присутствия.

– Вот. – Я ставлю стаканы на стол, изучая оба. На каждом ярлычок с деталями заказа. – Это твой. – Я поворачиваю стакан ярлычком к Лену. – Обычный.

– Иэн, кажется, использовал термин «классический».

В ответ я проталкиваю трубочку сквозь обертку и вставляю в свой стакан единым движением одной руки, естественным, как дыхание. Однако Лен мучается со своей трубочкой, так что я протягиваю руку и распаковываю ее сама.

– Ты что, не азиат?

Я качаю головой и подталкиваю чай к нему.

– Только наполовину, – уточняет Лен и наклоняется вперед, чтобы сделать глоток.

– Элайза, Лен, это мой брат Кевин, – говорит Иэн, и я резко оборачиваюсь.

У Кевина волосы зачесаны внушительно высоко, и еще у него такой же фартук, как у Иэна. Он чуть ниже ростом, старше и, пожалуй, чуть больше похож на братана. Руку он, в отличие от Иэна, пожимает не коротко и небрежно, а по-настоящему крепко хватает.

– Рад встретиться с тобой лично, Элайза, – говорит Кевин.

Он заходит в будку и садится напротив Лена, а следом за ним Иэн. И для меня остается только одно место.

Лен отодвигается, то ли чтобы освободить мне больше места, то ли чтобы отсесть подальше – точно не определить. Поставив локоть на стол, он касается волос, слегка ероша их легким движением, которое стало мне странно знакомым. Я хочу сказать ему, что его грива хоть и слегка вьется, но выглядит отлично. Что раздражает, она всегда выглядит отлично. Если кому и надо беспокоиться насчет прически, так это мне. Прядки из пучка прилипли к шее и только сейчас начали отлипать, прохладные и гадкие от высыхающего пота.

– Значит, вы расскажете о нашем открытии в газете Уиллоуби, так? – спрашивает Кевин. – Знаете, я тоже работал в школьной газете в старших классах. Только занимался бизнесом: продавал место под объявления. Вы, ребята, тоже так делаете?

– Естественно, – подтверждаю я, – но это не основной источник дохода.

Кевин смеется:

– Да, и в мое время было точно так же. Конечно, возможно, это потому что объявлениями занимался именно я.

– А в какой старшей школе учились вы? – спрашивает Лен.

У него будто по волшебству в руках образовался блокнот, и он уже открыл чистую страницу.

– Старшая школа Харгис, – сообщает Иэн. – Мы оба туда ходили.

– А, наши конкуренты. – Лен улыбается мне так, будто это имеет какое-то значение.

– Выкусите, «Стражи»! – кашляет Кевин в кулак.

Что удивительно, Лен знает правильный отзыв:

– Медведей на мыло!

– Уточню, чтобы не напутать во всех этих цитатах, – влезаю я, – вы же не против, если я буду записывать интервью?

– Без проблем, – соглашается Кевин. – Только обязательно запиши про «Стражей».

Я мило улыбаюсь:

– Я очень благодарна, что вы нашли время поговорить с нами, и поздравляю с открытием кафе…

– Спасибо, – перебивает Кевин и отклоняется назад, уложив руку на перегородку между будками. – Мы так рады! – Он указывает на наши напитки. – Как вам?

Лен перестает жевать кончик трубочки и смотрит на свой стакан, в котором остались только лед и сиротливые шарики из тапиоки.

– Очень вкусно, – говорит он.

– А знаете, чем наше кафе отличается от остальных? – Кевин протягивает руку и приподнимает мой стакан, словно драгоценный камень. – Высококачественные ингредиенты.

– Мы завариваем только настоящие листья чая, – объясняет Иэн, – а не чайные порошки, как делают конкуренты.

– Вы не пробовали наш улун из особой партии? – спрашивает Кевин. Узнав, что нет, он поражается: – О-о, ребята, попробуйте обязательно. Иэн, можешь принести банку?

Иэн приносит с кухни блестящую жестянку и слегка приоткрывает ее для нас. Мы с Леном наклоняемся над ней, чтобы понюхать, и на мгновение меня очень отвлекает то, насколько близко я оказалась к олицетворению патриархата.

Кевин начинает расписывать достоинства фирменного сиропа «Братаны боба», и я отодвигаюсь от Лена, заставляя себя внимательно следить за ходом интервью.

– Вопрос к тебе, Кевин, – говорю я. – По телефону ты упомянул, что вообще вы планировали открыться еще в прошлом октябре. Что же вам помешало?

Эта тема, похоже, расстраивает Кевина так же сильно, как и то, что мы не пробовали улун.

– О, я тебе расскажу как есть, Элайза. – Он грохает кулаком по столу. – Проволочки. Бюрократия. Какие преграды нам пришлось преодолеть, чтобы открыться, это просто какой-то абсурд.

– Какие именно преграды? – интересуюсь я.

– Нам пришлось все здесь переделать, чтобы павильон соответствовал требованиям, – стонет Кевин. – И даже не спрашивай меня насчет озеленения.

Какое-то время он разоряется о том, насколько бесполезны все эти правила, а я записываю как можно быстрее. А Лен, напротив, почти ничего не пишет.

– Но разве вы не считаете, что правила устанавливаются не просто так, а для безопасности? – спрашиваю я. – Как иначе определить, какой проект отклонить?

Кевин раздумывает над моими словами меньше секунды.

– Слушайте, я предприниматель, – говорит он, – но одновременно я и житель этого города. Я не буду поступать безответственно только потому, что нет закона, указывающего мне, что и как делать.

Тут я замечаю, что Лен смотрит на меня, так что я даю ему возможность задать вопрос. Он улавливает намек и чуть наклоняется вперед:

– А чем вы занимались раньше?

На мой взгляд, это наитупейший вопрос, но я помалкиваю, потому что первое правило работы в паре – не подставлять напарника.

– Я работал в технической сфере, – отвечает Кевин. – Несколько стартапов в Сан-Франциско, а в последнее время – менеджером по работе с клиентами.

– Кевин получил степень магистра делового администрирования в Стэнфорде, – добавляет Иэн. – Наша мама хотела бы, чтобы вы написали, что, хотя сейчас он заправляет кафешкой, у него есть востребованные на рынке знания.

– Да ну, со знаниями у нас Иэн, – возражает старший брат. – Он программист-разработчик.

Лен кивает:

– Почему тогда вы решили заниматься напитками?

Повисает пауза. Интересно, Иэн и Кевин тоже удивляются, почему Лен не прочитал страницу «О нас»?

Кевин как раз начинает пересказывать историю с сайта «Братанов боба». Их семья из Тайваня, и любовь к пенистому чаю им передалась от отца, ценителя чая и любителя тапиоки. Он всегда хотел открыть свой бизнес, но всю жизнь проработал корпоративным бухгалтером. «Братаны боба» – это дань уважения его американской мечте. Идеальная история о братьях-технарях, превратившихся в предпринимателей, с легкой ноткой пафоса о детях эмигранта.

– Ваш отец, наверное, очень вами гордится, – замечает Лен.

– Да, он нас очень поддержал, – соглашается Иэн. – Шарики из тапиоки «Братаны боба» делаются по его рецепту.

– А ваша мама? – спрашивает Лен.

Я вспоминаю их страницу «О нас» и понимаю, что не знаю ответа на этот вопрос, потому что о матери, к удивлению, не сказано ни слова.

Поколебавшись, Кевин говорит:

– Она была не в восторге, когда мы признались, что оба увольняемся с высокооплачиваемых должностей, чтобы открыть кафе. Она тоже была бухгалтером и всегда верила в то, что надо усердно трудиться, получить образование, заниматься чем-то прибыльным и престижным. А открыть небольшое дело, продавать чай с боба… – Он смеется. – Не такого будущего она для нас хотела. Это рискованно. Нестабильно.

– А какое у нее было лицо, когда мы признались, сколько сбережений вбухали! – Иэн прижимает кончики пальцев к вискам.

– Она не поняла вашу мотивацию? – Лен, зажавший колпачок от ручки в зубах, вынимает его на пару секунд, только чтобы задать этот вопрос.

– Наверное. – Иэн скатывает одну из оберток от трубочек в тугой валик. – Поколение наших родителей считает, что кафе открывают люди без образования, у которых нет других вариантов. Для них работа – это средство для выживания. Но для нас это совершенно другое.

– Как я всегда говорю, – вставляет Кевин, – родители хотят, чтобы тебе было хорошо, но они не всегда знают, что для тебя было бы лучше всего. – Он обводит рукой кафе. – А для нас вот что самое лучшее. Нечто вроде возвращения к истокам.

Мой взгляд падает на Лена, который теперь неотрывно что-то корябает в своем блокноте. Дописав последнюю пару слов, он поднимает глаза на меня:

– Есть еще вопросы?

•••

Побеседовав с братьями Ченг и несколькими посетителями, мы с Леном бредем к противоположной части торгового ряда и находим место, где можно присесть в теньке. Сегодня на стенде пресвитерианской церкви такая надпись: «Существуют вопросы, на которые Гугл не даст ответа».

Лен снимает с шеи фотоаппарат, откладывает его в сторону и опускается на траву, положив руки под голову. Его футболка слегка задирается, и из-под джинсов на талии виден клетчатый узор.

Я заново сосредоточиваюсь на своем блокноте.

– Давай обсудим, как подать этот материал.

– Давай, – соглашается он, не поднимаясь.

– Я думаю, в фокусе должна быть вся эта история с требованиями и правилами, – предлагаю я. – Открытие кафе пришлось отложить на полгода. Это немалый срок. Возможно, я смогу поговорить с Аланом…

– Кто такой Алан?

– Президент городской Торговой палаты.

– А, точно. Продолжай.

– Он может знать, существует ли такая тенденция для открытия нового бизнеса в Жакаранде. Если у всех задержки из-за жестких норм, то, возможно, Кевин прав. Возможно, в нашем городе слишком неблагоприятные правила. А возможно, есть какая-то проблема в департаменте, который этим занимается.

– Но о чем эта история на самом деле?

Я задумываюсь, прежде чем ответить.

– О том, как сложно найти баланс между необходимостью контроля и желанием поощрять развитие бизнеса.

– А разве это интересно?

– Да, – заявляю я так, словно не представляю, почему мой напарник вообще задает такой вопрос.

Разлегшийся на газоне Лен бросает на меня полный сомнения взгляд. Я вздыхаю:

– Ладно, это не самая сочная тема, но она важная. Такой материал можно прочитать в настоящей газете. А если ты хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез, надо писать о серьезных вещах.

– Ребятам из нашей школы такое неинтересно.

Я срываю травинку с газона и бросаю в него.

– Наша работа – писать о важном, а не потакать массам.

– Вот только наша работа еще и в том, чтобы служить обществу. Поэтому нам стоит подумать, что вызовет у людей интерес.

Я скрещиваю руки на груди:

– Ну ладно, а по-твоему, о чем эта история?

Лен подпирает подбородок ладонью.

– Любопытны напряженные отношения между братьями Ченг и их матерью. Уж это азиатские учащиеся Уиллоуби точно поймут.

Я смотрю на парковку возле церкви и прокручиваю все интервью в голове.

– Ну да, в этом есть драма. С подтекстом, ведь они считают, что именно из-за матери их отец не осуществил цель своей жизни.

– Да, я бы поговорил с ней, узнал бы, что она скажет. – Лен ухмыляется: – Ты ведь у нас феминистка, разве тебе не интересен этот конфликт?

– Конечно, – отвечаю я, – но не все конфликты становятся новостью. Например, моя мама тоже не хотела, чтобы папа открыл закусочную. У нее никто почему-то интервью не берет.

– А может, зря.

Я уже готова метнуть в него сердитый взгляд, но тут понимаю, что Лен не совсем шутит.

– И чем твой папа в итоге стал заниматься? – интересуется он.

– Он открыл-таки закусочную, но ненадолго. А потом она высосала из папы то, что он скопил за десять лет, быстрее, чем ты успеешь три раза сказать: «Закусочная «Великая стена».

– Так плохо, да?

– Ага. Но нельзя сказать, что это нечто необыкновенное и случилось только с нами. Закусочные закрываются. Иммигранты остаются без денег. После испытаний не всегда людей ждет триумф. Мой папа и сейчас работает в закусочной, только не в своей.

Минуту Лен молчит.

– Ты думаешь, что эта история не заслуживает внимания?

– Я просто говорю, что это не новость. – Я пытаюсь ускользнуть от внезапно нахлынувшей на Лена задумчивости, которая развернулась, как слишком теплое одеяло у меня на коленях. – Возьмем, к примеру, братьев Ченг и их мать – в чем суть этой истории?

Лен опять ложится на траву, размышляя над моим вопросом. В эту минуту слышно только песню RNB, слабо доносящуюся из «Братанов боба», и звуки изредка проезжающих мимо машин.

– Может, в том, насколько по-разному иммигранты понимают американскую мечту, – наконец говорит он. – А может, в том, что мужчины чаще, чем женщины, готовы рисковать и открывать свое дело.

Я наклоняюсь, чтобы получше разглядеть его лицо.

– Ты ведь сочиняешь на ходу, так ведь?

Он смеется:

– Ага.

Поднимается легкий бриз и щекочет мне лицо выбившимися прядками. Я тянусь к пучку, чтобы завязать его заново. Когда я снова смотрю вниз, Лен отводит взгляд.

Внезапно я совершенно не знаю, что сказать.

– Ладно, – соглашается он, садясь. – Можем написать насчет ограничений.

Он проводит пятерней по волосам, вынимая из них траву, – более широкое и свободное движение, чем его привычный жест.

– Ну, – говорю я, поднимая фотоаппарат, просто чтобы чем-то занять руки, – про американскую мечту тоже можно написать.

Я начинаю просматривать фотографии, которые сделал Лен. Здесь есть снимки посетителей, Иэна и Кевина, будки в кафе.

– Отличные фотки. – Мой голос выдает больше удивления, чем мне хотелось бы.

– Спасибо.

– Я не из вежливости говорю.

– Знаю. – Он опять смеется, поднимая плечо. – Мой папа всегда увлекался фотографией, вот он и научил меня пользоваться своим фотоаппаратом. Иногда дает мне с ним поиграться.

– Понятно.

Меня несколько раздражает, что и фотография ему тоже легко дается, что еще один талант ему достался от рождения.

Потом я добираюсь до снимка, на котором я сижу в будке. Волосы у меня ужасно растрепаны, но я почти улыбаюсь, как будто собираюсь сказать что-то остроумное. Очень странно, но я выгляжу… милой.

Я отматываю дальше назад и нахожу еще несколько своих портретов – в тот момент, когда Лен их делал, мне казалось, что он просто щелкает мимоходом. Но вот они, передо мной, живые и гармонично выстроенные снимки.

Тут я хмурю лоб, читая что-то в блокноте, а на фоне – размытая толпа посетителей. Тут я в обрамлении золотых и белых шариков оборачиваюсь, чтобы посмотреть на что-то за кадром.

Я опускаю фотоаппарат, прикидываясь, будто ничего не видела.

– Кажется, мне пора, – заявляю я, вставая.

14

На следующее утро я осознаю, что случилось ужасное.

– Где мой свитер? – спрашиваю я у Ким, роясь в куче одежды, которую я накануне свалила на стул.

– А я почем знаю? – Она причесывается. – Вот если бы ты…

– Ничего не говори. – Я выставляю вперед ладонь, чтобы она замолчала.

Обыскиваю всю квартиру, но свитер нигде не нахожу. Потом я вспоминаю. «Братаны боба». Будка. Может, я там его забыла? Я беру телефон, чтобы написать Лену, но вдруг вспоминаю его фотографии, и мой желудок делает странный кульбит.

Я стряхиваю с себя наваждение и пишу:

Ты не помнишь, когда мы ушли из «Братанов боба», я взяла с собой свитер?

Я не получаю ответа сразу, так что бросаю мобильник в рюкзак. Приходится надеть другой кардиган, который мне намного меньше нравится: он цвета овсянки и не такой просторный, а рукава не закрывают пальцы, сколько бы я ни пыталась оттянуть их вниз. Мама просто ликует.

– Вот видишь? – удовлетворенно говорит она. – Ты выглядишь намного симпатичнее!

Лен отвечает мне только тогда, когда я уже подхожу к двери редакции, и ответ его лаконичен:

Нет.

Эта краткость одновременно раздражает и смущает меня. В то же время я чувствую некое облегчение от того, что его сообщение никак мне не помогает, ведь это значит… Ладно, я не знаю, что это значит. Так почему же я чувствую облегчение?

Мы почти ничего не говорим, пока Джеймс читает нашу статью о «Братанах боба» на одном из горновских компьютеров. Мы написали ее не вместе, но, по крайней мере, в сотрудничестве. Лен отправил мне на электронку черновик начала, а я дописала. К счастью, весь этот процесс происходил почти официально.

И вот я сижу рядом с Джеймсом, а мой соавтор стоит с другой стороны, скрестив руки на груди.

– Это обалденно, ребят, – выносит вердикт Джеймс, закончив править. – Политическая часть первоклассная, как всегда. – Услышав эти слова, я бросаю на Лена надменный взгляд, но тут Джеймс добавляет: – А еще очень здорово показано, что они за люди и чем живут. Интересная вещь.

Я ожидаю, что Лен ответит мне таким же самодовольным взглядом, но он этого не делает.

– Спасибо. – Он кивает.

Джеймс встает из-за компьютера.

Я хотела было сесть на его место и заняться правками, но он задерживается возле меня.

– Погоди-ка, Элайза, – говорит он, изучая меня. – Ты как-то необычно выглядишь.

– Это все свитер, – вставляет Лен. Мы оба с любопытством смотрим на него, а он только пожимает плечами. – Обычно она ходит в другом.

Эти короткие рукава еще неудобнее, чем я думала.

– Тот я, похоже, забыла в «Братанах боба», – объясняю я Джеймсу, потирая голые запястья. – Позвоню им, когда они откроются, может, кто-то его нашел.

Я снова поворачиваюсь к компьютеру, но тут замечаю Касси Хасинто, идущую мимо. У нее на груди значок вроде тех, что я делала, только «Я ЗА ФЕМИНИЗМ» напечатано ярко-розовыми буквами.

Я не делала таких бейджей.

– Касси. – Я останавливаю ее. – Что это у тебя?

– А, – говорит она. – Ну, я много думала насчет того, что ты написала, и в целом я с тобой согласна. Хотя ужасно несправедливо, что ты обругала всех членов редакции, ведь есть и те, кто голосовал за тебя. – От ее упрека я болезненно морщусь. – У тебя больше опыта, а в речи Лена мало что было по делу. Без обид, Лен. – Тот в жесте капитуляции поднимает обе ладони. – Так что я хотела показать, что поддерживаю тебя. – Касси дарит мне сияющую улыбку. – Как Серена.

– Но где ты его взяла? – Я по-прежнему в замешательстве.

– Значок? – Касси указывает на свой бейджик. – Купила у Натали.

– Ты… его купила? – Ощетинившись, я отыскиваю взглядом Натали, болтающую с Ааравом на другом конце класса. – У Натали?

Я спрыгиваю со стула и, споткнувшись, топаю к ней. Лен увязывается за мной, хотя его не звали.

– Ты продаешь значки «Я ЗА ФЕМИНИЗМ»? – требовательно спрашиваю я.

Аарав и Натали обрывают разговор.

– Ага. – Натали рассматривает мой свитер, на котором значка нет. – А ты хочешь купить? Два доллара за штуку.

– Чего?.. – Я пытаюсь говорить членораздельно. – Почему ты это делаешь?

– А почему нет? Сейчас на эти значки огромный спрос. – Она поворачивается к Аараву, а тот кивает, точно подельник. – Я отвечаю на запрос общества, только и всего.

– Но ты же раньше говорила, что, когда я подняла тему сексизма, я сильно преувеличила. – Я тычу в нее пальцем. – А теперь ты наживаешься на том, во что даже не веришь?

Натали и глазом не моргнула.

– Я не говорила, что не верю в феминизм, – отвечает она. – Просто я не согласилась именно с тобой.

Она собирает свои вьющиеся волосы и закручивает их в самый тугой пучок на виске из всех, что я видела в жизни.

Вдруг ко мне приходит мысль, настолько ясная, что я поражаюсь, как же раньше до нее не дошла.

– Так это ты? Это ты опубликовала манифест в «Горне». Значит, это ты начала весь спектакль!

Натали фыркает и позволяет волосам опять рассыпаться по плечам.

– Не заводись ты так, Элайза. Это просто значки.

– Это не просто значки! – Я стараюсь не орать, но это трудно. – И дело совсем не в них.

Натали косится на Лена, как будто не понимая, почему он тут стоит. Я тоже не понимаю.

– А ты что думаешь, Лен? – спрашивает Натали.

Мгновение он разглядывает фальшивый значок на ее блузке. На меня он не смотрит.

– Я куплю такой, – заявляет он.

– Тебе бы только зубы скалить, – бросаю я и ухожу.

•••

После школы мы с Вайноной стоим у нее дома над обеденным столом – здесь мы устроили командный пункт для нашей акции протеста. Серена не смогла прийти из-за собрания Ученического совета, но, как заметила подруга, ее настоящая работа – вербовка новых сторонников – ведется не в штабе.

– Естественно, если она и в самом деле собирается участвовать в акции до конца.

В последнее время Серена упоминает об акции протеста при каждой нашей встрече, так что, возможно, впервые скептицизм Вайноны будет не к месту.

– Она, кажется, прямо горит энтузиазмом, – замечаю я.

Естественно, я не собираюсь вступать в фан-клуб Серены Хванбо, но иногда надо отдавать человеку должное, когда есть за что.

– Да, но понимает ли она, что на самом деле все это означает?

Вопрос мне кажется риторическим, так что я молча уступаю ей в этом споре и передаю маркер. Подруга схематично изображает карту школьного двора Уиллоуби на огромном листе чертежной бумаги. Миссис Уилсон – архитектор, у нее в кабинете большой рулон такой бумаги, и она всегда разрешает нам ею пользоваться.

– Так, ладно, наша акция будет через неделю с небольшим. Нам нужно определиться с концепцией.

Вайнона вываливает на карту из банки маленьких зеленых солдатиков Дага.

– Ты же вроде говорила, что нам еще надо доделать фильм? – С этими словами и сам Даг появляется на пороге кухни.

– Сделаем небольшой перерыв, – отвечает подруга, не отрывая взгляда от карты. – Иди отсюда.

– Она просто тянет резину, – обращается он ко мне.

Я хмурю брови, и мне вдруг становится стыдно, что мы планируем эту акцию протеста, вместо того чтобы снимать «Подъездные дорожки».

– Слушай, ведь скоро прием работ на фестиваль закончится?

– У нас есть две недели. Ава Дюверней сняла свой первый фильм ровно за столько же.

– Да, но…

Вайнона с тяжелым вздохом перебивает меня:

– Мне просто стало казаться, что в этом фильме что-то не так и нужно немного времени, чтобы понять, что именно. – Она постукивает маркером по подбородку. – Вся эта история с феминизмом заставила меня снова задуматься о судьбе фильма. Ну, то есть сейчас он только о мальчиках, так?

Она права: в «Подъездных дорожках» персонажа Дага обвиняют в том, что он украл упаковку жвачки, а потом он ссорится с Саем. Больше там на данный момент ничего нет.

– Я все так же считаю, что это хороший сюжет, но я тут подумала: может, я сделала его с расчетом, чтобы фильмом заинтересовались судьи фестиваля? – Вайнона замечает складку на листе чертежной бумаги и разглаживает ее. – Наверное, надо было понять это раньше, но, возможно, мою прошлогоднюю работу о кукле не оценили, потому что судьи – кучка белых мужиков. Тогда я задумалась: почему мне кажется, будто я должна говорить о вопросах расовой принадлежности так, чтобы было понятно им? И почему я должна раскрывать именно эти темы только ради того, чтобы меня воспринимали всерьез?

– Значит, ты забьешь на этот фильм? – с надеждой спрашивает Даг.

– Нет, просто я над ним еще подумаю. – Вайнона начинает переставлять солдатиков на карте. – Я же уже сказала тебе, мы заняты!

Даг подходит поближе к столу.

– А чем?

– Я ведь сказала, иди отсюда.

– Я расскажу папе, что ты собираешься выставить себя дурой.

– Хочешь попрощаться со своим икс-боксом?

Эту угрозу Вайнона подкрепляет взглядом, который я замечала у ее мамы, и Даг отступает, но сперва одними губами говорит мне: «Тянет резину!»

– А давай еще поговорим о «Подъездных дорожках»? – предлагаю я. – Может, мы…

– Все нормально. Я что-нибудь придумаю. – Подруга тычет в чертежную бумагу. – Давай сейчас сосредоточимся вот на этом.

Зудящий голос (похожий на мамин, когда она ворчит, что я должна сначала высушить волосы феном, а уж потом ложиться спать) говорит мне, что Даг, возможно, прав. Вайнона и раньше иногда так преодолевала творческий кризис. Ей случалось сдавать сочинение в 23:59, и она частенько заявляет, что лучшие ясные идеи Афина посылает ей именно под давлением горящих сроков.

Но я спускаю эту тему на тормозах – не могу же я ее отговаривать, когда она мне помогает, к тому же Вайнона совсем не оценит, если я соглашусь с ее братом.

– Ладно, – говорю я, – какой у нас план?

Вайнона ставит маленькую фигурку девочки из «Лего» в класс мистера Шлезингера. У нее черные волосы и сердитое лицо.

– Это ты.

– Вылитая я!

– Ага. В общем, я думаю, мы должны начать во время шестого урока. По нескольким причинам. – Она начинает загибать пальцы. – Во-первых, мы хотим вовлечь как можно больше людей, а у многих десяти- и одиннадцатиклассников нет седьмого урока. Во-вторых, учебный день будет почти окончен, так что вряд ли нам сильно достанется за срыв занятий. И в‐третьих, шестой урок у нас с тобой общий.

– А почему это так важно?

– Потому что ты пойдешь на акцию протеста с завязанными глазами, так что, думаю, тебе потребуется помощь.

– С завязанными глазами?

Вайнона не без труда поднимает с края стола огромную книгу и открывает ее посередине, там, где вместо закладки лежит конверт, исписанный рукой миссис Уилсон.

– Ты будешь олицетворением Правосудия.

На развороте перед нами цветные изображения картин, рельефов и скульптур женщины, чаще всего держащей меч или весы. Иногда (хотя и не всегда) на глазах у нее повязка.

Я показываю на одну из фотографий, где изображена статуя женщины, завязывающей себе глаза.

– Потому что «Правосудие слепо»?

– Ага. Хотя, естественно, совсем оно не слепо. По крайней мере не для всех. – Вайнона ставит локти на стол и открывает еще одну страницу, заполненную олицетворениями Правосудия. – Компания моей мамы ремонтирует здание суда на Ла-Салль Авеню, и я вчера слышала, как она спорила с кем-то по телефону, оставить ли старую фреску с Фемидой или нет. Это дало мне идею. – Подруга проводит пальцем по ложбинке между страницами. – Мама считает, что Фемида с повязкой на глазах вводит людей в заблуждение, притом что правовая система – и общество на самом деле – до сих пор дискриминирует нас по полу, цвету кожи и классовой принадлежности. А это значит, что в самой заднице оказываются чернокожие женщины.

Я повнимательнее разглядываю фотографии в книге. У большинства изображений Фемиды есть еще одна общая черта: все они белые.

– Н-да, иногда кажется, что глаза у Фемиды закрыты совсем не на то, что нужно.

– Точно, это слишком запутанный символ, и им манипулируют всевозможные организации, особенно те, которые поддерживают патриархат. Поэтому, я считаю, мы должны вернуть этот символ себе. Вернуть ее себе.

– И этого мы добьемся, если я буду изображать богиню Правосудия.

– Вот именно! В истории американского феминизма белые женщины среднего класса часто не давали высказаться цветным. По большей части черным, но и азиаткам тоже.

И это правда. Хотя американки азиатского происхождения обычно не сталкиваются с такими вопиющими проявлениями несправедливости, как чернокожие, я довольно часто чувствовала себя вроде как невидимкой, когда дело доходило до подобных дискуссий, особенно в «настоящем» мире, за пределами школы Уиллоуби, где дети иммигрантов из Азии составляют большинство. Так что, возможно, Вайнона права. Возможно, если именно я стану лицом нашего движения, это будет символично.

– Ладно, – говорю я. – Но мы оставим повязку?

– Сначала да. – Подруга рисует линию из класса мистера Шлезингера к точке в школьном дворе. Эту точку она дважды обводит. – А когда мы будем на месте, ты произнесешь большую речь и потом со всем пафосом ее снимешь. Потому что, хоть мне и нравится образ слепой Фемиды, здесь нам надо быть реалистками. В нашем мире ей надо видеть все как есть. – Вайнона одевает на маркер колпачок и многозначительно стучит им по карте. – Мы проводим эту акцию, чтобы открыть людям глаза на неравноправие полов.

Я склоняю голову перед Вайноной:

– Ты просто гений.

Она ухмыляется:

– А то я не знаю!

15

На следующий день наша группа по постановке «Макбета» должна собраться у Лена дома, несмотря на все мои попытки расстроить этот план.

– Ты ведь живешь недалеко от школы? – спрашиваю я у Серены.

– Да, я бы с радостью позвала вас к себе, – отвечает она, – но мама затеяла ремонт на кухне, и она не хочет, чтобы мы совались в этот бардак.

– А если у Райана?

– Он живет у бабушки, потому что так ближе к школе, а дом его родителей далековато. Может, у тебя?

Я пытаюсь представить этих троих у нас в гостиной: Серена изучает выцветший ковер, Райан крутится на офисном кресле, которое папа подобрал на обочине, Лен изучает застеленную красной бумагой книжную полку, где мама сделала святилище Будды, наших предков и Deih Jyú Gūng, китайского бога земли.

– Я живу на другом конце города, так что, наверное, не самый идеальный вариант.

Серена достает из сумки ключи с брелоком в виде кисточки.

– Тогда, получается, нам остается только поехать к Лену, так?

Я делаю последнюю отчаянную попытку этого избежать:

– А почему просто не собраться в школьном дворе?

Серена морщится:

– Можно было бы, если бы не жара.

И она права. В Жакаранде опять стоит палящий зной, может, даже хуже, чем в тот день, когда мы с Леном ходили в «Братаны боба». Кевин уверил меня, что пропавшего свитера у них нет. «Я тебе сообщу, если он найдется», – пообещал он, когда я позвонила.

– Ох, слава богу, что у нас есть кондиционеры, – говорит Серена, врубает его на всю катушку, и тот ревет так, будто в машине с нами сидит еще какое-то существо.

Мы собрались к Лену, и Серена предложила меня подбросить. Я была ей благодарна ровно до того момента, когда она уселась на переднее сиденье и пристегнула ремень. И теперь я наблюдаю феномен «Серена за рулем».

– Напомни, где именно Лен живет? – спрашивает она, пока мы несемся по Лемон-авеню, превышая скорость не меньше чем на тридцать километров в час.

Я трясущимися руками нахожу его сообщение.

– На Холиок Лэйн, – отвечаю я, стараясь не срываться на визг.

Я привыкла ездить с мамой, которая водит машину так, будто развозит пенсионеров по врачам, поэтому к этой поездке мне приходится… приноровиться.

– А-а, я знаю, где это. В двух шагах от моего дома.

Я молюсь (правда не знаю, кому именно), чтобы живой добраться до места, и ловлю себя на размышлениях о том, какой у Лена дом. Особенно мне интересно, больше там японских или белых черт.

– Кстати, ты слышала? – не переставая, трещит Серена, беспечно не замечая моего ужаса. – Когда президент дискуссионного клуба попытался доказать, что ты неправа насчет дискриминации в Уиллоуби, половина участников пригрозила выйти из клуба.

Она резко останавливается на оживленном перекрестке, и я хватаюсь за кожаное сиденье.

– Правда? – с трудом выдавливаю я.

– Ага. И сегодня утром все новенькие футболки «Я с ним» в кружке сценической импровизации пропали. – У Серены озорной вид. – Загадочным образом.

Машина снова срывается с места, и меня слишком тошнит, чтобы отвечать, так что я просто оттопыриваю большие пальцы.

– Что до нашего протеста, – продолжает чирикать Серена, – пятьдесят семь человек точно пойдут, и где-то… – Она считает в уме, отвлекаясь от дороги. – Еще восьмерых я смогу привлечь к концу недели.

Я бы хотела, чтобы когда-нибудь Серена стала настоящим политиком, а может, даже президентом, потому что когда эта девушка что-то обещает, она начинает действовать быстро.

– Это здорово, – говорю я, а она со смаком ускоряется, когда загорается зеленый.

– Я так рада, что все так случилось! – Она улыбается мне. – Акция протеста – это особенно круто. Это будет мощно, Элайза! Ты точно станешь главным редактором, я чувствую. Лен даже не успеет понять, откуда ему прилетело.

Я стараюсь не слишком сильно вцепляться в ручку двери машины, бешено несущей нас по улице.

– Ну, давай только без особой враждебности. Он нам нужен, он же наш Флиенс.

– А кто тут враждебный? – удивляется Серена.

Она нетерпеливо сигналит водителю, который не успел достаточно быстро среагировать, когда загорелся наш свет. Как только представляется такая возможность, она пулей устремляется вперед, оставляя провинившегося водителя далеко за спиной.

– Не пойми меня неправильно, – говорю я, когда она возвращается к своему стандартному уровню превышения, – но с чего ты так загорелась идеей феминизма?

Несколько секунд Серена молчит, и мне уже кажется, что она решила не отвечать на вопрос. Может, это ее фирменный способ мягко ставить людей на место – притвориться, что ты ничего не спрашивала.

Наконец она произносит:

– Это так тяжело – делать вид, что все дается просто. – Она косится в мою сторону сквозь янтарные стекла огромных солнцезащитных очков, словно бы желая проверить, удивляет ли меня ее заявление. А оно действительно удивляет. – Я этого не осознавала, пока не прочитала твой манифест. Но на самом деле я из кожи вон лезу – причем постоянно. – Она постукивает пальцами по рулю. На ногтях у нее безупречный французский маникюр. – Только я никогда не думала, что причина этому – сексизм.

– Хм-м, – мычу я, – ну да.

– Вся эта твоя манера, типа «я не доллар, чтобы всем нравиться», – это так смело, – замечает она. – И я никогда в жизни не смогла бы так спокойно относиться к тому, что никому не нравлюсь.

Я решаю не спорить с утверждением, что я никому не нравлюсь, – наверное, потому что оно достаточно близко к истине.

– Однако складывается такое впечатление, что девушкам, которым на это не плевать, живется проще.

– В основном да, – соглашается она. – Но все же это так выматывает – постоянно тревожиться о том, что подумают люди. – Взглянув в зеркало заднего вида, она поправляет единственный волосок, выбившийся из безукоризненного хвоста. – А если это чувствую я, то каково тогда остальным девушкам?

Мне нечего ответить на ее вопрос.

Перед нами оказывается еще одна машина, движущаяся медленнее, чем поток транспорта, и, естественно, Серена теряет терпение. Она поразительно филигранно выезжает с нашей полосы, а потом обгоняет этот автомобиль и возвращается обратно.

– Погоди, по-моему, это Райан, – говорю я, приглядываясь к водителю.

– Да? – Серена, кажется, обрадована. – Он наверняка пишет сообщение, придурок. Постой-ка.

Она опускает стекло с моей стороны и сбавляет скорость, так что мы оказываемся на одной линии с Райаном. Тут она давит на клаксон, и наш Банко прямо подскакивает от неожиданности.

– Не пиши эсэмэски за рулем! – ору я, и с самым приятным визгом шин мы уносимся дальше по улице.

Серена заливается хохотом, да и я тоже – безумно смешно смотреть, как выставивший средний палец Райан все уменьшается и уменьшается где-то позади.

– А вообще, – говорит Серена, когда мы немного успокаиваемся, и поворачивает на Холиок Лэйн, – Лен нормальный парень. Но ты же видишь, ему совершенно не приходится напрягаться. – Она мягко останавливается перед его домом, заглушает мотор, и вокруг нас воцаряется тишина. – Наверное, пришло время, когда это стало важным.

Я вдруг осознаю, насколько сейчас удивительный момент: вот она я, испытываю необъяснимое чувство солидарности с Сереной Хванбо, девушкой, чье членство в Ученическом совете было обусловлено только более-менее разумным поведением и привлекательными молодыми людьми, с которыми она встречалась. Феминизм – забавная штука.

16

Район Лена располагается чуть дальше от школы, чем район Вайноны, но ненамного. Он такой же приятный, как Палермо, но гораздо более старый, с двухэтажными домами, словно сошедшими со старинной фотографии. Лен живет в доме с асимметричной треугольной крышей, с двустворчатыми дверями, утопленными в фасад из камня и стекла. Он окружен просторным участком (что отличает его от новых домов, более жестко ограниченных в этом плане), по площади их дворик примерно как гостиная вместе с кухней в моей квартире.

Мы с Сереной проходим по изогнутой тропинке, и только я заношу руку, чтобы постучаться, Лен открывает дверь.

– Входите, – приглашает он.

Следуя его примеру, мы с Сереной разуваемся у порога.

Внутри потолок высокий, как в соборе, а гостиная углубленная, с деревянными полами и камином, сложенным из кирпича. Кресла здесь изящные, но потертые, их синяя, цвета павлиньих перьев, обивка слегка обвисла на сиденьях. В углу стоит рояль с поднятой крышкой, а на пюпитре расставлены нотные тетради одна поверх другой. Сейчас открыта тетрадь с произведением «Polonaise». Под названием более мелким шрифтом напечатано «Op. 53».

– О, я его знаю. – Серена наигрывает правой рукой первые несколько нот. – Ты играешь?

Лен уже направляется в сторону кухни.

– Ага.

– Хорошо?

– Нет.

Мы с Сереной переглядываемся, и мне интересно, врет он или нет.

– Хотите что-нибудь попить? – спрашивает он.

– Не-а. – Серена плюхается на угловой диван, который выглядит жестким и неуютным. Однако когда я сажусь рядом, подушки оказываются мягче, чем я ожидала.

– А тебе, Элайза? – Лен все еще ждет ответа.

– Нет, спасибо, – отказываюсь я, и он скрывается из глаз.

Серена тут же утыкается в телефон, а я помимо воли начинаю рассматривать комнату. Ее определенно обставлял человек с чувством стиля. Предметы здесь, по ощущениям, были привезены издалека. Подборка старинных иллюстраций с выведенными тушью японскими иероглифами. Покрытая глазурью ваза с синим волнистым узором. Выцветший турецкий ковер с цветочным орнаментом. И книги – великое множество книг. На журнальном столике – большие глянцевые альбомы по искусству, на встроенных полках – целые серии с названиями на латыни, на боковых столах – стопки книг в мягкой обложке, как будто для них просто не хватило места.

А на стене, прилегающей к столовой, висят фотографии, и я подхожу поближе, чтобы лучше их рассмотреть.

На одной из них мальчик азиатской внешности с русыми волосами, намного светлее, чем у Лена, – и я не сразу понимаю, что это он и есть. Он счастливо улыбается, смотря прямо в объектив. Таким счастливым я его никогда не видела. На снимке он держит в ладонях бейсбольный мяч, словно самую ценную в мире вещь.

На другой фотографии молодая японка, одетая в свитер с высоким горлом в рубчик и замшевую юбку до колен. Рядом с ней очень высокий белый мужчина с оливковыми глазами, на нем клетчатая рубашка под цвет глаз. Они стоят на фоне серовато-зеленоватого готического здания весной. Женщина косится на что-то, что осталось за кадром, и широко улыбается. А мужчина смотрит на нее.

Лен, похоже, вырастет удивительно точной копией отца – не считая глаз, в уголках которых, когда он улыбается, собираются морщинки, как у матери. Сейчас в его внешности только глаза напоминают о японских корнях.

Я слышу громкий хруст, оборачиваюсь и вижу Лена, усевшегося на одном из стульев в столовой. Он грызет яблоко и наблюдает за мной.

– Так что, порепетируем «Макбета»? – спрашивает он, а я бочком отхожу от стены, будто вовсе не разглядывала фотографии.

Открывается дверь, входит Райан.

– О, и ты добрался, – говорит Лен, почти не отрываясь от яблока.

– Да, чуть не врезался из-за этих вот. – Он указывает на нас с Сереной. – Они чуть аварию мне не устроили!

Серена, отгородившаяся от нас телефоном, выгибает свои идеально скорректированные брови:

– И это говорит человек, который набирает сообщения за рулем.

– Я смотрел адрес Лена, – ворчит Райан.

– А давайте начнем уже, – предлагаю я, вытаскивая «Макбета» из рюкзака.

Миз Боскович дала нам сцены из второго акта. Вкратце там происходит следующее: Банко, который, как и Макбет, в начале пьесы услышал от ведьм пророчество, все еще сильно тревожится из-за него. Банко с сыном Флиенсом идут по замку Макбета после полуночи и сталкиваются с самим Макбетом, который втайне от всех планировал с Леди Макбет убийство Короля Дункана. В конце концов Макбет совершает преступление, но забывает оставить орудие убийства в комнате, чтобы свалить вину на спящих постельничих. Он не в себе, не может вернуться и подбросить кинжал на место преступления, так что вместо него заметать следы приходится Леди Макбет, и у нее есть что сказать на этот счет.

После двадцати строк первой сцены я начинаю кое-что понимать.

Во-первых, что Лен, держащий фонарик, как факел, выбрал роль Флиенса потому, что тот произносит всего две строчки.

Во-вторых, что эти две строчки надо дать Райану, который пытается играть Банко.

– Райан, – говорю я, представляя себе Вайнону, командующую «Стоп! Снято!» в ответ на его удручающую игру. – Ты что, не заучил свой текст?

– Я учил, но забыл. – У него в руках меч, он же кочерга Лена. – Он такой длинный!

Мы пробуем снова, на этот раз разрешаем Райану просто читать по бумажке, но он все равно запинается и произносит слова с артистичностью тостера.

– Слушай, извини, Райан, но ты не будешь играть Банко, – говорю я. – Лен, наверное, тебе придется поменяться с ним ролями.

Лен подбрасывает фонарик в воздух и ловит его.

– А ты что, у нас тут главная?

В поисках более легкой мишени я снова поворачиваюсь к Райану:

– Ты хочешь поменяться ролями с Леном или ты соберешься и сыграешь как надо?

Райан опускает кочергу.

– Я поменяюсь.

Лен пытается возражать с невозмутимым лицом, но у него ничего не выходит.

– Ну ладно.

После этого наша постановка становится значительно лучше. Лен играет Банко вполне сносно, но настоящая звезда – это Серена в роли Макбета.

– «Самому б забыться, чтоб происшедшего не вспоминать!» [7]– произносит она с видом отчаявшегося человека. Лен, прислонившийся к камину, согласно ремарке, стучит (по каминной полке). – «Стучи, стучи! Когда б ты этим стуком мог ото сна Дункана разбудить!»

Последние строки Серены наполнены невыносимым страданием. Она делает паузу. Потом низко кланяется под наши аплодисменты.

– Мне кажется, у нас круто получается! – заявляет Серена, театрально падая на диван.

– Да, почти у всех, – отмечаю я и гляжу на Райана. Тот в ответ хмурится.

– На сегодня закругляемся? – предлагает Лен.

Он спрашивает меня и одновременно насмехается, но отвечает ему Серена:

– Да, конечно.

Она вскакивает на ноги.

Я лезу в телефон посмотреть, который час. Только полчетвертого, а значит, мама сможет забрать меня не раньше чем через полчаса. Интересно, получится ли затянуть эту встречу, чтобы Серена и Райан не оставили меня наедине с Леном? Но Серена уже берет свою сумку-шопер, отвечая на сообщения, которые пришли, пока мы репетировали, а Райан приседает, чтобы завязать шнурки.

Я не хочу просить Серену подвезти меня, потому что ей не по пути, но я отчаянно не хочу оставаться здесь, так что на короткое мгновение я раздумываю, не попросить ли Райана. И решаю, что, видимо, я совсем поплыла, если собираюсь добровольно провести время с ним.

– За мной заедут только в четыре, – говорю я Лену. – Ты не против, если я посижу здесь?

Ему от этого ни холодно ни жарко.

– Нет.

– Ну ладно, пока, ребята! – говорит Серена и машет нам на прощание ключами.

Райан тоже поднимает руку и выходит вслед за ней. Дверь за ним захлопывается.

Так что теперь посреди гостиной стоим только я и Лен.

– У меня тут домашка не сделана, – говорю я.

– Можешь сесть в столовой, если хочешь. – Он вяло указывает, где я могу устроиться.

– Хорошо.

Я непринужденно подхожу к столу, вытаскиваю из рюкзака учебник по алгебре так, словно я каждый день решаю дифференциальные уравнения у Лена в столовой.

