Ида Мартин

Пуговицы

© Мартин И., 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Так как хуже уже быть не могло, стало лучше.

Ф. Кафка

Глава 1

Первые две недели после того вечера этот сон снился мне каждую ночь. Порой он тянулся невыносимо долго, со всеми подробностями и страхами, а бывало, врывался короткой панической вспышкой, оставляя неприятное и тревожное послевкусие.

Разбитое зеркало, распахнутое окно, женский силуэт на его фоне. Лица женщины я никогда не могу разглядеть, хотя очень стараюсь. Странная и пугающая беспомощность.

Тем не менее мне прекрасно известно, кто эта женщина. Ведь все это происходило на самом деле, просто мозг отчего-то зациклился и поставил на повтор не самое приятное воспоминание.

«Это ты во всем виновата. Ты сама. Помни об этом всегда!»

Я вижу капельки крови на своей бледно-голубой футболке и на кафельной плитке. Я хочу объяснить ей, что ни в чем не виновата, но никак не могу, потому что слишком старательно всматриваюсь в ее лицо, словно это принесет избавление.

Женщины я не боюсь, но от резких слов и упреков делается больно, мучительно плохо. Я поворачиваюсь к зеркалу и вижу в нем себя, покрытую трещинами, искаженную и мерзкую. Вот отчего мне по-настоящему жутко.

Потом она стала сниться мне реже, а спустя месяц сюжет сна перестал быть повторяющимся и однообразным. Иногда я разбивала зеркало, иногда она, временами мне казалось, что я, переполненная ее жгучей ненавистью, смотрю на себя со стороны, и я просыпалась в слезах от невыносимой жалости к себе.

Вот уж не ожидала, что могу быть столь впечатлительной.

В моей жизни много раз складывались неприятные ситуации, но ни одна не снилась с такой невыносимой настойчивостью.

– Может, ты чувствуешь перед ней вину? – предположила Лиза, когда я в очередной раз пожаловалась ей на надоевший сон.

– Нет конечно. Она взбесилась на ровном месте.

– Ну да, ну да. – Лиза иронично покивала. – Я помню, что в намеренном соблазнении Томаша у Нади на глазах ты отказываешься сознаваться.

– Потому что такого не было!

– Давай не станем начинать заново? Такое было, и Надя это видела. Без разницы, по чьей инициативе – твоей или его, но то, что ее бомбануло именно поэтому, сомнений нет. А вот почему она тебе снится, понятия не имею. Я знаю, как избавиться от прыщей, секущихся волос и надоедливых парней, а как от плохих снов – без понятия.

Была уже середина лета. Июль. Стояла жара. Москва утопала в сухой автомобильной пыли. Затянутое смогом небо почти не дышало, и солнце, с трудом пробиваясь через его толщу, изматывало духотой. Мы валялись на сизой лужайке возле искусственного, обложенного бетонными плитами пруда, в котором запрещалось купаться, и время от времени мочили в нем ноги.

Уехать на каникулы нам с Лизой было некуда, приходилось маяться в городе. Раз в неделю, по субботам, мы катались в Серебряный Бор, чтобы искупаться, но каждый день дороги обходился дорого. На одно метро туда-обратно – сто рублей.

– Странно все же, что Надя так внезапно ушла. Из-за этого сна я часто ее вспоминаю.

– Вовсе не странно. – Лиза села, обхватив колени. – Директриса узнала о ее развратных похождениях и уволила.

– Это только твои догадки.

– Пусть догадки. Зато известно, кто точно в курсе…

Щурясь на солнце, она с призывной насмешкой продолжала на меня смотреть.

– Ну чего тебе? – вспыхнула я, чувствуя, к чему она клонит.

– Ты все еще его любишь?

– Я никого не люблю.

– Это ты будешь Бэзилу заливать. – Она снова откинулась на траву.

Лиза была красивая. Броская – крашеная блондинка с огромными карими глазами. Папа у нее был армянин, а мама – украинка. Эта гремучая смесь крови подарила Лизе здоровый цвет лица, меланхоличный взгляд, большой рот, идеально ровные белые зубы и отличную фигуру. Ростом Лиза была чуть ниже меня, но ее груди и попе я откровенно завидовала.

В списке моих достоинств они точно не значились. Зато мне неведомо слово «диета» и лишние килограммы, что, по Лизиным словам, очень облегчало жизнь.

Впрочем, моя внешность меня вполне устраивала. Красавицей я себя не считала, но по количеству внимания, получаемого от противоположного пола, нетрудно было догадаться, что с этим у меня все в порядке. Только в отличие от Лизы я это внимание не очень-то жаловала. Оно хоть и льстило самолюбию, но потом еще больше угнетало, ведь с ним нужно что-то делать: оправдываться, словно я в чем-то виновата, и муторно разжевывать, почему не могу ответить взаимностью.