Он закидывает на плечо свой рюкзак и тоже подходит. Он кладет ладони на спинку стула, и непонятно, то ли он пытается начать беседу, то ли закончить ее.

– Я, наверное, буду учить свой новый длинный текст.

Я не отрываюсь от задачи.

– А что, для тебя это проблема?

Лен открывает рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость, но услышать ее мне не суждено, потому что в этот момент раздается звук открывающихся гаражных ворот, и он меняется в лице.

– Это?..

– Моя мама. – Тут он прямо морщится. – Видимо, сегодня она вернулась пораньше.

Я слышу, как открывается и закрывается задняя дверь, цоканье каблуков сменяется мягкими шагами одетых в чулки ног.

– Лен? – На пороге кухни появляется миниатюрная женщина в шелковой безрукавке и темных брюках. – О, здравствуй, – говорит она, замечая меня. Мы с любопытством рассматриваем друг друга.

– Здравствуйте, – отвечаю я.

– Это Элайза, – говорит Лен.

– Я Наоми.

Она улыбается, и я узнаю девушку с фотографии, только повзрослевшую.

– Мы позанимаемся наверху.

Лен отступает от стола, но задерживается, ожидая, что я пойду за ним.

Его мама, видя, что я уже основательно устроилась здесь и разложила перед собой домашку по математике, пропускает слова сына мимо ушей.

– Ты учишься в Уиллоуби, Элайза?

– Да, – отвечаю я. – Мы с Леном вместе ходим на английский.

Его мама дружелюбно кивает, и, не буду врать, я слишком наслаждаюсь подлинным смущением Лена, чтобы чувствовать неловкость самой. Хотя признаю, это достаточно стремно, что я болтаю с его мамой.

– А еще мы оба сотрудники «Горна».

– Вот здорово. Ты знаешь, Лен совсем недавно стал писать для статьи. – Она улыбается и наклоняется ко мне, будто мы заговорщицы. – Так хорошо, что он наконец снова чем-то заинтересовался.

Тут я понимаю, что мама Лена не знает о его избрании на должность главного редактора, а еще она думает, что Лен пригласил меня, потому что я ему нравлюсь. Второе доходит до нас с ним одновременно.

– Элайза ждет, когда за ней заедет мама, – быстро объясняет он. – Мы с группой тут репетировали «Макбета».

– Твой папа будет очень рад это слышать. Он обожает эту пьесу.

Выражение Наоми при этих словах трудно определить: она говорит с налетом некой сардонической насмешки, которая может быть знаком как презрения, так и умиления. Эту манеру Лен, видимо, тоже перенял от матери.

Он наклоняется, закрывает мой учебник и берет его под мышку, категорично показывая, что разговор окончен.

– Мы пойдем делать алгебру.

Мама Лена поворачивается в сторону кухни, но сначала бросает:

– Ладно, но когда отнесешь книги Элайзы к себе в комнату, помоги мне занести продукты.

Я взбегаю по лестнице вслед за Леном, но не поспеваю – сегодня он перешагивает через две ступеньки. На втором этаже, когда его мама нас уже не может слышать, я, громко пыхтя, спрашиваю:

– Почему ты не сказал своей маме, что ты новый главный редактор «Горна»?

Он пихает мне в руки учебник по алгебре, будто только сейчас вспомнил, что его держит, и решил поскорее от него избавиться.

– Как-то не было повода.

– Врешь.

Я прижимаю книгу к груди и иду за ним в комнату.

– А вот и нет, – отвечает Лен, бросая свой рюкзак на серый шерстяной коврик, покрывающий деревянный пол.

Я скрещиваю руки поверх учебника:

– Ты что, переломишься хоть раз правду сказать?

Мои слова звучат ровно с той враждебностью, какую я хотела выразить, но когда Лен дрогнул, точно его ударили, я думаю, не хватила ли через край.

Впрочем, сомневаюсь в себе я недолго.

– Я думал, ты со мной не разговариваешь, – благожелательно отвечает он, и я снова раздражаюсь.

– Когда я такое сказала?

– В том-то и дело – ты этого не сказала, потому что вообще перестала со мной разговаривать.

– Не переводи тему!

Он отмахивается от меня с совершенно невинным видом.

– Я сейчас вернусь, – говорит он и направляется вниз.

Я понимаю, что никогда в жизни не была в комнате у парня, и то, что я вдруг оказалась у Лена, кажется немного нереальным. Здесь чище, чем я ожидала. Постель аккуратно заправлена и накрыта клетчатым пледом, садиться на который мне как-то неловко. Поэтому я сажусь за его стол, на классический, покрытый черным лаком старомодный деревянный виндзорский стул с подлокотниками. На нем я замечаю потускневший герб Принстонского университета. Интересно, где Лен такой достал?

Я кладу руки на подлокотники и пытаюсь представить, как он сидит здесь по вечерам и занимается чем-то совершенно обыденным, например, делает домашнюю работу или пишет статьи для «Горна». Я откидываюсь на спинку стула так, что передние его ножки приподнимаются над полом – Лен вечно так делает. В этой комнате по-настоящему ощущается, кто ее хозяин. В ней чувствуется запах мыла, которым он пользуется. На полке – блестящие таблички и бейсбольные мячи с автографами. Прислонившись к стене, в углу стоят биты, на двери кладовки висит куртка с большой буквой W (Уиллоуби) на груди. На столе стоит забавный болванчик в форме команды «Доджерс» – какой-то питчер-японец по имени Хидео Номо, чье тело непостижимым образом выгнулось в акробатической позе.

А еще на его столе плюшевый Тоторо (неожиданно) и книга «Жизнь: способ употребления» (более предсказуемо).

Я оборачиваюсь, но Лена пока не видно. Я беру в руки Тоторо. Шерсть у него взъерошенная и мягкая, похоже, от множества стирок. Я заглядываю в его вышитые нитками глаза. «Что ты можешь рассказать о Лене?» – телепатически спрашиваю его я. Но Тоторо хранит молчание, такой же скрытный, как и хозяин.

Я ставлю игрушку на место и беру роман, на форзаце которого накорябано «Дж. Димартайл». Открыв первую страницу, я вижу множество поблекших от времени карандашных пометок.

– Что это у тебя?

Я подпрыгиваю и роняю книгу на колени, словно меня поймали за чтением чужого личного дневника. Лен вернулся. В тоне его скорее любопытство, чем укор. Хотя все-таки немного укора есть.

– Книга, которую я дала тебе почитать, – отвечаю я и кладу роман на место.

Он смеется.

– Ах да. – Он усаживается на край кровати, а ногу ставит на перекладину виндзорского стула. Я чувствую, как под сиденьем немного сместился центр тяжести. – И как тебе?

Я смотрю на толстый том.

– Еще рано судить.

На губах Лена намек на ухмылку, легкую, но самоуверенную.

– Тебе бы понравился Перек, – говорит он. – Все его творчество крутится вокруг правил.

Его предположение меня раздражает, но в чем-то он прав: я заинтригована. Не помню, когда в последний раз разговаривала с парнем, который читал что-то, чего не читала я, и это одновременно и тревожит, и извращенно будоражит.

Лен берет книгу и пролистывает страницы.

– Ты слышала про УЛИПО? – Я отрицательно качаю головой. – Мне папа про них рассказал. Это движение, в котором участвовал Перек. Объединение французских писателей и математиков, которые считали, что создавать произведения надо с учетом определенных рамок.

– Например?

– Разберем этот случай. Роман о многоквартирном доме, так? В общем, Перек представил его себе в виде квадрата, десять на десять квартир, и в каждой главе он переходит в следующую квартиру. – Лен показывает мне содержание. – Главная изюминка в том, что переходит он, как в задаче о ходе шахматного коня.

Задача о ходе коня – это известная логическая головоломка. Нужно найти такой маршрут для шахматного коня, чтобы он прошел через все поля доски по одному разу. Я знаю это только потому, что вскоре после прочтения «Клуба радости и удачи» в моей жизни наступил короткий период, когда я помешалась на шахматах в надежде (тщетной), что сделаюсь гением, как Уэйверли Джонг.

– А почему ты так увлекся этой книгой? – спрашиваю я. – Ты вроде, в отличие от меня, не любишь правила, а судя по всему, вся суть Перека в правилах.

– И да, и нет.

Лен подхватывает маленький баскетбольный мяч из-под кровати и ложится спиной на подушки. К дальней стене прикреплено кольцо. Секунду он целится, а потом бросает мяч в него. И попадает.

– Суть Перека в том, что он пишет о жизни, а она в каком-то смысле масштабнее, чем любые ограничения, которые ты пытаешься ей навязать.

Он снова бросает мяч. На этот раз мимо, но Лен, похоже, не расстраивается. Вместо этого он мне улыбается:

– И для человека, привыкшего следовать правилам, Перек это отлично знал.

Я мысленно ставлю крестик: взять «Жизнь: способ употребления» в библиотеке и самостоятельно решить, что же представляет собой этот Перек.

– Я думала, у тебя была травма локтя.

Я подбираю мяч с пола, кидаю в сторону кольца и феерично мажу.

– Была. – Лен снова берет мяч и лениво бросает его одной рукой, на этот раз точно в корзину. Тогда он поднимает другую руку. – Но я левша. – Он распрямляет пальцы один за другим. – Как и ты.

И когда он успел это заметить?

Я прочищаю горло.

– Слушай, ты так и не ответил на мой вопрос.

Лен садится ровно и крутит мяч на указательном пальце (правой руки).

– На какой вопрос?

– Почему ты не сказал маме о назначении в «Горне»?

– А что ты так завелась, Элайза? – Лен бросает мне мяч, и я, к своему удивлению, его ловлю. – Тебе правда настолько важна эта газета?

– Что за вопрос? Конечно, важна.

– Я думал, ты просто пытаешься пробиться в Гарвард или что-то такое.

– Ну да, я пытаюсь пробиться в Гарвард, но «Горн» мне тоже важен.

– Ты что, хочешь стать журналисткой, когда вырастешь?

– Я уже журналистка.

– Ну ладно, Лоис Лейн. – Лен взъерошивает волосы обеими руками – резким, более грубым движением, чем обычно. Потом снова беззаботно улыбается. – Забудь, что я спросил. – Он начинает вставать с кровати, и тут я передумываю.

– Истина, – выпаливаю я. – Мне нравится мысль, что истина все побеждает.

Лен снова садится.

– Ты так думаешь?

– Ну да, конечно.

– Но ведь люди верят в ложь, особенно если им хочется.

– От этого основанная на фактах журналистика становится только важнее.

– Так, значит, твоя преданность «Горну» строится на чистом альтруизме.

Я распрямляю плечи.

– Ага.

Лен упирается затылком в стену, но глаза его, полуприкрытые густыми ресницами, все еще смотрят на меня. Сегодня на нем темно-синяя клетчатая рубашка на пуговицах с золотыми вставками.

– Понятно.

– Ну… ладно, может, не всегда на чистом альтруизме. – Теперь я слегка сутулюсь. – Еще мне просто нравится мысль, что я делаю что-то важное. Наверное, это я делаю в первую очередь для себя. – Я выпячиваю подбородок. – Но я не думаю, что в этом есть что-то зазорное.

– Я такого и не говорил.

Как он мне это бросает – как будто через забор, оттуда, где я не могу его достать, – это просто бесит! И еще больше раздражает мое ставящее в тупик желание уничтожить барьер между нами, ту отстраненность, которая ему так нравится.

– Ты помнишь наши первые выборы в Ученический совет? – ляпаю я, не успев себя остановить. – В девятом классе?

– Конечно.

– Поэтому я и пошла в «Горн».

– Ты что, написала статью, и Джеймс тебя похвалил?

– Нет, чтоб ты понимал. Я не могла писать эту статью, потому что тогда я сама стала бы ее героиней. Я была одной из кандидатов.

На лице Лена я замечаю редкое для него выражение удивления.

– Правда?

– Я думала, президентом девятого класса становится человек, готовый решать насущные проблемы.

Он обдумывает мои слова.

– Ты думала, нужно что-то по существу.

– Точно. Я провела исследование, разработала предвыборную платформу на основе конкретных проблем, требующих решений. Например, реорганизовать расписание уроков математики для девятиклассников, привести в порядок школьный портал Уиллоуби…

– Ого, и почему я за тебя не проголосовал?

Снова на лице у него эта незваная ухмылка.

– Слушай, можешь не говорить. Ты подумал, что я скучная. Как и все остальные. Я поняла, что ошиблась, как только вышла на сцену нашего амфитеатра.

Я помню, как услышала свой голос, идущий через микрофон, – впервые его усиливали динамики и разносили над рядами сидящих на деревянных стульях школьников с бездумными глазами. Я не была готова к тому, каким тонким покажется мой голос. Таким слабым, совсем чужим. В тот момент я поняла, что мои идеи, приземленные и мелкие, не могут заполнить собой весь этот воздух. Они не могли сравниться с речами других кандидатов, которые только что с помпонами не скакали, как команда чирлидерш, прославляя ученический дух и прочую бессмыслицу. А это очень неприятно – осознавать, когда стоишь перед тремя сотнями людей, надеясь на их одобрение. Я пыталась объяснить это Ким, но она так и не поняла. Я думала, что они все дураки, но даже при этом сама себе казалась ничтожной.

Лен разглядывает потолок, словно не слушает, но на самом деле это только кажется.

– А при чем здесь «Горн»?

– Ну, Джеймс освещал выборы, и когда эта пытка закончилась, он подошел ко мне и сказал, что сразу понял: я человек думающий, Ученический совет – это пустая трата времени, а вместо этого я могу пойти в «Горн».

– Так, значит, дело все-таки в Джеймсе! – не отстает Лен.

– Нет, вовсе не в нем. А в том, что я пыталась найти место, где мне не придется ничего в себе менять, чтобы хорошо выполнять свою работу. Мое призвание.

Я устремляю на него очень выразительный взгляд.

– И тут какая-то сволочь все испортила и выложила твой манифест на главную страницу.

Голос Лена принимает непостижимый тон, который, как я только что узнала, является фишкой семьи Димартайлов, и я не могу понять, была ли эта колкость в мой адрес, да и было ли это вообще колкостью. Я бросаю баскетбольный мяч обратно Лену.

– А ты зачем пошел в «Горн»?

Он не отвечает сразу, только сжимает мяч в ладонях, выставив локти в стороны, будто пытаясь его раздавить.

– Ну?

Лен принимается бросать мяч в кольцо, раз за разом. В большинстве случаев попадает.

– Для меня «Горн» не так важен, как для тебя, – говорит он наконец.

– Я так и знала! – Я чуть не подпрыгиваю на стуле. – Я знала, что твоя сопливая речь – вранье.

Лен отводит взгляд и снова бросает мяч в корзину.

– Нет, не вранье, – говорит он точно с той интонацией, с которой человек может объяснять, что плавленый сыр – это на самом деле не сыр.

Я уже больше не могу терпеть его увиливание.

– Если тебе на «Горн» плевать, зачем ты вообще выставил свою кандидатуру?

Снова длинная пауза, как будто он пытается провернуть старый журналистский трюк: слегка затянуть молчание, чтобы респонденту пришлось разговориться, лишь бы избежать неловкости. Только вот вопросы здесь задаю я, а не он.

Наконец Лен садится на кровати.

– Я услышал, как мама говорила папе, что волнуется за меня, – признается он, рассматривая свои носки. – Она беспокоится, что без бейсбола я стану как он. Лишенным всяких амбиций.

– А кем работает твой папа?

– Маркетологом в большой фармацевтической компании. Но он мог бы стать профессором. По крайней мере он этого хотел. Он кандидат наук по сравнительному литературоведению. – На секунду Лен перестает швырять мяч. – Он вроде бы доволен своей нынешней работой, но мама говорит, что он просто блистательно примирился с тем, что есть.

Теперь Лен принимается бросать мяч в стену, и каждый раз слышен громкий удар.

– Так что в тот вечер, накануне выборов в «Горне», я подумал, почему бы и нет. Что может быть амбициознее, чем попытаться стать главным редактором газеты, в которой ты едва начал писать?

Так вот, значит, как он решил? Даже Ким, когда выбирает блеск для губ, дольше обдумывает свое решение. И вдруг мне становится совсем не стыдно, что я планирую акцию протеста против него. Ни капельки.

– Но потом я понял, что у меня были неверные мотивы. По многим причинам. – Он поглядывает на меня краем глаза. – Но в основном из-за того, что я как бы согласился с мамой, хотя на самом деле это не так.

– Что у тебя нет амбиций? Или что ты как твой папа?

– Что не иметь амбиций – это плохо.

Я смотрю, как Лен бросает этот идиотский мяч в стену комнаты – комнаты, которую ему ни с кем не приходится делить, в которой стоит стул, символизирующий, что, скорее всего, ему достанется место в Принстонском университете, – а он сам, видите ли, философствует, нужны ли человеку амбиции.

– Может, это и неплохо, – говорю я, и Лен роняет мяч от удивления. – Для тебя. Но если у меня не будет амбиций, то я буду как моя сестра – учиться там, где скажут родители, и ждать, пока какой-нибудь милый молодой китаец возьмет меня в жены.

На минуту Лен задумывается.

– Вот, значит, как?

Тут у меня звонит телефон, и я беру трубку:

– Привет, мам.

– Я на месте. Чей это дом?

Я чуть не говорю, что это дом друга, но потом обрываю себя, наблюдая, как Лен встает и заколачивает мяч в корзину, даже не приподнимаясь на цыпочки. Он пытается делать вид, что не подслушивает, хотя вряд ли он знает кантонский диалект.

– Одноклассника. Мы работаем в группе.

– Ясно. У меня плохая новость.

При этом заявлении у меня сдавливает грудь, хотя на самом деле это может быть что угодно, от штрафа за не возвращенную вовремя библиотечную книгу до смерти знакомого. Говоря о чем-то неприятном, мама выражается всегда одинаково.

– Я сейчас выйду.

Я запихиваю учебник по алгебре в рюкзак и взваливаю его на плечи.

– У тебя все нормально? – спрашивает Лен, прислоняясь к комоду.

– Не знаю. Сейчас пойду и выясню. – Я рассеянно покачиваю локтями. – Спасибо, что… – Не знаю, что сейчас сказать. – Спасибо, что разрешил задержаться у тебя.

– Пожалуйста. – Он пропускает меня, и я спешу убраться. – Передавай маме привет.

Эта фраза до меня доходит уже в коридоре, и, когда я оглядываюсь через плечо, Лен чуть улыбается мне, и я (хоть и всего на мгновение) забываю все свои тревоги.

17

Плохая новость заключается в том, что закусочная, где работает папа, закрывается. такое известие можно смело назвать не просто плохим, а отвратительным.

Мама высказывает свои переживания на этот счет всю дорогу домой, за ужином, за мытьем посуды, а мы с Ким мрачно слушаем, не говоря друг другу ни слова.

– Вашему папе вечно так не везет, – говорит мама, оттирая сотейник потрепанной губкой. – У него сплошные трудности.

Когда папа возвращается домой, он ведет себя стоически, совсем не как человек, чье рабочее место скоро испарится из-за каприза ресторанного бизнеса в Маленьком Сайгоне.

– Сколько тебе осталось отработать? – спрашивает мама.

– Неделю, – отвечает папа.

– И все?

– Это судьба.

Мама пытается убедить папу, что ему надо воспользоваться этой возможностью и сменить род деятельности. Она старалась склонить его к этому уже много лет, и аргументы у нее были весьма логичные: работа в gūng sī, то есть в компании, означает оплачиваемые отпуска, свободные выходные, медицинскую страховку. Однако папе всегда было проще оставаться в закусочной. У него в этом деле большой опыт. Такую работу могут найти ему друзья. Как ни удивительно, она приносит больше денег. Но от того, что папа целый день возится с огромным воком, у него мозоли и иногда по вечерам от него пахнет не жареным рисом, а маслом «Хонг Хуа», болеутоляющим средством с едким запахом, которым он натирает запястье.

Какое-то время родители спорят в своей спальне. Мамин голос слышен даже через стену. Потом дверь открывается, они оба выходят к нам. Папа направляется к журнальному столику, на котором он оставил полуразобранный патефон, а мама подходит ко мне.

– Элайза, – говорит она, – твой папа больше не будет работать в закусочной. Можешь написать ему резюме?

Я сижу за обеденным столом и пытаюсь закончить домашку по алгебре, за которую так и не смогла приняться у Лена. Ким, устроившаяся за своим столом в гостиной, бросает на меня взгляд, в котором читается: «Ты попала».

И хотя на Ким, как на старшую дочь, обычно ложится больше обязанностей ребенка иммигранта, но в какой-то момент было решено, что любыми делами, связанными с написанием текстов, буду заниматься я. «Ты вечно читаешь столько книжек и работаешь в этой газете, – любит повторять мама. – Значит, ты должна хорошо писать».

Она велит мне гуглить списки вакансий, которые могли бы подойти папе – и так как мама обладает практическим умом, но небогатым воображением, все они связаны с ее собственной работой.

– Поищи «сборчик», – говорит она, как будто только это слово гугловские алгоритмы не смогут высмеять.

Я забиваю в поиске «сборчик округ ориндж». Гугл подсказывает мне, что правильное название ее должности – «сборщик», и я впервые узнаю об этом. Потому что, как вы можете себе представить, «сборщик» – не такая понятная профессия, как, скажем, «адвокат», «бухгалтер» или даже «домработница». Мама работает в компании, производящей микроэлектронику, в городе Лонг-Бич – вот, собственно, и все, что мне было известно. Я однажды попыталась прочитать сайт ее компании, но мне показалось, что там написана какая-то белиберда, и больше всего сбивало с толку то, что слова были знакомые, но понятнее от этого не становилось. Например, что в этом контексте значит «кристалл»? Что такое «обработка пластин»? Кто знает?

Ирония в том, что большинство сотрудников на этой должности по-английски говорят примерно как моя мама и образование у них такое же. Проще говоря, не ахти. Но этого уровня, видимо, достаточно для работы на такой должности, так что она популярна среди иммигрантов из Вьетнама и Китая, которые передают наводку через знакомых знакомых. Собственно, так в компанию устроилась и моя мама.

Закончив с домашней работой, я сажусь на диван с ноутбуком и открываю пустой шаблон резюме. В шапке я вбиваю папино имя и контактные данные, с этим проблем нет. Потом идет строка «Опыт работы».

Я наблюдаю за папой, склонившимся над проигрывателем, и ни минуты не сомневаюсь – он справится со всем, что должны делать сборщики. Самое сложное – это понять, как подать его опыт работы в закусочной, чтобы он хоть немного подходил под требования. Я даже не знаю, как лучше назвать его предыдущую должность. На кантонском диалекте она называется sī fú, то есть мастер, и это одновременно и подходит, и нет. Хорошую китайскую еду готовить непросто, но работа эта непрезентабельная. Но «повар» звучит так, будто он котлеты для бургеров жарил в забегаловке, а «шеф-повар» создает впечатление, будто он ходил в белом поварском колпаке и возился со всякими штуками, у которых есть названия только на французском.

В итоге я решаю написать «шеф-повар», потому что это слово дает ощущение профессионализма, и к тому же такое преувеличение кажется необходимым, чтобы уравновесить избыток свободного места, оставшегося на листе. Эта пустота наводит на меня грусть.

– Вот видишь, теперь работает, – говорит папа и показывает, как он добился мягкого вращения диска проигрывателя.

Он поднимается и подключает патефон к паре колонок, которые он тоже нашел на свалке несколько лет назад. Сейчас мы обычно слушаем через них наш телевизор, хотя в нем есть встроенные динамики. «Объемный звук», – пошутил как-то раз папа.

Я перебираю небольшую подборку китайских пластинок, которые папа разложил на полу.

– Где ты их взял? – спрашиваю я, передавая ему одну.

– Когда я только переехал в Америку, мой двоюродный брат привез их сюда из Гонконга. – Папа достает виниловую пластинку из конверта. – Этот певец, Сэм Сюй, очень забавный. Выступал в семидесятых и восьмидесятых. Политическая сатира для рабочего класса.

Ким, поддавшись любопытству, отрывается от своего сборника задач и опускается на колени на полу рядом со мной.

Папа кладет пластинку на диск и нажимает кнопку включения. Потом осторожно поднимает рычаг и ставит иглу на вращающийся винил. Сначала слышна только потрескивающая тишина, которая в равных долях наполняется скепсисом и напряженным ожиданием. Несколько секунд спустя воздух разрезает голос Сэма Сюя, который, не тратя ни секунды, попадает прямо в бьющееся сердце простого человека: «Chín Chín Chín Chín, Chín Chín Chín Chín» – что можно грубо перевести как «Бабло, бабло, бабло, бабло, бабло, бабло, бабло, бабло».

Мы с Ким переглядываемся. Мы никогда прежде не видели проигрыватель в действии, и то, что музыка может быть такой механической, кажется почти волшебством. Мурлыканье Сэма Сюя, льющееся благодаря вращению этого куска винила, испещренного бороздками? Я-то думала, что уже все повидала.

Мама выходит из спальни посмотреть, что тут за шум. Сэм Сюй на заднем плане ввернул фразочку на английском между всеми этими «Chín Chín»: «Нет денег – нет уговора… Нет денег – нет уговора».

– Круто, правда, мам? – спрашиваю я. – Папа починил проигрыватель.

Затянувшееся присутствие патефона в нашей квартире не подогрело маминого интереса к вещице, но она пытается разделить нашу радость.

– Да, круто, – говорит она с усталой улыбкой. – Но уже поздно, соседи могут пожаловаться. Сделайте потише.

И на этом все заканчивается. Папа выключает проигрыватель, Ким возвращается за свой стол, а я снова залезаю на диван и открываю ноутбук, чтобы дописать папино резюме.

Под графой «Образование», где я упоминаю курсы механики, которые папа прошел задолго до моего рождения, я добавляю раздел «Навыки и увлечения». Я ставлю точку-маркер для создания списка и пишу, что папа владеет тремя языками (английским, вьетнамским и китайским) и ниже добавляю: «Ремонтировал множество бытовых и электронных приборов, включая ретропроигрыватель». Я стираю это предложение и переписываю его снова и снова, но в итоге оставляю таким, как напечатала его вначале, потому что не могу найти нужных слов.

18

На следующий день, прямо перед началом первого урока, я подхожу к своей парте и обнаруживаю на ней книгу. Я инстинктивно оглядываюсь по сторонам, будто проверяя, кто ее положил. Хотя и так точно знаю, кто это был.

Скользнув на свое место, я открываю этот экземпляр романа «Жизнь: способ употребления». Внутри вклеен листочек для заметок, а на нем аккуратным наклонным почерком выведено: «Спасибо за рекомендацию».

Лен, сидящий в дальней части класса, будто бы не замечает меня, внимательно читая «Макбета», но в последнюю секунду поднимает глаза. Когда он ловит мой взгляд, на лице его появляется полуулыбка, а потом он снова возвращается к Шекспиру, как будто наши взгляды встретились только мимоходом.

Я вдруг чувствую себя ошеломленной.

– Привет, Элайза. – Пришла Серена и села за партой впереди меня, хотя это не ее место. Она разглядывает мой свитер, полосатый пуловер, который я не носила с седьмого класса. – Новый?

Потеряв свой верный серый кардиган, я бросила игру в «униформу», потому как мне пришлось сменить целый ряд предметов одежды в попытках заполнить оставшуюся в сердце дыру в форме свитера. В тщетных попытках, надо добавить.

– Нет, – говорю я, рассеянно дергая рукава.

У Серены в руках книга Ребекки Солнит «Мужчины учат меня жить», которой было отведено почетное место в ее самых свежих постах в «Инстаграме». Серена начинает рассказывать о том, что она прочитала в одном из эссе. Что-то про бессилие или насилие. Я без понятия, потому что не слушаю.

Вместо этого я думаю о Лене и о том, что он говорил мне вчера, когда мы были наедине в его комнате, – о том, что сказано было как будто много, но одновременно слишком мало. Со вчерашнего дня на меня нахлынуло какое-то смешанное со стыдом любопытство, и я, водя пальцами по обложке романа «Жизнь: способ употребления», осознаю непреодолимое желание немедленно его прочитать – и не только для того, чтобы Лен больше не был на шаг впереди меня в интеллектуальном плане, но еще и потому, что я чувствую: возможно, в этой книге есть ответы на вопросы, которые, как мне кажется, я не могу задать. Ответы, которые мне внезапно до смерти хочется узнать.

И тут я понимаю, что Серена все продолжает говорить. Она не заметила, что я пропустила мимо ушей все ее предыдущие слова, и в этот момент, несмотря на то, что я совсем недолго пробыла в статусе заявившей о себе феминистки, я с тяжелым сердцем ощущаю: феминистка из меня вышла никудышная.

«Жизнь: способ употребления» – толстая книга, и я весь день чувствую ее тяжесть в рюкзаке. После уроков, когда я жду Вайнону у ее шкафчика, как мы договорились, а она опаздывает, я подумываю, не почитать ли ее. В конце концов, это же книга, ведь они для того и сделаны? Но я ловлю себя на иррациональном отторжении при мысли, что меня кто-то заметит с ней в руках. Как будто человек, который меня увидит, с первого же взгляда поймет, что книгу я получила от Лена.

Я все еще колеблюсь, когда из-за угла выходит Серена.

– Приве-е-е-е-е-ет. – Серена редко говорит просто «привет», и Вайнону это дико бесит. – Ты ведь не занята?

Я пытаюсь придать лицу такое выражение, по которому нельзя будет понять, что я очень напряженно думала о Лене.

– Я, э-э, жду Вайнону.

– А, хорошо. Я так рада, что на тебя наткнулась. Собрание комитета десятого класса отменили, и я подумала, мы могли бы завербовать несколько человек для нашей акции.

Не разберу: лицо Серены так сияет благодаря ее неусыпному энтузиазму или просто от того, что у нее безупречная кожа? В любом случае странно, но отказать ей сейчас из-за этого становится сложнее. Только ситуация достаточно щекотливая. Вчера поздно вечером, после длительного мозгового штурма (и уговоров) в сообщениях я наконец убедила Вайнону взяться за дело и поработать над изменениями в «Подъездных дорожках», и сегодня мы должны снимать. У подруги появилась идея каким-то образом самой сняться в этом фильме, возможно, в качестве третьего персонажа, чтобы сделать историю более, ну, личной, что ли. Она не очень-то к такому привыкла, особенно притом, что ее предыдущая попытка оказалась полным провалом, но она хочет попробовать – а я, естественно, хочу ей помочь.

С другой стороны, Серена, несомненно, много сил тратит на то, чтобы обеспечить успех нашего протеста. Разве я могу сказать ей, что у меня нет времени вербовать людей для моей собственной акции?

Тут является Вайнона. Когда она видит меня вместе с Сереной, лицо у нее становится удивленным.

– Что делаете?

– Собираемся вербовать людей для акции! – объявляет Серена. – Хочешь с нами?

Я решила, что мы должны сегодня снимать, потому что мы с Вайноной запланировали это раньше, так что я качаю головой:

– Вообще-то…

Но подруга перебивает меня фразой, которую я никак не ожидала услышать из ее уст:

– Вообще-то, Серена, это классная идея.

– Что? – Я смотрю на нее, подозрительно прищурившись. – Погоди, я думала, что мы сегодня будем снимать. Ты что, не дописала новую сцену?

– Дописала. – Вайнона отмахивается от моего встревоженного вопроса почти небрежно. – Но она вышла отстойная, так что я решила ее переделать. Мы потом об этом поговорим.

– Круто!

Серена берет нас под локти, и Вайнона усилием воли заставляет себя не выдергивать руку. Она упорно терпит, потому что, пока между нами вклинилась Серена, я не могу продолжать допрос. Я делаю в уме заметку позже выведать у подруги, что такого плохого она нашла в отличной сцене, которую я прочитала вчера.

Как вы догадываетесь, девчонок вербовать легко. Стоит нам поднять тему феминизма перед стайкой девятиклассниц, толкущихся у шкафчиков, они без колебаний всеми руками «за».

– О боже. – Одна девушка с прямой челкой и мешковатыми джинсами взбудораженно обмахивается. – Вы такие ну типа вдохновляющие.

– Я решила в следующем году стать членом Ученического совета, – говорит другая со стрижкой «пикси» и болтающимися радужными сережками в виде пацифики. А еще на ней значок «Я ЗА ФЕМИНИЗМ». – Может, в одиннадцатом классе я смогу стать президентом.

– Я так тобой горжусь, – восторгается Серена, хотя познакомилась с этой девушкой всего несколько минут назад. Девятиклассница чуть в обморок не падает от похвалы, а Серена ободряюще сжимает ее плечо. – Только помните, девочки: ничего не публиковать в Сети, ладно? Мы не хотим, чтобы протест задавили еще до того, как он начнется.

Потом она подмигивает и, послав каждой девушке по два воздушных поцелуя на прощание, взмахом руки зовет нас за собой. Вайнона, которая, как видно, забыла, что сама десять минут назад добровольно вступила в нашу бригаду, склоняет голову ко мне и недоуменно моргает.

С парнями у Серены совершенно другая стратегия, чему мы становимся свидетелями, когда проходим мимо группы одиннадцатиклассников, сидящих за обеденным столом.

– Привет, Хантер, – здоровается Серена.

– Привет, Серена, – дружелюбно откликается тот.

Хантер Парк – президент Закрытого клуба. Он недостаточно крутой, чтобы быть членом Ученического совета, но слишком красивый, чтобы быть настоящим ботаном. Его отец – пастор, и иногда кажется, что Хантер, с его добрыми глазами за стеклами очков в пластиковой оправе, пойдет по отцовским стопам.

– Ты ведь знаешь Элайзу, да? – Серена скользящим движением подсаживается к нему. – И Вайнону?

– Лично нет. – Он машет рукой в нашу сторону.

– У нас есть к вам вопрос. – Теперь Серена говорит и другим парням. – Что вы думаете насчет всей этой истории с «Горном»?

Кельвин Во забрасывает ноги на сиденье.

– Мне плевать.

Хантер сочувственно обращается ко мне:

– Обидно, что тебя так прокатили.

– Элайзу обокрали, – заявляет Серена. – Вы все знаете, что это так.

– Мне все равно плевать, – повторяет Кельвин.

Серена поворачивается к Хантеру, голос ее звучит проникновенно:

– Разве ты не считаешь, что это ужасно несправедливо? Элайза по всем пунктам куда больше подходит на должность главного редактора, чем Лен. Он всего лишь спортсмен.

– Как и твой парень, – ухмыляясь, влезает Габриэль Эвангелиста.

– Ну да, – парирует Серена, – и его я бы тоже не поставила на должность главного редактора.

Тут смеется даже Кельвин.

– Лен все же умнее Джейсона, – замечает Хантер.

– Возможно, – допускает Серена, – но его выбрали не за ум. Вот ты мне скажи, – указывает она на Габриэля, – за кого бы ты проголосовал: за Лена или за Элайзу?

Тот колеблется чуточку дольше, чем надо.

– За Элайзу, раз ты говоришь, что она больше подходит.

Серена бросает на Хантера взгляд, точно переглядываясь с близким другом. В глазах ее читается: «Ну, что я тебе говорила?» Но он, конечно, интерпретирует ее взгляд как: «Ты – особенный». И уже видно, что парень пропал.

– Ну а что мы можем с этим поделать? – спрашивает он.

– У нас есть кое-какой план, – Серена наседает на Хантера, выставив перед собой телефон, – чтобы заставить Лена отказаться от этой должности. Я напишу тебе эсэмэску насчет времени и места сбора, если хочешь присоединиться.

Только Серена может вывернуть дело так, что вербовка на акцию протеста кажется флиртом, но одновременно ничего зазорного не предполагает. Ведь Хантер должен понимать, что Серене он никак не может нравиться. Но тем не менее он вбивает свой номер в ее телефон так, словно всю отцовскую паству записывает в наши ряды.

– А мой номер попросишь? – интересуется Кельвин.

– А ты предлагаешь его взять? – лукаво улыбается Серена.

В итоге все трое не только записываются на акцию, но и клянутся, что не расскажут ни одной живой душе.

– Впечатляет, – говорю я, когда мы отходим.

Вайнона, теперь абсолютно шокированная, уже не идет с Сереной под руку.

– Я бы по-другому это назвала!

Наша следующая остановка – студия живописи, которая располагается в одной из модульных аудиторий, пристроенных на краю школьного двора. Она примостилась на слегка приподнятом фундаменте, так что к двери ведет пандус. Пока мы поднимаемся, Серена хватает Вайнону за руку и выводит ее вперед.

– Что ты делаешь? – возмущается та.

Серена показывает на пристройку, будто ответ очевиден.

– Здесь тусят все «оригиналы».

Вайнона почесывает в затылке.

– Что значит «оригиналы»?

– Это значит, – говорит Серена, заталкивая нас в двери, – что тебя они уважают больше, чем меня.

Когда мы вваливаемся внутрь, в студии стоит тишина. Несколько ребят работают за мольбертами, сосредоточившись на россыпи пластиковых фруктов на красных драпировках. Все они нас замечают, но только один не переводит взгляд обратно на картину.

– Привет, Вайнона, – говорит Итан Фьоре, десятиклассник, как и мы. У него орлиный нос и серьезный взгляд, плюс кудрявая шевелюра, спадающая на глаза.

Серена самодовольно косится на нас, телеграфируя: «Вот видите?» Она тычет Вайнону в бок, а та неловко отмахивается.

– Твоя реплика, – шепчет Серена. – Здесь точно можно кого-то подцепить.

Вайнона, прожигая Серену изумленным взглядом, выпихивает нас во двор.

– Что такое? – спрашивает Серена достаточно дружелюбно, но с едва заметной ноткой раздражения.

– Я-то думала, что мы тут боремся за феминизм, – отвечает Вайнона.

– Так и есть, – говорит Серена.

Вайнона скрещивает руки на груди.

– Так почему все через жопу, строить глазки, как тупые соски…

Я пытаюсь вмешаться:

– По-моему, Вайнона пытается сказать… Ей кажется, что флирт с Итаном Фьоре – не самая подходящая для нее тактика.

– Ни для меня, ни для кого! – добавляет Вайнона.

– Это не флирт, – объясняет Серена. – Это стратегическое убеждение. Вся суть протеста в том, чтобы набрать кучу участников. И почему бы не обратиться к людям так, как им будет понятнее?

Вайнона таращится на Серену, будто она внеземная форма жизни, а потом обращается ко мне за подмогой.

– Можешь не говорить с Итаном, – разрешаю я.

Вайнона так и кипит от отвращения.

– Да зачем вообще связываться с Итаном? Зачем напрягаться и устраивать этот протест? – Она презрительно помахивает руками. – Может, сразу отрубим змее голову? Элайза, иди, покажи Лену ноги, а потом попроси его уйти с поста.

Не знаю, что наводит на меня больший ужас: само ее предложение или то, как у меня все внутри переворачивается, когда я невольно представляю себе такую сцену.

Серена тоже на мгновение теряет дар речи, но, как ни удивительно, похоже, она всерьез рассматривает такой вариант.

– Ой, Вайнона, – говорит она со снисходительной улыбкой. – Это же совершенно разные вещи.

– Вовсе нет. На сто процентов одно и то же. Только с виду разные.

Тут Серена смотрит на Вайнону и говорит на удивление пафосно:

– Но ведь это всегда и есть самое главное.

Здесь повисает пауза, а значит, Вайнона обдумывает ее слова.

Но в ответ все же бормочет:

– Мне нужен перерыв.

– Без проблем. – Серена наклоняется, чтобы рассмотреть свое отражение в окне. – Придется Итану довольствоваться общением со мной.

Она приглаживает волосы, поправляет сережки, вновь нацепляет на лицо улыбку, отчасти для практики, а отчасти для нас, и почему-то я ничуть не сомневаюсь, что привлечь хоть Итана, хоть кого угодно ей не составит труда.

Как только Серена исчезает за дверями класса, Вайнона дает волю гневу:

– Боже мой, да зачем она вообще этим занимается? – Подруга вышагивает вверх-вниз по пандусу. – Я с самого начала была права. Никакая она не феминистка!

А у меня в голове вчерашний разговор с Сереной о том, сколько труда требуется для создания «эффекта Хванбо», пытается отвоевать себе место рядом с заявлением Вайноны.

– Может, – предполагаю я, – она подходит к нему с противоположной стороны?

Сквозь стекло мы наблюдаем, как Серена над чем-то смеется, и пальцы ее легонько касаются локтя Итана. Нам не нужно ждать от нее подтверждения: мы и так понимаем, что он согласится поддержать акцию.

– Где твои принципы? – пыхтит Вайнона.

Эти слова неожиданно задевают меня, и я помимо воли начинаю беспокоиться: если это и правда так… если я действительно забыла о принципах, то Вайнона, несмотря на то что она моя близкая подруга (а возможно, как раз из-за этого), станет моим самым жестким критиком. Как бы я хотела объяснить ей, насколько тяжко становится мне нести все это бремя феминизма!

– Слушай, – говорю я, – я понимаю, что Серена… не совсем как мы. Но она нам нужна.

Серена как раз направляется к двери, и Итан и остальные уже не могут видеть ее лица. Я замечаю, как она тайком делает тихий выдох. Вайнона, несмотря на гнев, тоже это видит.

– И что еще важнее, мне кажется, мы ей тоже нужны, – добавляю я, кивая на окно. – А ведь это самое главное в феминизме, правильно? Чтобы все мы держались вместе?

Вздохнув, Вайнона запрыгивает на перила пандуса и болтает ботинками в воздухе.

– Да, знаю, – ворчливо соглашается она наконец. – Только было бы здорово, если бы мы еще могли договориться насчет частностей.

19

В ту пятницу из-за неожиданного отсутствия Тима ОʼКаллахана у Джеймса в последний момент появилось неожиданное задание для Лена.

– Да, и для тебя, видимо, тоже, Элайза, – добавляет Джеймс, поманив меня рукой.

Я неохотно плетусь в угол, где сидит Лен.

– Так, – начинает Джеймс. – Раз уж Тим сегодня заболел, я тут подумал, может, вы сможете его подменить.

– Что за материал? – спрашиваю я.

– В общем, тебе, Элайза, это не понравится, но… насчет бейсбольного матча.

Я морщусь

– Бейсбольный матч – это разве новость? – шучу я, но в каждой шутке есть доля правды.

– Это статья для спортивного раздела, – говорит Джеймс. – Ты ведь знаешь, что у нас такой есть?

– Да, да.

– И, кроме того, это не просто бейсбольный матч, – объясняет Лен. Он, как обычно, сидит по-турецки на парте. – Возможно, это будет исторический матч.

Я предполагаю, что он так считает только из-за своего спортивного прошлого, но тут Джеймс тоже начинает с энтузиазмом кивать.

– Точно, – подтверждает он, – Уиллоуби играет со Старшей школой Харгис, и, возможно, в этом матче Джейсон Ли побьет рекорд по количеству хоумранов в одном сезоне.

Они выжидающе замирают, будто теперь я просто обязана сообразить, почему это такая важная игра. Я смотрю на Джеймса с выражением «и ты, Брут!».

– Вы про того Джейсона Ли, который встречается с Сереной Хванбо? – уточняю я.

– Именно, – отвечает Джеймс. – Центральный принимающий.

– Вообще-то он реально круто играет, – говорит Лен с куда большей серьезностью, чем можно от него услышать обычно.

– Так что, съездите? – спрашивает Джеймс.

– Постой-ка.

Я хватаю телефон и строчу Вайноне, силой мысли призывая ее ответить, что мы совершенно точно, кровь из носу должны сегодня поработать над «Подъездными дорожками».

Вайнона: Не, сегодня не надо снимать.

Я: Ты что, опять переписываешь сценарий?

Вайнона: Мне просто нужно, чтобы все было идеально. Ты же понимаешь.

Я: Но ведь тебе надо когда-то закончить фильм?!

После этих слов я не получаю ответа сразу и подозреваю, что позже тоже не получу. Я собираюсь снова ее потормошить, но тут замечаю, что Лен слез со своего насеста и теперь стоит возле меня – так близко, что может подглядывать в мои сообщения. То есть невоспитанно близко. Смутившись, я замахиваюсь на него.

– Так как? – не может сдержать ухмылки Лен. – Смогла перенести свой пятничный коктейль с окружным экзаменатором?

Я хмуро зыркаю на Джеймса, которого все это ужасно забавляет, а потом снова смотрю в телефон. Однако нового сообщения от Вайноны так и нет.

– Пришлось кое-что передвинуть. – Я распрямляю плечи и обращаюсь к Лену. – Но тебе повезло, у меня есть окошко.

– Ну что сказать? Я всегда был везучим.

Мы уже выходим, и мне огромных усилий стоит не дать ему подзатыльник.

День необычно ветреный, но при этом стоит жара, которой никак не ожидаешь при таких жестоких порывах, а воздух прямо-таки иссушает кожу на руках и лице. Неприятное чувство и вдобавок к нему ощущение, будто я сама не своя, складываются в смутную тоску, как перед месячными. Пыль покрывает тебя плотным слоем, выстилает ноздри изнутри, затуманивает разум, она есть и одновременно ее как будто нет. Как будто тебе это только мерещится – до тех пор, пока ты не поймешь, что все из-за гостьи, которая почему-то всякий раз приходит внезапно. Санта Ана, горячий ветер.

– Наверное, это плохая погода для бейсбола, – повышая голос, говорю я и не без труда пробираюсь к пассажирской двери машины Лена.

– Да уж, не фонтан, – кричит в ответ он.

Мы направляемся в Старшую школу Харгис, и Лен предложил меня подбросить – в основном потому, что иначе никак туда не добраться. Когда я пытаюсь сесть в его машину, дверь распахивается настежь. Я падаю на сиденье и убираю волосы, которые на ветру хлестали меня по лицу и спутались, а теперь пахнут незнакомо, как будто медью – этот запах совсем не похож ни на запах моего шампуня, ни на мой собственный. Притянуть к себе дверь, борясь с беспощадным ветром, и закрыться от него наконец, заглушить его вой, кажется неким триумфом.

– Санта Ана. – Лен трет глаза предплечьем и только потом включает зажигание. – Это не шутки.

Его волосы растрепаны, и я почти начинаю подумывать, не коснуться ли их (только не могу точно сказать зачем: то ли чтобы пригладить, то ли чтобы сильнее взъерошить).

Я прячу ладони под бедра и пытаюсь придумать какую-нибудь нормальную тему для разговора.

– Я недавно читала эссе про этот ветер. Автор Джоан Дидион.

Машина трогается с места.

– Да? И что она пишет?

– В основном она говорит, что этот ветер наводит тревогу. Что сам воздух толкает людей на странные поступки, например, заставляет покончить с жизнью или попасть в аварию.

Боже мой, до чего же ловко я веду беседу. Однако Лен, кажется, заинтригован, так что я продолжаю:

– А еще она говорит, если человек не живет в Южной Калифорнии, он думает, что у нас тут погода всегда одинаково курортная, но это не так. Помню, была у нее фраза, что погода в Лос-Анджелесе – это погода апокалипсиса. Потому что из-за ветра весь город влегкую может сгореть дотла.

– Хм-м, да.

Секунду мы ждем, когда можно будет выехать с парковки, Лен внимательно смотрит на меня, и от его взгляда возникает чувство, будто это я придумала эту фразу, а не Джоан Дидион. Я отворачиваюсь и смотрю на деревья. Листья их точно в лихорадке.

– Наверное, мне просто понравилось, как она об этом написала. В смысле она взяла то, что я ощущала и воспринимала как данность, и превратила во что-то совершенно другое. Я впервые почувствовала, что кто-то пишет о знакомых мне местах, но литературно. – Вдруг я осознаю, что слишком долго треплюсь ни о чем. – Не важно.

Однако Лен подхватывает тему, как будто я не собиралась ее оставлять.

– Да, я понимаю, о чем ты. Как будто ее эссе сделало наши места… достойными внимания, что ли.

– Да, точно! – Я удивлена, что он меня понял. – В общем, тебе стоит его почитать. Это эссе в нашей хрестоматии. Там я его и нашла.

– Может, заценю.

Парковка находится с северной стороны школьной территории, так что мы только сейчас выезжаем на главную улицу.

– Интересно, как идут дела в «Братанах боба», – говорю я, когда мы проезжаем мимо знакомого кафе. – Сейчас бы пенистого чая.

Без всякого предупреждения Лен заезжает на парковку при торговых павильонах, проскребая дном машины по бордюру.

– Ты чего? – вскрикиваю я.

Он останавливается на пустом месте и демонстрирует свою фирменную ухмылку.

– Меня убедили твои доводы.

Я, как обычно, беру лавандовый чай, а Лен пробует что-то новенькое – маття с овсяным молоком. Но я опять вижу, что он совершенно не умеет пить чай с шариками боба. Мы возвращаемся в машину, Лен ставит свой стаканчик в держатель между нашими сиденьями, и я замечаю, что он выдул уже половину напитка.

– Ты пьешь его слишком быстро, – говорю я, разглядывая его стакан. Трубочка уже порядком пожевана. – И все шарики из тапиоки так и остались внутри.

– Я знаю. Трудно добиться идеального соотношения.

– Это целое искусство, – соглашаюсь я и делаю точно отмеренный глоток из своего стакана.

Пока мы едем в Старшую школу Харгис, я тайком рассматриваю его машину. Здесь чисто, как и в спальне Лена, но в остальном я ожидала чего-то другого. Я думала, что он ездит на каком-нибудь квадратном чудовище с такой высокой подвеской, что по самой разбитой дороге можно плыть, как платформа на параде. Однако у него всего лишь маленькая старушка «Тойота». Хотя водительское кресло полностью отодвинуто назад, Лену приходится сидеть за рулем немного ссутулившись, прижав локти и колени, как будто в клоунском автомобильчике.

– Что смешного? – спрашивает он, нагибаясь, чтобы проверить, какой свет горит на светофоре.

– У тебя машина меньше, чем я ожидала, – говорю я.

Он ухмыляется:

– Что, тебе не нравится моя ласточка?

– Я не говорю, что машина плохая. Я имею в виду, что на такой машине могла бы ездить моя мама.

– На ней как раз ездила моя мама.

Почему-то мне это заявление кажется ужасно смешным. Лен начинает смеяться вместе со мной, и на пару минут мы выглядим настоящими друзьями.

– Кстати, – говорит он через какое-то время, – что плохого тогда случилось?

До меня не сразу доходит, что мама позвонила мне, пока я была у Лена.

– А, – говорю я. – Ну, тут такое дело…

Я рассказываю Лену о папиной ситуации с работой и о том, как я помогала ему составить резюме и найти вакансии. Иногда посторонние, узнав, что мы с Ким занимаемся такими вещами, испытывают возмущение, как будто я сказала, что у нас в семье дочери драят полы зубной щеткой. «Но почему?» – спрашивают люди, а я не знаю, что им ответить.

Однако Лен не задает такого вопроса.

– Это очень хорошо, что ты ему помогаешь, – замечает он.

Я упираю локоть в дверь.

– Я не сама вызвалась. В смысле мне приходится это делать.

– И все же. От меня родители ничего такого не требуют.

– Но ты ведь носишь сумки с продуктами, когда твоя мама просит.

– Точно. Физический труд. А папа заставляет меня косить газон.

– Тяжело быть сыном.

– Я знал, что ты поймешь.

Когда мы подъезжаем к Старшей школе Харгис, я опускаю стекло, чтобы получше разглядеть их школьный двор. На долю секунды кажется, будто я вижу Уиллоуби, только в параллельной вселенной. Все точно такое же: круговая подъездная дорожка, оштукатуренный фасад, стены из пеноблоков, то же расположение окон. Отличие только в цвете стен (темно-синие вместо темно-коричневых) и надписи «Старшая школа Харгис» коллежским шрифтом.

– Как странно, – замечаю я после того, как Лен припарковался. – У меня такое чувство, что сейчас мы столкнемся с нашими двойниками из параллельной вселенной.

– Правда? – Он опять повесил на шею фотоаппарат, на этот раз с зум-объективом с большим фокусным расстоянием. Попятившись, Лен поднимает камеру и снимает школьный двор. – И какие они будут, интересно?

– В параллельной вселенной Лен будет… – Я рассматриваю напарника, пока он делает второй снимок. – Общительным. Прямым. Очень серьезным. – Еще один щелчок. – И, конечно, профеминистом.

Лен опускает фотоаппарат и ухмыляется:

– Понятно.

– А Элайза из параллельной вселенной?

Он секунду обдумывает ответ.

– Она, наверное… беззаботная, застенчивая и ни о чем, кроме парней, и не думает.

Я фыркаю:

– А как она относится к Лену из параллельной вселенной?

– О, он ей нравится.

– А она ему?

– Конечно. Они отлично ладят.

Теперь он стоит очень близко, и нас разделяет только фотоаппарат с большим объективом, который он держит на уровне груди. Если бы я по какой-то причине резко потянулась вперед, я могла бы разбить одну из самых дорогих единиц фотоаппаратуры, принадлежащей «Горну». И меня это странным образом тревожит.

– Похоже, они оба ужасно скучные ребята, – говорю я и ускользаю.

20

На бейсбольном поле мы с леном садимся на открытой трибуне, откуда сквозь сетку-рабицу открывается отличный вид на основную базу. Мы с той стороны поля, которая ближе к скамье запасных гостевой команды, и я вижу несколько парней из Уиллоуби в коричневой с белым форме – они перебрасывают друг другу мяч.

– Это называется разминка, – поясняет Лен.

– Ясно, – говорю я.

Один из десятиклассников, Луис Игера, замечает Лена и машет ему.

– Лен-чан! – вопит он (похоже, это все, что Луис знает по-японски). Вместе с одиннадцатиклассником Адамом Гибсоном он трусцой подбегает к сетке.

– Как жизнь? – спрашивает Лен, широко улыбаясь.

– Будешь сегодня нашим питчером? – говорит Адам. – Уступлю тебе первый бросок.

– Не-е, чувак, я еще не восстановился. – Лен указывает на свой локоть.

– А, точно, – говорит Луис. – Ведь именно поэтому нам приходится терпеть вот этого балбеса.

– Пошел ты, Игера, – жизнерадостно отзывается Адам.

Лен изучает небо, в котором гуляет шквалистый ветер. Оно совершенно безоблачное и неестественно яркое.

– Справитесь при таком ветре?

– Да, отстойная погода. – Адам поплотнее натягивает кепку, а Луис качает головой и крестится. Потом Адам кивает на фотоаппарат: – А ты будешь документировать игру?

– Да, мы с Элайзой освещаем матч для «Горна». – Лен показывает на меня.

– А ты разве не та феми-нацистка? – спрашивает Адам, впервые замечая меня. Луис пихает его локтем, будто пытаясь напомнить о манерах, но Адам поглядывает на Лена, потом на меня и подмигивает. – Помирились все-таки, да?

Я прикидываюсь, что ничего не знаю.

– Вроде мы не ссорились.

– Ну что, – ревет судья, ампайр, – поехали!

Пока игроки занимают свои места (команда Харгис – на поле, Уиллоуби – на скамье запасных, кроме Луиса, который первым будет отбивать), ветер набирает силу и превращается чуть ли не в настоящую пыльную бурю. Туча оседает целую минуту. Нам с Леном приходится поднять воротники и закрыть ими лица, чтобы не дышать пылью.

Наконец ампайр дает сигнал начинать игру. Питчер от Харгис, бледный голенастый рыжий парень, раскручивает руку и запускает мяч в стремительный полет над основной базой.

– Страйк! – лает ампайр.

Я не успеваю даже моргнуть.

– Но Луис даже не шевельнул битой.

– Все равно, – говорит Лен. Он секунду разглядывает рыжего питчера. – А этот Макинтайр хорош.

Луис успевает добежать до первой базы, а Макинтайр тем временем продолжает разделывать под орех следующих двоих бьющих нашей команды, словно Санта Ана – всего лишь легкий бриз. Но вот к базе подходит Джейсон Ли.

Болельщики прекрасно знают, кто он такой, и сосредоточенное внимание толпы превращается в мощный заряд электричества, ощутимый даже невзирая на помехи из-за ветра. Вокруг меня зрители напрягают спины, вытягивают шеи, задерживают дыхание: все неотрывно смотрят на парня с покатыми плечами, идущего самодовольной походкой боксера с битой в руке. Даже мне любопытно, что он сделает.

В отличие от остальных бейсболистов из Уиллоуби, Джейсон, судя по всему, левша. Он покручивает носком одной ноги в пыли, постукивает по этому месту битой, потом повторяет то же самое с другой стороны. Наблюдая, как он вертит битой так и сяк, прежде чем принять стойку, я понимаю, что в руках Джейсона алюминиевая дубина кажется совершенно невесомой.

Макинтайр делает первый бросок, мяч выстреливает прямо в Джейсона, и тот вынужден отскочить в сторону.

– Мяч! – выкрикивает ампайр.

– Он чуть не попал в Джейсона! – возмущаюсь я. – А Макинтайр так хорошо бросал.

Лен прищуривается, глядя на питчерскую горку.

– Возможно, он это нарочно, – заключает напарник. – Чтобы выбить Джейсона из колеи.

– А что, так можно?

– Это не запретишь.

– А ты так делал?

– Если надо было. – Лен чуть поворачивает голову ко мне, но взгляд отрывает от поля только тогда, когда замечает мой немой укор. – Чего? – спрашивает он со смешком. – Ты разве думала, я буду играть честно?

Не пойми с чего я чувствую щекотку зарождающейся улыбки – и спешно ее подавляю.

– Ну да, это вряд ли.

Но, похоже, Лен ошибся насчет Макинтайра: следующий бросок опять мажет. Фанаты Харгис тоже это понимают, и тут как зверь пробуждается их неприязнь. «Давай, Макинтайр, соберись!» – ревет громовой голос с трибун.

Болельщики Уиллоуби тоже недовольны. Они протестуют столь же громко, и понятно, что они думают: «Наш Джейсон достоин лучшего соперника. Как он поставит рекорд, если ему нечего отбивать?»

Вот только следующий мяч опять летит мимо, и теперь Макинтайр всех конкретно достал. Ветер поднимает очередное облако пыли, и приходится ждать, пока оно осядет, но болельщики в заминке винят исключительно рыжего питчера. «Да шевелись уже, Джорджи! – орет кто-то. – Харэ бросать как девчонка!»

Я оглядываюсь по сторонам, но, похоже, никого вокруг этот комментарий не раздражает. До меня начинает доходить, что я в центре безмозглой толпы, раззадоренной фанатизмом (которому можно было бы найти куда лучшее применение) и ветром Санта Ана, – а сейчас идет только первый иннинг.

Четвертая подача Макинтайра наконец выходит приемлемой, Джейсон замахивается битой и попадает по мячу с приятным гулом. Мяч взлетает ракетой в сторону внешнего поля, прочерчивая изящную параболу, и кажется, ей суждено окончиться хоумраном, но нет: у дьявольского ветра своя алгебра, и в последнюю секунду мяч меняет траекторию. Мы все это видим: секунду назад он летел куда-то за забор, но сейчас его сдувает ветром, и мяч падает в раскрытую перчатку аутфилдера команды Харгис, который, чтоб ему, следил за мячом, не отрывая глаз.

Публика потрясена. Фанаты Харгис приходят в себя первыми и взрываются восторженными криками. Ампайр объявляет конец иннинга. Все претензии к Макинтайру забыты, он теперь герой. Питчер чуть ли не вприпрыжку бежит к скамье запасных и пересекает линию аута триумфальным прыжком.

– Все такие… эмоциональные, – говорю я Лену, пока на поле выходит команда Уиллоуби.

Он отвечает не сразу, потому что сосредоточил все свое внимание на первом бэттере от Харгис, который, судя по звуку, отбил первый мяч Адама Гибсона. Я снова смотрю на поле и вижу, как наш игрок справа спотыкается и роняет мяч.

Лен издает такой звук, будто ему только что сломали палец.

– Это что вообще было? – восклицает он. Он вскидывает руки в воздух, а его сосед, мужчина средних лет в нейлоновой ветровке, всем сердцем негодует вместе с ним.

Я таращусь на Лена, не в силах поверить, что этот же самый парень для развлечения читает полузаумную французскую прозу.

– Наверное, я просто не вижу смысла в спорте, – говорю я, когда Лен снова становится похож на себя.

– Да? – Он кладет оба локтя на сиденья позади. – То есть ты хочешь сказать, когда Джейсон Ли ударил по мячу, тебя ни на секунду не взбудоражило то, куда он приземлится?

– Если ты пытаешься доказать, что спорт не всегда бывает предельно скучным, то соглашусь. Но я никогда не понимала всей этой преданности болельщиков. – Я вожу рукой, указывая на окружающих. – Люди так радуются, когда их команда вырывается вперед, и так злятся, когда она проигрывает. Даже ты.

Лен взъерошивает волосы на затылке и ехидно ухмыляется:

– А тебе это кажется нелогичным?

– Нет, мне кажется, что это некая форма племенного строя. Подобные явления все принимают как норму, но если задуматься, это довольно странно. Вот какая нам с тобой выгода, если Уиллоуби выиграет?

– Хороший материал.

– Не согласна. Хороший материал может получиться, даже если выиграет Харгис.

Минуту Лен молчит, но на этот раз потому, что думает. А тем временем Харгис зарабатывает ран, и трибуны ревут от восторга.

– Да, когда ты болельщик, то судишь предвзято, – соглашается Лен, наклоняясь, чтобы слышать его могла только я. – Я хочу, чтобы победила команда Уиллоуби, потому что это моя школа. А значит, я должен ненавидеть команду Харгис, потому что она не из моей школы. Так что в этом смысле я понимаю, что ты хочешь сказать. – Он пожимает плечами. – Но, я думаю, по сути, спорт гораздо шире. – Мы наблюдаем, как новый бэттер от Харгис подходит к базе. – Знаешь, отец моего дедушки, мой прадедушка, играл в бейсбол, пока был заключен в японском лагере для военнопленных во время Второй мировой.

– Правда?

Лен вытаскивает из кармана телефон, находит фотографию и показывает мне. Я чуть поворачиваю экран, чтобы не бликовал на солнце, и вижу снимок бейсбольной команды: мужчины в белой форме стоят в два ряда. Они позируют на фоне стены, перед которой стоят мишени, а позади этой группы уходят вдаль бесконечные просторы пустыни. Внизу несколько аккуратных изящных японских иероглифов, достаточно похожих на китайские, так что я могу разобрать, что фотография была сделана в 1945 году.

– А кто из них твой прадедушка?

– Угадай.

Я приближаю снимок. У парня, вставшего на одно колено в переднем ряду, хитрая ухмылка и знакомые глаза.

– Вот этот.

Лен смеется:

– А ты снайпер.

Я возвращаю телефон.

– Невероятно, что твой прадедушка через такое прошел.

Моим предкам, вечно бежавшим от войны в Юго-Восточной Азии, естественно, пришлось провести какое-то время в лагерях, но они были беженцами, пытавшимися попасть в Америку. А предки Лена и так были американцами. С американцами такое, по идее, не случается.

– Да, это была жесть, конечно. Но я думаю, именно поэтому бейсбол в лагерях был таким популярным. Так можно было быть американцем с японскими корнями, притом что все остальные американцы считали их чужими. Пленные построили бейсбольный стадион практически из ничего, и иногда в лагеря сыграть против них приходили команды бейсболистов, которые не были в заключении.

На поле бэттер от Харгис с хрустом врезал по мячу, и мы оба смотрим, как мяч уходит вбок, за границы ромба.

– Дедушка говорил, его отец всегда считал: бейсбол – это способ объединить людей, несмотря на все разногласия.

– Ты считаешь, это правда и сейчас?

– Не знаю. – Лен смотрит на меня, потом задумчиво разглядывает поле. – Может быть, иногда.

Снова поднимается ветер, и мы оказываемся в пыльной дымке. Я сижу так близко к Лену, наши колени почти соприкасаются, и я начинаю думать, может, бейсбол действительно не такой уж скучный.

К сожалению, к началу девятого иннинга счет по-прежнему остается 1–0 в пользу Харгис. Джейсону до сих пор не удалось сделать хоумран, а значит, главная фишка нашей статьи, возможно, не случится.

– От него всего-то одно и требовалось. – Я печально качаю головой.

– Эй, не боись, это же Джейсон Ли, – говорит Лен.

Теперь мы у кромки поля, и я уговорила Лена дать мне поиграть с фотоаппаратом. Весь восьмой иннинг он учил меня им пользоваться, но я по-прежнему не совсем понимаю, что делать.

– Как ты думаешь, когда ты сможешь вернуться в бейсбол? – спрашиваю я, щелкая Айзека Фурукаву, бэттера Уиллоуби, который сейчас на базе.

– Что? – Лен тоже наблюдает за Айзеком.

– Играть в бейсбол. Питчером. – Я смотрю на свой снимок Айзека, но он выглядит смазанным, притом в совершенно невыигрышном смысле. – Когда ты вернешься в бейсбол?

– А, – говорит Лен. – Я не собираюсь возвращаться.

От удивления я чуть не долбанула фотоаппарат об сетку.

– Что? А как же вся эта история с прадедушкой? Как же то, что бейсбол объединяет?

– Я и сейчас люблю бейсбол. Я просто не уверен, что хочу в него играть.

Я навожу фотоаппарат на Лена, но из-за этого огромного объектива мне приходится сделать шаг назад.

– Не понимаю.

Лен выставляет ладонь, чтобы загородить объектив.

– А можно теперь я возьму фотик?

– Убери руку.

– Я люблю фотографировать, а не фотографироваться.

– Да ладно тебе.

Наконец он уступает, и мне удается щелкнуть его. На снимке он улыбается, но немного смущенно.

– А почему ты не хочешь возвращаться? – спрашиваю я, любуясь снимком. Кадр вышел отличный, хотя ума не приложу, как у меня так получилось.

– Не хочу, и все.

Я снова направляю объектив на поле и успеваю снять нового питчера из Харгис, плотного блондина по фамилии Уолнс.

– Ты боишься, что не сможешь играть как раньше?

Я уже опускаю фотоаппарат, а Лен все молчит, и я думаю, что, наверное, его вниманием полностью завладела игра. Однако он смотрит в землю.

– Вообще-то мой врач сказал, что я мог бы вернуться уже в этом сезоне. – Он чертит линию носком кроссовки. – Что если я буду осторожен и буду упорно работать, то в конце концов я, наверное, смогу играть на прежнем уровне. Наверное.

– Но это ведь хорошо?

– Может быть. Просто не знаю, стоит ли оно таких усилий.

Лен пытается сказать это небрежно, как бросить ключи на стол, но какая-то нотка в его голосе меня огорчает.

– Ну, конечно, стоит, – помимо воли говорю я. – Я никогда не видела тебя в деле, но если даже ты играешь в два раза хуже, чем Макинтайр, – здесь у него дергаются губы, – тогда я бы сказала, что ты довольно крут. – Он делано закатывает глаза. – А если ты умеешь что-то делать так круто… ну… как ты говорил насчет Джейсона. Это вроде как будоражит.

А теперь на лицо Лена медленно наползает широкая лукавая улыбка, которая мне ничуточки не нравится.

– Погоди, ты говоришь, бейсбол тебя все-таки взбудоражил?

– Нет. О боже, Лен. – Мое лицо начинает гореть без всякой на то причины. – Я просто думаю, что всегда стоит научиться что-то делать классно.

– Я много чего умею делать классно без особых усилий, – шутит он, и я жалею, что под рукой нет бейсбольного мячика, который можно было бы запустить ему в башку.

Но тут улыбка Лена немного меркнет, а взгляд снова устремляется на поле.

– Хочешь по-честному?

– Конечно.

Он потирает левое плечо, а потом тонкий полумесяц шрама, который тянется по внутренней стороне руки в районе локтя

– Как только я понял, что могу бросать бейсбольный мяч лучше, чем большинство ребят, – говорит Лен, – я стал питчером. По большей части, я видел себя именно как питчера. И это правда. Отчасти я не хочу сейчас возвращаться, поскольку боюсь, что не смогу играть как прежде. – Он прислоняется к сетке. – Особенно потому, что на этот раз я будто бы беру на себя большое обязательство. Я как будто бы говорю: «Я этого хочу». Я хочу быть звездным питчером.

Он не смотрит на меня, но я вдруг все понимаю.

– И именно этого ты больше всего боишься. Что не сможешь добиться того, чего действительно хочешь.

– Ага. – Он проводит пальцем по металлическим ячейкам сетки. – Но это еще не все. Когда я порвал связки – кстати, это было капец как больно, – первым делом все хотели узнать, как спасти руку. Чтобы я смог и дальше быть питчером. Как будто все думали, что моя жизнь кончится, если я больше не смогу играть. А я лежал на койке, ждал, пока подействует наркоз перед операцией, и мне в голову пришла одна мысль.

Тут он снова глядит на меня, словно чтобы проверить, слушаю я или нет. Я опустила фотоаппарат, и теперь он болтается на уровне живота. Я давно уже перестала следить за игрой.

– Именно от того, что я так долго был питчером, я перестал им быть. Я подумал, что это так странно. Как будто мое «я» само себя пожирает.

Он убирает руки в карманы толстовки, поеживается, точно ему холодно, хотя ветер по-прежнему обжигающий.

Я думаю, не положить ли ладонь на его руку, но ничего не делаю.

– Ты хотел новое «я».

– Может быть.

– И ты боишься, что если вернешься, то вернешься всерьез. Может, станешь играть как раньше или даже лучше. И на этом застрянешь. Будешь Леном Димартайлом, звездным питчером. До тех пор, пока это все снова вдруг не исчезнет.

– Наверное.

– То есть ты боишься и проиграть, и победить.

– Ага. – Он издает робкий смешок. – Наверное, проще не возвращаться.

– Ну да, намного проще просто взять и с бухты-барахты избраться в главные редакторы «Горна».

Лен изучает мое лицо, будто пытаясь понять, расстроена я или нет.

– Я тебе это все рассказываю только потому, что ты и так считаешь меня козлом, – беззаботно говорит он.

– Я такого не говорила.

– Ну да. Ты говорила жестче и конкретнее.

– Да что ты?

– Я шучу, Элайза.

Я баюкаю фотоаппарат в руках, ощущаю его непривычную тяжесть.

– Ну, я хочу сказать только одно.

– Неужели только одно?

– Я не думаю, что страх – веская причина что-то делать или не делать.

Лену нечего на это ответить, и какое-то время мы оба смотрим на поле молча.

В конце концов снова приходит черед Джейсона, и Лен толкает меня локтем.

– Он опять идет на поле, – сообщает напарник. – Ты готова снимать?

– Держи. – Я привстаю на цыпочки и надеваю ремень от фотоаппарата ему на шею. – Не хочу, чтобы из-за меня у «Горна» не было качественных снимков, как Джейсон Ли творит историю.

Я упираю руки в бока и, как и все зрители, сосредоточиваюсь на финальном поединке.

У Джейсона, как у многих великих бейсболистов (как мне сказали), полно суеверий, так что он повторяет всю последовательность движений перед тем, как принять стойку. Потом Уолнс с поразительной быстротой запускает мяч прямо к основной базе.

Но Джейсон, как и обещал Лен, не подкачал: он виртуозно взмахивает битой и снова отправляет маленькую сферу из кожи за границу поля. На этот раз ветер, то ли милостиво, то ли равнодушно несет мяч дальше, позволяет ему завершить положенную дугу и пролететь над забором.

Публика вскакивает с мест, и даже разочарованные крики теряются среди шквала ликования. Все, что я могу слышать, – это громовые аплодисменты. Луис, а потом Джейсон пробегают по периметру ромба и возвращаются к основной базе. Они победно машут толпе, как герои войны.

Лен гикает и хватает меня за плечи, крича:

– Он пробил!

Я тоже, против обыкновения, подпрыгиваю на месте, хлопаю и смеюсь, и только когда меня задевает объектив фотоаппарата, я соображаю, что происходит: я на бейсбольном матче, и у меня счастья полные штаны только от того, что кто-то пробил хоумран.

Я настолько сама себе поражаюсь, что почти не обращаю внимания на финал матча, а игра заканчивается, не успеваю я моргнуть. В конце девятого иннинга команде Харгис так и не удается отыграться, а это значит, что им каюк: мы победили.

Когда обе команды выстраиваются в ряд в центре поля для рукопожатия, Лен замечает мою молчаливость и по-свойски хлопает по спине.

– Хватит тебе, – говорит он, шагая к скамье запасных Уиллоуби. – Сейчас будет кое-что по твоей части.

– Что же?

– Будешь задавать вопросы.

Какое-то время мы беседуем с парнями, Лен позволяет мне вести большую часть интервью. Они шутят, а я ничего не понимаю, они вспоминают истории о том, что кто-то из них сделал в прошлые сезоны, и Лен много смеется. В уголках его глаз собираются такие морщинки, что мне кажется, его лицо не выдержит еще одной байки о выходках «в том матче против Академии святой Агаты прошлой весной».

Что до меня, то ко мне почти все относятся с уважением и учтивостью, и это прямо огорошивает. Не считая Адама (у которого, похоже, в этой компании роль человека, ляпающего не к месту), никто не делает намеков на всю эту историю с феминизмом. У меня такое чувство, что если бы незнакомец с трибун сейчас выкрикнул что-то оскорбительное в мой адрес, то вся команда бросилась бы на обидчика в порыве рыцарского гнева.

Не буду врать: они меня очаровали, эти симпатичные парни с добродушными подколками, одновременно полными симпатии и желания защитить. Интересно, они сейчас такие милые потому, что они опьянены победой, которую одержали в последний момент, или это просто еще одно проявление их преданности Уиллоуби? У меня не настолько раздутое самомнение, чтобы думать, будто они так себя ведут из почтения к моему профессионализму в качестве репортера «Горна». Я как будто чья-нибудь младшая сестра или девушка.

В нескольких шагах от меня Лен ведет другую беседу, но когда наши взгляды встречаются, он улыбается мне.

И тут я понимаю: это все благодаря ему. Просто я девушка, которая пришла с Леном. На моем месте могла быть Натали или Оливия, но от этого ничего не изменилось бы. Не важно, какие скандалы я устроила за пределами бейсбольного стадиона; не важно, что я говорила о самом Лене. Важно, что я здесь с ним и он не возражает, поэтому уважение, которое игроки чувствуют к нему, распространяется и на меня. Это вызывает у меня смутную тревогу. Я как будто стала соучастницей чего-то, чего не понимаю.

Тут я решаю, что насытилась общением с командой. Я пишу Лену, что пошла искать туалет, и удаляюсь, не дожидаясь ответа.

Ближе всего туалет в женской раздевалке, но эта мысль пришла в голову всем, кто был на трибунах, так что к нему уже выстроилась очень длинная очередь. И тут меня озаряет, что, раз уж я представляю себе схему школы Уиллоуби, то другой туалет я должна найти без проблем. Так и есть: когда я добираюсь до главного здания, то нахожу там еще один туалет, точно как в Уиллоуби.

Когда я мою руки, Лен пишет мне сообщение:

В какой именно?

Я отвечаю:

Через крытую галерею.

Прежде чем выйти, я бросаю взгляд в зеркало, и в сиянии ламп дневного света на моем лице проявляется разочарование. Волосы у меня от жары пошли волнами и наэлектризовались, щеки раскраснелись от хлеставшего ветра, и общее впечатление не ах. Я роюсь в рюкзаке, вспомнив, что пару месяцев назад Ким подарила мне маленький тюбик дорогого увлажняющего крема, который в тот момент я сочла паршивым подарком на день рождения и тут же швырнула в рюкзак. Однако теперь, когда кожа на ощупь напоминает наждачку, я, можно сказать, рада, что у меня завалялся этот тюбик.

Намазывая крем, я смотрю на свое отражение – вот я склонилась над раковиной, изучая лицо с полным надежды, тревожным вниманием, – и замираю. Точно не знаю почему. И тут я понимаю, что я сейчас точь-в-точь как Ким.

И это мне совсем не нравится.

Я вспоминаю, как много лет назад, когда Ким только начала ходить в средние классы, мы услышали мамин разговор с одной из наших тетушек.

– Ким была такая красивая, – сказала A yī. Они сидели на кухне и не знали, что мы слышим. – Как жаль, что кожа у нее стала вся в прыщах.

– Это нельзя запускать, – тихо согласилась мама. – Лицо для девушки очень важно.

Мы с Ким смотрели телик в гостиной, но после этих слов сестра молча поднялась и тихонько подошла к зеркалу в ванной, в котором принялась мрачно рассматривать созвездие угрей, недавно высыпавших у нее на лбу.

– Они не такие ужасные, – попыталась я утешить сестру, но она захлопнула дверь у меня перед носом.

И тогда, стоя в одиночестве посреди темного коридора, я задумалась: какой смысл быть красивой, если красоту так легко в любой момент потерять? Даже если ты себе ее вернешь (как удалось Ким благодаря дочке сотрудницы A yī, которая работает дерматологом, – и, если послушать маму, то благодаря ее длительным молитвам божеству Гуаньинь), чтобы сохранить такую хрупкую вещь, требуется ею заниматься с маниакальным упорством. Так я и решила, что никогда не попадусь на такой жестокий обман. Все вечно твердили, что я умнее, чем Ким, вот я и стану умнее.

Но вот теперь уже я стою перед зеркалом, вымазав щеки подаренным сестрой увлажняющим кремом с запахом эвкалипта, и немного задумываюсь над тем, что видит один человек, когда смотрит на меня.

Боже, надо срочно это прекращать. Я качаю головой, а потом энергично втираю крем в кожу, так что от него не остается и следа.

Когда я снова выхожу на улицу, то вижу Лена. Он стоит, прислонившись к колонне у окон столовой, и что-то читает. По мере приближения удается различить, что у него в руках наша хрестоматия по английскому, и я отправляю ему еще сообщение:

Решил заценить Дидион?

Лен вынимает завибрировавший телефон из кармана, и я успеваю уловить на его лице тень мимолетной личной улыбки. Тут он поднимает голову. Но прежде чем увидеть меня – это я понимаю по лицу даже издалека, – он замечает что-то еще. Сначала он выглядит озадаченным, потом огорченным. Я делаю несколько шагов вперед и из любопытства оборачиваюсь посмотреть, что его раздосадовало.

Под лестницей стоит Джейсон Ли. Его невозможно с кем-то спутать: на нем коричневая с белым кофта с номером «18» на спине. Он стоит ужасно близко к какой-то девушке, и это точно не Серена Хванбо. Девушка прижалась спиной к стене, а Джейсон склоняется к ней, упершись в стену вытянутой рукой.

Я нахожусь достаточно далеко, так что они меня видеть не могут, и я бегу к Лену, который машет мне, чтобы я следовала за ним. И тогда мы уже вдвоем мчимся к парковке.

Мы с Леном забиваемся в тень от транспортного контейнера – на парковке в Уиллоуби тоже такой стоит и используется в основном для хранения. В этот миг, укрытые от гаснущего закатного света, мы молча в ужасе переглядываемся. А потом взрываемся натянутым смехом людей, которые стали свидетелями того, что хотели бы развидеть.

– Что это было? – Я с размаху впечатываюсь спиной в торец контейнера. – Ты видел?

– Видел, – отвечает Лен.

Миллион вопросов стремительно проносится у меня в голове. Кто эта незнакомка? Почему Серены не было на матче? Ведь это вроде как обязанность девушки – ходить на мероприятия с участием ее молодого человека? Особенно если этот молодой человек – Джейсон Ли, рекордсмен лиги по количеству хоумранов.

Тут я себя одергиваю. Какая разница, была Серена на игре или нет? Главный вопрос в том, почему Джейсон такой козел?

– Надо рассказать Серене, – заявляю я.

Лен потирает тыльную сторону шеи и морщится, косясь в направлении Джейсона.

– А точно надо?

Я таращусь на него, не веря, что тут возможно другое мнение.

– Конечно. Это будет правильный поступок.

– Ты уверена? – Лен пытается скрестить руки на груди, но вспоминает, что фотоаппарат по-прежнему висит у него на шее. Он снимает камеру и принимается укладывать ее в чехол. – А разве мы это должны сделать?

На его слова ветер отвечает сердитым порывом, и фланелевая рубашка Лена трепещет и хлопает, будто собирается улететь прочь. Я пытаюсь удержать свою блузку, покрепче закутавшись в коричневый свитер крупной вязки (очередная попытка заменить мою пропажу).

– Ладно, тогда иди к Джейсону, пусть сам расскажет Серене.

Волосы хлещут меня по лицу, и я их убираю.

Лен смотрит на меня так, будто не ожидал услышать от меня такую чушь.

– А ты общалась с Джейсоном Ли?

Тут меня озаряет.

– Это потому, что вы играли в одной команде? – говорю я. – Типа «сначала братаны, а телки потом»?

Лен выглядит обиженным.

– Во-первых, для протокола, это ты сказала «телки», а не я, а во‐вторых, нет. – Он пинает камешек, и тот катится прочь по асфальту. – Я просто не уверен, что это наше дело.

– Ты думаешь, Серена не заслуживает знать правду?

Кажется неправильным прятать от нее то, что мы видели, особенно при том, что Серена и я стали… ну, подругами. К тому же она ради меня планирует акцию протеста, вот вам еще аргумент.

Однако Лен не испытывает подобных угрызений.

– А что именно она должна знать? В смысле, что такого произошло?

– Ты издеваешься? Мы оба знаем, что произошло. Мы оба видели.

– Но мы не знаем, что это значит.

Теперь моя очередь таращиться на Лена, будто он сморозил полнейшую глупость.

– Парень так склоняется над девушкой, только если на нее запал, – говорю я с убежденностью, не основанной на личном опыте.

– Это только твоя догадка.

– Нет, это стопроцентно так!

– Уверена? – Лен делает несколько шагов ко мне и ни с того ни с сего становится в той же позе возле меня: упирается ладонью в стенку контейнера.

– А так?

Он довольно ухмыляется, будто не сомневается: эта выходка заставит меня признать, что я могу ошибаться насчет Джейсона. Лену явно кажется, что так он наглядно опровергает мое заявление – вот этой самой позой в этот самый миг. Ему нравится меня провоцировать, выбивать из равновесия. Признаю, я на целых три секунды задержала дыхание, пока понимание того, что он меня дразнит, не начало проникать в сознание. Слишком уж он доволен собой, слишком уж надулся от своей маленькой победы. Тогда до меня доходит то, что пока не дошло до него, и я приподнимаюсь и целую Лена.

Он ошарашен, но это не мешает ему ответить на поцелуй, и меня немного сбивает с толку то, с каким энтузиазмом он это делает. Очень скоро мы начинаем целоваться по-настоящему, и я будто бы растворяюсь, будто бы прощаюсь с Элайзой и превращаюсь в текучее прозрачное существо, которое собирается лужицей внутри меня. Ощущение, будто я сорвалась с якоря, становится слишком мощным, и тогда я вспоминаю, что надо от Лена отлипнуть, и отпихиваю его, будто привела свои доводы, ничего более.

– Сам мне скажи, – говорю я и проталкиваюсь мимо него.

Позже, уже после того как Лен подбросил меня до дома и мы попрощались до утра (с упорной жизнерадостностью притворяясь, будто не случилось ничего необычного), когда я лежу в постели и свет выключен, потому что уже час ночи, мне приходит сообщение, из-за которого дрожь пробегает по телу вниз, к животу. Особенно когда я представляю, как Лен, лежа в темноте, печатает эти слова.

Ты была права.

Я всегда очень высоко ценила эти три слова, независимо от того, кто их произносил, но в этот раз, когда они исходят от Лена, они жужжат у меня в голове много часов, как комары, упивающиеся теплом. Я ворочаюсь и не знаю, что с собой делать.

21

От Вайноны я узнала, что есть такой тест бекдел, с помощью которого оценивают художественное произведение, скажем, фильм, на основании того, есть ли в нем хотя бы один диалог между двумя женщинами на любую тему, кроме мужчинКак я всегда считала, подразумевается, что в женщинах, интересующихся в первую очередь мужчинами, есть что-то глубоко нефеминистское. У феминистки должны быть надежды, мечты и желания, совершенно независимые от потребностей и желаний мужчин. Ей не требуется симпатия со стороны мужчины, чтобы чувствовать себя полноценной. Другими словами, феминистка не должна большую часть времени думать о парне.

Проблема в том, что я-то как раз очень много времени думаю о Лене.

Я делаю домашку, помогаю папе отвечать на вакансии, редактирую статьи для «Горна» – и параллельно со всем этим я прокручиваю в голове тот поцелуй, все наши разговоры и жесты с момента знакомства. Больше всего преследует меня воспоминание о первом понедельнике после матча. Когда я вхожу в помещение, где может быть Лен (в редакцию «Горна» или кабинет, где у нас пятым уроком идет английский), сердце у меня заводится, как бешеное, я небрежно так оглядываюсь, будто никого не высматриваю, но, естественно, я высматриваю его. И каждый раз, когда я его вижу, меня как громом поражает, словно я впервые это осознаю: боже, какой он все-таки красивый.

Но я тут же возвращаюсь к своим делам и делаю вид, будто все как обычно.

Сам Лен мог бы вести мастер-класс по тому, как изображать отсутствие интереса. Не считая любопытного взгляда, когда он меня увидел в первый раз после поцелуя (взгляда, который я проигнорировала), он тоже никак не выдает себя. Он настолько стоически себя ведет, что иногда мне кажется, будто я все выдумала.

В эти моменты я заглядываю в телефон и читаю последнее сообщение от него, на которое я до сих пор не ответила.

На следующее утро я вижу, как он приходит на нулевой урок вместе с Натали. Они явно шли от парковки вместе, и говорит в основном Натали.

– Какая у тебя была скорость подачи до операции? – слышу я ее слова.

Сегодня она очень красивая, волосы зачесаны в один хвост сбоку. Может, даже слишком красивая.

– Где-то сто пятьдесят, – отвечает Лен, опуская рюкзак в привычном углу.

– Километров в час? – Натали округляет глаза. – Это реально круто.

– Неплохо, – соглашается он со смешком.

Он забирается на сдвинутые вместе парты и открывает ноутбук, как всегда. Что меня бесит, так это то, что Натали тоже ставит свои вещи рядом и садится, как будто ее кто-то приглашал, а Лен на это не возражает.

– Я слышала, из всей команды ты выбил больше всех аутов, – говорит Натали, которая теперь так и сыплет бейсбольной статистикой команды Уиллоуби.

– Значит, и это ты слышала? – ухмыляется Лен.

– В смысле, в «Горне» читала, – поправляется она. – Как ты стал таким классным питчером?

Он пожимает плечами.

– Наверное, благодаря тренировкам, – говорит он. – Кто его знает.

– Может, это оттого, что ты такой высокий. – Натали упирает подбородок в ладони. – Кстати, какой у тебя рост?

– Метр девяносто, – отвечает Лен. – А у тебя?

– Метр шестьдесят! – Она заливается так, будто ничего смешнее на свете нет.

– Эй, Натали, – окликаю ее я, потому что не хочу блевануть.

Почему она ведет себя как дура? Единственным ее плюсом всегда было только то, что она не тупая.

И Лен, и Натали смотрят на меня.

– Можно твой черновик? – спрашиваю я.

– Конечно, – отвечает Натали. Однако моего вмешательства явно недостаточно для того, чтобы прервать их искрометный диалог, потому что она снова оборачивается к Лену. – Жаль, что ты больше не играешь, – замечает она. – Так здорово было бы посмотреть на тебя на поле.

– Может, еще увидишь, – говорит Лен. – Может, я еще вернусь.

И лицо у Натали становится таким довольным, что я напоминаю:

– Я бы хотела прочитать твой черновик сегодня, Натали.

•••

Позже, заметив Лена возле его шкафчика, я не могу сдержаться. Я подхожу и, не в силах скрыть раздражение, спрашиваю:

– Почему ты всем говоришь, что вернешься в бейсбол, если не собираешься этого делать?

Лен, шарящий в шкафчике среди книг, не спешит отвечать. А когда наконец говорит, слова его звучат так холодно, словно их подали на блюде со льдом.

– То есть… почему я так сказал Натали?

– Ну да.

– А может, я передумал после нашего с тобой разговора.

Он отточенным движением захлопывает дверцу шкафчика. Потом улыбается мне – улыбка его слишком вежливая, и поэтому ничего не значит, – и шагает прочь.

Я увязываюсь следом.

– Не понимаю, как ты ее выносишь, – говорю я, и мой капризный тон даже мне самой противен. – Она такая гадкая.

– Ну, со мной она очень милая.

– Но она явно с тобой заигрывает, – замечаю я. – Постоянно причем.

– А что в этом плохого? – При этих словах он останавливается и поворачивается ко мне, так что я чуть не падаю, запнувшись о его ноги. – Она знает, чего хочет, и четко это показывает.

Лен не выглядит сердитым, но эта реплика – удар, да еще какой.

Я не нахожу ответа, и он поворачивается, чтобы уйти.

– А она тебе хоть нравится? – ляпаю я. – Потому что если нет, то ты не должен ее обнадеживать.

Лен долго меня изучает.

– Не все делится на черное и белое, – говорит он. – Ты, по-моему, это знаешь.

И, не сказав больше ни слова, он уходит.