Именно поэтому для решения этих и других неприятных моментов мне и понадобился Бэзил. Вообще-то мы с Васей Степиным были друзьями. Нормальными, обычными друзьями без всяких там френд-зон или неосознанных влечений. Просто нам обоим было выгодно, чтобы другие считали, будто мы вместе. Ему – отшивать надоевших девушек, ссылаясь на то, что я «все узнала», а меня избавляло от ненужных поклонников и объяснений.

Совсем рядом послышался странный шум. Мы с Лизой резко сели. Неподалеку стояла странного вида старушка в смешной панамке и кормила огромную стаю голубей. Хлопанье их крыльев и заставило нас вскочить.

Старушка сыпала крупу из прозрачного пакетика. К голубям со всех ног примчался малыш лет четырех и с криками «Птички!» ворвался в голубиную стаю. Птицы шумно вспорхнули.

За мальчиком не спеша шел ухмыляющийся папаша – высокий круглоголовый лысый мужик. Старушка с укором посмотрела на мальчика и переместилась в другое место, мальчик с папой дождались, пока она насыплет крупу и голуби, громко курлыкая, слетятся к ее ногам. Затем, завопив «Птички!», мальчик бросился их разгонять, а папаша довольно захохотал. Старушка расстроенно покачала головой и побрела дальше. Голуби летели за ней.

Отец с сыном продолжали настырное преследование. Старушка пыталась прибавить шаг, но в соревновании с ними у нее не было ни малейшего шанса. Малыш визгливо заливался, его родитель гоготал басом. Так повторилось несколько раз. Старушку было жалко.

– Помогите! – вдруг громко крикнула Лиза и, широко раскинув руки, упала навзничь.

Мужик посмотрел в нашу сторону. Старушка тоже обернулась, мальчик застыл как вкопанный, голуби взлетели.

– Помогите! – Я помахала мужику.

Тот замешкался, потом подозвал сынишку и направился к нам.

– Идет, – предупредила я Лизу, – сделай мученическое лицо.

– Что такое? – Мужик нарисовался возле меня.

– Моей подруге плохо.

– Нужно «Скорую» вызвать, – выдал он глубокомысленно.

– Не нужно, – отрезала я. – Отнесите ее на лавку, а я воды наберу.

Мужик оценивающе оглядел Лизу. Судя по всему, ее прекрасный вид придал ему геройской решимости.

– Ладно. – Оголяя поясницу и жирные складки на боках, он неуклюже наклонился, поднял Лизу и понес на лавочку.

Ребенок побежал за ними. Еле сдерживая смех, я кинулась к растерянной старушке и скороговоркой выпалила: «Уходите, пока мы их отвлекаем».

Некоторое время она непонимающе смотрела, но потом в ее глазах блеснул хитрый огонек.

– Может, все-таки «Скорую»? – предложил мужик, усадив Лизу на лавку.

Для такого непробиваемого тупаря он проявил удивительное участие.

– Пти-и-чки! – растопырив пальцы, печально протянул мальчик.

Мы повернулись в ту сторону, куда смотрел ребенок. Старушка исчезла, голуби тоже.

– Улетели, – пробубнил папаша.

– Бабушка ушла, – подтвердила я.

Лиза тут же встала с лавочки, одернула на попе сарафан и поправила декольте.

– Спасибо, – сказала она озадаченному мужику, – я всегда в обморок падаю, когда вижу невоспитанных детей.

– Не понял! – Мужик напрягся.

Тогда Лиза зачем-то показала ему язык и заливисто расхохоталась.

– Это что, шутка такая? – Лысина мужика покрылась испариной.

– Это праведное возмездие. – Я показала ему средний палец.

Мы бежали и смеялись, хотя мужик и не собирался догонять.

После пруда у нас были запланированы поход в торговый центр и традиционный перекус в кафе. Но Лизе вдруг захотелось яблок, и мы зарулили в шатры ярмарки выходного дня. Внутри пахло свежими фруктами и зеленью.

Мы пошли вдоль рядов, грустно постояли над черешней и абрикосами, которыми торговали вредные толстые тетки, но зато получили по паре бесплатных яблок от Рустама, а также чурчхелу с маленьким кульком соленого арахиса от Фазиля. Задерживаться и любезничать с ними не стоило, иначе они могли вообще не отстать. Закинув презенты в пакетик с ручками, мы быстренько двинулись на выход.

За рядами с медом и сухофруктами располагались прилавки с постельным бельем, тапочками, солнцезащитными очками и всякой бытовой ерундой вроде веников и прихваток.