Я его не задерживаю. Я знаю, что веду себя отвратительно, но что еще я могу сделать? Надо извиниться и сказать: я поцеловала тебя просто в шутку, ничего серьезного, ты мне не нравишься.

Вот только я не могу заставить себя это произнести, поскольку я не уверена, что это правда.

И эта внезапная мысль меня тревожит. Первая моя реакция – смутное разочарование в самой себе. Какая банальщина – запасть на такого парня, как Лен. Как избито. Этот парень всего полгода назад ходил в куртке школьной бейсбольной команды. Почему я не могла влюбиться в кого-то вроде Джеймса, у которого хотя бы прогрессивные политические взгляды и который раньше встречался с курильщицей? Вторая моя реакция – это паника. Через два дня я должна встать во главе акции протеста против того, чтобы Лен стал главным редактором «Горна» в следующем году. Он не должен мне нравиться. Я представляю, как верхняя губа Вайноны изгибается, как всегда бывает, когда ей что-то противно. Или как Серена швыряет мне в лицо свою новую книгу о феминизме и кричит: «Он тебе нравится? Тебе, значит, нравится патриархат?»

Если это вылезет наружу, все, что я говорила о феминизме, превратится в полный фарс. Сама я бы могла это пережить, но теперь, когда другие люди столько поставили на кон, я не могу этого допустить. По последним подсчетам Серены, в акции участвуют уже шестьдесят четыре человека. Кажется, это не так много, пока не задумаешься, что шесть процентов учащихся школы готовы выйти протестовать, ведь ты им сказала, что это нужно и важно.

Может, надо все отменить? Вот только есть у меня ощущение, что это был бы самый нефеминистский поступок из возможных. Я уже знаю, что обо мне скажут: Элайза дала по тормозам из-за парня. И надо же, именно из-за этого парня.

Я выпускаю долгий вздох. Вдруг оказывается, что мне хочется чего-то такого запутанного. Я, как прежде, хочу быть главным редактором «Горна» и феминисткой. И хочу, чтобы другие девушки тоже оставались феминистками. Но еще я чего-то хочу от Лена, а чего именно – я и сама понимаю только отчасти. Я вспоминаю вечер после бейсбольного матча. Почему я его поцеловала? Почему я сделала это первой? Почему-то такое чувство, будто в тот момент я что-то потеряла, хотя на самом деле это не так. В смысле, я знаю, что он ответил на мой поцелуй – боже, и как ответил! – но чего хотят парни, и так понятно. Но должна ли этого хотеть феминистка? Должна ли феминистка угрызаться, если этого хочет? И тут я вспоминаю день, с которого началась вся эта бодяга, когда Лен сидел верхом на парте и вслух зачитывал то, что я написала про него, притом таким беспечным тоном, который, как я теперь понимаю, был наигранным. Он притворялся, что мои слова его ничуть не оскорбили, но это было не так. И почему-то именно его деланое равнодушие меня больше всего задевает.

Я чувствую себя мусором.

22

– Так что оно точно должно быть белым, – заявляет Серена, передвигая вешалки в секонд-хенде «Гудвилл» одну за другой. – Белый у меня четко ассоциируется с Грецией.

Я бреду за ней с охапкой платьев, которые она на меня уже нагрузила.

– Вообще-то образ богини Правосудия основан на представлениях шестнадцатого века о богине Юстиции, а ее почитали римляне, – замечаю я.

– Ну, римляне наверняка слизали идею у греков. – Она отмахивается от смены целых империй небрежным движением кисти. – Они же всегда так и делали, разве нет?

Для образа богини Правосудия у меня уже есть весы (которые стояли на консольном столике в коридоре у Серены дома) и меч (его нам одолжил Даг, который на прошлый Хеллоуин наряжался Королем Артуром), так что теперь осталось только подобрать платье. Серена с энтузиазмом вызвалась помочь мне найти идеальное.

Она подает мне очередное бальное платье цвета слоновой кости, и я решаю не упоминать о том, что недавно ученые выяснили: древнегреческие и древнеримские статуи изначально не были белыми, и, скорее всего, мраморные изваяния, которые мы видим сейчас, были раскрашены яркими, может, даже кричащими цветами. Миз Перес, которая вела у нас мировую историю в прошлом году, рассказала нам с Вайноной об этом однажды дождливым днем, когда мы остались на обед в историческом классе. Представление о чистой белизне как образце классического идеала, сказала учительница, это современный миф.

Но Серена, похоже, настроена именно на белый, так что я не спорю. Кроме того, я обеспокоена куда более щекотливым вопросом: как не выдать того, что я поминутно думаю о реакции Лена на этот протест. Сейчас до акции осталось два дня, и чем ближе время «Ч», тем больше у меня сомнений. Он будет делать вид, что ему все равно, но это будет только притворство. Он будет вежливо улыбаться мне, но эта улыбка будет поцелуем смерти, и настоящей улыбки я от него уже никогда не дождусь.

Должна ли я ему рассказать о протесте? Должна ли я сказать, что акция на самом деле не против него самого… хотя в чем-то так и есть?

И в этот миг я осознаю, что не хочу обидеть Лена и не хочу, чтобы он меня ненавидел. Я боюсь, что он будет меня ненавидеть.

– Ладно, давай ты примеришь вот это все, – говорит Серена, навьючивая на меня еще одно платье.

В примерочной ровно столько места, чтобы поместились я и куча платьев, которые я сваливаю на стул в уголке. Кто-то нацарапал шариковой ручкой на стене: «Ты такая красивая».

Я примеряю платье за платьем, а Серена все их забраковывает как неподходящие. К примерочной уже выстраивается очередь, но, вместо того чтобы расценить это как сигнал поторопиться и не задерживать всех этих приятных людей, Серена подключает их к процессу выбора.

– Это в груди слишком свободное, – говорит она, обращаясь к низкорослой женщине, которая держит в руках пару расширенных книзу джинсов.

– Sí, sí, – соглашается женщина, а ее муж безропотно ждет рядом.

А другое платье она комментирует так:

– Эти стразы выглядят совсем не так симпатично, как я надеялась.

– Плюс один, – подтверждает девушка в многоярусной юбке и кроссовках.

Наконец, когда я примеряю простое платье без рукавов, собранное под грудью, Серена пищит от восторга.

– О боже! – восклицает она. – Оно идеальное.

Я кручусь, чтобы продемонстрировать развевающийся подол, но, если честно, не понимаю, что в этом платье такого особенного.

– Хорошее?

– То, что надо, – уверяет Серена.

Все в очереди согласно кивают, и мне кажется, не одна я сейчас почувствовала облегчение, что она наконец определилась.

Пока мы ждем на кассе, у Серены звонит телефон.

– Привет, милый, – говорит она, и голос у нее становится мурлычущим.

Это Джейсон. Мой желудок делает кульбит. Я совершенно забыла об увиденной сцене.

– Я в «Гудвилле», – сообщает Серена собеседнику. Потом хихикает: – С Элайзой.

Подходит моя очередь, и все время, пока я рассчитываюсь за платье, я с ужасом думаю, что скажу, когда Серена повесит трубку. И внезапно стоящий в секонд-хенде запах хлорки и застарелого пота становится невыносимым, и даже монеты сдачи, которые мне дает кассир, на ощупь кажутся грязными.

– Ага, – говорит Серена в трубку. – Ладно, давай я тебе попозже перезвоню?

У выхода стоит ящик для пожертвований, и я бросаю монеты в прорезь, спеша поскорее от них избавиться. Я подумываю, может, вообще не рассказывать Серене про Джейсона – а вдруг я и правда ничего такого не видела? Может, мне лучше не вмешиваться в их дела?

– Люблю тебя, – говорит Серена Джейсону, и меня передергивает. Завершив вызов, она обращается ко мне: – Ты такая добрая, Элайза.

– Что? – Такое мне говорят нечасто.

Она останавливается у двери своей машины и кивает в сторону ящика для пожертвований.

– Наш пастор повторяет, что надо всегда помнить о нуждающихся, но у меня никогда не бывает с собой мелочи, ну ты понимаешь?

Это просто абсурд. В этот момент я осознаю, что не могу струсить. Мы обе садимся в машину, но прежде чем Серена успевает вставить ключ в замок зажигания, я ее останавливаю.

– Подожди, – говорю я. – Я должна тебе кое-что рассказать про Джейсона.

Она молча смотрит на меня, пока я описываю весь этот печальный инцидент. Когда рассказ окончен, первым делом Серена спрашивает:

– Кто она?

Я качаю головой:

– Не знаю.

– Она ходит в Харгис?

– Не знаю. Наверное.

– Ты видела, как они целовались?

На секунду я боюсь, что она спустит дело на тормозах, если я скажу, что по факту видела только то, как они просто стояли очень близко друг к другу.

– Нет, – отвечаю я. – Этого не видела.

– Так что они делали?

– Может, лучше ты поговоришь с Джейсоном?

Конечно, я имела в виду, что ей стоит обсудить этот вопрос с ним позже, наедине, когда меня в машине не будет. Но Серена спокойно кивает и берет телефон.

– Ты права, – соглашается она и набирает его.

Я надеюсь, что ему не хватит ума связать то, что она упомянула мое имя пару минут назад и источник поступивших разведданных.

– Я все про нее знаю, – заявляет Серена, как только Джейсон берет трубку. Из динамика сыплются несвязные звуки. – Скажи мне правду, – требует она. – Я хочу все услышать от тебя самого.

Но Джейсон, видимо, отказывается.

– Со мной этот трюк не пройдет, – говорит она. – И я не сдурела.

Тут ссора быстро набирает обороты, и в какой-то момент Серена кричит:

– Элайза не станет врать! В отличие от тебя и твоей шалавы!

Серьезно, я больше не должна соглашаться на предложения Серены меня подбросить.

В итоге после многих бранных слов на том конце провода что-то изменяется, и по лицу подруги начинают катиться слезы.

– Больше не смей со мной разговаривать! – выкрикивает она и презрительно вешает трубку. Тут Серена начинает рыдать. – Конец. – Она всхлипывает. – Он признался.

Я понятия не имею, что делать. Осторожно кладу ладонь ей на плечо.

– Мне жаль, Серена.

– Конец, – повторяет она. – Конец.

Признаюсь, я несколько огорошена глубиной отчаяния Серены. Я не предполагала, что Джейсон так сильно ей нравился.

– Придется идти на выпускной бал одной! – выдает она практически в истерике.

Все же я иногда забываю, что Серена – популярная девушка с особыми заботами.

– Слушай, – говорю я, – до бала еще сто лет, а ты Серена Хванбо. Если ты захочешь найти себе пару, ты ее найдешь без проблем.

– Бал через четыре недели! – сипит она, неуклюже пытаясь открыть отделение в подлокотнике между нами. Она вытаскивает оттуда коробку с салфетками и принимается вытирать глаза.

– Слушай, но ведь все не так плохо, правда? – утешаю я. – Мне тоже придется идти одной.

Меня никто никогда не приглашал на танцы, и такими темпами вряд ли это случится в обозримом будущем.

Серена в ответ высмаркивается в салфетку.

– Слушай, – делаю я вторую попытку, – мы ведь феминистки, помнишь? Нам не нужны партнеры для бала.

Она смотрит на меня красными глазами. Похоже, она пользуется водостойкой тушью, потому что макияж у нее не потек.

– Дело не только в этом, – говорит она тихо-тихо. – Я…

Я очень сильно боюсь услышать что-нибудь типа: «Я думала, что у нас с Джейсоном это на всю жизнь», что чуть не пропускаю ее слова:

– Я боюсь быть одной.

Серена произносит это предельно серьезно, наклонившись ко мне, словно для нее очень важно, чтобы я это поняла. Я не знаю, что ответить, и выдаю только:

– Вот как.

– До Уиллоуби я была никем, – объясняет Серена. – В средних классах я училась в другой школе, так что ты вряд ли могла обо мне слышать. Но в первом же месяце в девятом классе друг моего брата, Мэтт Чо, предложил встречаться с ним. Ты помнишь Мэтта?

Такого не забудешь. Мэтт тогда учился в одиннадцатом классе, так что, когда он заметил Серену, это было событие. Если подумать, тогда я впервые и узнала о ее существовании.

– И тогда все изменилось, – продолжает она. – Так я попала в Ученический совет – потому что в нем состоял Мэтт. – Она моргает, сдерживая слезы. – И с тех самых пор у меня всегда был парень. Я не знаю, как это – учиться в старших классах и ни с кем не встречаться.

Какое-то время мы сидим молча, и тишину нарушает только шорох пластикового пакета, в который завернуто мое платье: он шуршит, когда я ерзаю на сиденье.

– Ты, наверное, сейчас думаешь, что феминистка из меня никакая. – Голос Серены звучит так, словно сейчас прольется новый поток слез.

– Нет, вовсе нет. – Я пытаюсь поскорее придумать что-нибудь утешающее. – Если у тебя всегда был парень, это еще не значит, что ты не могла без него обойтись. А уж ты точно могла. И сейчас тоже можешь. Именно благодаря тебе сейчас все в школе носят значки «Я ЗА ФЕМИНИЗМ». Именно ты организуешь этот протест. Все это сделала ты, а не Джейсон.

Вид у Серены становится чуть менее унылый.

– Наверное, ты права.

– Ты замечательная феминистка, Серена, – говорю я. – И разрыв с Джейсоном может сделать тебя еще лучшей феминисткой. Как мне кажется, его вопросы дискриминации не особо волнуют.

– Не волнуют, – подтверждает она.

– Точно. В общем, теперь тебе необязательно определять себя через отношения с ним и вообще с любым парнем. – Это меня уже понесло. – Ты можешь быть сама по себе.

Тут у Серены гудит телефон, она показывает мне экранчик, и я вижу, что на нем появилось ее селфи с Джейсоном.

– Так трудно не ответить, – признает она.

– Как ты думаешь, что он скажет?

Серена баюкает телефон на коленях.

– Наверное, он хочет, чтобы я его простила.

– А ты хочешь?

Она задумчиво вглядывается в фотографию, и мне кажется, что она сейчас опять заплачет, но она только качает головой.

– Нет.

Подруга ждет, пока вызов уйдет в голосовую почту, и смотрит на экран, пока он не погаснет. Потом, когда я улыбаюсь, чтобы ее ободрить, Серена тянется ко мне и неожиданно обнимает.

– Спасибо тебе, Элайза, – шепчет она. – Ты всегда знаешь, что надо сделать.

Я бледнею при этих словах – сейчас они кажутся такими далекими от истины, и я в ужасе оттого, что когда-то сама в это верила и распространяла вокруг себя такое заблуждение. А теперь, когда руки Серены так крепко обвивают мою шею, я могу только похлопать ее по спине и убедить себя, что я не задыхаюсь.

23

– Элайза, – говорит Вайнона, когда я в пятый раз за день задеваю Дага микрофоном, – что с тобой такое?

– Что? – Я разворачиваю микрофон, и Саю приходится пригнуться, чтобы я его не смела. – Извини, – говорю я ему и вытираю потную ладонь о джинсы. До протеста осталось меньше суток, и я это очень остро ощущаю.

– Ты в курсе, что микрофон вообще-то не должен попадать в кадр? – Подруга раздраженно похлопывает по штативу.

Мы наконец вернулись к съемкам «Подъездных дорожек», до крайнего срока сдачи которого осталась ровно неделя, и нервы у всех понемногу сдают. Вайнона стремится снять сцену идеально, Даг и Сай устали, что она ими командует, а меня отвлекает ситуация с Леном. Как бы я хотела признаться подруге, но я просто не могу набраться для этого смелости. Может, я не хочу услышать от нее, что «прежняя Элайза ни за что не позволила бы какому-то парню так на нее влиять. Тот поцелуй при сложившихся обстоятельствах был идиотским поступком, совсем на тебя не похожим, и, если честно, теперь я вообще не представляю, что ты за человек». Она без колебаний высказала бы мне всю правду в лицо, и, наверное, оттого я и не признаюсь ей – в данный момент правду не очень-то хочется слышать. Особенно при том, что я постоянно представляю себе тот поцелуй.

– Элайза! Может, хватит уже?

– Извини!

Густо покраснев, я выпрямляю руки, чтобы микрофон не скреб по макушке Дага.

Сегодня мы снимаем переработанный вариант эпизода из исходного сценария: момент, когда персонажа Дага обвиняют в том, что он украл жвачку. Персонаж Вайноны еще не появлялся, так что сейчас в кадре только Даг и Сай, а за кадром звучит мой голос – это сотрудница магазина заявляет о краже. Мы зависаем в ближайшем супермаркете «7–11» на три мучительных часа, снимаем и переснимаем, и вот наконец подруга разрешает нам пересмотреть отснятый момент.

Через двадцать секунд она спрашивает:

– Вам не кажется…

– Нет, – хором отзываются Даг и Сай.

– Все хорошо как есть, – добавляет Даг.

– А может, нужна сцена, где Сай признается, что это он украл жвачку? – Вайнона демонстративно оборачивается и спрашивает только меня, как будто мальчиков здесь вообще нет. – Ты думаешь, это Сай ее украл?

За ее спиной Даг и Сай делают мне знаки руками, чтобы мы закруглялись.

– Хм-м-м, – мычу я, уставившись в экранчик камеры. – Может, впечатление у зрителя будет более сильным, если ты оставишь открытую концовку? Не дашь прямого ответа на вопрос, кто украл.

– И вообще, Сай ни за что ни в чем таком не признался бы, – настаивает Даг. – Он бы молчал до самой смерти.

– Точно, – поддакивает Сай.

– Так, во‐первых, мы здесь говорим не о самом Сае. – Вайнона поднимает указательный палец, а потом направляет его на Сая. – А во‐вторых, Сай, надо всегда признаваться, если ты сделал что-то, чего не надо было делать. Всегда.

Я вожусь с микрофоном.

Сай делает гримасу, но подруга в ответ достает из заднего кармана жвачку.

– Вот. Пошли обратно, – командует она. – Я хочу снять еще один вариант. Может, сейчас появится мой персонаж и увидит, как Сай ворует.

Но тут Даг быстро выхватывает жвачку у нее из рук.

– Нет, Вайнона, – заявляет он. – Мы уходим. У нас больше нет времени на эту чушь.

– Чушь?! – Вайнона нависает над Дагом. – Это не чушь. Это искусство. К величию нет коротких путей.

– Мы для одной этой сцены сегодня сняли четырнадцать дублей!

– А кто в этом виноват?

Они все больше распаляются, но тут мой телефон вибрирует – приходит сообщение.

Можешь говорить? Джейсон мне пишет без конца…

С того самого момента, как я стала невольным свидетелем разрыва Серены с Джейсоном, она с почти религиозным пылом принялась в реальном времени передавать мне все подробности разрушения их отношений. «Я не хочу, чтобы остальные думали, будто меня это волнует», – заявляет она и все свои волнения часами выплескивает на меня.

– О боже, это Серена.

Я машинально передаю микрофон Дагу, чтобы ответить на сообщение. Он, естественно, пользуется моментом.

– Видишь, даже Элайзу уже от всего этого тошнит, – вопит он.

– Так, погоди, – возражаю я, – я такого не говорила…

Мой телефон беспрерывно гудит от сыплющихся сообщений Серены: видимо, то, что я не смогла ответить на одно, сигнализирует ей, что надо немедленно написать еще и еще.

– Ладно! – Вайнона вскидывает руки в знак капитуляции. – На этом остановимся. – В ответ Даг и Сай принимаются радостно плясать. – На сегодня.

Пока мы устало тащимся по Палермской аллее к дому Уилсонов, я пытаюсь поспевать за сообщениями Серены.

– Она все никак не угомонится насчет Джейсона? – спрашивает подруга с ощутимым неодобрением.

– Ага, – признаю я, отчасти извиняясь за Серену, отчасти оправдывая ее. – Но ведь она только-только с ним порвала.

Вайнона пинает камешек, он скачет по тротуару, и каждый его удар об асфальт звучит более презрительно, чем предыдущий.

– И чего ее так клинит из-за такой ерунды?

Я пожимаю плечами, как будто тоже не понимаю, но щеки горят, как будто Вайнона говорит обо мне.

24

Утром перед протестом я просыпаюсь с тупой болью в желудке. Когда я вяло жую приготовленную на пару булочку с пастой из семян лотоса внутри, в кухню входит мама.

– Ты простыла? – Мама выглядит встревоженной. – Выглядишь как behng māau. – С кантонского это переводится «как больная кошка».

– Нет. – Я быстренько запихиваю остаток булочки в рот.

Единственный способ убедить маму, что я в порядке, это поесть, и чем больше – тем лучше.

– Уверена? – Мама вытаскивает металлическую кастрюлю с рисом из холодильника, бухает ее на стойку и накладывает себе целую кучу риса в пластиковый контейнер. – Ты как будто сама не своя.

Ее наблюдение заставляет меня замереть с полными щеками лотосовой пасты. По правде, я так себя и чувствую.

Ощущение как однажды в первом классе, когда моя учительница, миз Бомон, отправила маме и папе письмо, что она рекомендует мне пройти тестирование для возможного зачисления в программу для одаренных.

«А что значит «тестирование»?» – бормотала мама, тыкая буквы в переносном электронном англо-китайском словаре. Ким тогда уже училась в третьем классе, и ни один учитель не писал на ее счет подобных писем.

Само тестирование проходило в комнате без окон рядом с директорской. Я сидела за круглым столом возле крупной женщины со светлыми волосами. От нее исходил запах, какой бывает в отделе декора для дома в супермаркете хозяйственных товаров «Биг Лотс», но она часто улыбалась и задала кучу простых вопросов, так что она мне понравилась. Однако почти в конце теста она меня чуть не завалила.

– Хорошо, Элайза, представь, что у тебя десять конфет и ты хочешь раздать их пятерым друзьям. Сколько конфет получит каждый друг?

Вот засада. Я не знала. Я посмотрела по сторонам и представила, что за столом сидят Ким и еще четверо моих двоюродных братьев и сестер, и начала мысленно раздавать им конфеты. Одну Ким, одну Томми, одну…

– Элайза? – окликнула меня женщина. – Если ты не знаешь, ничего страшного.

– Две, – ответила я. – Каждый получит две.

Потом, когда я рассказала об этом вопросе Ким, она расхохоталась.

– Да это же задачка на деление, балда, – сказала она. – Если ты не знаешь деления, значит, ты сжульничала, когда решала эту задачку.

– А что такое «деление»? – спросила я, несколько потрясенная.

– Это как таблица умножения наоборот, – просветила меня Ким. – Ну, ты знаешь, таблица, которую я зубрила? – Она махнула на меня рукой, поражаясь глубине моего незнания. – Разве тебя могут пустить в программу для одаренных, если ты даже не знаешь, что такое деление?

Когда меня все-таки зачислили, живот побаливал почти как сейчас. Ким уже забыла, что говорила мне насчет деления, но я все отлично помнила.

– Элайза такая умная, – хвасталась мама, болтая по телефону с A Pòh. – Ее взяли в специальную программу для детей, которые хорошо успевают. А Ким надо больше стараться, чтобы тоже туда попасть.

Я попыталась объяснить маме, что учителя ошиблись.

– Что? Но ты ведь умная. – Мама не понимала, в чем проблема. – В любом случае, даже если они ошиблись, указывать им на это было бы глупо. Мы с твоим папой вообще ничего не знаем. Мы иммигранты. Так что тебе нужно хвататься за любую возможность!

Но на следующий день я все равно пошла к миз Бомон.

– Я сжульничала на тесте для одаренных, – призналась я.

Миз Бомон внимательно слушала, пока я объясняла ситуацию, но в конце она только улыбнулась.

– Спасибо, что ты мне рассказала, Элайза, – проговорила она, – но в твоем решении не было обмана.

Она сказала мне, что я правильно выполнила деление, даже при том, что не знала, как это действие называется. То, что я справилась с этой задачей, на самом деле хороший знак.

– Ты способная девочка, – сказала она, секунду подумав. – Но что тебя делает особенной – это то, что ты не боишься поступить по совести. – Своей морщинистой рукой она погладила мою. Ладонь ее была на удивление мягкой. – У тебя, моя милая, есть принципы. А у человека обязательно должны быть принципы.

Я не забыла тот случай, ведь именно тогда я узнала, что такое деление, а еще выяснила, что во мне самое лучшее. У меня есть принципы.

Но куда они вдруг подевались? Внезапно на их месте у меня образовалось столько секретов.

Хранить секреты от мамы – это одно. Это, по сути, закон выживания азиатского подростка. Но от Вайноны? От Серены и всех остальных учащихся, которых она завербовала в феминистки?

От Лена?

Я не разговаривала с ним несколько дней, но кажется, что целую вечность. Я и сейчас ловлю себя на том, что, когда никто не видит, украдкой смотрю на него, сидящего в другом конце класса. На днях он пришел на урок английского с почти пустым стаканом чая боба, и моя первая, совершенно нелогичная мысль была: «Как, он ходил туда без меня?» Прежде чем взобраться на парту, Лен сделал большой глоток, и я заметила, что кончик трубочки весь изжеван. В стакане уже не было чая, но оставалась куча льда и шариков из тапиоки. Я вспомнила тот день, когда мы вместе ехали в школу Харгис – в тот единственный мимолетный день мы были друзьями. И сильнее всего бьет по мне то, что эта тоненькая, почти невидимая нить между нами теперь исчезла. Жаль, что я не дорожила ею, такой невероятной и хрупкой, пока мы не разорвали ее одним-единственным поцелуем, который все запутал.

Я таращусь на фанерную столешницу перед собой, глотая самый сухой и плотный в моей жизни комок из булки с лотосовой пастой. Даже после того как я его все-таки протолкнула по пищеводу, я чувствую ком в горле. Но я знаю, что дело совсем не в булочке. Дело во мне.

И тут я решаю, что должна рассказать Лену о протесте.

•••

В школе трудно поймать его одного, и я осознаю (с извращенным разочарованием), что он меня избегает не меньше, чем я его. В конце концов мне удается зажать его в угол во время обеда, когда до акции остается уже меньше часа. В редакции «Горна» остались только мы двое и постер с Джонни Кэшем.

– Если бы я делал ставки, – говорит Лен, поднимая взгляд от ноутбука, – я бы сказал, что ты ходила за мной по пятам.

Я делаю глубокий вдох.

– Мне надо с тобой поговорить.

Он по-прежнему прилепился к экрану, но я вижу, что он ничего не читает.

– Знаешь, – выдает он, – люди придумали такую штуку, называется «эсэмэска». Я точно знаю, что у тебя есть мой номер и ты могла мне просто написать.

Я против воли начинаю краснеть. Я думала послать ему сообщение, но не хотела признавать тот факт, что бегала за ним. Раньше я считала, что точно не отношусь к людям, которые станут за кем-то бегать. Я ошибалась. А теперь, что хуже, из-за этого Лен бросает камни в мой огород, но без злобы, как будто только из спортивного интереса. В последнее время он продемонстрировал поразительный талант к бросанию камней в мой огород как будто только из спортивного интереса, и меня уже от этого тошнит.

Я подхожу и выхватываю у него ноутбук. Этот маневр Лена удивляет.

– Слушай, извини, – говорю я. – Я не знаю, чего ты от меня хочешь.

– Ничего не хочу.

Он пожимает плечами, словно с моей стороны абсурдно предполагать, будто любое мое действие может хоть как-то его потревожить. И хотя я вообще-то пытаюсь извиниться, это меня бесит.

– А что ты хочешь от меня услышать, Лен? – Я взмахиваю его ноутбуком, словно сейчас запущу его через весь класс.

– Ничего. – Он глядит на ноутбук, качающийся в моей руке, но это не нарушает его спокойствия. – Говори что хочешь, мне все равно.

– Не ври, – не выдерживаю я. – Ты хочешь услышать от меня, что ты мне нравишься. – Слова срываются с языка, прежде чем я успеваю их сдержать. – Ты хочешь услышать, что теперь каждый раз, когда я пью пенистый чай, я думаю о том, что ты его пить совсем не умеешь. Что я наскоро заглотила триста страниц тома «Жизнь: способ применения» с выносящим мозг ощущением, что надо его обязательно прочесть, ведь это ты мне его дал. Что я прочитала все, что есть в Интернете, об операции Томми Джона, хотя мне абсолютно насрать на бейсбол, – только потому, что я хотела убедиться, что ты восстановишься.

Этот разговор я представляла себе совершенно иначе, но поздно. Я уже распсиховалась. Лен пялится на меня, хоть раз в жизни не находя колкого ответа. Пора уже перейти к делу и мотать отсюда.

– Но… все сложно, – заключаю я. – Вот об этом-то я и хотела поговорить.

Я рассказываю об акции протеста, наспех все объясняю, потому что хочу поскорее уже с этим разделаться. Он слушает, не говоря ни слова, что одновременно и треплет нервы, и, как ни странно, дает облегчение.

– Я просто подумала, что ты должен знать, – говорю я, завершив свою речь.

Без ноутбука Лен не знает куда деть руки, так что он потирает колени и разглядывает узор столешницы. Наконец он едва заметно улыбается – это первая обращенная ко мне настоящая улыбка со дня бейсбольного матча.

– Неужто ты так сильно хочешь стать главредом? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я, потому что сейчас я и правда уже не так и хочу.

У меня сейчас смешанные чувства по поводу многих вещей, но, по крайней мере, я уверена в одном: наша акция протеста и все, что она символизирует, по-прежнему важна. Рассказать о ней Лену было правильным поступком, но также правильно все-таки ее провести.

– Нет, – повторяю я. – Дело в принципе.

Он проводит ладонями по лицу, как будто я его довела. Потом издает нечто вроде смешка, потирая глаза.

– У тебя всегда дело в принципе, да?

– У девушки должны быть принципы.

Лен не успевает на это ответить, потому что входит Джеймс.

– Привет, – говорит он, переводя взгляд с меня на Лена. – Что тут у вас происходит?

Джеймс знает насчет протеста – я сказала ему, посчитав, что, наверное, из этого события выйдет статья для «Горна». Он выглядел чуть ли не разочарованным из-за того, что мы не подключили его к планированию нашей затеи, но согласился дать это задание Оливии, журналистке новостного отдела, которая, пожалуй, настроена ко мне наименее враждебно (а это большое достижение), и Касси, которая будет делать снимки.

Теперь он смотрит на меня вопросительно, но я этот вопрос игнорирую.

– Ничего, – говорю я и пихаю ноутбук на колени Лену. – Увидимся.

Я немного опаздываю, так что к женской раздевалке приходится бежать. Серена и Вайнона меня уже ждут. Как и все, кто планирует участвовать в акции протеста, они одеты во все черное, а на груди у них прикреплены значки с надписью «Я ЗА ФЕМИНИЗМ».

Я, понятное дело, буду в белом.

– Ты где была? – спрашивает Вайнона, пока я вытаскиваю платье богини Правосудия из своего шкафчика.

– Извини, – говорю я. – Пришлось задержаться в «Горне».

– Ничего, до конца обеда еще пятнадцать минут, – успокаивает Серена. – Скорее переодевайся!

Когда я уже в платье, она усаживает меня на скамейку, а сама становится рядом, проводя по моим волосам расческой.

– Тебе надо постричься, Элайза, – замечает она, рассматривая мои секущиеся кончики.

– А что, нам и на стрижку времени хватит?

– Очень смешно.

В итоге Серена решает заплести мне косу вокруг головы. Потом она помахивает тюбиком с губной помадой.

– Это еще зачем? – Я аж отпрянула.

В замешательстве Серена поворачивается к Вайноне.

– Элайза не пользуется помадой, – объясняет подруга.

– Выглядеть будет классно, честное слово, – уверяет Серена. – И вообще, ты будешь выступать в образе богини Правосудия, а не Элайзы Цюань. Немного блеска не помешает.

– А почему богиня Правосудия не может одеться просто в джинсы и футболку? – жалуюсь я. – В смысле, если бы у нее был выбор.

– Хороший вопрос, – замечает Вайнона.

– Потому что, – отвечает Серена, нанося помаду на мои губы двумя мастерскими мазками. Она хватает меня за руку и подводит к ростовому зеркалу. – Может, ей нравится, как она выглядит в платье.

Мое отражение меня удивляет. От повседневного вида меня отличает лишь пара простых деталей. Платье лаконичное, волосы заплетены, но без всяких украшений. Только помада очень дерзкая, яркая, красно-оранжевая. Но все же, увидев отражение, я чувствую себя совсем иначе. Может быть, более взрослой. Более уверенной. Я выгляжу как девушка, которая ничего не боится. Я искренне изумлена.

– А я классно выгляжу, – комментирую я.

– Ты просто бомба, – соглашается Серена.

Вайнона свободно укладывает черный палантин вокруг моей шеи.

– Хорошо, вот твоя повязка, – говорит она. – А еще меч и весы. – Она передает мне реквизит. – Готова?

– Давайте свалим патриархат с пьедестала! – Я воздеваю меч, а Серена и Вайнона дают мне пять.

Пятый урок, сразу после обеда, проходит как в тумане. Большую часть занятия я избегаю взгляда Лена и надеюсь, что миз Боскович не заметит эфес меча, торчащий у меня из рюкзака. Очень скоро звенит звонок к шестому уроку, и я стремглав несусь в кабинет истории, вся на нервах перед представлением.

Когда я достаю аксессуары богини Правосудия, то чувствую на себе насмешливые взгляды, но никто не высказывается на мой счет, кроме мистера Шлезингера. Он секунду изучает меня.

– Богиня Справедливости? – предполагает он, и, когда я киваю, учитель, похоже, остается доволен, что угадал.

Я пытаюсь внимательно слушать урок, но это просто невозможно. Я дрыгаю коленом под подолом платья, потому что я вся дерганая, как будто выпила слишком много кофе. В какой-то момент Вайнона, сидящая передо мной, оборачивается и делает мне знак прекратить. Видимо, моя издерганность действует ей на нервы.

Наконец ровно в тринадцать сорок пять я повязываю себе на глаза черный платок и встаю, держа в одной руке меч, а в другой весы. То, что я ничего не вижу, приносит некое облегчение, потому что мистер Шлезингер замолкает на середине фразы, и я слышу скрип примерно двадцати парт, когда все присутствующие оборачиваются.

– Элайза? – спрашивает мистер Шлезингер. – Тебе чем-то помочь?

Вайнона тоже встает и, согласно плану, поднимает плакат с надписью «Акция в поддержку равноправия полов в школе Уиллоуби». А потом она выводит меня из класса.

В основном я воспринимаю протест через звуки: наши шаги по полу, скрип открывающейся двери, шорох, когда люди встают, чтобы посмотреть, куда мы идем. От этого вся наша затея кажется еще более нереальной, чем она уже есть. Когда мы оказываемся в школьном дворе, я чувствую, как меня берут под руку с другой стороны – это Серена. Она несет плакат с надписью «Элайзу в главреды!». Ну, по крайней мере, я так предполагаю.

Вайнона и Серена ведут меня в центр двора, и мне удается взобраться на один из обеденных столов, не снимая повязки. Все остальные участники протеста, по идее, стоят сейчас, образовав огромный круг, и держат плакаты с надписями в духе «Нет сексизму в Уиллоуби!» и «Конец патриархату!». Кто-то забирает у меня весы и взамен дает рупор.

Послеполуденное солнце печет мне макушку. Я никогда не произносила речь с завязанными глазами, и это одновременно дезориентирует и воодушевляет.

– Эта акция протеста, – кричу я в мегафон, – для тех, кто видит, что нас явно судят предвзято как в школе Уиллоуби, так и за ее пределами.

Вокруг меня слышны ободряющие возгласы, хриплые и ошеломляющие, и оттого, что я ничего не вижу, рев в моих ушах кажется только сильнее. Клянусь, такое впечатление, что на акцию собралось не меньше сотни человек – а может, и больше. В последний раз я стояла перед такой огромной толпой очень давно, на тех злосчастных выборах в девятом классе. Но сегодня я совсем не чувствую себя ничтожной.

– Для тех, кому слишком часто говорили: «Ты не похожа на лидера». Для тех, о ком говорят: «Ты грубая» или «Ты не умеешь работать в команде» – только за то, что вы высказываете свое мнение. Для тех, кто не пытался осуществить самые заветные мечты, потому что считает, «я не готова» – ведь всякий раз, когда вы пробовали что-то сделать, вас игнорировали или топили. – Я вскидываю меч. – Я здесь, чтобы сказать вам: вы готовы. И я готова.

– Элайзу в главреды! – кричит какая-то девушка вдалеке, и ее слова эхом поддерживают другие участники вокруг меня.

Я слегка запинаюсь, вспомнив, что меня наверняка снимают, а возможно, еще и выкладывают видео в Сеть. Мы, конечно, этого ожидали, и Серена была убеждена, что съемки – это хорошо. «Мы должны заглушить все гадости, что о тебе говорили люди», – аргументировала она.

И все же в этот момент стремновато осознавать, что каждое мое движение фиксируется. Но, как говорит мама по-кантонски, «если уж намочила волосы, надо мыть голову». Другими словами, теперь назад дороги нет. Я делаю мощный подкрепляющий вдох и снова вскидываю меч, готовясь продолжить речь.

Однако не успеваю я произнести хоть слово, как по школьному двору разносится другой громовой голос.

– Всем добрый день. Будьте добры, пройдите за мной в актовый зал.

Я чувствую, как от моих стоп концентрическими кругами распространяется шок повисшей тишины. Слегка дрожа, я снимаю с лица повязку и у входа в крытую галерею вижу доктора Гуинна с мегафоном в руке.

25

Перед собравшимися стоит доктор Гуинн, а рядом с ним ошеломленная миз Гринберг и обеспокоенный мистер Пауэлл.

– Спасибо за мирное сотрудничество, – говорит он всем нам с улыбкой. – Я высоко ценю ваш активизм. Приятно сознавать, что так много учеников преданы высоким идеалам. Однако я должен напомнить, что вы организовали протест во время уроков, а у нас в школе есть правила, и им необходимо следовать.

Директор объясняет, что прогул уроков и дезорганизация обучающей среды других школьников (посредством акции мы совершили оба эти проступка) могут повлечь за собой отстранение от занятий.

– Но, видите ли, – со смешком продолжает доктор Гуинн, – мне кажется крайне ироничным наказывать за то, что человек сбежал с урока, дополнительным, навязанным отстранением от уроков.

Вместо этого нас всех будут в течение пяти дней оставлять после занятий, начиная с этого дня.

В ответ на его решение поднимается тихий ропот. Оставаться после уроков, естественно, лучше, чем быть отстраненными от занятий, но целую неделю?

Это жестоко. И, главное, ради чего? Чтобы я могла стать главредом «Горна»? Естественно, все здесь собрались, потому что поддерживают феминизм, а может, просто поскольку считают, что Серена Хванбо крутая – но если разобраться, по сути, ребята оказались здесь из-за меня. Из-за того, что я говорила о сексизме и о Лене. Вот только они не знают, что я на самом деле о нем думаю.

На меня накатывает тошнота.

– Подождите.

Я встаю так быстро, что мой стул пошатывается и чуть не падает назад. Все смотрят на меня.

– Да, Элайза? – обращается ко мне доктор Гуинн.

– Я думаю, после уроков должна остаться только я.

Окружающие принимаются перешептываться. Касси опускает фотоаппарат и, повернувшись к Оливии, делает круглые глаза, а та даже на миг перестает строчить в блокноте. Вайнона качает головой и жестом велит мне сесть, но от этого желудок у меня только сильнее сжимается – мне ужасно стыдно, что я и ее в это втянула.

Увидев мои метания, Серена наклоняется вперед.

– Все нормально, Элайза, – шепчет она, расцепив скрещенные прежде ноги. – Мы вместе заварили кашу, вместе будем и расхлебывать.

И тут я вспоминаю: Серене нельзя оставаться после уроков, потому что тогда она не сможет баллотироваться на должность школьного президента.

Человек, которого в прошлом году оставляли после уроков, в новом году не может быть членом Ученического совета.

– Нет, – возражаю я. – Начала все я. И только меня надо наказать. У всех остальных только первое нарекание. А у меня уже второе.

Доктор Гуинн скрещивает руки на груди:

– Элайза, ты не забыла, что директор здесь я, а не ты?

– Извините.

Я сажусь на место. Серена пытается встать и начать спорить, но я ее останавливаю.

– Все это моя инициатива, и это было ошибкой. Надо было послушать вашего совета и найти менее агрессивные способы выразить свое мнение. – Мне так хреново из-за всего этого протеста, что провернуть трюк в духе «mea culpa» не так уж сложно. – Пожалуйста, не надо наказывать остальных. Они просто пытались поддержать точку зрения, которую считали правильной. А вот мне надо было думать о последствиях, и теперь я хочу взять на себя ответственность за свой поступок.

Доктор Гуинн отвечает не сразу, и в повисшей тишине миз Гринберг переглядывается с мистером Пауэллом, а потом покашливает.

– Пол, – говорит она, – я думаю, что все и так вынесли для себя урок из сегодняшних событий. Может, лучше всего будет сейчас обойтись просто предупреждением?

– Я согласен, – поддерживает мистер Пауэлл. – Кроме того, это была бы слишком большая нагрузка для преподавателя, который сегодня дежурит с учениками, оставленными после уроков.

Наконец доктор Гуинн принимает решение.

– Ну что ж, – говорит он, – все мы услышали ряд веских аргументов. Похоже, Правосудие, – тут он указывает на меня, – привело за собой Милосердие, – он делает ладонью жест в сторону миз Гринберг. – Мы последуем твоей рекомендации, Джилл. Относительно всех, кроме Элайзы.

Его заявление снова вызывает гомон, но в этот раз куда менее страдальческий.

– Что касается тебя, Элайза, – продолжает директор, – будь добра, подойди в мой кабинет в начале седьмого урока. Там можешь подождать до официального начала наказания.

•••

Сегодня оставленные после уроков ученики сидят в кабинете миз Перес, и когда я появляюсь на пороге, еще не совсем расставшись с образом богини Правосудия, она бросает на меня сочувственный взгляд. Я где-то потеряла меч и весы, но черная повязка все так же окутывает мою шею.

– Боролись за правое дело? – спрашивает она, когда я проскользнула за первую парту и разгладила складки на платье.

Здесь я сидела каждое утро в прошлом году на уроках мировой истории. Старенький проектор, на котором миз Перес показывала нам картины и политические карикатуры, все так же подвешен под потолком в центре класса. Тема занятия до сих пор не стерта с доски. Все по-прежнему, и все это будто в тысячах километров от меня.

– Попытались, – отвечаю я, – но это сложно. Похоже, я вроде как подняла белый флаг.

– Я думаю, ты сделала так ради друзей, – говорит миз Перес. – Не надо это обесценивать.

Входят еще несколько ребят, и учительница отмечает присутствующих. Как только все уселись, она объясняет правила поведения. Нам можно делать домашнюю работу или читать, но говорить и пользоваться любыми электронными устройствами запрещено.

– И не спать, – добавляет она и ждет, пока Брюс Квок, который уже уложил голову на парту, сядет прямо.

Я пялюсь в окно. Жалюзи не до конца открыты, поэтому двора за окном почти не видно, но мне удается временно себя ослепить тем, что я слишком долго таращилась на яркие косые лучи послеполуденного солнца.

Миз Перес подходит ко мне.

– Я подумала, что тебе это может быть интересно.

Она протягивает изрядно потрепанную книжицу в мягкой обложке. Название достаточно провокационное – «Приличные женщины редко творят историю».

– Спасибо, – благодарю я, предполагая, что так миз Перес пытается подбодрить меня, чтобы я не слишком досадовала из-за наказания за протест. Я решаю не говорить, что устала от попыток быть одной из женщин, творящих историю.

Но я не хочу, чтобы она думала, будто я не ценю ее поддержку, так что открываю книгу и начинаю читать.

Несколько страниц спустя я понимаю, что книга, написанная женщиной-историком Лорел Тэтчер Ульрих, совсем не такая, как я ожидала.

Например, я узнаю, что слоган «Приличные женщины редко творят историю» взят из научной статьи о пуританках, которые вообще-то вели себя более чем прилично. В книге говорится, что, если мы не обращаем внимания на жизни женщин, которые не особенно борются за то, чтобы их услышали, мы упускаем большую часть истории и взглядов на историю.

Даже притом, сколько всего я в последнее время перечитала о феминизме, на эту мысль я наткнулась впервые, и она просто сносит мне башню. В конце концов, феминистки – это женщины, которые ведут себя вопреки правилам. И все же, может быть, поистине феминистская версия истории должна повествовать о женщинах, которые феминистками не являются? Миз Перес в своем репертуаре. Она обожает усложнять. «Это утверждение – хорошее начало, Элайза, – всегда повторяла она, – но не могла бы ты его усложнить?» И как я сразу не догадалась, что она не станет рекомендовать несложную книгу?

– Элайза?

Я поднимаю взгляд и вижу миз Перес за кафедрой. Рядом с ней стоит миз Уайлдер с запиской в руке.

– Элайза, подойди, пожалуйста, – просит миз Перес. – И возьми свои вещи.

На секунду на меня накатывает паника. Неужели есть другое, особое наказание для учащихся, которые, по сути, ведут себя вызывающе? Может, моей маме позвонили из школы и теперь она с ума сходит? Я-то думала, что нужно просто подписать эти талончики у кого-то из родителей. Я, естественно, собиралась попросить папу.

Однако когда я подхожу ближе, миз Перес только улыбается.

– Ты можешь идти, – сообщает она. – Миз Уайлдер говорит, доктор Гуинн решил, что все-таки тебя не нужно оставлять после уроков.

Я таращусь на них обеих.

– Можешь отдать свой талончик мне, – подсказывает миз Уайлдер. – Это было просто недопонимание, – обращается она к миз Перес.

Я протягиваю талончик миз Уайлдер.

– Я теперь должна идти с вами?

– Нет, Элайза, – смеется миз Перес. – Иди домой.

Я все равно выхожу из класса следом за миз Уайлдер, еще не совсем веря, что меня отпустили. Тем не менее у выхода из школы она оборачивается, чтобы попрощаться.

– Хорошего дня, Элайза, – говорит она и направляется к кабинету доктора Гуинна.

Я выхожу в школьный двор, моргая от яркого солнца.

Что… это было вообще?

– Долгожданная свобода?

Я резко разворачиваюсь. Позади меня стоит Лен, рюкзак болтается на одном плече.

– Классно выглядишь, – говорит он, ухмыляясь так, будто выдал нечто крайне остроумное.

Пульс у меня внезапно учащается, так что я принимаю первое разумное решение, которое приходит в голову: отворачиваюсь и поспешно ухожу.

Он догоняет меня всего за пару шагов.

– Как жизнь? – спрашивает он, будто мы с ним просто гуляем.

– Нормально.

Я не смотрю на него и не замедляю шаг.

– Помогла акция?

– Пока не знаю. А ты отказался от поста главреда?

– Еще нет. Пока думаю.

– Тогда, наверное, результат акции нам еще неизвестен, так ведь?

Я показываю, что собираюсь смыться в женскую раздевалку.

– Подожди. – Он касается моей руки. Ощущение такое, будто он ударил меня током. – А тебе не интересно, почему тебя только что отпустили?

Тут в мозгу у меня загорается искра осознания.

– Что ты выкинул? – спрашиваю я, уставившись на Лена.

Он разглядывает пальмы над головой и внимательно подбирает слова.

– Мы с доктором Гуинном побеседовали.

– О чем же?

Улыбка его становится плутовской.

– Я рассказал, что ты предупредила меня насчет акции и четко дала понять – это дело принципа, а принципы я уважаю. Я подчеркнул, что, как он и надеялся, мы до сих пор во вполне дружеских отношениях.

Лен украдкой бросает на меня лукавый взгляд.

Мое лицо слегка краснеет.

– И?

– С учетом этого факта я попросил его пересмотреть вопрос с твоим наказанием, потому что у нас свобода слова.

Меня все равно гложут сомнения.

– И что он на это ответил?

– Если честно, он отреагировал спокойнее, чем я ожидал. Вид у него был такой, как будто я его позабавил. Спросил, знаю ли я, что мы с тобой оба критикуем его решения о распределении наказаний.

– Единственное, в чем мы сходимся.

– Похоже на то. – Лен снова ухмыляется. – В общем, он в своей фирменной манере объяснил, что я привел весомый довод: школьники, как и все граждане, имеют право на свободу слова.

– Но?..

– Точно, но школы оставляют за собой право наказывать поведение, мешающее учебному процессу.

– А если человек стоит на обеденном столе и орет в мегафон – это считается поведением, мешающим учебному процессу?

– Возможно, в случае, если человек еще и вот так наряжен.

– Нечего сваливать вину на потерпевшего. Давай ближе к делу.

– Ладно, в общем, я еще упомянул, что моя мама адвокат и ты говорила с ней перед акцией.

– Но такого не было!

– Вообще ты с ней разговаривала, и это было перед протестом.

– Что?!

– Я сказал, что моей маме хорошо знакомы случаи, связанные со свободой слова учащихся, и, по сути, тебя нельзя наказывать за акцию строже, чем за обычный прогул. – Лен поглаживает подбородок. – Конечно, тот факт, что после уроков оставили только тебя, а других отпустили…

– Означает, что меня наказали за руководство протестом, а не за то, что я ушла с урока.

– Мне больше нечего добавить.

Я качаю головой в изумлении:

– Ты ведь знаешь, что необязательно было это делать. Я бы не умерла, если бы несколько дней посидела в школе после уроков. – И с горечью добавляю: – Мне не нужно, чтобы меня спасали.

– О, это я знаю. – Уголок его рта приподнимается. – Но разве не здорово, что хоть раз патриархат подсуетился ради твоего блага?

На самом деле я бы предпочла, чтобы патриархата вообще не было. Впрочем, надо заметить, Лен не ошибся.

– А как Гуинн отреагировал на то, что ты косвенно пригрозил ему подать от моего имени иск?

– Он спросил, часто ли мама просит меня представлять ее клиентов.

– О боже. – Я умираю. – Он тебя раскусил.

– Ну, может, чуточку.

– И что ты сделал?

– Признался в том, что он, я уверен, и так подозревал.

– И в чем же?..

– Ты и сама знаешь.

Я пропускаю эту загадочную реплику, поскольку понятия не имею, что с ней делать.

– И что потом?

– Он просто сел поудобнее, сложил руки на груди и долго на меня глядел, как будто пытался что-то понять.

– А дальше?

– Сказал, что позволит нам самим во всем этом разобраться.

– И все?

– И все.

Минуту мы оба молчим. Потом Лен вытаскивает из кармана штанов ключи, подбрасывает их в воздух и ловит одной рукой.

– Ну так как?.. Что ты думаешь? – говорит он, косясь на меня. – Попробуем разобраться?

26

Вот так, друзья мои, девушка, олицетворявшая правосудие, оказалась на гладко застеленной кровати патриархата, запрыгнула на этот самый патриархат и в пылу сражения резким пинком сбросила маленький баскетбольный мяч с клетчатого пледа. Мячик катится по ковру, мы хихикаем, слегка сталкиваемся лбами и целуемся по-настоящему. И все это, надо сказать, очень приятно.

Какое-то время мы увлеченно целуемся, и только когда я чувствую, как ладонь Лена скользит вверх по моему бедру, так что подол платья собирается складками, я резко выпрямляюсь. В ответ он тут же убирает руки, сцепив их на затылке.

– Извини, – говорит Лен, смеясь. Он слегка запыхался. – Извини, не надо было.

– Нет, дело не в том…

Если честно, его рука на моем бедре сильно взбудоражила, и мне любопытно узнать, чего именно он хотел. Это достаточно легко выяснить, но меня останавливает серьезность того, что` все это будет значить, поэтому я сажусь к стене, подтягивая колени к груди.

Лен приподнимается на локтях.

– У тебя все в порядке?

– Ага, – отвечаю я. – Просто… может, нам не стоит этого делать?

Теперь он садится на постели.

– Да?

– Из-за меня шестьдесят человек чуть не оставили после уроков. И все из-за акции протеста против тебя, между прочим. Я бы подвела своих товарищей, если бы позволила тебе меня лапать.

Он ухмыляется:

– Феминисткам уж и мутить ни с кем нельзя?

– Я имею в виду, этой конкретной феминистке нельзя мутить с тобой. – Я отодвигаю его ноги, чтобы выпрямить свои и не касаться его. – Особенно при том, что до сих пор неясно, собираешься ты отказаться от должности или нет.

Лен вздергивает подбородок и смотрит на меня сквозь ресницы. Взгляд его одновременно летаргический и вызывающий.

– Откажусь, – заявляет он.

Эта прямота меня обезоруживает.

– Правда?

– Конечно. Если хочешь, завтра же скажу мистеру Пауэллу.

Я буравлю его взглядом. После всех моих мытарств он отдает пост главреда так же просто, как четверговую домашку по алгебре? Какая-то скучноватая развязка, но, наверное, это значит, что акция протеста все-таки была не зря.

А может, это не из-за акции вовсе? Я вспомнила фразу Вайноны насчет того, чтобы показать Лену ноги, и опять не могу понять, не утратила ли я чего-то, что не хотела бы терять.

– Ты соглашаешься, просто чтобы и дальше со мной мутить?

– А, так, значит, от моего ответа все-таки зависит, будем мы мутить или нет?

– Я серьезно, Лен. – Я наклоняюсь над его коленями. – Поэтому?

– Нет, не поэтому.

– Хорошо, тогда скажи почему. Только правду.

Когда я это говорю, Лен снова ложится и смотрит не на меня, а в потолок. И хотя я пыталась его поддеть, мне вдруг кажется, что, может, он тоже во всем этом запутался.

– Я давно хотел тебе сказать, – начинает он, вытягивая руки к верху деревянного изголовья. Видя, как он волнуется, я ощущаю легкую расслабленность и чувствую странную нежность к нему.

– Да ладно, – шучу я, – я и так знаю, что я тебе нравлюсь.

За это я получаю улыбку, из-за которой у него так знакомо собираются морщинки в уголках глаз. Затем еще какое-то время он не произносит ни слова. Я уже готова спросить его, в чем дело, но тут он говорит:

– Знаешь, а я помню тебя еще с ярмарки кружков, когда я записался в редакцию «Горна».

– Правда?

– Ага. Я тогда посчитал тебя симатичной, но мне показалось, что характер у тебя неприятный.

Этим он меня доконал.

– И ты угадал! – Я выдергиваю подушку из-под пледа и смачно хлопаю ею Лена. – Ты угадал, но все равно пошел в «Горн». Мог бы сказать: «Э-э, спасибо, но нет», – и нам обоим было бы легче жить!

Он потягивается, а потом скрещивает руки на груди и ухмыляется.

– Ну, вообще я думал, что добьюсь реальных перемен, если выдвину свою кандидатуру на выборах главного редактора, – говорит он. – Понимаешь, чтобы привнести в руководство «Горна» более мягкий подход.

– Я тебе покажу мягкий!

Я опять бью его подушкой, а он пытается увернуться и соскальзывает с кровати. Из-за того, что все мои чувства обострились, а мозг будто бы обернут марлей, мы в итоге снова приступаем к поцелуям.

На этот раз мы доходим до расстегнутой ширинки, но Лен решает, что пора прекратить.

– Подожди, – говорит он, хватая мою руку. – Если мы не… Я думаю, надо остановиться.

Я опять отодвигаюсь на другой край кровати, немного жалея, что все закончилось.

– Мне уйти?

– Нет. В смысле, так будет правильно, но… – Он проводит ладонью по лицу. – Давай просто немного поговорим.

– Ладно, о чем ты хочешь поговорить?

– О чем угодно. Спроси меня о чем-нибудь.

– Как далеко ты заходил с девушкой?

Он смеется и низко присвистывает, как будто я нанесла запретный удар.

– Прямо к сути, да?

– Просто интересно.

– Ладно, – отвечает он. – Чуть дальше, чем только что. Один раз.

– Что за девушка?

– Кэти Гибсон.

Кажется, я не знаю такой девушки в Уиллоуби.

– Это, наверное… сестра Адама?

– Двоюродная. Прошлым летом на какой-то вечеринке.

– А с того момента?

– Порожняк.

– Значит, у тебя никогда не было?

– Нет. А у тебя?

Его вопрос прилетает стремительно, как бейсбольная подача, которая кажется одним финтом, а через базу проносится совершенно иначе. Как объяснил мне Лен во время матча в Харгис, такая подача показывает, чего на самом деле стоит питчер.

– Нет, – медленно отвечаю я. – В последний раз я целовалась с парнем еще в китайской школе.

– Как его звали?

– Бертрам Ву.

– Бертрам? – переспрашивает Лен несколько более гнусаво, чем требует ситуация, и начинает ржать.

– Ну что ж, Леонард, – говорю я тем же тоном, – тем хуже для тебя.

Я пихаю его, но он продолжает хохотать, и тогда я тоже присоединяюсь.

– А что же случилось с Бертрамом? – интересуется он, наконец отсмеявшись.

– Он с родителями переехал обратно в Сингапур, на том все и кончилось.

– Ты любила Бертрама?

– Наверное, нет. И вообще, хватит уже повторять его имя. Особенно таким голосом.

– Ладно, ладно. – Веселье Лена еще не совсем угасло, но следующий вопрос он задает чуть более сдержанно. – А ты когда-нибудь любила?

Я отвечаю не сразу.

– Точно не знаю, – говорю я наконец. – А ты?

– Может быть.

Лен берет мою руку, проводит пальцем по линиям на ладони. Это его как будто успокаивает, но меня, наоборот, возбуждает.

Я мягко убираю ладонь.

– Как ты думаешь, можно всю жизнь прожить – жениться, завести детей, состариться – и ни разу по-настоящему не влюбиться?

– Наверное, чаще выходит, что люди просто разлюбили друг друга.

– Я не знаю, любили мои родители друг друга хоть когда-то. Мама вышла за папу, чтобы попасть в Америку.

– Она тебе рассказывала?

– Ага, она это постоянно повторяет.

Я решила поведать Лену историю, которой мама любит делиться, – о том, каким паршивым парнем по переписке оказался папа. Он уже жил в Лос-Анджелесе, ему предоставили убежище как беженцу прямиком из Вьетнама, а мама в то время застряла в Китае. Так что когда ее тетя сказала, что приятель в Америке познакомился с китайцем из Вьетнама на уроках английского для мигрантов, они организовали знакомство. Сначала он написал несколько сухих писем, на которые мама ответила (приложив фотографию), но потом, что совершенно поставило ее в тупик, от папы перестали поступать весточки. Это ввергло всех (A Gūng, A Pòh, разных моих тетушек и двоюродных бабушек) в панику, потому что мама должна была стать первым звеном в цепочке миграции в золотую страну. Что случилось? Она ведь самая красивая в семье! Если уж она ему не понравилась, какие шансы у остальных? В конце концов несколько месяцев спустя пришел ответ. «Извини, что долго не писал, – объяснял папа, – просто шел баскетбольный сезон, по телевизору шли прямые трансляции матчей».

Лен складывается пополам от смеха.

– Надо запомнить эту фразу.

– В общем, – говорю я, – так мои родители и познакомились.

– Если тебе станет от этого легче: мои родители поженились, потому что я стал для них несчастным случаем.

– Что, правда?

– Ага. Они были слишком молодыми. Папа был на втором курсе в Колумбийском университете, а мама только собиралась поступать на юрфак. Но папины родители убежденные католики, так что они хотели меня оставить. Мама говорит, ее капитуляция перед консерватизмом будет ненапрасной, если я поклянусь, что всегда буду поддерживать право женщины на аборт.

Теперь уже я покатываюсь со смеху.

– Она рассказала тебе такое?

– Да, так что у нашей семьи тоже не самая романтическая история.

– Ну, твои родители и сейчас вместе.

– Ага.

– И мои тоже.

Лен опять взял меня за руку, но теперь я чуть сжимаю его пальцы в ответ.

Потом у меня гудит телефон.

– Блин, – говорю я. – Кстати, о птичках: скорее всего, это мама.

Когда я беру трубку, в мамином голосе слышно отчаяние, хотя, скорее всего, она ждала меня на школьной парковке не больше двух минут.

– Элайза! Ты где?

– Извини, – говорю я, – эм, надо было встретиться после школы, сможешь забрать меня у дома одноклассника?

– Почему ты не напомнила?

– Извини, извини, я забыла.

– Где?

– Там же, где в прошлый раз.

Я отключаюсь, но мамино волнение передается мне, так что я в спешке начинаю собирать вещи. Потом я вдруг вспоминаю, что на мне до сих пор платье богини Правосудия.

– Где можно переодеться? – спрашиваю я Лена.

– Хоть здесь.

Когда я устремляю на него возмущенный взгляд, он смеется и добавляет:

– Или в ванной, она в конце коридора.

Заперев дверь, я быстро стягиваю платье, скатываю его в комок и запихиваю в рюкзак. Но тут, увидев свое отражение в зеркале, я понимаю, что надо привести в порядок лицо, а именно оттереть помаду, которая, кто бы мог подумать, оказалась поцелуеустойчивой. «Спасибо тебе, Серена», – думаю я, брызгая в лицо холодной водой. А еще я вспоминаю, что волосы у меня заплетены венком, что само по себе вроде безобидно, но только вот я не из тех девочек, которым подруги в школе делают косички, а мне не хочется давать маме дополнительных поводов допрашивать.

По пути обратно в комнату Лена я вынимаю из прически шпильки. Он по-прежнему лежит на кровати, читая «Приличные женщины редко творят историю».

– У тебя что, своих книг нет?

– Твоя кажется интереснее.

Впрочем, сейчас он только притворяется, что читает. Я сажусь на край кровати и расплетаю косу – бесцеремонно распутываю пряди пальцами, хотя и знаю, что он смотрит.

– Тебе очень идет с распущенными, – говорит он, когда я все расплела.

Щеки у меня теплеют. Мне непривычно слышать такие прямые слова от парня, да к тому же от Лена. Признаю, от этого меня охватывают эйфория и внезапный страх все потерять. Ощущение похоже на то, когда на языке лежит трюфель «Линдт», вкусом которого можно наслаждаться, только пока он тает. Вот он, мужской взгляд, понимаю я. Он одновременно чудесный и пугающий.

Я вскакиваю, собираю волосы в пучок.

– Если ты заметил, – говорю я Лену, – то мама точно заметила бы.

Внизу, у двери, я пытаюсь обуть кроссовки, но при этом не садиться, не откладывать книги и не снимать рюкзак. В процессе я прыгаю на одной ноге и дрыгаю другой, силясь всунуть пятку.

Лен забирает у меня книги, и задача становится намного проще.

– И что же… – начинает он, прислонившись к перилам в прихожей, – что будет теперь?

Я стараюсь не смотреть на него.

– Не знаю, – отвечаю я и забираю свои книги. – А ты как считаешь?

Лен рассматривает плитку на полу.

– Ты, наверное, права, – произносит он. – Даже если я откажусь быть главредом, наверное, надо нам немного… остыть.

Клянусь, в этот момент я потеряла остатки разума, потому что, хотя он и говорит в точности то, что, как мне кажется, он и должен говорить, но слышать я хочу совсем другое.

– Ладно, – соглашаюсь я, сглатывая. – Спасибо еще раз, что освободил меня от наказания. Наверное, с меня причитается.

– Забей.

Теперь обе кроссовки обуты, и я не знаю, куда себя деть.

– Ну, – говорю я, протягивая ему руку, – перемирие было очень приятным.

Лен чуть заметно улыбается.

– Тогда до следующего боя, – отвечает он, занося руку, как будто собирается от души пожать мою ладонь. А потом притягивает меня к себе и целует.

Когда снова гудит телефон, объявляя, что мама подъехала, у меня уже не остается времени на вопросы.

– Пока, – выдыхаю я и пячусь.

– Пока, – отзывается Лен, и я выбегаю за дверь.

27

Нет на свете более действенного средства очнуться от томных чувств (хотя всего несколько минут назад, пока ты усердно целовалась с парнем, казалось, что это совершенно невозможно), чем проехаться на машине с мамой. Не сказать чтобы я рекомендовала этот способ, но он определенно эффективный.

– Это кто? – спрашивает мама, когда я сажусь в машину.

Она припарковалась на подъездной дорожке к дому Димартайлов, и, судя по ее прицельному интересу, она явно хорошо рассмотрела Лена, пока он закрывал дверь.

– Лен, – отвечаю я. – Нас распределили в одну группу для проекта по английскому.

К счастью, хотя мы обсуждали его раньше, я почти уверена, что мама не помнит его имени. Но чтобы ее отвлечь, я добавляю:

– А еще в нашей группе та кореянка, Серена Хванбо.

– Которая всегда помогает на празднике «Здравствуй, школа!»?

Члены ученического совета вызываются помочь учителям на мероприятиях, куда приглашают родителей, так что многие из помощников маме знакомы.

– Ага.

– А где она?

Мама, похоже, чует, что дело нечисто. Она утверждает, что когда что-то случается со мной или Ким, ей об этом подсказывает шестое чувство, и проявляется оно обычно, когда нам этого меньше всего хотелось бы. Оно никогда не работает, если ты, скажем, настаиваешь, что не нарочно оставила ящик на кухне открытым, чтобы поиздеваться над мамой, хотя, конечно, ты ведь помнишь, что она миллион раз просила его закрывать.

– А, она уже поехала домой, – говорю я. – Она живет недалеко.

– Это район для богатых, – замечает мама, разглядывая дома, пока мы едем по Холиок Лэйн к широкой дороге, ведущей в нашу часть города.

– Да, наверное, – соглашаюсь я. Потом добавляю, потому что такое маму обычно интересует: – Здесь живет много корейцев.

– А этот мальчик тоже кореец?

– Нет, наполовину японец и наполовину белый.

– Тогда понятно. Он очень высокий. – Мама замолкает, что-то обдумывая. – Но глаза у него довольно узкие для наполовину белого.

Когда я не нахожу ответа, мама смотрит на меня и пытается изобразить безразличие. Ее усилия по степени успеха сравнимы с автокатастрофой.

– Так этот мальчик тебе нравится?

Вот же ж б**… У меня что, на лбу написано? Как она поняла? Неужели все остальные тоже сразу поймут?

– Нет, – вру я.

– Хорошо, – говорит мама, хотя даже я вижу, что она мне не верит. – Нам с твоим папой не хотелось бы, чтобы ты сейчас заводила отношения. Тебе надо сосредоточиться на учебе и поступить в хороший вуз.

– Да, я знаю.

– Кроме того, наедине с мальчиком надо быть осторожной. Некоторые юноши попытаются воспользоваться случаем. Хороший парень так не будет поступать, но тут не угадаешь. Ты понимаешь, что я говорю?

О боже. Тут я вспоминаю момент, когда мама спросила, знаю ли я, откуда берутся дети, и мне пришлось поскорее заверить ее, что да, я уже в курсе.

– Да, мам.

– Это может вызывать проблемы, если ты от природы красивая. Много парней будут приставать к тебе, но ты можешь просто не обращать на них внимания. Необязательно влюбляться в первого парня, который проявил к тебе интерес. Надо быть разборчивой, можно даже немного высокомерной. За тобой всегда кто-то будет ухаживать, но ты должна себя уважать.

Вся эта речь, это ее напутствие для меня, но в этом случае вряд ли оно так уж необходимо. Я никогда не была достаточно симпатичной, чтобы навлечь на себя даже малейшие неприятности. А еще меня гнетет то, что в мамином мире мы с Леном стали персонажами убогой нравоучительной драмы: опасный мальчик и целомудренная девочка. В этой истории нет места для моих истинных чувств. Когда девушка хочет парня, он становится не таким опасным, но она сама при этом, прямо скажем, становится совсем не целомудренной. Такого целомудрия не существует в моральном спектре, а значит, один неверный шаг – и тебе конец.

Я думаю о том, что мы с Леном обсуждали, и задаю один рискованный вопрос:

– А тебе когда-нибудь нравились мальчики?

– Нет! – в ужасе восклицает мама. – В твоем возрасте я была в лагере для беженцев в Гонконге. Я вообще ничего не хотела, только бы в Америку попасть. С чего мне было думать о мальчиках?

До того как маме пришлось пойти на всю эту историю с ухаживаниями по переписке, они с моим дедушкой пытались эмигрировать в Америку через Гонконг, который во время и после войны с Вьетнамом был первым портом для беженцев. К сожалению, это было после того, как им предоставили убежище в Наньнине, так что властям не особенно понравилась их попытка выдать себя за беженцев, которым требуется пристанище в другой стране. Когда обман раскрылся, маму и A Gūng на целый год отправили в лагерь как нелегальных мигрантов, а потом депортировали обратно в Китай. Через несколько лет мама согласилась выйти замуж за папу. Я это все знаю, потому что она часто упоминает эту историю, иногда походя, среди пустой болтовни, а иногда вот в таких разговорах, пресекающих мои попытки (случайные или целенаправленные) понять, есть ли у нас с ней хоть что-то общее. Мама терпеть не может, когда я пытаюсь доискиваться, потому что ей кажется, будто я себя с ней сравниваю.

– Нельзя сравнивать мою жизнь с твоей или с жизнью Ким, – вечно твердит она. – Это совершенно разные вещи. Вам невероятно повезло.

Я пытаюсь представить, что было бы, если бы я познакомилась с Леном в лагере для беженцев, зная, как знала мама, что ничто (и никто) не должно меня удерживать, если найдется способ вырваться в Америку. По правде говоря, в таком месте его сложно представить. В том лагере, скорее всего, не было бы никакого бейсбола. Интересно, понравился бы он мне там? Интересно, профукала бы я ради него шанс свалить из страны? А может, влюбившись в него, я бы все равно эмигрировала при первой возможности? В чем-то мама права. Трудно сказать.

– В лагере было много нехороших мужчин, – говорит мама. – Был даже такой, который одной девушке заделал ребенка. Он и за мной по пятам ходил, но я оказалась умнее. Однажды он не отставал, куда бы я ни шла, так что я забежала в блок, где в тот момент жил друг семьи, и пряталась там, пока за мной не пришел A Gūng.

Эту историю я прежде не слышала, и меня шокирует то, как обыденно мама рассказывает об этой ситуации – и видит себя не как несовершеннолетнюю жертву сексуального насилия, а как ловкачку, хитро ушедшую от преследования. Как легко она принимает заблуждение, что такого нападения можно избежать, если ты достаточно умна.

– Кошмар.

Я представляю молодую маму на фотографиях в оттенках сепии, с округлым лицом и толстыми косами. Она была похожа на Ким, но на ее лице с широко распахнутыми глазами всегда было одно выражение: никакой улыбки, нижняя губа изогнута, как будто эта девушка не доверяет и никогда не будет доверять фотокамере.

– Вот видишь? Девушка должна быть осторожна и никогда не давать себя в обиду. – Мама выразительно смотрит на меня и провозглашает, словно это главный урок всей ее нотации: – Не наделай глупостей.

Тут я понимаю, что для нее это одно и то же. Возможно, в ее глазах вера в это – единственный способ уберечься от беды. Точно так же при малейшем симптоме простуды она требует, чтобы мы пили мощное средство «Тайленол Колд».

– Надо задавить болезнь в зародыше, – повторяет она, сколько бы раз мы с Ким ни объясняли, что «Тайленол Колд» не антибиотик, да и вообще, простуду вызывают вирусы, а не бактерии.

Мамины представления о простуде легко игнорировать, но когда дело касается отношений полов, тут другая история. Мне неприятно это признавать, но ее убежденность выбивает меня из колеи. Отчасти потому, что мой второй авторитетный источник, а именно американская культура, не имеет на этот счет единого мнения. Мутить с Леном – глупость или раскрытие моего потенциала? Уронила ли я при этом свое достоинство? Будет ли мне из-за этого больно?

Растревоженная, я достаю телефон и пролистываю миллион уведомлений, которые накопились, когда я пустилась во все тяжкие и забыла про уважение к себе.

Во-первых, меня ждут сообщения от Вайноны.

Как тебе оставаться после уроков?

Ну и штуку ты провернула! Все только об этом и говорят. Погоди, ты вообще где?

Во-вторых, от Серены.

WTF?????

ТЫ ПРОСТО НЕРЕАЛЬНАЯ.

А еще… ты гений!

Ты хоть видела, что про тебя пишут в Сетях? Ты где?

ЭЛАЙЗА, ТЫ Б** ГДЕ? ПОЗВОНИ ИЛИ НАПИШИ МНЕ!

Вайнона и Серена правы: тема протеста доминирует в соцсетях учеников Уиллоуби. Отзывы ошеломляюще положительны, но ведь этого мы и хотели?

«@jennyphan03: ОМГ, @elizquan приняла на себя удар ради равенства полов и свободы слова… Она просто королева! #цели

@fleur1618: Меня таааааак вдохновляет поступок @ elizquan!!!

@sayitagainsam: Когда @lendimartile уже откажется от должности главреда?

#ЭлайзуВредакторы»

Оторваться от чтения комментариев меня заставляет нарастающая головная боль. Приходится закрыть глаза, чтобы мир перестал кружиться.

28

Я лежу на животе, свесив ноги с кровати. Пальцы мои замерли над клавиатурой на экране телефона. Мне уже становится неудобно, потому что я лежу так не меньше получаса, но времени для меня больше не существует: я печатаю, стираю, печатаю заново, пытаясь понять, что сказать Лену.

Что сегодня произошло между нами? Все кажется настоящим безумием. Я смотрю на последнее сообщение, которое он отправил мне много дней назад.

Ты была права.

От этих слов ощущение, как во время поцелуев – в груди екает, сердце начинает биться так, будто отчаянно хочет вырваться, будто кричит: «Пустите меня к нему!» Я переворачиваюсь на спину, но беспокойство не покидает тело. Оно словно охвачено глубинным зудом, и я не знаю, как его унять.

Внезапно на экране возникает «…», и я, вся внимание, сажусь прямо. А потом появляется сообщение.

Ты, кажется, говорила, что нам надо остыть.

Я улыбаюсь так широко, словно на большинство мест в Конгрессе выбрали женщин.

Это ТЫ так говорил.

Ответ приходит очень быстро.

Нет, я такого сказать не мог.

Я выдыхаю – то ли фыркаю, то ли улыбаюсь.

Ты прав. Мне показалось, что ты совсем не хочешь останавливаться.

Значок «…» появляется снова, и Лен отвечает:

Не хочу.

Снова екает в груди так сильно, что внутри меня вновь расцветает нечто теплое, тревожащее, странное. Тут я понимаю, что само это ощущение мне знакомо, но никогда прежде оно не было таким настойчивым. Ведь я и раньше иногда представляла себе, как целуюсь с другими парнями, только никогда не воображала, что произойдет потом.

Но теперь я не знаю, что на меня нашло. Я без остановки представляю себе, что может произойти потом.

– Элайза! – кричит мама с кухни. – Ким! Идите есть!

Я с трудом отрываюсь от телефона и сажусь за обеденный стол, но думаю только о том, как бы побыстрее снова добраться до мобильника. Ким, которая весь вечер то и дело заходила в нашу комнату, смотрит на меня с подозрением, но ничего не говорит.

– Тебе не ответили на резюме? – спрашивает мама у папы, едва он набил себе полный рот риса.

Когда он ставит свою тарелку на стол, в ней осталось всего две трети порции. Мама говорит, что папа так быстро ест, поскольку у него шестеро братьев, а в его семье это значило – кто не ест быстро, тот остается голодным.

Папа качает головой.

– Aiyah, – говорит мама с укором. – Тебе нужны рекомендации. Всегда проще попасть в компанию, если там уже работает кто-то из знакомых. – Она задумчиво жует. – А что насчет тех друзей, которые приходят на встречу выпускников старшей школы Jūng Wàh? Может, кто-то из них поможет тебе найти работу?

Папа ничего не говорит, только кладет в рот груду тушеного водяного шпината.

Мама вздыхает.

– Наверное, я позвоню Siu jē.

После ужина, когда мы с Ким уже домываем посуду, я слышу, как мама в спальне говорит по телефону.

– Wái, néih hóu Siu jē, – чирикает она с такой жизнерадостностью, какой я от нее не слышала уже несколько недель. – Как дела?

Вернувшись в нашу комнату, я открываю на своем столе учебник по алгебре, но на самом деле пишу Лену. Я почти не замечаю, как стемнело за окном. Освещенная только интимным светом экрана, я совершенно забываюсь в беседе обо всем и ни о чем.

Об овощах в соусе темпура, которые папа Лена пытался приготовить на ужин.

Лен: Если честно, они получились достаточно сопливые.

Я: Хаха, ты их съел?

Лен: Да, но мама отказалась.

О новом караоке у нашего соседа.

Я: Через стену гостиной слышно, как он поет грустные вьетнамские песни.

Лен: Хорошо поет?

Я: Не особенно. Ким скоро сорвется, потому что она пытается делать домашку. В отличие от меня…

Лен: О, так тебя еще кто-то отвлекает?

О Джоан Дидион, чьи книги (ну естественно) случайно завалялись у него дома, ожидая, пока он заинтересуется.

Лен: Я понимаю, почему она тебе нравится. Она пишет так точно, почти до боли. Как будто ты наедине с фактами, на которые не можешь закрыть глаза.

Я: Да, вот именно! Она суровая, но в хорошем смысле.

Лен: Кажется, меня тянет к этому типу женщин.

О любимой группе Лена.

Лен: Они из приморского городка в получасе езды отсюда. Я впервые узнал о них от Луиса.

Я: Погоди, значит, Луис разбирается в хорошей музыке?

Лен: Не надо тут наезжать на моего другана Луиса! Его молодой человек играет в группе, так что он в теме.

Я: Ладно, но какая у них музыка?

Лен: Представь себе обдолбанных серферов, ночами играющих в группе с бэк-вокалом. Но тексты у них такие, что всю душу вынимают.

Для меня это так ново: обнаружить, что самая красноречивая фраза в разговоре может исходить не от меня, а от собеседника, – даже голова кружится. Надев наушники, я ложусь и слушаю треки по всем ссылкам, которые кинул мне Лен, ищу частички его души между нот каждой песни.

Я: Ну ладно, они довольно крутые.

Лен: Ага, но вживую их слушать даже круче. Если хочешь, можем съездить.

Не успеваю я задуматься, было ли это приглашением на свидание, и если да, то как на него ответить, как мама зовет меня в гостиную.

– Элайза! Можешь отправить папино резюме моей подруге Siu на электронную почту?

Тон у нее такой, что я решаю пока прервать разговор с Леном.

Я мигом, мама хочет, чтобы я помогла папе с резюме.

Я хватаю ноутбук и строчу электронное письмо, да так быстро, что чуть не забываю прикрепить резюме. Потом приходит новое сообщение от Лена с уведомлением, которое для меня теперь стало звуком радости, и на экране компьютера появляется надпись:

Ну и как у него дела с работой?

Я колеблюсь, прежде чем ответить, и мое блаженство слегка меркнет.

Не знаю. Похоже, что не фонтан. Мама явно вся на нервах.

Впервые за весь вечер я замечаю приглушенные звуки разговора родителей дальше по коридору. Я ссутуливаюсь на стуле.

Я тоже вроде как волнуюсь.

Значок «…» удивительно успокаивает.

Я могу чем-то помочь?

Какой глупый, оторванный от реальности вопрос – ну что он может сделать? И все же его слова укутывают меня, как объятия, которых (как я только сейчас поняла) так не хватало. Возникает такое чувство, что, если я сейчас его о чем-то попрошу, он действительно все бросит и сделает. Ворочая эту мысль так и сяк в голове, я чуть не пропускаю момент, когда на пороге нашей комнаты появляется Ким, и едва успеваю вовремя захлопнуть ноутбук.

Сестра залезает на кровать и садится, положив под спину подушки. Ее согнутые колени укрыты старым пледом с принтом «Хеллоу, Китти». Теперь она притворяется, что читает какую-то статью с кислотным маркером в руке, но я-то знаю: на самом деле она пытается угадать, кому я пишу.

Наверное, на сегодня хватит. Я снова беру телефон.

Не беспокойся, все нормально. Но мне все же надо сейчас сделать домашку по алгебре.

Ответ приходит молниеносно, и притом неожиданный.

Хорошо, мне тоже. Хочешь сверить ответы?

Я никогда не думала, что этот вопрос может настолько меня взбудоражить, ведь никто раньше не вкладывал в него тот смысл, который вкладывает сейчас Лен. «Подожди, не прекращай переписку. Я хочу поговорить с тобой подольше».

Я чуть не улыбаюсь во все лицо и пишу:

Ага, давай.

– У тебя, похоже, отличное настроение, – замечает Ким, загородившаяся отксеренными страницами статьи, и я ей не отвечаю, но она права.

Примерно через час мое настроение даже улучшается, когда я, решая с ним подборку задачек, понимаю, что все-таки есть на свете вещь, которая Лену Димартайлу вообще не удается: уравнения с производными. Когда он ошибается в третий раз подряд, я поддразниваю его:

Ну ты вообще не шаришь. Похоже, я наконец нашла твое слабое место.

Когда приходит ответ, я не могу решить, то ли мне краснеть, то ли ликовать.

По-моему, даже не одно.

Зато в одном я уверена на все сто: как бы мне хотелось, чтобы Ким сейчас в комнате не было.

29

На следующий день в школе мы с Леном, не сговариваясь, делаем вид, что по-прежнему друг друга избегаем. Сейчас это кажется самым разумным решением, поскольку, если честно, я до сих пор не уверена, что со всем этим делать. Да и как вообще «это» назвать. Так что мы не встречаемся взглядами, почти не общаемся во время общих уроков и не подходим друг к другу слишком близко, чтобы случайно не коснуться.

Впрочем, никто не знает, что мы постоянно переписываемся. Прошлой ночью мы еще долго болтали после того, как решили домашку, хотя нам давно пора было уже спать. По его лицу это видно: Лен чуть бледнее обычного, с едва заметными темными кругами под глазами. Однако что-то новое появилось в его тайной ухмылке, и глаза его так и горят при взгляде на меня, когда никто не видит. Я тоже это чувствую – нервное блаженство, которое существует, только когда есть опасность разоблачения.

Во время обеда, когда я вижу Лена в классе «Горна», я даю ему отредактировать несколько статей, а потом он ненадолго задерживается поболтать с Тимом.

– Ну что, Димартайл, – спрашивает тот. – Ты уйдешь с поста или как?

Я надеваю наушники и делаю вид, что мое внимание полностью сосредоточено на экране ноутбука, но чувствую, как Тим тайком косится на меня.

Лен сидит на высоком столе на другом конце класса, поставив ноги на спинку стула. Он наклоняет его то взад, то вперед, каждый раз лихо бухая ножки о ковер.

– Я пока думаю.

Мистера Пауэлла сегодня нет – он сопровождает одиннадцатый класс на экскурсию в музей античной культуры в Вилле Гетти. Джеймса тоже нет – по той же самой причине, – и поэтому у Лена не было возможности сообщить им обоим о том, что он собирается отказаться от поста главреда. Мы оба считаем, что мистер Пауэлл и Джеймс должны узнать об этом первыми, поэтому, когда кто-то спрашивает, Лен пока отмалчивается.

– Слушай, ты ведь не обязан, – понижает голос Тим. – Тебя выбрали, все честно. Не дай им тебя спихнуть!

Лен смеется.

– Она ведь и правда больше подходит, – замечает он. – Ты ведь и сам знаешь.

– Чувак, даже я подхожу больше, чем ты. Но дело-то не в этом.

– Надо было тебе баллотироваться, ОʼКаллахан. Ты упустил свой шанс.

Тим складывает руки на груди и с легким смешком говорит:

– Точно, прошляпил!

Через какое-то время они начинают обсуждать, как в этом сезоне играют «Доджерс», и я перестаю слушать их разговор. Потом у меня в кармане гудит телефон.

Хочешь прийти ко мне сегодня?

Я прячу мобильник под партой и стараюсь не улыбаться.

Я: Что будем делать?

Лен: Алгебру, конечно.

Он на меня не смотрит, но вовсю ухмыляется, глядя на экран своего телефона. Я не знаю, как точно назвать это чувство, но оно похоже на то, когда ты одета в ужасно бесячий свитер, от которого все чешется, но зато он будто согревает тебя изнутри.

Если честно, мне с тобой алгебру делать проку мало. Просто чтобы ты знал.

Он чуть улыбается в экран, но эта улыбка адресована мне. Лен печатает ответ и прячет телефон в карман.

Хорошо, тогда давай не будем делать алгебру.

Он слезает со стола.

– Пойду поем.

– Ага, я тоже. – Тим забрасывает рюкзак на плечо и, проходя мимо моей парты, говорит: – До скорого, Элайза.

Лен, идущий следом, поднимает ладонь, будто вспомнив, что надо попрощаться, только после того, как об этом запоздало сообразил Тим.

– Пока.

Я смотрю, как они исчезают за дверью, и редакция кажется не такой живой, как всего несколько секунд назад.

Боже, да что со мной творится?

Мой телефон снова вибрирует, и я хватаю его так, словно Лен не писал мне несколько дней.

Будем делать, что ты захочешь.

В этот момент в класс вприпрыжку вбегает Касси, как обычно с фотоаппаратом на шее. Во время нулевого урока она была на задании, так что я ее не видела со вчерашнего дня. Я замечаю, что у нее на груди до сих пор красуется значок «Я ЗА ФЕМИНИЗМ».

– Привет, Элайза! – Она улыбается мне до ушей. – Ох, как я рада, что тебя поймала. Я хотела показать тебе фотографии с акции протеста.

Она плюхается за компьютер. Куртка у нее вся наперекосяк, учебники валятся из рук, пакет с перекусом она роняет на пол. Но фотоаппарат Касси снимает с шеи и кладет на стол очень бережно, словно младенца.

– Мне надо загрузить утренние снимки, – объясняет она, подключая фотоаппарат к компьютеру. – А вчерашние я уже сюда перекинула.

Я пододвигаю стул поближе, и она открывает папку.

– Ого, – говорю я, когда на экране начинают сменяться кадры. – Они реально крутые, Касси.

И это правда. Яркие солнечные снимки: вот мы собрались в школьном дворе, все улыбаются, кричат, держат плакаты. Учителя любопытно выглядывают из открытых дверей. Есть еще, конечно, и мои портреты: вот я иду в повязке на глазах между Вайноной и Сереной, забираюсь на стол, воздеваю меч.

Никогда в жизни я не выглядела такой дерзкой.

– Это было так мощно, Элайза! – говорит Касси. – Я горжусь, что там была. Я никогда не фотографировала для «Горна» настолько волнующего события!

– У тебя потрясно получилось!

Она, похоже, польщена моей искренней похвалой, но качает головой:

– Да ладно, я просто фотографировала. А вот ты сделала что-то по-настоящему сто`ящее.

Тут я чувствую кислятину во рту.

– Ничего я такого не сделала.

– Да ты что? – Касси возмущенно указывает на экран компьютера, на котором как раз отображается мой портрет крупным планом. Уложенные венком косы поблескивают на солнце. – Ты не побоялась отстаивать свое мнение, – говорит она. – Мало у кого на такое хватит смелости.

Я ерзаю на стуле, с каждой минутой мне становится все хреновее.

– Ну не знаю. В итоге-то я сдалась.

– Да нет же, ты пошла наперекор доктору Гуинну! – восклицает Касси. – Ты не позволила наказать всех просто за то, что они хотели быть услышанными. Вы по-настоящему боролись против патриархата!

Я едва сдерживаюсь, чтобы не заблевать компьютер.

Мне с трудом удается встать и пробормотать, что надо забрать вещи из шкафчика перед уроком. Потом я быстро хватаю рюкзак, машу Касси и линяю из редакции.

Пока я бегу через школьный двор, я будто бы заново и в очень резкой форме знакомлюсь с тем, какой мир вокруг меня жесткий: неровный асфальт под ногами, безжалостно палящее солнце, обжигающее лоб, неистовый шум толпы обедающих. Вопросы, о которых я старалась не думать, теперь окружают меня плотным кольцом. Вдруг, когда Лен откажется от должности, все узнают, что мы с ним мутили? А что, если он не откажется? Будем ли мы тогда и дальше мутить?

И неужели мы с ним только лишь мутим? По моим ощущениям, это что-то другое, но я сама не знаю, как это лучше назвать. Когда со мной в последний раз случилось что-то подобное, мы с Бертрамом вообще мало продвинулись. Я никогда не была чьей-то девушкой. Хочу ли я быть девушкой Лена?

От этой мысли внутренности мои сжимаются по меньшей мере тремя разными способами.

Я достаю телефон и перечитываю последнее сообщение от Лена. «Будем делать, что ты захочешь». Мое сердце, естественно, при виде его трепещет. Но ему-то легко так говорить, легко быть галантным и уступчивым. Потому что, если правда вылезет наружу, не на него навесят ярлык из-за этой единственной ошибки. Нет, это мне надо держать все в тайне. Ведь люди будут говорить, что именно я пошла по наклонной.

Я скорее печатаю сообщению Лену, пока не успела передумать.

Спасибо, но я пас.

Он отвечает почти мгновенно.

Вот как? Это почему?

Чтоб тебя, Лен.

Потому что, когда прихожу к тебе домой, все только сильнее запутывается.

А я и так уже запуталась – дальше некуда.

30

К несчастью, я забыла, что наша группа по постановке «Макбета» должна собраться сегодня после уроков, поскольку выступать мы будем уже совсем скоро, в понедельник. Лен, видимо, тоже запамятовал. Кто бы мог подумать, что о репетиции мне во время английского напомнит Райан

– Сегодня поедешь к Лену? – спрашивает он, задерживаясь у моей парты.

Я подпрыгиваю на стуле сантиметров на двадцать. И только через несколько секунд до меня доходит, что он имеет в виду.

– О. – Мое лицо загорается. – А это обязательно? Мы ведь все выучили свои реплики, так?

– Ты сама говорила, что нам надо больше репетировать, – напоминает он. – Точнее, ты сказала: «Особенно в твоем случае, Райан».

– Ладно, извини. Не надо было так говорить. Ты нормально играешь.

Райану тяжело переварить мои слова.

– Элайза считает, что нам больше не надо репетировать, – сообщает он Лену, когда тот проходит мимо.

– Совсем на нее не похоже, – замечает Лен.

– Я о том и говорю!

Однако когда мы спрашиваем мнение Серены, она поднимает более важный вопрос.

– Нам ведь все еще надо что-то придумать с костюмами? Чтобы получить дополнительные баллы.

Блин.

– Ладно, давайте просто встретимся во дворе, – предлагаю я. – Необязательно куда-то ехать.

– Тем более ко мне, – вставляет Лен.

– Хоть к тебе, хоть к кому.

Я бросаю на него предупреждающий взгляд, но он притворяется, что не замечает.

К счастью, Серена уже снова вся в телефоне.

– Ладно, – добродушно соглашается она. – Как скажешь.

После школы наша группа собирается за обеденным столом под большим дубом. Лен, против обыкновения, напялил бейсболку команды Уиллоуби. Я даже рассматриваю его повнимательнее, потому что с тех пор, как он пришел в «Горн», я его, кажется, в бейсболке ни разу не видела. Волосы его, на мой взгляд, опять стали чуть длинноваты.

Он садится прямо возле меня, при этом ведя себя вполне естественно, и мое сердце начинает биться сильнее. И о чем он только думал, когда сел так близко? Он так и не ответил на мое последнее сообщение, поэтому я предполагаю, что, возможно, он нашел забавным такой способ отреагировать.

Я отсаживаюсь подальше и щелкаю по козырьку его бейсболки.

– Чего это ты в кепке?

– У нас с Леном появилась идея насчет костюмов. – Райан вынимает из рюкзака свою бейсболку и надевает ее задом наперед. Потом он скрещивает руки и выпячивает грудь, пихая Лена локтем. – Давай покажи им.

Лен послушно поворачивает и свою кепку козырьком назад и принимает похожую позу. Вид у него лишь немного смущенный. Он улыбается, и вокруг глаз у него появляются обычные морщинки.

Выглядит он нелепо, но симпатично. Серена начинает хохотать.

– Я не врубаюсь. – Я сильно хмурюсь, пытаясь сохранить остатки самообладания. – Вы что… братаны?

– Точняк! – Райан полон восторга. – Гениально, правда? Вообще ноль напряга!

– Слушайте, нет, – говорю я, начиная вставать из-за стола.

– Да ладно, погоди. – Лен хватает меня за локоть. – Послушай Райана.

Я стряхиваю его руку, но все же сажусь, притом так близко, что чуть не касаюсь его бедра. Но я ни за что не подам виду, что это заметила.

– Хорошо. Слушаю.

– Я искал на «Ютьюбе» краткие пересказы «Макбета»…

– Райан, ты что, не читал пьесу?

– Ну, естественно, читал. Частями.

– Что значит частями?

– …Свою часть.

Я бросаюсь на Райана, чуть не повалив Лена.

– Ты что, сдурел?

– Слушай, он же выучил свои реплики? Тогда какая тебе разница? – Лен снова усаживает меня возле себя. – Дай ему договорить.

– Спасибо, чувак. – Райан благодарно кивает Лену, а я закатываю глаза. – В общем, как я уже говорил, я смотрел эти видосы, и в одном из них Макбет был просто братаном и хотел стать президентом своего универа…

– То есть ты хочешь сказать, что эту совершенно идиотскую идею даже не сам придумал?

Райан выглядит обиженным.

– Почему ты сразу хейтишь, Элайза?

– Если ты одеваешься в одежду, которую и так носишь постоянно, это не считается костюмом!

Лен наклоняется ко мне, на несколько коротких секунд наши плечи соприкасаются, и этого времени достаточно, чтобы я запуталась: то ли это твердолобость Райана меня так взвинтила, то ли что-то совсем другое.

– Ну вообще-то, если так оденешься ты, это будет считаться костюмом, – говорит Лен практически мне на ухо. Потом выпрямляется, снова ухмыляясь. – И в твоем случае тоже, Серена.

В отличие от меня, Серена приняла ситуацию вполне благосклонно. Она протягивает руку, сдергивает с головы Лена кепку и с озорным видом напяливает на меня.

– Посмотрим-ка, – говорит она, выравнивая козырек. – Элайза, покажи мне братана!

– Это глупо, – ворчу я. Тем не менее в порыве вдохновения все же выпячиваю подбородок и киваю, будто говоря: «Че как?»

У Серены случается припадок хохота, и я тоже против воли глуповато улыбаюсь.

– Ты прирожденный братан! – шутит она.

Лен тоже смеется, но, как ни странно, не комментирует и задерживает на мне взгляд, который, как мне кажется, он хотел бы скрыть даже от меня.

Я резко срываю с себя его бейсболку и бросаю ее на стол.

– Значит, эта идея всех устраивает? – спрашивает Райан с надеждой в голосе.

Я встаю и немного прохаживаюсь по газону, пытаясь собраться.

– Пусть будет так, пока я не придумаю что-нибудь получше, – энергично говорю я. – Но давайте уже начнем репетицию?

Мы несколько раз прогоняем сцену, и мальчики решают перекусить. Я смотрю почти что с облегчением, как они тащатся к торговым автоматам. Я вздыхаю, и тут Серена огорошивает меня:

– Так что у тебя с Леном?

Я поперхнулась. Вдалеке Райан вкладывает монеты в отверстие автомата, а Лен ждет позади него.

– Что?

Я смотрю на них, потому что не могу взглянуть на Серену.

– Мне кажется, что-то между вами происходит, – дразнит она. – Ты на него, случайно, не запала?

– Нет, – отвечаю я слишком резко.

– Не может быть. – Она от души наслаждается моментом, но тут внимательнее вглядывается в мое лицо. – Ох… – говорит она, словно что-то поняла.

Меня накрывает паника.

– Что?

Серена с серьезным видом придвигается, как будто она мой адвокат, который должен знать всю правду. Она очень долго ничего не говорит, а только рассматривает меня, прищурившись и склонив голову.

– Вы с ним что… мутите?

Последнее слово она проговаривает на такой высокой ноте, словно не в силах поверить. А мне хочется умереть на месте. Я пытаюсь полностью очистить разум, но он предательски подсовывает мне воспоминание о вчерашнем дне и комнате Лена.

– Твою мать. – Серена прикрывает рот ладонью. – Вы и правда мутите.

Она чуть не смеется, то ли оттого, как эта догадка ее позабавила, то ли оттого, как она ее шокировала, – не могу разобрать.

– Мы не мутим, – настаиваю я.

Серена окидывает меня взглядом, в котором читается крайняя степень скептицизма в отношении последней реплики.

– Всего один раз, – запинаясь, выдаю я, приготовившись к неминуемому разносу.

Но она выдавливает на это только одно слово:

– Ого.

Она обмахивается, как будто в этот момент представляет себе особый котел, приготовленный в аду для феминисток, которые обжимаются с врагом.

– Мне так жаль. Правда. Это была ужасная ошибка.

– Еще какая! – Серена качает головой. – И именно с ним, Элайза!

Я бухаю лоб о столешницу.

– Я знаю, мой косяк.

Интересно, может, у меня все наладится, если я не буду отрывать лицо от стола?

Однако Серена меня удивляет.

– Ладно, ничего, – говорит она тоном человека, который собирается разгребать жуткий бардак.

Я таращусь на нее и тупо моргаю. Пряди волос спадают мне на глаза.

– Что?

– Я понимаю. – Она пожимает плечами. – Он красивый, притом спортсмен. На него легко могут запасть все, у кого есть пульс.

Мы обе смотрим на Лена. Тот потягивается, и его толстовка задирается, увлекая за собой рубашку и наполовину оголяя спину.

– Ну, вообще-то он ушел из спорта, – пытаюсь объяснить я.

Серена бросает мне бейсболку Лена.

– Разве?

Я морщусь.

– Знаешь, я всегда думала, что твой тип скорее парни вроде Джеймса Джина. Но наверное… – Голос у нее почти печальный. – Трудно устоять перед бейсболистом, да?

Я открываю рот, чтобы оспорить утверждение, будто Лен всего лишь бейсболист, но тут же закрываю, поскольку не уверена, что готова сказать это вслух.

Серена задумчиво крутит браслет на запястье.

– Я так понимаю, другим ты не говорила?

Этот вопрос напоминает мне, что Вайнона оказалась в категории «другие», и от этого я чувствую себя еще дерьмовее.

– Еще нет.

– Ну, значит, молчи и дальше. – Она вздыхает – это длинный, запинающийся выдох. – Если бы это был любой другой парень…

– Знаю, – говорю я, потирая виски.

Серена резко и оценивающе на меня смотрит.

– Сейчас в нашей школе на кону вещи поважнее ваших отношений с Леном. Что бы там между вами ни происходило… завязывайте.

В ее словах звучит зловещая уверенность, и у меня внутри все леденеет от ее убежденности и оттого, что у меня ее нет ни на грош.

– Ты девушка, – предупреждает Серена, когда я не отвечаю. – Его дружески хлопнут по плечу, а тебя на части разорвут. Если это все вскроется, тебе кранты.

Парни возвращаются к нашему столу.

– Что купили? – спрашиваю я, поскольку не знаю, что еще сказать.

– Изюм, – отвечает Райан с набитым ртом.

Лен показывает пакетик с сухофруктами и орехами, потом протягивает нам. Я потянулась было, чтобы угоститься, но Серена меня ловко останавливает.

– Так что, Элайза, – воркует она, беря меня под локоть, – ты ведь пойдешь со мной завтра на вечеринку?

Я в замешательстве смотрю на нее.

– Чт…

– Нам обеим надо туда сходить, – перебивает Серена. – Хорошая возможность познакомиться с парнями.

– А чем тебя не устраивают парни, с которыми ты уже знакома? – удивляется Райан, хмуря брови.

Серена мягко улыбается ему.

– Что за вечеринка? – небрежно интересуется Лен, жуя горсть сухофруктов.

Серена молчит, кокетливо поводя плечами, но вместо нее отвечает Райан.

– Завтра вечеринка только у Нэйта Гордона.

– А-а, – говорит Лен, как будто теперь все стало понятно.

Позже, когда я жду маму на школьной парковке, я пишу Лену сообщение.

Серена знает. Она сама догадалась.

Лен: Правда? Как?

Я: Что значит «как»? Она тебя читает, как открытую книгу!

Лен: Меня? Да я же все время поддерживал Райана, а не тебя!

Я: В общем, она знает. И она не в восторге.

Лен не отвечает несколько секунд, и когда приходит новое сообщение, в тоне его уже нет прежнего легкомыслия.

Блин, прости, Элайза. У тебя будут неприятности?

Я пытаюсь отгородиться от той части личности, которая хочет, чтобы Лен за мной вернулся и обнял, хочет уткнуться лицом в его грудь, пока все на самом деле не станет как надо. Так просто было бы попросить его, ведь он примчится. Но именно этого и нельзя допустить.

Серена обещала, что никому не расскажет. Но… Я вроде как сказала ей, что это был разовый случай.

Пауза. Потом он пишет снова.

По сути, это правда. Это действительно было только один раз. В принципе.

Я прислоняюсь к бетонному парковочному столбику и закусываю губу. Потом печатаю то, чего совсем не хочу.

Наверное, надо на этом остановиться, как мы и собирались с самого начала. И это тоже надо прекратить.

Значок «…» какое-то время то появляется, то исчезает, и наконец приходит ответ.

Что «это»?

Тут предвечернее солнце становится невыносимым.

Не знаю. Вот это все. И всю… переписку.

Несколько минут Лен не отвечает, и все тело у меня начинает зудеть, как будто я начинаю обгорать. Может, он просто решил вообще не отвечать. Но наконец он все же пишет.

Ладно. Ну что ж, тогда увидимся.

Сердце у меня замирает. Неужели на этом все? Я с трудом сглатываю.

Я никогда в жизни не плакала из-за мальчика, но сейчас я, кажется, понимаю, почему другие из-за них плачут.

Но Лен еще не допечатал, и при виде его следующего сообщения я хохочу в голос, только не пойму, от раздражения или от облегчения.

У Нэйта Гордона.

31

Примерно через двадцать минут после того, как я сообщаю Серене, что пойду с ней на вечеринку, мне пишет Вайнона.

Серена пытается затащить меня на какую-то завтрашнюю вечеринку. Говорит, что ты туда пойдешь.

Упс. Наверное, это логично, что Серена приглашает и Вайнону тоже, но она не должна знать, какое сражение ее ожидает.

Я: Ну вроде да.

Вайнона: Зачем???

У меня нет достойного ответа, так что я пытаюсь придерживаться фактов.

Я: Она меня уговаривала, уговаривала, а ей так трудно отказать. Ты же ее знаешь.

Вайнона: О да, знаю. Об этом я и говорю.

Серена действительно очень настойчива в переписке, и тут мне как раз приходит очередное сообщение от нее.

Будет потрясно!!!!! Ты и думать забудешь про Лена.

Точно… про Лена. Последний раз я с ним общалась чуть раньше. Спросила, правда ли он идет на вечеринку Нэйта Гордона, и он ответил одним-единственным смайликом:

Это ведь хорошо, правда? Мы решили немного остыть, как и советовала Серена. Точно как я и хотела. Наверное, не так уж страшно, что я ничего не рассказала Вайноне.

Но я-то знаю, что это не так. И, похоже, чем дольше я тяну, тем хуже становится.

Я прямо сейчас ей напишу.

Слушай, кстати, я обжималась с Леном. Да, с тем самым Леном, которого мы превратили в олицетворение патриархата. Но это так, несерьезно. Ничего такого.

Я снова и снова нажимаю на кнопку «стереть», как будто боюсь, что телефон каким-то образом передаст мое сообщение, если я его сейчас же не удалю. Я с самого начала знала, что признаться будет непросто, но теперь уже точно слишком поздно. По сравнению с ее реакцией слова Серены будут казаться практически поздравлением.

Я: Серена не такая уж плохая, как кажется.

Вайнона: Вы только что глотнули «Юппи Хванбо».

Но всего пять минут спустя приходит новое сообщение.

Блин, Элайза. Она мне так строчила, что мой телефон чуть не взорвался. Пришлось согласиться, чтобы не свихнуться.

Чтобы отвлечь подругу, я вызываюсь все воскресенье помогать ей со съемками «Подъездных дорожек». Вздрогнув, я осознаю, что прием заявок прекращается меньше чем через неделю. В суматохе этих нескольких дней я ни разу не вспомнила о фильме, и от этого вина, сгустившаяся у меня в груди, становится только тяжелее.

Хоть это я могу исправить, обещаю я самой себе. После завтрашней вечеринки, когда утрясется весь этот абсурд с Леном, я полностью переключусь в режим продюсера, и мы наконец доделаем фильм и завяжем на нем такой бантик, за какой нельзя не дать премию. Национальный фестиваль юных кинематографистов ждет новый хит от Вайноны. Я об этом позабочусь.

В субботу мама с папой серьезно поссорились. Хотя на самом деле кричала только мама, а папа сидел за обеденным столом и молча сердился. Ругаются они в основном на вьетнамском, с редкими восклицаниями по-кантонски, и эта ссора не исключение.

– Почему в нашей семье все приходится делать мне, há? – стенает мама.

Я сижу на диване. Охваченная дурным предчувствием, я поглядываю на Ким, которая занимается за своим столом в гостиной. Свет люминесцентной лампы слишком резкий для начала вечера.

– Это ведь тебе нужна работа, – говорит мама. – Ты сам должен искать место, спрашивать у знакомых. Почему я должна всех обзванивать? Ты думаешь, мне нравится просить о помощи? Думаешь, мне не стыдно?

Папа по-прежнему молчит. Мы с Ким собираем вещи и пытаемся прокрасться в нашу комнату незамеченными, но ураган зацепляет и нас.

– Естественно, мне это делать неприятно. Но я делаю – ради них. – Мама указывает на нас. – Ради твоих дочерей, – с нажимом говорит она, как будто он забыл, что у него есть дети.

– Если я решу работать в закусочной, я найду место хоть завтра, – заявляет папа. В голосе его звучит раздражение.

– И что? Опять будешь пропадать целыми днями? Элайза почти окончила школу, Ким в университете. Когда ты собираешься проводить время с ними?

– Есть вещи, с которыми ничего не поделаешь, – отвечает папа. – Это судьба.

Мама фыркает, и от нее исходит настолько острое презрение, что оно будто ножом вспарывает мой живот.

– Это точно. Не знаю, что я такого сделала тебе в прошлой жизни, что мне выпали такие страдания.

Когда мама злится, она постоянно говорит что-то подобное – даже нам с сестрой. Иногда она так себя накручивает, что начинает швырять фразами, точно гранатами, ударяя по всем возможным эмоциям, и я ничего не могу сделать, только смотреть на нее с отстраненным ужасом, как будто она показывает пантомиму за стеклом.

– Если бы ты не был таким размазней, – продолжает мама, – мне бы вообще ни о чем не пришлось тревожиться. Ни о деньгах, ни о работе для тебя. Надо было мне выйти за человека, который мог бы меня обеспечить!

Я следом за Ким выскальзываю в коридор. Она делает мне знак не шуметь, потом открывает дверь в нашу комнату. Мы на цыпочках заходим и запираемся от криков. Я вспоминаю, как в детстве мы вместе забивались в кладовку и среди длинных юбок и штанин ждали, когда пройдет кризис. Давно мы так не делали.

– Боже. – Я падаю на кровать. – Неужели она завела эту песню?

– Это она в сердцах ляпнула, – на автомате отвечает Ким, присаживаясь на край своего матраса.

– Не знаю…

– Она не собирается уходить от папы, не думай. Кишка тонка.

– Да это понятно. Но я не о том. Я о фразе, что «надо было выйти за человека, который мог ее обеспечить». Я бы не хотела, чтобы меня обеспечивал мужчина.

– Однако тебя всю жизнь всем обеспечивали, – замечает Ким. – Тебе легко говорить.

– Я имею в виду, когда стану взрослой.

– Возможно, ты увидишь, что обеспечивать себя не так-то просто.

Сестра иногда ужасно бесит. Вечно ведет себя, будто она такая вся взрослая, только потому что она немножко старше. Но ведь жизненного опыта у нее ненамного больше. В конце концов, она все еще живет с родителями. Я хочу сказать, что я не она, я не боюсь трудностей. Но она уже надела наушники, так что я возвращаюсь к роману «Жизнь: способ употребления».

После ужина я говорю маме, что собираюсь к Вайноне. У мамы до сих пор все мысли сосредоточены на ссоре с папой, так что она не задает мне вопросов. Я даже набираюсь смелости и прошу разрешения вернуться позже обычного.

– Можно мне побыть у нее до полуночи? – спрашиваю я. – Нам с Вайноной надо серьезно поработать над ее фильмом.

– Ну ладно.

– Ты слышала? – говорю я Ким, потому что, если мама забудет, что разрешила, она сможет подтвердить. – До полуночи.

Ким закатывает глаза:

– Да слышала я.

Но позже, когда я стою перед зеркалом в ванной, Ким подходит и прислоняется к косяку. Она ловит мой взгляд в зеркале. Я заплетаю влажные волосы в две косы.

– Элайза, у тебя что, парень появился?

Я замираю, не доплетя косу, и думаю, может, мама все же ничего не забыла из-за ссоры.

– Это мама тебе велела у меня узнать?

– Нет.

– Тогда говори потише.

Я доплетаю косу и завязываю на кончике резинку.

– Так появился?

Глаза у Ким загораются, будто перед ней поставили большое мороженое с фруктами и сиропом.

– Нет, – повторяю я.

– Но какой-то парень все же замаячил.

– Что это вообще значит?

– На днях ты переписывалась с кем-то далеко за полночь. Не думай, что я не заметила.

Видимо, теперешнее затишье в переписке она пропустила.

– Вчера я легла в одиннадцать.

– Ладно, но сегодня ты вон как заморочилась.

Ким показывает на мои волосы.

Как же бесит, что она права. Другие девушки, и сестра в том числе, постоянно что-то делают с волосами. Вот только я-то нет, и теперь мне неловко, что в кои-то веки я их заплела. Когда ты каждый день выглядишь примерно одинаково, люди привыкают видеть тебя такой, и если ты вдруг меняешь внешний вид, то как будто привлекаешь к себе слишком много внимания. И притом не того внимания, какое мне нужно. Потому что серьезная, уважающая себя девушка должна хотеть, чтобы люди замечали ее острый ум, а не приятную внешность. Правда ведь?

Ким поджимает губы в проницательной улыбке. Потом выдвигает один из ящиков.

– Побрызгай волосы вот этим. – Она передает мне сине-зеленую жестянку со спреем. – Иначе быстро распрямятся.

– А я и не собиралась их завивать, – вру я. И меняю тему: – Можно я сегодня возьму твою машину?

– Только если признаешься, что на горизонте появился парень.

– Я на вечеринку иду.

Иногда для того, чтобы не говорить правду, приходится сказать другую правду.

– Правда? – восклицает Ким.

– Да. Так можно взять машину?

– Ну хорошо. – Она скрещивает руки и ухмыляется. – А этот парень на вечеринку придет?

– Ким!

Она нежно мне улыбается, потом поворачивается, чтобы уйти.

– Просто я рада, что ты наконец поняла, что заботиться о своей внешности – не преступление.

Я снова оглядываю себя в зеркале и решаю оставить косы. Не буду же я напрягаться с завивкой ради какого-то парня. А еще я решаю не наряжаться: надеть старые джинсы и очередную замену любимому свитеру – слегка коротковатый белый пуловер.

Однако в последнюю минуту я роюсь в ящике Ким и прикарманиваю тюбик красной помады.

Дом Нэйта находится по соседству с Палермо, от него до дома Вайноны всего с полкилометра, так что мы решаем пойти пешком.

– Я бы лучше кино посмотрела, – ворчит подруга, пока мы топаем по безлюдной улице. Небо еще слегка голубоватое, но фонари уже зажглись.

– Посмотрим попозже, – обещаю я. – Просто поздороваемся с Сереной и уйдем.

Я, естественно, никогда не бывала у Нэйта, но как только мы поворачиваем в его квартал, сразу становится ясно, в какой именно дом нам идти. Естественно, музыка сотрясает вечерний воздух жуткими басами, а еще друг друга перекрывают голоса. То и дело сквозь общий гомон пробиваются крики и визги. Окна фасада занавешены, но заднее окно сияет, и сквозь полупрозрачные шторы можно увидеть столпившихся у стола людей, время от времени разражающихся театрально-громким смехом.

Мы звоним в дверь, открывает сам хозяин. К его чести, Нэйт делает вид, будто ничуть не удивлен, что мы явились у него на пороге, хотя за три года, которые мы учимся в одной школе, ни я, ни Вайнона с ним ни разу даже не разговаривали.

– Элайза Цюань! – восклицает он, пропуская нас в дом. – Знаменитая феминистка!

Нэйт шутит, но не насмехается. Либо он уже подвыпил, либо он добродушнее, чем мне казалось.

Подбегает Серена и немедленно крепко обнимает меня и Вайнону.

– Приве-е-е-е-е-е-ет! – От нее пахнет шампунем, каким моют голову крутые девушки. – Я так рада, что вы пришли! – говорит она. Потом наклоняется к моему уху. – О боже, Элайза, неужели я наставила тебя на путь использования помады?

Я краснею примерно в половину яркости моих губ, но Серена, не обращая внимания, берет под локоть меня, потом Вайнону.

– Смотрится зашибись, – одобряет она, и у меня возникает ощущение, что, возможно, когда люди обращают внимание на твою внешность, это не так уж и плохо.

По пути на кухню мы замечаем Эстер и Хеппи, и нас ждут новые восторженные приветствия и объятия. Вайнона уже сейчас похожа на выжатый лимон.

– Хотите выпить?

Серена картинным жестом указывает на кухонный остров, уставленный бутылками с разнообразными напитками.

Я качаю головой, а вот Вайнона, к моему удивлению, говорит:

– Давай.

Я выразительно смотрю на подругу, но она только пожимает плечами:

– А почему нет?

Серена берет почти пустую пластиковую бутыль с водкой и, плеснув ей в стакан на полпальца, сверху до краев доливает апельсиновый сок. Она передает «отвертку» Вайноне, потом распаковывает еще один красный стакан и протягивает мне.

– Надо сказать тост, – командует она.

Я подчиняюсь, наливаю себе апельсинового сока, и мы приподнимаем наши «бокалы», ободренные словами Серены:

– За феминизм!

Мой сок комнатной температуры, он оставляет во рту привкус кислятины.

– А с водкой вкуснее? – спрашиваю я у Вайноны.

Она слегка наклоняет стакан в мою сторону, и я делаю малюсенький глоток. Теперь послевкусие горькое, и внутри становится тепло, как будто я краснею. Но меня это не впечатляет, так что я возвращаю напиток Вайноне.

– Эй, Хванбо! – кричит Дилан Парк, сидящий за обеденным столом. – Ты пойдешь ко мне в команду или как?

Серена отвечает лукавой улыбкой, такой отточенной и уже не требующей усилий.

– Конечно, – говорит она, как великодушная леди. – Возьму с собой еще Элайзу и Вайнону.

Я пытаюсь объяснить, что мне-то стоит воздержаться, я ведь не умею играть в игры с выпивкой, да к тому же я вполне серьезно сторонюсь алкоголя.

– Это не важно. – Серена ставит на стол мой апельсиновый сок. – Пей вот это, и все.

И раз она говорит, что все в порядке, то, значит, так и есть.

– Ладно, – начинает Дилан, когда мы садимся рядом с ним. – Знаете, как играть в «Переверни стакан»?

Мы с Вайноной никогда раньше не играли, так что он нам объясняет. Участники делятся на две команды, которые садятся каждая вдоль своей стороны стола. Когда начинается игра, первый человек в каждом ряду должен выпить до дна, поставить стакан на край стола и перевернуть его, чтобы он встал донцем вверх. Тогда и только тогда то же самое делает следующий игрок команды, и так далее. Какая команда первая справится, та и побеждает.

Судьей выступает белый парень, которого я не знаю, – наверное, из Харгис.

– Приготовились, – говорит он. – На старт, внимание, марш!

Дилан играет первым, и он настоящий профи. Он выпивает свое пиво, словно это вода, а потом одним экспертным движением подбрасывает стакан, и он становится на стол вверх дном. Серена следующая, она очень грациозна, но играет паршиво. Дилан рядом с ней подпрыгивает и воет:

– Хванбо, ты меня просто убиваешь!

Наконец, примерно с седьмой попытки, она подкидывает стакан и визжит от восторга, пока он, пошатываясь, становится как надо. Дилан поднимает обе руки, Серена подскакивает и дает ему пять.

А тем временем приходит очередь Вайноны, и она выглядит сосредоточенной, как и всегда. Наша команда немного отстает из-за Серены, но она невозмутима. Ей хватило всего трех попыток.

– Огооооо, Вайнона! – визжит Серена и хлопает в ладоши.

Теперь моя очередь, и я немного волнуюсь. Двумя большими глотками я выпиваю отвратный апельсиновый сок и с размаху ставлю стакан на стол. «Ладно, – говорю я себе, – соберись. Представь, как стакан делает сальто и встает на стол вверх дном». Я нажимаю на ободок стаканчика, и, точно по волшебству, он приземляется как надо с первой же попытки.

– Ну ты даешь! – Дилан вне себя от счастья.

Благодаря мне мы догнали другую команду. Следующим пьет Тони Меркадо, переворачивает стакан со второго раза, и мы побеждаем.

Тут мы все начинаем вопить от восторга, даже Вайнона, а Дилан дает нам пять.

– Кто бы мог подумать, что феминистки так круто играют в «Переверни стакан», – говорит он, довольно улыбаясь.

Среди всей этой суматохи мы только теперь замечаем, что за нашей игрой наблюдали бейсболисты из Уиллоуби. Среди них выделяется особенно хмурый Джейсон Ли. И еще… один очень высокий бывший питчер.

Лен небрежно прислонился к холодильнику, одна рука в кармане, в другой стакан. На нем зеленая фланелевая рубашка цвета хвои, которая потрясающе оттеняет его темно-каштановые волосы. Я хочу подбежать, забиться к нему под мышку, прижаться покрепче, как делает собака Вайноны Дымка, когда наклоняешься, чтобы с ней поздороваться. Но я этого не делаю, потому что я не собака, да и вообще, честное слово, что со мной такое?

К счастью, внимание окружающих приковано к Серене и Джейсону, так что этого никто не замечает. В смысле никто, кроме Лена, – он едва заметно приподнимает свой стакан в почти неуловимом тосте. Ничего особенного, но в груди у меня разливается тепло, чем-то напоминающее ощущение после глотка водки с соком из стакана Вайноны.

Музыка по-прежнему орет, гости смеются, спорят, шумно падают во всех направлениях, но в этом уголке, где шла игра в «Переверни стакан», все молчат, как на похоронах, будто выжидая, что будет дальше.

– Привет, ребята, – отважно говорит Дилан, хотя его неуверенность заметна.

Но Серене его героизм не сдался.

– Ну, хватит с нас игр, – заявляет она, снова цапая под локоть меня и Вайнону, и мы маршируем на задний двор.

Проходит час, выпивается энное количество алкоголя, и Вайнона с Сереной становятся лучшими подругами.

– Вайнона, слушай, ты такая талантливая, – произносит Серена.

Мы вместе устроились на плетеной скамье, я сижу в середине, прижимая к груди подушку. Серена умиленно гладит меня по руке.

– И ты тоже, Элайза. Естественно. Как же здорово, что эта история свела нас вместе!

Вайнона наклоняется к ней через меня.

– Не буду врать, Серена. Какое-то время я считала, что ты слишком зациклена на парнях, своей внешности и всяком таком, чтобы стать настоящей феминисткой. Но ты действительно устроила всю эту акцию протеста, надо отдать тебе должное.

– Вы только ее послушайте! – фыркает Серена, и они обе начинают хохотать так, что в итоге чуть не ударяются в слезы. Наверное, все кажется смешнее, когда напьешься.

– Блин, и чего мы с вами раньше не тусили? – говорит Серена почти плаксиво. – Я, б**, обожаю вас, девчонки. Я, б**, обожаю феминизм.

Тут к нам подбегает слегка раскрасневшаяся Эстер. Она садится на корточки перед Сереной и шепчет:

– Она здесь.

– Кто?

Серена резко выпрямляется. Мы все смотрим туда, куда мотнула головой Эстер, и тут я понимаю, о ком она говорит.

О девушке с бейсбольного матча. Которая с Джейсоном… в общем, была с Джейсоном.

– Эта шлюха? – Серена хватает меня за руку, и это слово, совсем как ее ногти, впивается мне в кожу. – О боже.

Эстер сообщает, что зовут девушку Вики Вонг, она учится в десятом классе в Харгис. Мы можем во всех подробностях ее рассмотреть: она стоит в окружении парней, залитая светом из двери в патио. Она миниатюрная, с круглым лицом и мощными плечами, как у пловчихи. Уши у нее торчат из-под волос. Она накручивает прядку на пальцы, сложенные так, словно она держит сигарету.

– Она выглядит как дешевка, – комментирует Эстер.

Само собой напрашивается сравнение ее с Сереной, которая прямо-таки транслирует образ княгини Монако Грейс Келли в своем белом комбинезоне, который обнажает только плечи. Особенно сейчас, когда она сидит совершенно неподвижно, с высоко поднятой головой и смотрит с ледяным осуждением. Немного удручает то, что Джейсон променял ее на эту… в общем, эту девушку.

– Она и есть дешевка, – заявляет Серена. – Кто станет обжиматься с чужим парнем?

– Моя двоюродная сестра говорит, что она мутит со всеми подряд, – по секрету сообщает Эстер.

Мы смотрим, как Вики прижимается к какому-то парню (даже не к Джейсону), так громко смеясь, что ее наигранные трели долетают даже до нас. На ней вельветовый топик, который хоть и застегнут спереди на пуговицы, но все же не может сдержать ее выпирающую грудь.

– Она сама себя позорит. – Серена задирает подбородок. – Ей нужно больше себя уважать.

Что-то в ее тоне, в том, как это все задевает, напоминает мне о разговоре с мамой.

– Давайте не будем ее обсуждать, – вдруг предлагаю я.

Три пары глаз сосредоточиваются на мне.

– Это на тебя не похоже, – говорит Вайнона. Очки ее съехали на кончик носа.

– Ну… Мне просто кажется, что мы не должны называть ее шлюхой.

Я немного оседаю на подушки скамьи.

– Мы ее так называем потому, что она на самом деле перешла границы, Элайза, – говорит Серена. – Я же не думаю, что ты шлюха, только из-за того, что ты…

Она одергивает себя и колеблется, почти готовая выболтать мой секрет. Я застываю. Но тут она изображает мутные глаза.

– В смысле, если бы ты крутила с каким-нибудь парнем, я бы не стала думать, что ты шлюха.

– Да, ты полная противоположность шлюхи, – вставляет Эстер.

Я снова начинаю нормально дышать, но с тревогой поглядываю на Вики. Хотя на самом деле виноват Джейсон, в ней все же есть что-то гадкое. То, как лямка ее лифчика постоянно сползает на плечо. То, как она выступает с монологом перед этими парнями – чирикает голосом, полным фальшивых нот, притом так оживленно, что ее волосы начинают прилипать к блестящему лбу. Она их хочет, да еще так открыто. Мы все это видим, возможно, даже парни. И мне кажется, мы видим кое-что еще: мы здесь, по эту сторону незримой черты, потому что мы другие. Мы не такие, как она.

И все же. Я тоже обжималась с парнем, с которым не должна была мутить. Это не то же самое, конечно, потому что я не пыталась его ни у кого отбить, но тем не менее… А мое поведение было по какую сторону черты?

Тут я понимаю, что мы постоянно проводим эти границы в надежде, что они как-то нас защитят. Как я когда-то пыталась найти различия между собой и Сереной, точно так же мы отчаянно хотим отмежеваться от Вики. Но жесткое осуждение, которого мы боимся, на деле все равно дотягивается и до нас, сколько бы границ мы ни провели.

– Пойду-ка я воды попью, – говорю я, резко поднимаясь.

По пути в дом я прохожу мимо Вики и обступивших ее парней. Если она заметит, что я на нее смотрю, я ей улыбнусь, решаю я.

Но она меня в упор не видит.

32

Подходя к кухне, я вижу знакомую фигуру, изучающую бутылки на стойке. Он выше, чем мне казалось, но не такой высокий, как Лен. Я узнаю его по рыжим волосам, торчащим из-под бейсболки. Это Макинтайр, который был питчером во время матча в школе Харгис.

Он отступает в сторону, а я подхожу к холодильнику и подставляю свой стаканчик под встроенный в него кран.

– Вообще согласен, дельная мысль, – говорит он, становится позади меня и ждет своей очереди, прислонившись к стойке и вытянув ноги.

Вблизи я замечаю, что его карие глаза точно того же цвета, что и веснушки. Я ничем не выдаю, что знаю, кто он такой. Наполнив свой стакан, я просто улыбаюсь, как улыбаются незнакомцам, и указываю на холодильник.

– Прошу, – говорю я, собираясь уходить.

– А ты, значит, из Уиллоуби?

Я задерживаюсь.

– Ага, – отвечаю я. Потом, видя, что он еще чего-то ждет, добавляю: – Я Элайза.

Рыжий протягивает руку.

– Я…

– Макинтайр! – Лен, который подошел сзади, хлопает питчера Харгис по спине. – Как дела, чувак?

– Да это Лен Димартайл! – смеется бейсболист. – Ты его знаешь? – обращается он ко мне. – Человек-легенда.

Я с прохладцей смотрю на Лена.

– Не слышала.

– Я уже сто лет не играл, – говорит Лен. – А она начала смотреть бейсбол уже после того, как я ушел.

– Правда? – Макинтайр, видимо, понял, что этого парня я знаю.

– Я была на последнем матче, – объясняю я. – Впервые в жизни сходила на игру.

– Ты тогда круто подавал, – говорит Лен Макинтайру. – При таком-то ветрище.

– Да, чувак, ветер был просто жесть.

Какое-то время они обсуждают игру, потом Макинтайр спрашивает, как рука Лена.

– Да ерунда, – отмахивается он. – Восстанавливается.

– Тяжело, наверное, – замечает Макинтайр, и видно: он размышляет, что было бы, если бы на месте Лена оказался он сам.

Но на лице питчера Харгис читается что-то еще. Жалость? Вина?

В любом случае мне кажется, эта эмоция идет у него от сердца, но Лену она не особо нравится.

– В общем, рад был видеть, – говорит он. – Желаю удачи в оставшихся играх.

– Да, спасибо, – отвечает Макинтайр. – Надеюсь, ты скоро вернешься. – И обращается ко мне: – Приятно было познакомиться, Элайза. Может, увидимся, когда мы будем играть в Уиллоуби.

Мы смотрим ему вслед.

– Приятный парень, – говорю я.

Лен делает глоток из своего стакана.

– Не знал, что тебя тянет к питчерам.

– А я не знала, что питчеров тянет ко мне.

Я жду от Лена какой-нибудь подколки в ответ, но он молчит и только смеется. И я понимаю, что раньше не замечала, какой у него смех: глубокий и по-мальчишески искренний, с глуповатой ноткой на поверхности.

Вдруг я чувствую робость.

Я привстаю на цыпочки, будто пытаясь заглянуть в его стакан.

– Что пьешь? – спрашиваю я.

Он передает стакан мне, и этот жест кажется странно-интимным, как будто мы постоянно пьем из одной чашки. Как будто мы давнишние друзья. Или больше чем друзья.

Я делаю большой глоток, чтобы он не увидел моего выражения.

– Погоди… это что, имбирное ситро?

Лен фыркает:

– А ты чего ожидала?

– Ну не знаю. Чего-то, что обычно пьют братаны. Пиво?

– Я приехал на машине и не знал, надолго ли здесь задержусь.

При этих словах он как бы посматривает на меня.

– Ты очень сознательный.

– Иногда.

Он ерошит волосы на затылке, смотрит на свои кроссовки. Потом его взгляд по изогнутой траектории начинает скользить вверх в неуверенном адажио.

– Хочешь, выйдем подышать на минуту?

«Да, – думаю я, и сердце мое уже выпрыгивает из дверей. – Я пойду с тобой подышать. Когда ты так просишь, я пойду с тобой куда угодно». Но вслух я этого не говорю. Просто убираю руки в передние карманы.

– А если нас кто-то увидит?

– Ну… – Он ставит стаканчик на стойку и ухмыляется. – Просто не делай ничего такого, на чем не хочешь попасться.

Во дворе со стороны фасада никого нет, и мы с Леном садимся на ступени крыльца. Какое-то время мы оба молчим. Сейчас на землю опустилась уже настоящая чернота, и свет фонарей достаточно слабый, так что я могу разглядеть звезды на небе. Мне нравится прохлада: удивительно резкая, как бывает ночью в пустыне. Она нахлынула на бетонные тротуары и оштукатуренные стены так, словно солнца никогда и не было. Позади нас по-прежнему слышен приглушенный гул вечеринки, но здесь, на этих непримечательных ступеньках, у кромки широкого газона, я нахожу для себя крошечное убежище. Или, наверное, мы с Леном находим его вместе.

Он прислоняется к стене дома, а я нет.

Мы так близко, что могли бы коснуться друг друга, но мы этого не делаем.

– Хотела тебе сказать. – Я вытягиваю ноги, так что мои кроссовки оказываются рядом с его бедром. – Я еще послушала ту группу, которая нравится вам с Луисом.

– Да? Что думаешь?

– У меня смешанные чувства.

Лену это, похоже, кажется забавным.

– Это как?

– Ну, они мне очень нравятся. Особенно голос у солиста берет за душу, но в хорошем смысле. Он одновременно будоражит и успокаивает.

– Ага. Как будто пропитан спиртовой медово-лимонной настойкой от кашля.

Точность этого образа, так небрежно брошенного в ходе разговора, ошарашивает, как если бы Лен схватил меня за руку. Я даже чуть отодвигаюсь, словно он действительно меня коснулся, и прячу пальцы в рукава свитера.

– А ты умеешь подбирать слова, – медленно признаю я с шутливым восхищением, хотя говорю это на полном серьезе.

Он пожимает плечами:

– Мне тоже всегда нравился его голос. Я много думал, как бы его описать.

Лен в этом признается, срывая с розового куста, растущего у его плеча, листок с зазубренным краем, и в этот момент вдруг так хочется, чтобы он меня поцеловал. Я хочу почувствовать, как этот поцелуй растворит все на свете, как и предыдущие поцелуи. Я хочу услышать, как Лен его описывает, чтобы сохранить эти слова, чтобы воспоминание превратилось в поэзию, которую я могу запрятать в укромный уголок своего сердца.

– В общем, – говорю я, стряхивая с себя эти мысли, – наверное, мне не нравится то, что многие из их лучших песен… ну, настраивают против женщин.

– Например?

Его взгляд блуждает по выстроившимся в ряд домам через дорогу. Их однообразие прикрыто темнотой.

– Например, в одной песне девушка настолько ужасная, что парень хочет из-за нее утопиться в озере. Кажется, там есть фраза «в ней ничего нет, кроме внешности, да и ту она растрачивает впустую».

Лен смеется.

– Оʼкей, я понимаю, о чем ты, – соглашается он, бросая в меня листок. – Но скажу только, что в каждой песне у них своя точка зрения. В каждой своя история. Так что герой одной песни необязательно выражает взгляды группы в целом. Я надеюсь.

– Да, но просто не всегда понятно, как группа относится к героям определенных песен и какие чувства хочет вызвать у слушателей.

Поддавшись порыву, я дергаю растрепавшийся кончик его шнурка, но не так сильно, чтобы развязать.

– Так что я не пойму, должно ли меня это задевать. Но их музыка меня все равно цепляет. – Я искоса поглядываю на Лена. – Не могу перестать их слушать.

Он наклоняется вперед, уложив локти на колени. Если бы я захотела, то могла бы убрать прядь волос с его лба. Если бы он захотел, то мог бы прижать меня к себе. И на секунду кажется, что один из нас может что-то такое сделать. Но потом Лен поднимает камешек и бросает на газон.

– Я думаю, нет ничего плохого в том, что тебе нравятся спорные произведения искусства, – говорит он. – Если ты видишь их как есть. – Лен озорно улыбается. – У тебя это отлично получается.

Иногда я не понимаю, как это я до сих пор не растворилась в воздухе без остатка.

И тут Лен неожиданно достает телефон.

– Вот, – говорит он, снимая блокировку. – Я заставил тебя слушать женоненавистнические песни. Давай послушаем то, что нравится тебе.

Лен передает телефон мне, я держу его в обеих ладонях.

– Прямо сейчас? – Я оглядываюсь по сторонам. – Здесь?

– А почему нет?

Ночь обволакивает нас тишиной, и я уже почти не слышу звуков вечеринки.

– Хорошо. – На секунду я задумываюсь, а потом совершенно точно понимаю, что надо забить в поиск. – Вот моя любимая группа.

Так и получается, что мы с Леном сидим, почти соприкасаясь головами, нависаем над экранчиком телефона, из крошечного динамика которого, пронзая покой пригорода, ревет гимн женской панк-группы.

– Это круто, – говорит Лен, улыбаясь мне.

Я выбрала песню, в которой солистка высказывает все, что думает о людях, говорящих с ней снисходительно только из-за ее пола. В разные моменты клипа она показана в образе то президента, то ведьмы, которую сжигают на костре, то суфражистки. В ней много агрессии, бунтарства, но при этом она наслаждается жизнью на полную. После их песен я чувствую мощное воодушевление, которое приходит и теперь. Впрочем, сейчас голову мне кружит не только сама музыка, но и то, что я решилась послушать ее вместе с Леном.

– Мне нравится, что и гитаристка, и басистка, и солистка – все девушки, – объясняю я. – Они наши ровесницы, и они нереально клевые. Особенно солистка. Она просто огонь.

– Это да.

– Хотела бы я быть такой же дерзкой, как она.

– Она немного на тебя похожа.

Я удивленно поворачиваюсь к нему, и тут он меня целует. И хотя я ждала этого весь вечер, я все равно не готова к тому, какое это блаженство, к тому, насколько я забываю обо всем и насколько хочу забыться.

Но вдруг он резко отстраняется.

– Все нормально. – Я думаю, может, он отодвинулся из-за того, что я сказала раньше, но в этот момент, когда мои пальцы вцепились в его фланелевую рубашку, очень трудно вспомнить, почему меня это вообще волновало. – Здесь никого нет.

– Точно.

От его угрюмого тона я застываю. На лице у Лена неуверенность, и я на миг вижу, как он выглядел в раннем детстве, задолго до того, как научился притворяться невозмутимым.

– Что такое, Лен?

Он отводит взгляд.

– Это я опубликовал манифест.

Его слова застают меня врасплох, как пощечина, и мой мозг, обычно такой надежный, отказывается соединить нужные синапсы.

– Но я думала, это была Натали, – поколебавшись, говорю я. – Это ты ей сказал?

– Нет, в смысле я опубликовал его изначально. На главной странице сайта «Горна».

Еще пощечина – по другой щеке.

Я сажусь ровно. Горло перехватывает, я не хочу ему верить. Всего секунду назад вся эта история с манифестом казалась такой далекой, а теперь я словно опять оказалась в редакции «Горна», объятая настолько мощным ужасом, что кажется, меня даже сейчас может вырвать. Вот только на этот раз все еще хуже, чем раньше, поскольку я знаю, что именно Лен вломился в мои тайные мысли и выставил их напоказ, чтобы все могли прочитать. Именно он влез в мое личное пространство, которое я считала надежно защищенным, вызвал целую лавину унижения и яда, от которых мне пришлось защищаться без всякой помощи с его стороны. Что хуже всего, он об этом мне ни слова не сказал. Он все равно что врал мне столько времени. Лен, парень, который вскружил мне голову и влюбил в себя, он же и растоптал мое доверие еще до того, как я согласилась на танец с ним.

В одно мгновение все – и шум вечеринки, и эти ступеньки, и поцелуи – становится мне отвратительно.

– Почему ты мне не сказал?

– Прости. – Лен закрывает глаза. – Прости, Элайза. Я не думал, что так выйдет.

Почему-то от этих его слов мне становится еще дерьмовее.

– Ты мог просто сказать мне.

Голос звучит спокойно, но внутри меня переполняет что-то горячее и сердитое.

– Я собирался, особенно перед тем, как…

Он вздыхает, и я понимаю, что там должно было быть «перед тем, как мы стали мутить». Помимо воли я начинаю думать о том дне, когда его рука приподняла мой подол, когда моя ладонь скользила вниз по его рубашке. И хотя я раньше считала, что никогда не позволю парню себя унизить, в этот момент я чувствую себя… дешевкой.

– Зачем ты это сделал? – Усилием воли я заставляю голос не дрожать. – В манифесте я тебя разнесла в пух и прах. Как тебе вообще в голову пришло такое опубликовать?

Он отвечает не сразу, только запрокидывает голову и рассматривает навес. Наконец из его рта вырывается:

– Наверное, я подумал, что ты права. Как я и говорил. Ты прекрасно видишь вещи, как они есть.

Я не двигаюсь, жду продолжения. Он делает долгий глубокий вдох.

– То, что ты сказала в своем манифесте, – это все правда. Я понял, что ты единственная не повелась на мою брехню. Что ты по-настоящему увидела… меня.

Лен смотрит мне прямо в глаза, и, сама того не желая, я чувствую дрожь. Сейчас в его словах нет ни следа обычного болтливого юмора, они не обернуты слоем сардонической пузырьковой пленки. Он кажется уязвимым и мягким, каким я никогда его прежде не видела, – я думаю, таким его вообще мало кто видел. И как ни странно, из-за этого мне кажется, что защитить его – моя обязанность. Возможно, даже почетная. Я хочу обхватить его голову, погладить его великолепные волосы, говоря: «Ты прав, только я по-настоящему тебя вижу».

Но тут я кое-что понимаю – это самая обычная история. Я точно такая же, как и все другие девушки, поверившие его вранью. Я чуть не спустила ему это с рук.

– Нет, – теперь я говорю твердо. – Я тебя совсем не видела. Я думала, ты просто тупой спортсмен, снимающий сливки без всяких усилий. Я ошибалась. – Я встаю. – Ты вовсе не тупой. Ты куда хуже.

Он тоже встает, и мне вдруг приходится смотреть на него снизу вверх, чтобы выплюнуть эти слова ему в лицо.

– Я знала, что ты трус, но не подозревала, что из-за своей трусости ты будешь вредить другим.

Он болезненно морщится:

– Ты неправа.

– Это в чем же?

Он колеблется.

– Я не пытался тебе навредить.

– Мне плевать, что ты пытался сделать. Мне важно, что ты сделал в итоге. А ты не мог сделать то, что правильно, хотя это было так просто. – Я качаю головой. – Ты никто, если не можешь поступить правильно.

– Послушай, Элайза. – Лен проводит пятерней по волосам, сильно дергая за пряди, будто хочет их вырвать. – Ты же знаешь, это не всегда так просто. Особенно когда дело касается тебя. Что бы ты сделала, если бы я тебе признался?

– Я бы никогда в жизни с тобой больше не разговаривала.

– Так ты этого хотела бы? Чтобы мы никогда не были друзьями?

– Да.

– Ты правда так думаешь?

Голос его слегка дрожит, и у меня сжимается сердце. Тем не менее я не беру свои слова назад.

– Я всегда говорю так, как думаю. В отличие от тебя.

Лен надолго замолкает. Когда он все же отвечает, в тоне его что-то меняется.

– Точно, у тебя же принципы.

Лицо его снова становится непроницаемым, и я начинаю жалеть, что соврала.

– Хорошо, Элайза. Так скажи мне прямо. – Он складывает руки на груди. – Я трус и лжец. Я совсем не похож на твои представления о том, каким должен быть человек, и мне кажется, ты это знала и до этого вечера. Так почему ты пошла сюда со мной?

Я не в силах издать ни звука.

– Твои подруги-феминистки, которые помогли тебе спланировать протест, знают, чем ты тут занимаешься?

Я поворачиваюсь к двери, но Лен преграждает мне путь.

– Ты такая лицемерка, Элайза. У тебя столько принципов. Но когда ты уже признаешь, что даже ты не можешь следовать им всем? Когда ты признаешь, что иногда тебе и не хочется им следовать?

Я отталкиваю его, потому что меня от всего тошнит и мне надо найти Вайнону, чтобы наконец свалить с этой гнилой вечеринки. Я пытаюсь возмущенно распахнуть дверь и удалиться, но дверь поддается не сразу, и мне приходится повозиться с ручкой, чтобы ее открыть.

– Элайза, подожди.

Голос Лена звучит совсем не так, как секунду назад, а робко, будто я могу разбить его на миллион осколков, если захочу. Но какое мне до этого дело? Я бросаю его на крыльце.

33

А в доме вечеринка продолжается точно так же, как прежде. Только теперь запах пота и пролитого пива вызывает у меня тошноту. Я уже собираюсь прямым ходом отправиться на задний двор, но тут передо мной возникает пьяная обнимающаяся парочка. Я едва успеваю отскочить в сторону.

– Эй, осторожнее! – И тут я узнаю девушку. – Натали?

Услышав свое имя, она оборачивается.

– Элайза-а-а-а-а! – пищит она, будто в восторге от встречи со мной.

Это первый признак, что здесь дело нечисто.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я.

Ее парня я не знаю, какой-то бледный и патлатый, и он, кажется, не заметил, что Натали с кем-то завела разговор. Если это можно так назвать.

– Ага, – отвечает Натали. – В полном. Конечно.

Парень ведет ее к лестнице наверх, без перерыва целуя в шею, а она хихикает:

– Хватит, Остин!

Тут она икает, спотыкается и падает на колени.

Что-то в этой ситуации меня настораживает, но я точно не знаю, что делать. Натали явно пьяна. Может ли она в таком состоянии решать, хочет ли идти наверх с Остином? Разозлится ли она, если я обломаю им интим? Я понятия не имею. В конце концов, мы не подруги.

– Эм… так как вы с Остином познакомились? – говорю я, чтобы потянуть время и собрать дополнительные данные.

Натали хмурится.

– Что? – спрашивает она, но смотрит в пол.

Я наклоняюсь, чтобы лучше разглядеть ее лицо.

– Натали?.. – окликаю я ее в тревоге.

Вдруг между нами возникает пластиковое мусорное ведро, гладкое и округлое, как яичная скорлупа, – и притом как раз вовремя, потому что Натали тут же в него начинает блевать.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто принес мусорку, и это оказывается Лен.

– Я часто бывал на вечеринках бейсболистов, так что знаю этот взгляд, – серьезно говорит он.

Остин, который и сам нормально так наклюкался, все еще маячит рядом.

– По-моему, на сегодня ей хватит веселья, друг, – рявкаю я на него и опускаюсь на колени рядом с Натали, а ее кавалер наконец сливается.

Она кашляет – видимо, ей почти уже нечем блевать.

– Выглядит она дерьмово, – замечаю я, придвигая ведро поближе.

– Проблюется – сразу полегчает.

Меня немного передергивает, когда Натали вытирает рот рукавом. Стоя на коленях, она склоняется над ведром. Ее белые высокие кеды смотрят в противоположные стороны, а она продолжает вываливать в мусорку жалкие остатки ужина – если это был ужин.

Она кажется такой маленькой. Я оглядываюсь по сторонам, ища ее подруг. Она ведь наверняка пришла сюда не одна, так? Ну и где все ее друзья, чтоб им? Я не знаю, что делать с пьяным человеком. Особенно если этого человека терпеть не могу.

– Наверное, надо ее отвезти домой.

Я брезгливо убираю с ее лица пряди волос, свесившиеся на подбородок. Вот только машина Ким далеко, а все окружающие выглядят слишком пьяными, чтобы доверить им такую задачу.

Кроме одного человека.

– Я ее отвезу, – говорит Лен, – но ты должна поехать со мной. Я не хочу показываться ее семье один, учитывая, в каком она состоянии.

Я поднимаю голову, и он выдерживает мой взгляд. В глазах его одновременно мольба и вызов. Я хочу отказаться, просто встать и уйти, и пусть сам разбирается с Натали. В конце концов, они вроде хорошо общаются.

Однако потом я снова смотрю на Натали. Она, вся зеленая, скорчилась над ведром с блевотиной.

– Где ты живешь? – спрашиваю я.

Несмотря на свое компрометирующее состояние, она с горем пополам называет адрес, и я забиваю его в телефон.

– Отсюда ехать всего пять минут, – сообщаю я Лену.

– А потом я тебя подброшу до дома, – обещает он.

Я пытаюсь найти Вайнону, но ее нигде не видно, а Натали уже готова провалиться в сон на руках у Лена.

– Нет, не надо, – говорю я, потому что не хочу уходить без подруги. – Лучше потом привези меня сюда.

Я отправляю Вайноне эсэмэску.

Повезу Натали домой. Долго рассказывать. Скоро буду.

Усевшись на заднем сиденье, Натали опускает стекло, так что ночной воздух врывается в салон. Она высовывает руку в окно и вздыхает.

– Куда мы едем? – спрашивает она.

– Мы везем тебя домой, – говорю я с пассажирского кресла.

– А за рулем Лен?

– Да.

Голос Натали превращается в шепот:

– Он такой хороший.

Я не смотрю на Лена.

– Хм-м.

– Я конкретно на него запала.

– Хм-м.

– Но я ему не нравлюсь. В смысле как девушка.

Это признание против воли вызывает у меня любопытство.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам сказал, – отвечает Натали и снова вздыхает.

Я поглядываю на Лена. Тот смотрит строго вперед.

К моему облегчению, в доме Натали свет еще горит. Живет она, как оказалось, в очередном шедевре архитектуры Палермо. Поддерживая ее под обе руки, мы с Леном поднимаемся по типовым каменным ступеням к двери.

– У тебя ключи есть? – спрашиваю я.

Натали начинает копаться в сумочке, похожей на пенал на молнии, но тут дверь распахивается. На пороге появляются ее мамы. Одна поправляет очки, другая поплотнее завязывает халат на талии. Обе выглядят крайне обеспокоенными.

– Не волнуйтесь, – объявляет Натали, моргая мутными глазами. – Я в порядке.

Всю дорогу назад мы с Леном молчим. Подъехав к пункту назначения, он останавливает машину у обочины рядом с домом Нэйта и выключает двигатель.

– Элайза…

Я тут же пытаюсь открыть дверь, но она заблокирована.

– Мне пора, – говорю я, дергая ручку.

– Давай поговорим.

– Нет.

Вздохнув, Лен разблокирует двери, и я вываливаюсь наружу. К моему удивлению, на крыльце стоит Вайнона. Слава богу. Я бегу к ней, но тут же притормаживаю, потому что понимаю – она явно не рада меня видеть.

– Какого хрена, Элайза?

Лицо ее кривится, и она буравит взглядом что-то за моей спиной.

Я оборачиваюсь и вижу выходящего из машины Лена.

– Что такое? – спрашиваю я. – Мне пришлось помочь отвезти Натали домой, я же тебе написала.

– У меня отрубился телефон, но Эстер мне все показала.

Я совершенно ничего не понимаю

– Эстер?

Вайнона протягивает мне телефон в гигантском чехле в виде коалы.

– О боже, – говорю я и хватаю его.

Кто-то запостил снимок, сделанный примерно час назад. Мы с Леном сидим на этом самом крыльце и целуемся – ошибиться невозможно.

А под снимком уже посыпались комментарии.

«@fiverjlg: ОМГ… это что @elizquan и @lendimartile?

@cooliobeans23: Похоже, она на все пойдет, лишь бы стать главредом.

@xlive328: Да здравствует @lendimartile, которому сегодня перепало за весь патриархат!»

– О боже, – повторяю я.

Других слов я найти не могу.

Сзади подходит Лен.

– Что случилось? – Он успевает подхватить падающий из моих рук телефон и тоже видит обличительную фотографию. – Твою мать, – говорит он. – Как…

И в этот момент из двери, пошатываясь, вырывается Серена, а за ней Дилан.

– Элайза, мы же об этом говорили, – укоряет меня она. – У тебя что, зачесалось?

Вайнона смотрит то на Серену, то на меня, и тут до нее доходит.

– Она все знала? – произносит Вайнона, не веря своим ушам, отчего голос у нее становится выше на целую октаву. – Ей ты, значит, рассказала?

– Нет… – пытаюсь объяснить я, но в голове у меня все смешалось, как будто это я всю ночь пила, а не остальные. – Нет, прости…

Она разворачивается и гневно шагает обратно в дом, проталкиваясь мимо Серены и Дилана.

– Вайнона! – зову я, но она не останавливается.

– Вот видишь? – говорит мне Серена. В голосе ее звучит что-то похожее на жалость. – И это только начало.

Я чувствую, что Лен хочет положить руку мне на плечо, но дергаюсь в сторону.

– Не трогай меня! – кричу я и убегаю прочь по ночной улице.

34

Я бегу до самого дома Вайноны и сажусь в машину Ким. Я вся потная, но ночной воздух прохладный, и мое тело не понимает, как надо реагировать. Как и мой разум. Захлопнув дверь, я прячу лицо в ладони.

Что со мной происходит?

Я заглядываю в телефон, хотя и боюсь увидеть, что там пишут. Под постом появляются все новые комментарии, и я заставляю себя прекратить их просматривать. Кроме того, мне пришло несколько сообщений от Лена, которые я игнорирую, и от Ким, которая предупреждает меня, что пора уже вернуться, поскольку она больше не может меня прикрывать.

Я завожу машину и направляюсь к дому, потому что это кажется самым логичным первым шагом. Я добираюсь до него целая и невредимая, и, к моему облегчению, когда я отпираю дверь, в квартире стоит тишина.

Ким, сидящая за своим столом, оборачивается на звук.

– Мама с папой пошли спать, – говорит она вполголоса. Потом, рассмотрев меня получше, удивляется. – Что с тобой?

Я разуваюсь, как зомби.

– Не хочу об этом говорить.

Я проношусь мимо, пока сестра не успела еще что-то сказать.

Почистив зубы, я сильно натираю мочалкой лицо, пока кожа не становится красной. Когда я расплетаю косы, волосы изумительно вьются, и я с омерзением отворачиваюсь от зеркала.

В нашей комнате я в темноте забираюсь в кровать, и тут в мое бедро упирается что-то тяжелое. Я протягиваю руку, ощупываю этот предмет и вспоминаю, что это «Жизнь: способ употребления». Это название возмутительное, ведь оно вводит в заблуждение. Так же, как и сам Лен. Эта книга – самое бесполезное руководство из всех, что я когда-либо читала. Сколько часов я потратила, анализируя сложные описания и запутанные истории. Я думала, что все это поможет мне глубже понять Лена. Или хотя бы жизнь. Вместо этого, прочитав 350 страниц, я испытываю даже больше недоумения и раздражения, чем прежде. Вся эта книга оказалась верхом бесполезности, и бесполезнее может быть разве что цель главного героя. Поверить не могу, что я когда-то считала ее охренеть какой интересной.

Я сбрасываю книгу с кровати и отворачиваюсь к стене, скорчившись под одеялом. Я чувствую себя дерьмово. Феминистки должны быть частью союза сестер. Вот только я все испортила, отвратила от себя единственную подругу, которая была со мной задолго до того, как я узнала, что такое феминизм.

И главное, ради чего? Ради какого-то парня.

Каждый раз, когда я думаю о нем, я злюсь. Я никак не могу смириться с тем, что именно он опубликовал манифест. Он все это начал. Он! Теперь, вспоминая о том, какой я была дурой, я блевануть готова. Не верится, что я целовала этого козла. Не верится, что он мне нравился.

Глаза щиплет, и тут я понимаю самую главную подлость: мне он до сих пор нравится. Чтоб тебя. И как типичный козел, он еще и ткнул меня носом: «Так почему ты пошла сюда со мной?»

Я пытаюсь отгородиться от его слов и заснуть, но вместо этого вдавливаю лицо в подушку и наконец разрешаю слезам пролиться.

35

Когда я в понедельник прихожу в редакцию на нулевой урок, Тим ОʼКаллахан встает и с расстановкой принимается мне аплодировать.

– Так держать, Элайза, – говорит он. – Ты показала нам, что такое феминизм на самом деле.

Ярко покраснев, я открываю рот, чтобы огрызнуться, но Джеймс осаживает его первым:

– Отвали, О’ʼКаллахан.

Лен садится ровно в своем углу, спина его напрягается, но Тим только гадко ухмыляется.

По пути к своей парте я ни на кого не смотрю и только мечтаю, чтобы урок побыстрее закончился, и тогда я сбегу отсюда. Но как только я снимаю с плеч рюкзак, ко мне обращается Аарав.

– Так что, – спрашивает он, – это правда, что вы занимались этим самым в его машине?

Все вокруг замолкают, а Натали и Оливия ошеломленно переглядываются. Лен, теперь уже совершенно взбешенный, соскальзывает со своей парты, будто собирается дать Аараву в морду.

Но я избавляю его от этой необходимости.

– А ты когда в последний раз этим самым занимался, Аарав? – говорю я.

Он захвачен врасплох.

– Чт…

– Ах, значит, ты не хочешь об этом говорить? Странно. Как будто это совсем не мое дело. – Остальных собравшихся я окидываю суровым взглядом, и никто даже пикнуть не смеет. – Будьте добры, сдайте ваши черновики.

С каждой минутой день становится все паршивее. На физкультуре я подбегаю к Вайноне (по понедельникам мы бегаем полтора километра), но она начинает ускоряться, и я не могу ее догнать. Вчера я ездила к ней домой, надеясь, что она даст мне шанс извиниться. Дверь открыл Даг.

– Прости, Элайза, – сказал он. – Вайнона велела сказать, что ей больше не нужна твоя помощь. – Потом, увидев выражение моего лица, он предложил: – Хочешь, оставайся, можешь поиграть в икс-бокс со мной и Саем.

– Нет, Даг, мы еще должны снять ту сцену! – услышала я крик Вайноны где-то в глубине дома.

– Тогда извини, – сказал он, пожимая плечами.

– Можешь тогда передать ей, что я хочу попросить прощения? – спросила я, и Даг кивнул.

Потом я вернулась домой, и с тех пор Вайнона так и не ответила ни на одно из моих сообщений.

Теперь, тащась через школьный двор, я чувствую на себе чужие взгляды, слышу, как ученики презрительно хихикают, явно пересказывая друг другу все гадости, которые уже написали в Сети.

«Эта девушка лицемерка. Подняла эту бучу из-за того, что главредом выбрали парня, а потом пошла и переспала с ним. Скорее всего, она с самого начала только о нем и думала, а на феминизм ей плевать. Ведь мы сразу так и знали. Как она могла так бессовестно врать своим подругам? После всего, что они ради нее сделали. Из-за таких, как она, о феминистках плохо думают. Что угодно, лишь бы привлечь к себе внимание. Она точно будет пробиваться через постель».

Все меня ненавидят. Те, кто не верил в мою приверженность к феминизму, ликуют; те, кто считает, что я предала само движение, возмущены; но все сходятся в одном: я полное дно.

Под всем этим скрывается что-то мерзкое. Хотя не особенно скрывается. На моем шкафчике, под отскобленной надписью «ФЕМИ-НАЦИСТКА» накорябано «ШЛЮХА!!!!!».

Я думаю, может, просто оставить эту надпись здесь до конца года, и тут ко мне подходит Натали.

– Привет, Элайза, – говорит она.

– Чего?

Я на нее не смотрю.

– Я просто хотела сказать спасибо, что ты помогла мне после вечеринки.

– О.

– Лен сказал, что благодарить надо тебя. Он сказал, что это ты попросила его отвезти меня домой.

Лен сказал правду, но не всю. Как обычно.

– Да ерунда.

Натали рассматривает новые художества на моем шкафчике.

– Мне жаль, что на тебя все это свалилось. Извини, если что не так.

– Ничего.

– И, кстати, я не считаю, что ты шлюха.

Она улыбается мне, а я улыбаюсь в ответ.

– Спасибо, – говорю я.

Как странно. Все это время я думала, что это Натали изначально опубликовала манифест, и я считала ее стервой до мозга костей. А теперь я не уверена, что она заслуживала такого отношения. Возможно, ни одна девушка этого не заслуживает.

А потом подходит пятый урок, которого я ждала с содроганием.

Когда урок начинается, Вайнона полностью сосредоточена на разговоре с Эдди Миллером, сидящим перед ней. Она его терпеть не может, и если она предпочитает говорить с ним, а не со мной, то дела у меня и правда плохи.

Серена тоже делает вид, что меня не замечает. Ее попросили раздать классу проверенные работы, и она стремительно проходит между рядов, раскладывая их направо и налево. Когда очередь доходит до меня, она чинно кладет работу на парту. Ей и говорить ничего не приходится. Вся школа и так знает, что она порвала со мной все связи. И я ее не виню. Для девушки, которая собирается стать следующим школьным президентом, я сейчас буду в политическом смысле обузой.

А что касается Лена, он уже оставил попытки поговорить со мной. Он пытался поймать меня этим утром по пути в «Горн», но я промчалась мимо него, как будто он лишь пылинка в моей вселенной.

Но Райан, судя по всему, меня не бойкотирует.

– Элайза, так, получается, ты больше не феминистка?

– Иди в жопу, Райан.

В этот момент я с удовольствием растворилась бы на заднем плане, чтобы никто и никогда не замечал, что я делаю. Так ли уж плохо быть ничтожной? Так ли уж предосудительно ничего из себя не представлять? Я так не думаю. Уже не думаю.

К сожалению, именно сегодня наша группа должна выступить перед классом с отрывком из «Макбета», и благодаря нашему удачному, как сошедший с рельсов поезд, актерскому составу зрители заинтересованы куда больше обычного. Когда миз Боскович вызывает нас к доске, все садятся чуть ровнее, стараясь не пропустить наше фиаско. Публика разочарована, потому что у нас с Леном нет общих сцен (Банко и Леди Макбет пересекаются только ближе к концу), но ей все же удается отведать кровушки, когда мы с Сереной разыгрываем отвратительный диалог между Макбетом и его женой после того, как Макбет убивает Дункана.

Серена идет по классу пошатываясь и произносит свои строки. У нее на голове бейсболка, повернутая козырьком назад, потому что в эти кошмарные выходные, когда все пошло прахом, я так и не придумала других костюмов. Макбет-братан в ее исполнении полон сожаления, пальцы скрючиваются, точно когти, когда она, полная чувства вины, старается держать их подальше от себя, – как будто руки стали чужими, как будто она не верит, с чего вдруг они оказались частью ее тела. Смотря на Серену, можно поверить, что Макбет – просто честный парень, который случайно оступился, послушав жену.

Конечно, Леди Макбет, которую играю я (также с нелепой бейсболкой на голове), не находит у аудитории одобрения. Мало того, в этом отрывке она (1) подбрасывает орудия убийства на место преступления, потому что Макбет не может на это решиться, (2) когда муж раскаивается, заявляет, что он слабак, (3) ведет себя так, как будто, стоит им смыть кровь с рук, как они избавятся от чувства вины. «Воды немного, смыть пятна, вот и все. И с плеч долой! – говорит она мужу, как истинная психопатка. – Как мы легко вздохнем!»

Макбет же, напротив, в конце этой сцены сожалеет, что убил Дункана: «Не могу, на сделанное вновь взглянуть не в силах».

Мы кланяемся, миз Боскович энергично нам аплодирует и в восторге изрекает:

– Если честно, я немного не поняла, что означают ваши бейсболки, но в любом случае это очень оригинальная интерпретация!

Потом она предлагает классу начать обсуждение.

Сара Пак поднимает руку.

– Я думаю, в этой сцене выражена мысль, что настоящий злодей в этой трагедии – Леди Макбет, – говорит она. – Она кажется абсолютно хладнокровной, даже когда Макбета начинает мучить совесть.

Одноклассники переговариваются, многие кивают.

– Интересное мнение, Сара, – говорит миз Боскович. – У кого есть другие мысли?

Но других мыслей нет. Вместо этого все набрасываются на Леди Макбет.

– Ей бы только дорваться до власти, – говорит Грег Ландау. – Она так сильно хочет, чтобы Макбет стал королем, что толкает его на убийство.

– Ага, он по крайней мере сомневается, стоило ли оно того, – поддакивает Вероника Пател. – Он, может быть, и остановился бы, но Леди Макбет его постоянно подзуживает.

Опять многие кивают. Да, все согласны: Леди Макбет – настоящая тварь.

Потом руку тянет Серена.

– Да, Серена? – говорит миз Боскович.

– Я думаю, «Макбет» – это ужасно женоненавистническая пьеса, – заявляет она.

От этого неожиданного высказывания по классу прокатывается шепот. Ничего себе она замахнулась.

– В каком смысле? – спрашивает учительница.

– Все сами только что сказали, – объясняет Серена. – Леди Макбет главная героиня, но она ужасно злобная. А это плохо, ведь она нарушает свойственные своему полу нормы поведения, она сильная и амбициозная. Ее наказывают за то, что она ведет себя как мужчина.

Класс, похоже, задумывается над ее словами. Руку поднимает Эбби Чан.

– А разве нам стоит читать книгу, которая показывает женщину в таком отрицательном ключе?

Теперь все по-настоящему заинтригованы. Неужели Шекспир, чувак, которого нас каждый год заставляют читать, на самом деле женоненавистник?

Я вижу, как Вайнона, сидящая через несколько парт от меня, молча закатывает глаза. Почему-то это придает мне смелости.

– Не могу согласиться, – громко заявляю я, не поднимая руки, и все таращатся на меня. – Я думаю, говорить, что трагедия женоненавистническая, только из-за жестокости Леди Макбет, это слишком упрощенный взгляд.

– А можешь развить эту мысль? – предлагает миз Боскович.

– Амбициозность Макбета так же опасна, – говорю я. – Не нужно делать ему поблажек. Ведь убийства-то совершает он. – Мысли мои становятся все четче и яснее, говорю я все увереннее. – Можно еще выдвинуть аргумент, что амбиции Леди Макбет не вращаются вокруг нее самой. Все ее амбиции сосредоточены на нем. Она хочет, чтобы Макбет стал королем, потому что должна этого хотеть как верная жена, поддерживающая мужа. Кроме того, она вроде как чувствует вину позже, когда сходит с ума.

– Эй, это спойлер! – возмущается Райан.

– Я хочу сказать, – продолжаю я, не обращая на него внимания, – нельзя утверждать, что в этой пьесе Леди Макбет показана более отталкивающей, чем сам Макбет. – Я оглядываю всю аудиторию. – Возможно, тот факт, что мы ее видим таковой, многое говорит о нас самих.

Тут звенит звонок, и миз Боскович завершает обсуждение:

– Давайте продолжим завтра, мои дорогие!

Серена, сидящая на другом конце класса, выглядит задумчивой.

36

Спор с Сереной Хванбо о «Макбете» был не самым умным моим ходом в плане общественного мнения, учитывая обстоятельства, но, в конце концов, разве он хоть что-то меняет? Все и так хуже некуда. С каждым часом история о том, что мы с Леном якобы делали на вечеринке у Нэйта Гордона, обрастает новыми подробностями, можно даже подумать, что я в тот вечер отлично провела время.

Раньше я полагала, что не нравлюсь людям, поскольку они считают меня стервой. И иногда, возможно, я этим даже гордилась. Вот почему я никогда не задумывалась, вешая такой же ярлык на другую девушку. Ведь, будучи «стервой», я могла делать что хочу и не париться, как меня будут называть. И я видела в этом определенную силу. Но в последнее время я все больше стала размышлять, что это за сила такая, если в этом слове все равно столько ненависти, той же самой, что и в слове «шлюха», которое налагает на человека гадкое пятно, кто бы это слово ни произносил.

Теперь-то, конечно, я эту ненависть знаю отлично. Спасибо одноклассникам.

После школы я еле-еле плетусь в редакцию «Горна» и проверяю, есть ли там кто-то. К счастью, я вижу только Джеймса, так что решаю ненадолго здесь задержаться.

– Как ты?

Джеймс стоит у белой классной доски, а я волочу ноги мимо него.

– Так себе.

– Что с Вайноной?

– Тухло.

– Она до сих пор не слушает твоих извинений?

Я сажусь и, распластавшись по парте, укладываю на столешницу подбородок.

– Ага.

Джеймс снова поворачивается к доске и продолжает с нее стирать.

– А что Лен?

Я безвольно кладу голову набок и не отвечаю.

– А ты не слушаешь его извинений.

Я резко выпрямляюсь.

– Он что, тебе что-то рассказывал?

Джеймс оборачивается ко мне.

– Лен? Нет. Вот только я не слепой и вижу, как он смотрит на тебя.

О боже. Я вдавливаю нос и лоб в столешницу, чтобы Джеймс не заметил, как сильно я покраснела. Я скучаю по тому, как все было просто, когда мы с Джеймсом не обсуждали мою личную жизнь. Когда Лен был просто спортсменом, которого я и знать не хотела. Когда я ничего от него не ожидала, а он ничего не хотел от меня.

Но, как ни странно, хотя нынешняя ситуация хуже некуда, я все равно не совсем уверена, что хотела бы вернуться к тому, как было «до». Я вспоминаю вопрос, который задал мне Лен на той вечеринке.

«Так ты этого хотела бы? Чтобы мы никогда не были друзьями?»

– Он поступил как последний говнюк, когда опубликовал манифест, – говорю я в покрытую лаком столешницу.

– Это да.

– Он сказал мне, что откажется от должности.

Джеймс сочувственно пожимает плечами:

– Мне он пока ничего не говорил.

Неудивительно. Наверняка и тут наврал.

Я лезу в рюкзак и достаю черновик от Оливии. Это материал о том, как мало в отделе классики школьной библиотеки книг, написанных женщинами (и особенно цветными женщинами). Она сама предложила эту тему на прошлой неделе. Я была бы не прочь написать такую наполненную фактами статью, если бы моя жизнь не превратилась в полную катастрофу.

– Знаешь, меня вдохновило все это ваше феминистское движение, – сказала Оливия. – И тема показалась злободневной, что ли.

Я бы обняла ее, если бы была из тех, кто запросто обнимается.

Я как раз начинаю писать пространный комментарий на полях, когда слышу, как открывается дверь.

– Э-э, Элайза, – говорит Джеймс, – тут к тебе пришли.

В животе у меня что-то обрывается – я предполагаю, что это Лен, – но на деле ко мне пришел человек, которого я еще меньше ожидаю увидеть: Серена. Через ее руку перекинут мой старый серый свитер.

– Привет, – говорит она.

Я слишком сильно удивлена, чтобы придумать в ответ что-то, кроме «привет».

– Я увидела его в бюро находок в женской раздевалке, – сообщает она и подходит ближе. – Я там пыталась найти свою сережку. – Она протягивает свитер мне. – Я подумала, ты была бы рада, что он нашелся.

Я собираюсь взять свитер, и тут она добавляет, будто не может сдержаться:

– Хотя он тебе совсем не идет. Без обид. Я просто считаю, что должна тебе это сказать, как подруга.

– Да ладно тебе, Серена.

Помимо воли я смеюсь, потому что она говорит предельно серьезно.

– Ну то есть, – колеблется она, – если мы еще подруги?

Я провожу пальцами по свитеру, который отдает затхлостью после соседства с одинокими носками, забытыми учебниками и бог знает чем еще. Кажется, я носила его каждый день очень, очень давно.

– Ну не знаю, – произношу я. – Ты сюда пришла, чтобы сказать: «Я тебя предупреждала»?

Серена выдает пригашенную версию своей улыбки на мегаватт.

– Нет, конечно, нет. – Потом радость совсем исчезает с ее лица. – Ты знаешь, все, что сейчас болтают, – это пройдет.

– Может быть. – Я пожимаю плечами, словно это ерунда. – Справлюсь.

Серена кивает:

– Я знаю. Жаль, что, как подруга, я тебя подвела.

А вот это признание застает меня врасплох. Меньше всего я ожидала услышать извинения от Серены Хванбо.

– Ничего. – Я складываю и разворачиваю рукава свитера. – А мне жаль, что я мутила с олицетворением патриархата.

Теперь смеется Серена:

– Ну он, по крайней мере, откажется от поста главреда?

– Не знаю, – отвечаю я. – Сказал, что откажется, но так ничего и не сделал. Не знаю, сколько еще раз придется ему подрочить.

На секунду Серена застывает в шоке от моих слов, но потом расплывается в улыбке.

– О боже, Элайза, – хохочет она. – Фу такой быть!

И хотя положение мое по-прежнему паршивое, приятно знать, что хотя бы Серена на моей стороне.

37

Папа устраивается в китайское кафе быстрого обслуживания под названием «Золотые китайские палочки». Эта работа отличается от предыдущей. Теперь он будет готовить курицу в апельсинах и лапшу вместо омаров на пару и рыбного супа. Посетители в этом кафе более молодые, чаще белые и латиносы, чем китайцы и вьетнамцы, и многие делают заказы через Интернет – на доставку или самовывоз. Папа говорит, похоже, сложнее всего будет следить за всеми заказами, идущими через компьютер, потому что там все на английском.

Я никогда не была в «Золотых китайских палочках», так что я вбиваю их в поиске. Отзывы на сайте Yelp посредственные. Интересно, улучшатся ли они, когда папа какое-то время там проработает. Надеюсь. Я постоянно пользуюсь Yelp, но как-то странно думать, что на этом сайте люди будут оценивать папину работу.

Вечером во вторник, когда мама на кухне измельчает чеснок большим мясницким ножом, я подхожу к ней и сажусь на один из барных стульев. Она еще не включила вытяжку, так что сейчас слышно только, как дребезжит, подпрыгивая от бурлящего пара, крышка на рисоварке. Со вчерашнего дня, когда папа начал работать в «Золотых китайских палочках», мама снова стала готовить одна. До меня вдруг доходит: когда мама жалуется, что папа редко бывает дома и мало времени проводит со мной и Ким, она говорит и о себе тоже.

– Слушай, мам, – начинаю я, – может, чем-то помочь?

Мама поглядывает на меня, а потом снова принимается стучать ножом.

– Ты уже сделала уроки?

– Нет, – отвечаю я.

– Тогда иди делай. Я сама справлюсь.

– Я просто решила сделать перерыв.

– Сейчас учиться тяжело, но позже учеба принесет свои плоды. «Sīn fú hauh tìhm».

Это одна из любимых маминых пословиц. Сперва горько, потом сладко.

– Да, я знаю.

– Будешь хорошо учиться – тебе не придется заниматься грязной работой, как маме с папой. Ты сможешь стать lóuh báan.

Начальником.

– Ты думаешь, я открою свое дело, когда вырасту?

Я наполовину шучу, поскольку уже знаю, что она ответит.

– А ты из тех людей, которые знают, как вести бизнес? Если да, то, конечно, так ты сможешь заработать много денег. – Секунду она изучает меня. – Но я не думаю, что ты из таких. Ты слишком честная. Точно как твой папа.

Ну, может, если бы я была еще честнее, я бы не влипла так сильно.

– А ты?

– Для этого надо слишком много смелости. У меня столько нет.

Мама принимается мыть шпинат, отработанным движением перетряхивает листья под струей воды, а потом перекладывает их в пластиковый дуршлаг. Раньше, когда я пыталась ей с этим помочь, она всегда критиковала мою вялую манеру.

– Как думаешь, папе нравится его новая работа?

– Что значит «нравится»? Работа есть работа. – Мама качает головой. – А твой папа, похоже, навсегда останется поваром. Говорят, что самое страшное для мужчины – выбрать не ту работу, а для женщины – выбрать не того мужчину.

Я морщу нос.

– Теперь это не так.

– По-прежнему так. Выйдешь за неподходящего мужчину – всю жизнь будешь страдать.

– Но женщины теперь тоже могут делать карьеру. Им необязательно зависеть от мужчин.

– Ну, конечно, женщине надо работать или хотя бы подрабатывать. Что я тебе всегда повторяю? Если ты зарабатываешь деньги, то имеешь право на свое мнение в семье. Если зависишь от денег мужа, когда-нибудь он тебе это предъявит.

Я решаю не упоминать, что женщина может вообще не выходить замуж, иначе нарвусь на дополнительную лекцию.

– Я просто хочу сказать, что сейчас женщина может зарабатывать даже больше мужчины.

– Это вряд ли.

– Но возможно.

– Такая женщина должна быть очень смелой и хитрой. А это непросто.

– Может, я попробую.

– Нет.

Такой реакции я не ожидала.

– А почему «нет»? Ты всегда говоришь, что я такая умная.

– Дело не в уме. – Мама выливает немного растительного масла в вок. – Ты женщина, поэтому лучше выбрать не слишком сложную работу. Ты сама узнаешь, что растить детей и вести хозяйство – и так тяжелый труд. Делать и то, и то – это перебор.

– А может, я буду приносить в семью деньги, а муж будет вести хозяйство.

– Нет, женщина от природы заботливее. Посмотри на своего папу. Он мужчина, так что его задача – зарабатывать деньги и обеспечивать вас. Он вас любит, но забочусь о вас я.

Я вспоминаю, что она высказала во время ссоры с папой: «Почему в нашей семье все приходится делать мне?»

– Я думаю, что так не должно быть, – говорю я.

– Но так есть. Ты сама говорила, что за одну и ту же работу женщинам платят меньше, чем мужчинам, так? Тогда логичнее, чтобы муж зарабатывал больше денег.

Я удивляюсь, что она хоть иногда меня слушает.

– Да, но еще я говорила, что хочу это изменить.

– На это может уйти очень много времени, Элайза. – Мама выглядит усталой. – Быть человеком и так непросто. Не усложняй себе жизнь.

Она поднимает руку и включает вытяжку, а потом скользящим движением отправляет в вок нарезанный чеснок, и наш разговор растворяется в шкворчании.

Я иду в гостиную, где Ким занимается за своим столом, и устраиваюсь на диване, уложив руку на подлокотник.

– Как ты думаешь, мама феминистка?

Карандаш Ким зависает над задачником.

– Э-э, нет.

– Странно, иногда кажется, что она феминистка, а иногда – что нет.

– По-моему, у людей так чаще всего и бывает.

Наверное, все же Ким лучше понимает жизнь, чем я.

– Как ты думаешь, кем бы она стала, если бы не родила нас?

– И если бы не было всей этой истории с иммиграцией?

– Ага.

– Не знаю. Как-то раз она обмолвилась, что хотела стать инженером-электриком.

Я об этом и не подозревала. Из ее рассказов мне всегда казалось, что в детстве у мамы вообще не было никаких интересов и она стремилась только получать хорошие отметки, «ведь это самое главное».

– Интересно, она жалеет? – Я кладу подбородок на ладони. – Что так и не выучилась?

– Наверное.

Ким протирает глаза, не снимая очков, и теперь они сидят на носу криво. Она надевает их только вечером, хотя, если бы она носила очки каждый день, то выглядела бы в них очень даже круто.

Я кошусь на маму. Она жарит шпинат на раскаленном масле, постоянно помешивая и время от времени покачивая вок, чтобы хорошенько встряхнуть зелень.

– Иногда я думаю, может, мне стоит выучиться на инженера, – говорит Ким. – Ну ты понимаешь, потому что у нее не было такой возможности.

– Ты и сейчас можешь перевестись, если захочешь.

Она возвращается к разложенным на столе конспектам.

– Нет, у меня для такого мозгов не хватит.

Сестра утверждает это без всякой горечи, как будто констатируя истину, и я таращусь на нее. Каково это – вот так запросто поставить на себе крест? С чего она вообще это взяла?

Хотя я знаю. Я и прежде слышала то же самое миллион раз: так говорила и сама Ким, и мама, и все наши знакомые. И я в том числе. Ким в семье красивая, а я умная.

Тут я осознаю, что в последнее время сестра занимается гораздо прилежнее обычного. На ее столе стопка учебников, в том числе по химии и алгебре. Неужели учиться на инженера ей было бы намного сложнее, чем она учится сейчас? Если бы она просто приложила усилия?

– Да ты что, конечно, хватит!

Ким склоняет голову набок.

– У тебя все складывается с тем парнем или как? – поддразнивает меня она.

Я краснею. Сестра даже не представляет, насколько сильно ошибается.

– Я серьезно, Ким.

Она отделяет прядку волос и разглаживает кончики.

– На самом деле это для меня не так важно, Элайза, – признается она. – Мне достаточно и биологии. Я просто хочу поступить в фармацевтический.

– Но ведь стать инженером-электриком было бы куда круче, особенно при том, что в этой сфере женщин особенно мало. Если тебе это интересно…

– Да не особо, – перебивает меня Ким, но мягко.

– Идите есть! – зовет мама, лопаткой выкладывая шпинат из вока на металлическое блюдо.

– Я не такая, как ты, – говорит сестра, пока я иду за ней на кухню. – Мне не нужно, чтобы все мои поступки имели глобальное значение.

Она выдвигает ящик и достает три пары китайских палочек.

«Но что было бы, если бы ты этого захотела?» – думаю я.

38

На следующий день во время обеда Серена отправляет мне сообщение, снова приглашая сесть с ней за один столик, но я отклоняю ее предложение. Хотя я высоко ценю покровительство Хванбо, но, пожалуй, сейчас самым мудрым для меня решением будет какое-то время не отсвечивать. Так что я отправляюсь пообедать в укромное местечко позади студии живописи. Там тихо, и самое приятное – никто не увидит меня здесь, пока я буду в одиночестве сидеть на асфальте и разворачивать свой сэндвич.

Я заглядываю между слоями хлеба и вздыхаю. Как обычно, слишком толстый кусок индейки.

Дверь студии открывается, и я инстинктивно пригибаюсь, хотя я и так достаточно хорошо скрыта, ведь сижу за углом пристройки.

– Я слышал, что она ему отсосала на вечеринке у Нэйта Гордона, – говорит какой-то парень. – Прямо на крыльце.

Они сплетничают обо мне. Надо просто забраться под пристройку и лежать там среди пауков, точно труп.

– Фу, Джаред! – пищит девушка.

– Что? Об этом все говорят.

Ну конечно.

– Я не ожидал, что Элайза такое вытворит, – произносит еще один парень. – Она всегда казалась слишком зажатой.

Джаред начинает ржать:

– Ну ты знаешь, что про таких говорят…

Я им обоим показываю средний палец, хотя они меня не могут видеть.

– А мне плевать, чем она там с ним занимается, – высказывается вторая девушка. – На это пофиг. Меня бесит другое: зачем всех остальных надо было впутывать? Я хотела, чтобы в школе реально задумались над вопросом дискриминации.

Я слышу шаги. Еще один человек спускается по пандусу, и тут девушка добавляет:

– А ты как считаешь, Вайнона?

Я чуть не роняю свой сэндвич.

– Насчет Элайзы? – Вайнона отвечает осторожно, слегка растягивая слова, как бывает, когда она формулирует наиболее удачную фразу, чтобы кого-то разнести.

– Ведь вы с Сереной помогли ей спланировать акцию? Наверное, паршиво было, когда она вас кинула ради Лена.

Еще одна пауза, а потом ответ, безапелляционный настолько, что меня будто рубанули по ключице.

– Да, я была о ней лучшего мнения.

Меня накрывает ливень самобичевания, стыд ударяет маленькими безжалостными осколками. После той вечеринки я слышала в свой адрес много высказываний, но ее слова ранят больнее всего.

– Элайза собиралась бороться с сексизмом, и ей это явно не удалось, – продолжает Вайнона, и я вешаю голову, спрашивая себя, наступит ли когда-нибудь день, когда я не буду чувствовать себя таким дерьмом.

Но потом она неожиданно добавляет:

– Потому что никто из вас не заметил: то, как люди отреагировали на эту историю, – чистой воды сексизм.

Ботинки Вайноны скрипят: она спускается по пандусу, проходит мимо собеседников и оставляет нас, молчаливых и задумчивых.

Я долго набиралась храбрости и ближе к вечеру наконец решила еще раз попытаться извиниться перед Вайноной, хотя я по-прежнему почти уверена, что она не станет меня слушать. «Но я должна хотя бы попробовать», – говорю я себе, с тяжелым сердцем тащась по Палермской аллее. Больше я ничего не могу сделать.

– Ты обещала, что это будет последний дубль!

Впереди, скрестив на груди руки, посреди улицы стоит Даг.

– Я сказала, что он будет последний, если мы все сделаем как надо! – кричит Вайнона с тротуара. – Такой отвратительной игры я в жизни не видела. Какую эмоцию ты вообще пытался изобразить?

Первым меня замечает Сай, полулежащий на траве.

– Эй, смотрите, Элайза пришла.

Тут ко мне поворачиваются все трое, а Даг восторженно машет:

– Элайза! Иди сюда и скажи моей сестре, что она сбрендила.

Вайнона хватает одной рукой Дага, другой камеру и начинает шагать прочь.

– Интересно это послушать. В последнее время Элайза ужасно занята новыми увлечениями.

– Вайнона, подожди.

Я подбегаю ближе, но она не сбавляет хода и тащит за собой вырывающегося Дага. Я поднимаю с травы микрофон, и мы вместе с Саем увязываемся следом за ними.

– Вайнона, прости меня.

Она не оборачивается.

– Если ты не участвуешь в съемках этого фильма, то уходи.

Я обгоняю подругу и преграждаю ей путь.

– Я участвую. – Я иду задом наперед и стараюсь соображать как можно быстрее. – Я продюсер.

Вайнона бросает на меня раздраженный взгляд.

– Нет, ты уволена.

– Вообще-то увольнять сотрудников – это моя работа.

– Тогда сама себя уволь.

– Ладно, если ты точно этого хочешь, я уволюсь. Вот только еще моя работа – следить, чтобы съемки завершились вовремя, и я вспомнила, что срок подачи заявок на Национальный фестиваль юных кинематографистов истекает сегодня.

Мы уже стоим перед домом Уилсонов, и сердитая Вайнона освобождает Дага из своего захвата.

– Так что… – продолжаю я, хотя это и рискованно, – я подумала, может, нам переснять ту сцену?

– В восьмой раз, – бормочет Даг, потирая предплечье.

Вайнона рассматривает траву, а я, затаив дыхание, жду ответа, к которому я, возможно, не готова.

В конце концов она поднимается по плоским каменным ступеням, ведущим к входной двери.

– Иди погляди сама.

Наверху я сажусь перед ее компьютером, чтобы посмотреть на нынешний вариант смонтированного фильма. Начинается все с того, как Вайнона, старшая сестра персонажа Дага, ненавязчиво идет мимо мальчишек, пытающихся успеть хлопнуть друг друга по ладоням. Потом показаны только Даг и Сай: они бегут по тротуару Палермо, полные задора и веселья. Мальчишки врываются в супермаркет «7–11», бедокурят в кондитерском отделе, и тут их останавливает мой голос, обвиняющий Дага в воровстве. Лица героев заполняют весь кадр, и я вижу, как четко удалось Вайноне запечатлеть ощущение беспокойства и клаустрофобии.

– Это потрясающе, – говорю я, оборачиваясь к подруге. Однако она только хмурится, что-то черкая в своем блокноте.

Теперь Даг и Сай разговаривают, медленно шагая по Палермской аллее. Даг встревожен тем, что его обвинили, но Сай его не понимает. Пропасть между ними расширяется, они ссорятся. Потом Даг толкает Сая, тот дает сдачи, и Даг падает на газон.

Даг вскакивает и мчится прочь. Сай срывается за ним, ноги его топочут по тротуару, но тут он спотыкается и падает сам. Даг оборачивается на бегу, видит, что друг упал, и постепенно останавливается. На мгновение повисает тишина, пока он решает, что делать. Тут мы слышим рев приближающейся машины и только потом видим ослепительный блеск ее хромированных деталей. За рулем отцовского ретрокабриолета Вайнона в солнцезащитных очках. Она опускает стекло и оценивает ситуацию. Она как будто бы предлагает Дагу сесть, и тот подчиняется. Потом она подъезжает к Саю и его тоже приглашает сесть в машину. Когда он устраивается на заднем сиденье, Вайнона увозит всех в закат.

Фильм заканчивается, и я улыбаюсь от уха до уха. Я видела много фильмов Вайноны Уилсон, но этот на данный момент – лучшая ее вещь.

– Это шедевр! – в восторге сообщаю я, разворачиваясь к подруге. – Я реально… – но я останавливаюсь, потому что она не слушает. – Что ты делаешь?

Вайнона продолжает строчить заметки, притом так неистово, что я не могу ничего разобрать.

– Мне кажется, в сцене на Палермской аллее какой-то перебор, – заявляет она, обращаясь больше к листку бумаги, чем ко мне. – Или, может, недобор…

Я выхватываю блокнот у нее из рук, чтобы она прекратила писать.

– Да подожди ты, что с тобой?

– Ничего, – огрызается она, пытаясь вернуть блокнот. – Мне просто надо, чтобы все было идеально. Еще пару поправок и…

– Но так можно без конца править и править, – замечаю я. – Такими темпами ты никогда его не доделаешь. Когда ты собираешься подавать заявку?

– А может, я и не собираюсь!

Дрожь в ее голосе заставляет меня сесть и выпустить блокнот. Вайнона цапает его и прижимает к груди.

– Ты не можешь отказаться, – говорю я. – Если ты не подашь заявку, то точно упустишь свой шанс.

– Да, но тогда мою работу не отклонят.

Эту фразу Вайнона говорит так тихо, что я едва слышу. Но тут я все понимаю, пазл складывается. Вот почему она раз за разом маниакально переписывала сценарий. Вот почему она заставляла нас постоянно переснимать. Потому что если фильм не окончен, его нельзя отдавать на суд жюри. Не нужно принимать тот факт, что он не оправдал твоих ожиданий (а может, не оправдала их ты сама).

А уж я-то знаю, что такое – не оправдать своих собственных ожиданий.

– «Подъездные дорожки» – это оно, Элайза, – говорит Вайнона. – И, наверное… Теперь, когда я всю себя вложила в него и даже в нем снялась, я тем более не хочу знать, что он недостаточно хорош. Не хочу знать, что я недостаточно хороша.

Дымка, видимо, почувствовала, что сейчас самое время подластиться, как умеют только собаки. Она входит в комнату и кладет голову мне на колени. Тонкие волоски на ее бровях подергиваются, когда она переводит взгляд с Вайноны на меня.

– Может, «оно» подчиняется другим правилам, – осторожно говорю я и глажу Дымку по голове. – Может, не существует этих двух полюсов: либо я гений, либо я ничтожество. Может, вся суть в процессе.

Подруга протягивает руку и чешет собаке спину, вызвав мощное виляние хвостом.

– Может быть.

– И вообще, – напоминаю я, – ты ведь сама говорила, что, возможно, люди в жюри фестиваля судят субъективно. Если они не понимают твою работу, то это они недотягивают.

– Ага, – хмуро отвечает Вайнона, – но, в конце концов, их оценка все равно имеет вес. – Блокнот соскальзывает с ее коленей, но она его не поднимает. – Например, если фильм получает «Оскар» или попадает в собрание классики компании Criterion. Я все равно хочу их признания. И мне кажется, если я не отточила свою работу до идеального состояния, то какие у меня могут быть шансы?

– Вайнона, – перебиваю я, – а тебе не кажется, что примерно то же мог бы сказать твой папа? У тебя нет задачи быть идеальной.

– Я знаю, – стонет она. – Я знаю.

– И да, твою работу могут отклонить, возможно, даже по субъективным причинам, но самое лучшее, что ты можешь сделать в этот момент, – использовать свой шанс. Попробовать, потому что твой фильм правда классный. Его точно стоит подать.

Вайнона пытается отмахнуться, но я ей не позволяю.

– Я серьезно. Прости, что в последнее время от меня было мало помощи, но клянусь, если бы мне показалось, что в фильме надо что-то поправить, я бы обязательно тебе сказала. Ты это знаешь.

Подруга вытягивается на полу.

– Да, точно, – медленно произносит она. – Но давай по-честному: в последние несколько дней, судя по твоим поступкам, мыслила ты не особо здраво.

Это наблюдение, хотя оно и достаточно верное, все же переворачивает вверх тормашками все мои внутренности.

– И прости за всю эту историю с Леном, – каюсь я. – Так криво вышло.

Вайнона перестала гладить Дымку, так что теперь они обе смотрят на меня с одинаковым выражением, будто спрашивая: «В чем дело?»

– Неужели ты не подумала, что будет, когда люди узнают?

– Если честно, я вообще почти не думала.

Она фыркает, и тут я наконец выкладываю ей все от начала и до конца. Как мы с Леном поцеловались. Как мы обжимались. Как узнала Серена. Признание о манифесте.

– В общем, – подытоживаю я, – остальное ты знаешь.

– Элайза, это просто цирк с конями.

– Ага. Надо было раньше тебе рассказать.

– Так почему же ты не рассказала?

Лоб Вайноны хмурится, но в ее вопросе слышится скорее обида, чем злость.

Ответ рождается глубоко в груди, и хотя мне хотелось бы закрыть на него глаза, я не могу.

– Я боялась, – признаюсь я.

Слова звучат скомканно и невыразительно, но это правда. Вся моя показуха, будто бы ничего не боюсь, в итоге оказалась пустым хвастовством.

– Я боялась, что ты больше других во мне разочаруешься и решишь, будто я позабыла о том, что действительно важно. И на самом деле будешь права.

Вайнона гладит Дымку по носу.

– Да, наверное, я бы тебя жалеть не стала, – соглашается она. – Как не пожалела Серену. – Она вздыхает и долго разглядывает ковер. – Как не жалею и себя.

– Ну, в отличие от тебя и Серены, я действительно свела на нет движение за феминизм в школе.

– Не соглашусь. – Подруга привстает на локтях, внимательно рассматривая меня. – Впрочем, ты никак не упростила задачу людям, которые хотели тебя поддержать.

Тут на меня накатывает новая волна усталости, и я готова согнуться под всем этим грузом – наверное, это реакция на события последних дней, расплата за неверные решения и за все, что было до этого.

– Ага, – вяло отвечаю я. – Иногда мне кажется, что не стоило вообще ничего затевать.

– Да ну, ты же знаешь, что стоило, – говорит Вайнона. – И я тоже знаю. – Взгляд ее становится строже, и я закрываю глаза, готовясь к новым порицаниям. – Вот только в следующий раз, когда решишь мутить с патриархатом, будь добра, сообщи об этом сначала мне, а не Серене Хванбо. Кажется, я не так уж многого прошу от лучшей подруги.

Я смеюсь, чуть не тая от облегчения.

– Я запомнила.

– Особенно если этот парень будет приходить ко мне домой и спрашивать, где ты.

– Чего?!

У меня краснеют щеки.

– Не волнуйся, я его выставила.

– Что ему вообще было надо?

При этих словах Дымка пренебрежительно укладывает голову на пол, а Вайнона вскидывает бровь:

– А сама-то как думаешь?

Позже этим вечером, когда я лежу на кровати и пытаюсь запомнить новые испанские слова, Вайнона пишет, что «Подъездные дорожки» приняты для рассмотрения на Национальном фестивале юных кинематографистов. Я тут же отвечаю: «!!!!!!!» – и несколько минут мы обмениваемся радостными смайликами.

Потом мой телефон гудит из-за другого уведомления. Кто-то только что прокомментировал исходный пост Натали в «Инстаграме» – его до сих пор время от времени просматривают. Я, точно мазохистка, пролистываю скриншоты манифеста и, заново наполняясь стыдом и злостью, перечитываю собственные слова.

Но потом я дохожу до концовки – двух абзацев, которые написала не я.

«Я была лучшего мнения о своих досточтимых коллегах из «Горна». Но нет. Они никогда не отличались справедливостью. За три десятилетия существования этой газеты девушки занимали пост главного редактора всего семь раз. Это девятнадцать процентов. Даже в Конгрессе сейчас процент женщин выше. Даже в Конгрессе, представляете?

Сегодня «Горн» мог бы сыграть свою небольшую роль в том, чтобы слегка сдвинуть чаши весов. Вместо этого редакция выбрала очередного представителя мужского пола на пост, который почти по всем критериям должен был достаться представительнице женского пола, куда больше заслуживающей этой должности. Я разочарована, я разгневана, я оскорблена, – но, пожалуй, не удивлена».

И тут я кое-что понимаю. Если Лен опубликовал манифест, то… значит, он придумал концовку.

Но зачем? Он просто прикалывался? Может, это была пародия на то, что могла бы написать я?

Или он писал искренне?

Я представляю, как он стоял в редакции и считал портреты главредов-девушек или дома сидел на своем дурацком стуле с гербом Принстона и искал в «Гугле», сколько женщин избрано в Конгресс.

Свесив голову с края кровати, я проверяю, валяется ли «Жизнь: способ употребления» на прежнем месте. Ну, естественно, она так и лежит, раскрытая, первые страниц пятьдесят заломлены. Я инстинктивно протягиваю руку и спасаю книгу. Разглаживая страницы, я вспоминаю, что вообще-то мне должно быть фиолетово, в каком виде теперь находится книга Лена.

Я открываю ненавистный том в самом конце. Он завершается главой 99. Если бы Перек придерживался своей концепции описания всех квартир по принципу хода шахматного коня, то в романе было бы сто глав, по одной на каждую квартиру. Однако он, похоже, намеренно пропустил последнюю главу, просто чтобы сломать систему. Я успела кое-что прочитать о Переке и выяснила про его фишку: он считал, что структурные рамки могут стать поводом для написания произведения, но истинное творчество и глубокий смысл появляются тогда, когда автор делает клинамен, то есть намеренное отклонение от заданных ограничений.

Получается, Лен был прав, когда сказал, что все творчество Перека крутится вокруг правил. И хотя я этого не хотела слышать, он намекнул, что это также включает и их нарушение. Многие считают, что от этого работы Перека становятся более гуманистическими или, по крайней мере, более философскими. Потому что, пожалуй, в жизни все никогда не бывает строго по правилам, как мы ожидаем.

Я снова беру телефон и загружаю последние сообщения от Лена.

Я все испортил, Элайза. Прости.

Пожалуйста, давай поговорим.

Я думаю, может, ответить ему, но вместо этого блокирую телефон и гашу свет. В темноте я поворачиваюсь на бок и съеживаюсь, подтягивая к груди край пледа.

Чтоб тебя, Лен. Сколько раз мне казалось, что я тебя насквозь вижу.

39

Следующиим утром первым уроком у меня идет химия, во время которой я пытаюсь что-то прочитать по истории США. Тут начинаются утренние объявления под пение Отиса Реддинга.

Я поднимаю глаза и вижу снятую Вайноной рекламу выпускного бала на тему «Девушка в розовом». Она попросила одиннадцатиклассника Джаду Уильямса, капитана школьного танцевального коллектива, одеться как Отис, и на видео он открывает рот под песню Try a Little Tenderness, точно как в фильме. Джада, одетый в рыжевато-коричневый блейзер, энергично танцует на школьном дворе и наслаждается каждой секундой. Когда последний кадр меркнет, на экране появляются кислотно-пурпурные слова «Девушка в розовом», а ниже «Выпускной бал в Старшей школе Уиллоуби» и «Билеты продаются в школьном дворе». Когда ролик заканчивается, все принимаются хлопать, и я в том числе.

Я уже собираюсь вернуться к параграфу о завершении холодной войны, как слышу из динамика телевизора голос, владельца которого там точно быть не должно.

– Привет, «Стражи». С вами Лен Димартайл.

– И Серена Хванбо.

– Просим встать для принесения Клятвы верности.

Оторопев, я на целых пять секунд задерживаюсь на стуле, когда все остальные уже поднялись. Я поскорее вскакиваю, но все это время не могу оторвать взгляда от Лена. Сегодня на нем пастельная фланелевая рубашка в бледно-желтую и розовую клетку. Он стоит рядом с Сереной, которая ниже его ростом как минимум сантиметров на тридцать. Оба они чуть повернулись в сторону, приложив руку к сердцу.

Однако их ладони не закрывают прикрепленные к груди у обоих значки «Я ЗА ФЕМИНИЗМ». Значок Лена особенно притягивает внимание, потому что слова «ЗА ФЕМИНИЗМ» заклеены малярным скотчем, на котором маркером написано «ШЛЮХА».

Я поглядываю на Джеймса, который, что подозрительно, как будто ничуть не удивлен.

– Слушай, – шепчу я, – что происходит?

– Подожди и увидишь, – таинственно отвечает он.

Так что уже третий раз в этом году я слушаю утренние объявления очень внимательно. Конечно, у меня в голове не задерживается ни один факт из того, что зачитывают Лен и Серена. Все это время я будто на иголках, жду, что будет дальше.

– Ну что ж, Лен, – наконец говорит Серена, – я слышала, у тебя сегодня особое объявление?

– Да, – отвечает он, кивая. На экране он выглядит не таким симпатичным, как в жизни, но даже просто увидеть его в телевизоре достаточно, чтобы мое сердце забилось быстрее. – В общем, я уверен, вы все знаете, что недавно сотрудники «Горна» выбрали меня на пост главного редактора на следующий год.

Теперь окружающие начинают коситься в мою сторону. Я делаю вид, будто не замечаю.

– Многие выразили несогласие с моей кандидатурой, и часто весьма обоснованно.

Лен прочищает горло, и в голосе звучит непривычная неуверенность. Пальцами он зарылся в волосы. Теперь мое любопытство по-настоящему на пределе.

– Я согласен, что в Уиллоуби действительно было недостаточно девушек на важных постах, особенно в качестве школьного президента и главреда «Горна». Процент девушек на этих должностях до нелепого низкий, и мне жаль, что я никак не помог выровнять баланс. Потому что суть феминизма, вопреки расхожему мнению, не в ненависти к таким парням, как я. Она в том, чтобы вместе стремиться к равноправию. – Теперь он смотрит в камеру ровным немигающим взглядом. – Тем не менее я решил отказаться от поста главреда не только по этой причине.

Ребята начинают перешептываться, и даже мистер Пхам на минуту перестает проставлять отметки за тест.

– Я отказываюсь, потому что это я опубликовал манифест Элайзы Цюань на главной странице «Горна». Это поступок, непозволительный для главного редактора школьной газеты, и грубое нарушение журналистской этики. Что уж говорить, я наделал немало глупостей. – Он прячет руки в карманы. – Так что я прошу прощения. За все. И я не могу занять эту должность, потому что это было бы неправильно.

Он снова смотрит прямо в камеру, и кажется, будто он глядит точно мне в глаза.

– Спасибо, Лен, – невозмутимо говорит Серена, словно она участвует в совершенно обычной утренней трансляции. – Чтобы признать свою неправоту, требуется немало смелости, и ты сделал это очень достойно. – Она направляет на камеру проницательный взгляд, который, странное дело, тоже как будто адресован именно мне. – Впрочем, я хотела бы еще кое о чем тебя спросить.

Я по-прежнему ошеломлена, как и все окружающие.

– Расскажи нам о своем значке.

Серена указывает на его рубашку.

– А, – говорит Лен, будто вообще забыл о его существовании. – Я уверен, все вы также знаете, что насчет меня и Элайзы ходят отвратительные слухи. Так что я хотел просто расставить все на свои места. Если вы обзываете Элайзу, то следует обзывать и меня. Несправедливо, что этим дерьмом поливают ее одну.

– Это очень благородно с твоей стороны, Лен, – замечает Серена, – но я бы пошла еще дальше.

Она протягивает руку и отрывает малярный скотч от его значка, так что на нем, как прежде, можно прочитать «Я ЗА ФЕМИНИЗМ». Потом она скрещивает руки на груди и смотрит в объектив.

– Я думаю, нам всем пора уже прекратить обзывать друг друга. Я тоже так делала, признаю. Однако теперь я считаю, что мы все должны стараться помочь друг другу вырасти, а не втаптывать один другого в грязь. И для меня это настолько важный принцип, что на нем я буду строить свою избирательную кампанию.

Позади нее разворачивается плакат, на котором Серена, одетая как клепальщица Рози, показывает свой бицепс, только заголовок другой, не «Мы можем!», а «Хванбо в президенты!».

– Да-да, я официально объявляю о запуске своей предвыборной кампании и баллотируюсь на пост президента школы!

Надо отдать ей должное: эта девушка знает, как вбросить новость.

На заднем фоне слышны ликующие крики, и кто-то осыпает Серену дождем из красных, белых и синих конфетти.

– На этом все на сегодня, – бодро подытоживает Серена. – Хорошего утра и удачи!

За секунду до того, как трансляция прекращается, Лен успевает оттопырить указательный и средний пальцы в знак победы.

– Голосуйте за Серену! – призывает он, и экран чернеет.

Мистер Пхам выключает телевизор, а Джеймс смотрит на меня, подняв брови.

– Ну вот ты и стала новым главредом «Горна». Как ощущения? – спрашивает он.

Рот у меня до сих пор раскрыт от удивления, но на ум приходят только те слова, которые я наконец решаюсь отправить Лену.

Ладно, давай поговорим.

40

После уроков я жду Лена позади студии живописи, прислонившись к стене модульной аудитории. Дорога, которая проходит за школьным двором, не очень оживленная, и, хотя если напрячь слух, можно уловить, как вдалеке тренируются спортивные команды, единственный более-менее отчетливый звук – это шум ветра, время от времени ворошащего желтую траву.

Я соскальзываю на землю и принимаюсь собирать цветки белого клевера, из которых мы с Ким в начальных классах любили делать ожерелья. У нее всегда выходило как надо: проткнуть один стебелек ногтем и продеть в щелку следующий цветок, и тогда чашечка будет хорошо держаться. А вот мне (в тех редких случаях, когда я снисходила до подобных занятий) удавалось только неуклюже привязывать один стебелек к другому. Такова цена, которую приходится платить за грубую силу и отсутствие терпения. Теперь я пробую применить сестринский метод, и у меня получается сплести цепочку длиной больше полуметра. Только тогда я соображаю, что Лен до сих пор не явился.

Я заглядываю в телефон, но там не появилось новых сообщений после того, в котором он согласился встретиться здесь. Я снова ему пишу, но мне отвечает только мучительная затяжная тишина.

Где он может быть? В глубине души я начинаю подозревать, что, может, он вообще не придет? Неужели Лен заморочился с утренними объявлениями только для того, чтобы вот так меня продинамить? Моя грудь протестующе сжимается. «Это на него совсем не похоже», – настаивает часть меня.

К щекам от стыда приливает кровь, и я начинаю рвать свою гирлянду из клевера, выдергивая по одному цветку. Да разве я представляю, какой Лен на самом деле? Поразительно: после всего пережитого я до сих пор не верю, что он на такое способен. Я, Элайза Цюань, никогда не надеюсь на лучшее в людях.

Однако, порвав уже половину гирлянды, я все же останавливаюсь.

Я могла бы сидеть здесь, разрывая цветок за цветком, и тогда моя решимость превратилась бы во что-то твердое, знакомое и привычное, но одновременно совершенно не приносящее удовлетворения. Или же я могла бы признать, что больше так жить не хочу.

Я связываю остаток клеверной гирлянды в браслет и вскакиваю на ноги. Я не обязана верить в Лена, но, если захочу, я могу дать ему еще один шанс.

Ребята, толпившиеся на школьном дворе после уроков, почти разошлись.

Тут я понимаю, что вообще не представляю, где искать Лена. Я снова тянусь за телефоном, пытаясь придумать, кому бы написать. Может, Серене?

Потом в нескольких шагах от меня раздается тихий стук по оконному стеклу. Через пару секунд он повторяется. Я подхожу поближе, чтобы разобраться, в чем дело. По ту сторону стекла, скрючившись над партой, Лен запускает в окно очередную канцелярскую скрепку, которая ударяется о стекло с мягким щелчком. Когда он ловит мой взгляд, то изображает, будто пишет сообщение, а потом в отчаянном жесте машет руками. «Телефон забрали», – произносит он одними губами.

Значит, вот что случилось. Его оставили после уроков, и ему попался учитель, который строго по правилам отбирает у всех телефоны. Не буду врать: я самую чуточку порадовалась, что и Лену в конце концов хоть немного досталось. Впрочем, я тут же себя одергиваю, поскольку понимаю, что мне надо с ним поговорить. С каждой минутой эта настоятельная потребность все сильнее треплет мне нервы, и если я буду ждать окончания его наказания, останется совсем немного времени до приезда мамы, которая меня заберет.

У меня нет совершенно никакого плана, но я не останавливаюсь из-за таких мелочей – я несусь по коридору и беспардонно врываюсь в класс. Только тут я понимаю, что педагог, который сегодня следит за ребятами, оставленными после уроков, это…

– Доктор Гуинн!

Он отрывается от выпуска литературного журнала «Атлантик» и буравит меня взглядом поверх очков.

– Здравствуй, Элайза, – говорит он. – На этот раз ты только на минутку?

– Вообще-то… – начинаю я, а потом замолкаю, потому что не знаю, как закончить это предложение.

Абсолютно некстати (а может, как раз кстати) я вдруг начинаю размышлять, что бы сделал Лен. И тут в голове мелькает идея.

– У меня есть вопрос.

Директор закрывает журнал и кладет его на стол. Ученики, сбитые с толку и обрадованные неожиданному развлечению, ждут его ответа. И после долгой паузы слышат:

– Я полагаю, вопрос будет связан с нашим другом за задней партой?

Все взгляды устремляются на Лена, который наполовину съехал со стула, вытянув обе ноги в проход между партами.

– В том-то и дело, – отвечаю я, – что он мне не совсем друг.

Краем глаза я вижу, что Лен едва заметно морщится.

– Тогда, надо думать, – произносит доктор Гуинн, массируя лоб, – что ты, наверное, чувствуешь в сложившейся ситуации определенную справедливость?

На этот вопрос я решаю не отвечать.

– Доктор Гуинн, – произношу я, перекидывая свой голос, точно мост, через пространство, в котором повис вопрос директора, – ведь вы сами говорили, как важно протянуть друг другу руки, не так ли?

Брови доктора Гуинна, редкие и почти невидимые, приподнимаются в легком удивлении. Такого он не ожидал – как раз на это я и рассчитываю.

– Вы сказали, что мы должны попытаться пойти навстречу тем, кто с нами не соглашается, – продолжаю я, – и тем, кто, как нам кажется, нас обидел.

– Да, был у нас такой разговор.

– Вот только чтобы преодолеть такую пропасть, нужно, чтобы руки над траншеями (как вы выразились) протянули люди с обеих сторон. – Теперь я указываю на Лена, на груди которого до сих пор красуется значок «Я ЗА ФЕМИНИЗМ». – Иногда у нас это не очень получается, иногда наших усилий недостаточно, чтобы все исправить. – Лен еще больше сползает вниз по сиденью. – Но я думаю, когда мы пытаемся идти навстречу друг другу, надо ценить уже то, что человек прилагает усилия к примирению.

Руки доктора Гуинна привычно скрещены на груди, губы он в задумчивости сжал в тонкую линию, которая может как приподняться в улыбке, так и скривиться.

– И что ты предлагаешь, Элайза?

Ну что, пора.

– Я думаю, сегодня Лен приложил усилия, – говорю я, указывая на него. – Мне неприятно это признавать, но я сделаю это, потому что я тоже прикладываю усилия. – Я делаю шаг вперед, и хотя Лен молчит и не улыбается, глаза его загораются. – Я думаю, не стоит его наказывать за то, что он наконец поступил по совести. В кои-то веки.

Доктор Гуинн отклоняется на спинку стула.

– Ты просишь, чтобы я отменил наказание Лена.

Я киваю, поглядывая на часы, висящие прямо над блестящей лысиной директора.

– Все равно осталось всего сорок минут, – замечаю я. – И думаю, он заслужил хотя бы такое послабление.

Наступает тишина. Доктор Гуинн смотрит на наручные часы, потом, видимо, обнаруживает, что их надо подвести, и крутит металлическую заводную головку до щелчка. И опять все в классе будто загипнотизированы. Наконец он снисходит до ответа.

– Ну что ж. Сделаю послабление.

Ученики взрываются ликованием, хотя, если подумать, непонятно почему – я ведь уговорила директора отпустить только Лена. Но Лен в своем репертуаре: он уже соскочил со стула, и сидящие вокруг ребята подставляют ему ладони, чтобы он дал им пять. На него сыплются возгласы: «Молодец, Димартайл!» и «Мужик!» – и я вижу, как его поздравляют, хотя он не сделал ровным счетом ничего. И я заключаю, что, наверное, ничто на самом деле не меняется.

Впрочем, может, все-таки иногда меняется? Лен, слегка качая головой, делает театральный жест в мою сторону, как актер, указывающий на оркестр, когда вся труппа выходит на поклон, и кто-то добавляет:

– Да, это ей надо похлопать!

Когда мы идем к двери, доктор Гуинн внимательно рассматривает нас обоих. Мне он говорит:

– Мы с тобой, Элайза, наверное, никогда не сойдемся во мнениях, но твое упорство есть и всегда было некой силой.

Я пытаюсь понять, был ли это комплимент, а директор тем временем поворачивается к Лену и возвращает ему телефон:

– А вас, сэр, я завтра снова буду ждать здесь же.

– Завтра? – спрашиваю я у Лена уже на улице.

Он улыбается мне, и его улыбка широкая, теплая и знакомая.

– Будь добра, освободи меня от наказания еще четыре раза.

– Уж не знаю, стоит ли ради тебя так напрягаться!

Однако я смеюсь, и на душе становится неожиданно приятно.

Счастье Лена очевидно, хотя чувствуется нервный, настороженный подтекст. Он отрывисто проводит пятерней по волосам, а потом напяливает бейсболку. Я никогда его таким не видела, но в то же время я точно знаю, что он сейчас чувствует.

– Можно я угощу тебя холодным чаем? – говорит он, и голос его слегка дрожит.

У стойки в «Братанах боба» Лен заказывает себе напиток недели, а потом, не успеваю я пикнуть, как он добавляет:

– И лавандовый чай с миндальным желе, пожалуйста. С соевым молоком, а подсластителя вдвое меньше. – Он делает шаг назад, уступая мне место. – Ничего не перепутал?

Он в точности назвал мой обычный заказ, и когда мое лицо против воли начинает сиять, я чувствую, как напряжение Лена растворяется, сменяется удовлетворением от осознания, что мне приятно. От облегчения он выглядит почти самодовольным. Вот почему, когда он выносит наши напитки из кафе на газон возле торговых павильонов, где я его дожидаюсь, я указываю на другой стакан:

– Я сегодня, пожалуй, буду вот этот, если ты не против.

Это сбивает Лена с толку, как я и ожидала, но он без вопросов отдает мне свой стакан.

– Это ходзитя, – говорит он, опускаясь на траву рядом со мной, – японский зеленый чай.

Я делаю глоток и поражаюсь, насколько он не похож на привычные мне напитки. Вкус богатый и насыщенный, как у корицы или жженого сахара, но без резкого послевкусия. На самом деле очень даже неплохо. Вкус новый, но тем не менее почему-то успокаивающий.

Мы молчим. Лен больше жует свою трубочку, чем пьет, и несколько минут мы просто наблюдаем, как мимо едут машины. Наконец я произношу:

– Мощное ты сегодня дал объявление.

И точно в тот момент он говорит:

– Слушай, Элайза, прости меня.

Он немного колеблется, потом, запинаясь, продолжает:

– Извини за то, что я опубликовал тот манифест, и за то, что тебе не признался сразу. Это был идиотский поступок. Но ты написала обо мне так безжалостно, что… Если честно, я, наверное, хотел посмотреть, что будет, если тебя раздразнить.

По щекам его от стыда растекаются красные пятна.

Я ожесточенно тычу трубочкой в дно своего стакана.

– Да, я знаю, так ты притворяешься, что тебе все нипочем. Ведешь себя как козел.

На лице Лена гримаса раскаяния.

– Честное слово, это была просто тупая самоуничижительная шутка. Я думал, что манифест увидишь только ты, и мы его тут же удалим. Я ведь просил Джеймса и Пауэлла его убрать, помнишь? Но потом все закрутилось, и я ничего не мог остановить.

Он тянется к моему запястью, кончики пальцев легко касаются моей кожи и на миг мягко задерживаются на браслете из клевера, а потом он снова роняет руку на траву.

– Я вообще не подумал, чем это может обернуться, а потом я просто побоялся тебе сказать. – Теперь он огромными глотками пьет свой чай и слишком быстро осушает стакан. – Прости, что я струсил, что предал тебя, прости за все, что случилось по моей вине. И за все дерьмо, что я наговорил.

– Да уж, дерьма ты вылил порядочно.

Лен пытается спрятать лицо за стаканом, но в нем остались только лед и миндальное желе.

– Ага, – безнадежно говорит он.

– Но пару раз ты попал в точку. – Теперь уже я вздыхаю, уставившись в чай. – Я тоже много дерьма вылила. Так что и ты меня прости.

Я вытягиваю ноги вперед, и Лен следует моему примеру. Наши джинсы соприкасаются.

– Я тоже боялась. И много в чем ошибалась. Я думала, что все обо всех знаю, но, наверное, иногда я не понимала даже себя.

Я смотрю ему в глаза, поддаюсь порыву и беру его за руку, чтобы он точно услышал мое следующее признание:

– Я не считаю тебя трусом.

– Уже нет? – острит Лен, но крепко обхватывает мои пальцы.

– Наверное, все люди трусливы. – Я утыкаюсь лбом в его плечо. – А может, все люди отважны.

Он кладет подбородок мне на макушку, и мне кажется таким естественным вот так прильнуть друг к другу.

– Мудрые слова нового главреда «Горна».

– Подожди. – Я резко сажусь, вдруг кое-что осознав. – Ты отказался быть главредом, но это же не значит, что ты обязан уйти из «Горна», правда?

– Нет, я останусь в редакции, буду штатным корреспондентом. Конечно, если ты не решишь меня вытолкать взашей.

На моем лице расплывается улыбка, такая широкая, что она может поспорить с его фирменными ухмылочками.

– Да, надо сказать, за тобой замечены нарушения журналистской этики.

– Ну, я хочу начать с чистого листа. – Он поворачивает козырек кепки вперед и поправляет так, что она сидит безупречно. – И для начала официально заявляю, что больше не смогу писать о бейсбольных матчах. Конфликт интересов и все такое.

Я неожиданно бросаюсь ему на шею, и мой вопрос больше похож на ликующий писк:

– Ты вернешься в бейсбол?

Похоже, мой бурный восторг огорошил нас обоих.

– Так я решил, – подтверждает Лен, смеясь.

– Ух ты, как здорово! Может, я даже как-нибудь приду на игру.

– Может, ты даже надолго проникнешься любовью к команде Уиллоуби.

Я хватаю его кепку и напяливаю на себя.

– О, тут, конечно, всякое может быть, – говорю я, ухмыляясь, и опускаюсь на траву, положив руки под голову.

Лен тоже растягивается на газоне, мы оба лежим рядом под весенним небом – и вдруг этот день кажется бесконечным, как будто вся вселенная сконцентрировалась в этом золотистом теплом моменте, во всем, что меня окружает, во всем, до чего я могу дотянуться. И хотя я так многого не знаю – и никогда не узнаю, – я все же никогда не чувствовала такой уверенности в своих силах.

Месяц спустя

– Может, чуть-чуть повыше. еще… подожди, нет, теперь высоковато.

Лен косится на меня через плечо, держа на вытянутых руках портрет в раме.

– Ты ведь знаешь, что можешь досюда дотянуться сама? – говорит он. – Мне кажется, тебе для этого не особо нужен «очень высокий помощник».

– Ты меня раскусил. – На моем лице расцветает лукавая ухмылка. – На самом деле мне нужен был именно ты.

В конце концов, очень символичный момент: мой портрет на заслуженное место вешает парень, который чуть не лишил меня поста главреда, – я просто не могла упустить такую возможность.

Хотя этот самый парень очень милый, особенно когда притворяется, будто ему не нравится, что я им командую.

Я подбегаю к нему и привстаю на цыпочки, чтобы поцеловать в щеку, но тут останавливаюсь, с прищуром смотря, как Лен держит раму.

– Может, еще немного влево?

Сейчас обед, до окончания учебного года осталось всего несколько дней, а мой портрет для Стены редакторов только-только пришел почтой от знаменитого художника Итона Го, выпускника 1988 года. Джеймс, который этим утром передал мне конверт, прямо-таки расчувствовался.

– Подумать только, – сказал он, наблюдая, как я разрываю упаковку. – Кажется, мой портрет пришел только вчера.

Когда я вынула картину, Джеймс заявил, что это шедевр, а потом дрогнувшим голосом добавил:

– Я горжусь тобой, Цюань. Правда.

Сходство, надо сказать, передано очень верно. Конечно, лоб широковат, и вряд ли я так сильно кривлюсь («Именно так», – заверил Джеймс), но я слышала, что от жизни не надо требовать слишком многого.

– Да нормально, Элайза, – настаивает Лен, рисует крестик карандашом и хватает со стойки молоток.

Я уже собираюсь возразить, но тут в редакцию заглядывает раскрасневшаяся и запыхавшаяся Натали.

– Слушайте, – говорит она, – только что закончился подсчет голосов по итогам выборов в Ученический совет. Серена победила! Она новый школьный президент.

– Потрясно!

Я хлопаю в ладоши и чуть не порхаю по классу. Эта неделя была просто огонь: Вайнона узнала, что прошла отбор на Национальный фестиваль юных кинематографистов, а теперь еще и Серена победила на выборах!

– Побегу во двор, – сообщает Натали и хватает из шкафчика фотоаппарат. – Серена только что выложила пост, что через пять минут будет прямой эфир-сюрприз. Пойдешь?

– Ага, – говорю я и машу ей вслед, но она уже галопом мчится прочь. Потом я вспоминаю, что мы с Леном до сих пор не повесили мой портрет. – Ничего, если мы закончим потом?..

Но он стоит у стены, одной рукой подбрасывая молоток, а потом кладет его обратно на стойку. Только тут я замечаю, что он уже повесил мой портрет.

И знаете что? Лен был прав. Рамка висит точно как надо.

– Идеально.

Я улыбаюсь ему, а потом беру самый новый свитерозаменитель, который я стала носить довольно часто, потому что решила время от времени освежать гардероб (и это, осмелюсь сказать, даже весело).

– Классная куртка, – замечает Лен, когда я просовываю руки в кожаные рукава. Он притягивает меня к себе, притворяясь, что изучает вышитую на груди фамилию, а я смеюсь. – Кто такой Димартайл? – мурлычет он в мои волосы. – Он тебе нравится, что ли?

Я почти позволяю ему коснуться моих губ, но в последний момент игриво отстраняюсь.

– Ну… – отвечаю я, – я-то ему точно нравлюсь.

Ухмылка медленно расползается по лицу Лена.

– Вот как? – говорит он. – Мне казалось, тебе не важно, нравишься ты кому-то или нет.

Я привстаю на цыпочки, обвивая руками его шею.

– Я сама решаю, что мне важно.

Тут я вовлекаю его в сногсшибательный поцелуй (на этот раз настоящий, долгий, наполненный всевозможными обещаниями чего-то большего), а потом беру за руку и веду за собой на школьный двор, чтобы посмотреть, какое нас ждет будущее, когда девчонки наконец-то встанут у руля.

Благодарности

Эта книга вышла в свет благодаря многим людям, которым, к счастью, Элайза понравилась настолько, что они решили дать ей (и мне) шанс.

Во-первых, большое спасибо моему литературному агенту Дженни Бент, которая реагирует на все почти так же, как я, только мудрее и с бо`льшим остроумием. Ее непоколебимая вера в эту историю помогла всем моим мечтам сбыться. Также спасибо Джемме Купер, чье тончайшее чувство вкуса и разумные суждения стали неоценимой частью путешествия Элайзы за рубеж. И всем сотрудникам агентства «Бент», особенно Клэр Дрейпер, Амелии Ходжсон и Виктории Капелло.

Во-вторых, огромное спасибо моим редакторам: строгой и подкованной Мэйбл Су и красноречивой и всегда любезной Стефани Кинг. Они обе проницательно направляли меня и без устали поддерживали. А еще смеялись над моими шутками в комментариях.

Большая благодарность сотрудникам издательства «Харпер»: Карен Шерман, Линдси М. Вагнер и Гвенет Мортон за их безупречное внимание к деталям, Молли Фер, Эми Райан и Февик за потрясающую обложку, Эллисон К. Браун, Обри Черчворд, Жаклинн Берк, Тану Шриваставе и Кэтрин Теген за их энтузиазм и поддержку. Благодарю вас, Ребекка Хилл, Сара Кронин, Кэтрин Милличоп, Кевин Вада, Стиви Хопвуд и Катарина Джованович из издательства «Асборн» – спасибо за прекрасное британское издание и за то, что я почувствовала себя членом вашей дружной команды, несмотря на разделяющие нас несколько часовых поясов.

Тысяча благодарностей друзьям, которые всегда считали: то, что я пишу книгу, это не пустая трата времени. Особенно благодарю тех, кто помог мне закончить ее. Спасибо, Триш Смит, ты вдохновила меня снова взяться за писательство, Лей’Ла’ Брайант и Люси Клэр Карран, вы давно стали моими главными болельщицами, Аюши Айтал, ты выслушиваешь все мои жалобы и отлично проверяешь мои работы на вшивость, и Элис Ли – твоя конструктивная критика с двенадцати лет стала для меня незаменимой.

Благодарю тех, кто потратил свое время на то, чтобы прочитать черновики романа полностью или частично: Ави Франциско, Кристину Лью, Кристал Грегори и Рию Го.

Горячо люблю и благодарю моих родителей, которые с самого начала поддерживали мою тягу к писательству. А еще К., который стал прототипом одного важного персонажа.

И наконец, Дж. Без тебя я бы не справилась.

Примечания

1

Чай с шариками – пенистый чайный напиток, в который добавляют «жемчужины» – шарики из тапиоки, также известные как «бобá». Чаще всего готовится на основе чая с фруктовым соком или молоком, иногда с добавлением льда (прим. пер.).

2

Отсылка к пьесе Шекспира «Юлий Цезарь», речь Марка Антония в переводе Козлова (прим. пер.).

3

TED (от англ. «Технологии, развлечения, дизайн») – американский частный некоммерческий фонд, известный своими конференциями. Конференции призваны распространять уникальные идеи, и их видеозаписи находятся в Интернете в свободном доступе (прим. пер.).

4

«Только соединить! Вот и все, к чему сводилась ее проповедь. Только соединить прозу и страсть, и тогда обе они возвысятся, и мы увидим человеческую любовь в ее наивысшем проявлении. Больше не надо будет жить обрубками. Только соединить, и тогда оба – и монах, и животное, – лишенные изоляции, которой является для них жизнь, умрут». – Э. М. Форстер, английский писатель XX века, роман «Ховардс Энд», перевод Н. М. Жутовской (прим. пер.).

5

Журналисты, расследовавшие громкий Уотергейтский скандал, который в итоге привел к отставке президента Никсона (прим. пер.).

6

В Америке существует субкультура «братанов» (bro), к которой относятся в основном молодые белые мужчины, студенты, которые занимаются спортом либо болеют за спорт, тусуются мужской компанией. Они часто используют обращение «братан» или «бро», носят бейсболки с потертым козырьком, рубашки, футболки с логотипами спортивных команд, топсайдеры или сандалии (прим. пер.).

7

Здесь и далее цитаты приведены по переводу Б. Пастернака (прим. пер.).

Content

Мишель Куок
Не доллар, чтобы всем нравиться

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Месяц спустя

Благодарности

Примечания