Проходя мимо столика с вязаньем и рукоделием, я вдруг заметила ту самую старушку с голубями. Она оживленно болтала с продавщицей. Просто удивительно, как она могла дойти так быстро. Ведь мы с Лизой полпути бежали, а на рынке провели не больше пятнадцати минут. Я показала Лизе на нее пальцем, и в этот момент старушка повернулась в нашу сторону. Мы встретились глазами, и она поманила нас рукой.

– Идите-ка сюда, хочу отблагодарить вас.

– Не нужно, – откликнулась я, – мы просто дурачились.

– Иди-иди. – Старушка продолжала настойчиво махать рукой.

Ничего не оставалось, как подойти.

Грузная смуглолицая продавщица в цветастом платке, повязанном наподобие банданы, и мешковатом фартуке на выпирающем животе с подозрением смотрела на нас исподлобья.

Стена позади нее была увешана вышивками и вязаными ковриками в два ряда, а столик забит разноцветными нитками, пуговицами и тряпочками.

– Вот эти девчонки, – сказала ей старушка.

Женщина сурово покачала головой и, смерив нас придирчивым взглядом, откинула дощечку, перекрывающую проход за прилавок:

– Заходите!

– Зачем? – насторожилась я.

– Погадаю вам.

– Правда? По-настоящему? – не дав мне и рта раскрыть, тут же зажглась Лиза.

– Кривда, – буркнула женщина.

Вид у нее был такой, будто мы ее долго упрашивали и теперь она соизволила сделать одолжение.

– Ладно, идем, – потянула я Лизу на выход. – Все равно это вранье и обман.

– Почему обман? – Слух у продавщицы оказался превосходным.

– Ничего-ничего, – подбадривающе похлопала меня по плечу старушка. – Гуля добрая и всю правду вам скажет.

– У нас денег нет, – нашлась я.

– За гадание денег не беру, – фыркнула Гуля. – Короче, кто смелый, тот заходит, кто недоволен, проходит мимо. Мне торговать надо, а не время на вас терять.

Пока она не сказала про «смелый», я собиралась уйти.

– Давай попробуем, – попросила Лиза. – Мне очень любопытно.

Пришлось уступить.

Мы зашли к Гуле за прилавок и там между двумя рядами ковриков увидели три табуретки. Одна из них служила столиком. На ней стояли чашки и пепельница. Гуля быстро их убрала и выудила из кармана фартука колоду карт Таро.

– Кто первый? – Плюхнувшись на табуретку, она широко расставила ноги в домашних тапочках.

– Давайте я. – Лиза торопливо заняла место напротив нее.

Между ними стояла пустая табуретка-столик.

– Ты пока будь там, – ладонью пресекла Гуля мою попытку подойти, – а то энергетику всю нам попортишь.

Я остановилась, чувствуя смутное сожаление, что мы повелись на эту разводку, и пытаясь сообразить, как и на что Гуля рассчитывает нас кинуть. Но, даже если она нас загипнотизирует, денег у нас на двоих было от силы рублей пятьсот.

– Задумай вопрос, – велела она Лизе.

Ловко перетасовав колоду, Гуля разровняла ее ладонью по поверхности табуретки, превратив в полукруг.

– Выбери шесть карт, но сама не трогай. Просто показываешь мне. Ясно?

Лиза принялась быстро тыкать наманикюренным пальчиком в рубашки карт.

Гуля по очереди выложила в ряд выбранные карты и перевернула. Нахмурив лоб, осмотрела их и уперла руки в разведенные колени.

– Отчужденность, безразличие, скука, – заговорила она монотонным пророческим голосом, – все стало слишком привычным. Ты не позаботилась о том, чтобы завершить начатое, и не получила чего хотела. Теперь контроль над событиями потерян. Наступает время терпеливого ожидания, но исход его не гарантирован, а успех соединен с разочарованием. Кругом ошибки и рассеянность. Тебе грозит смертельная опасность от друга, – Гуля бросила взгляд на меня, – или подруги. Но будешь воздержанной, ничего не случится. Ответ на вопрос – время. Оно твой союзник.

Тяжело выдохнув, Гуля откинулась назад, обозначая, что закончила. Лиза недоуменно потрясла головой.

– Я думала, вы скажете что-то нормальное. – Лиза обиженно пожала плечиком и встала.

Гуля навела на меня палец:

– Теперь ты.

– Не, мне не надо. Я про себя и так все знаю.

– Спроси ее про сон, что он значит, – сказала на ухо Лиза.

– Ладно. – Я заняла ее место, и Гуля разложила передо мной карты.

Я выбрала шесть наугад. Она их раскрыла.

Красивые, цветные картинки с изображением человеческих фигур, зверей и различных предметов. Раньше я никогда не видела карты Таро так близко. На первой карте была изображена стоящая за забором из мечей женская фигура со связанными руками и завязанными глазами. На второй – огромная луна с лицом и воющими на нее собаками. Следующей шла перевернутая вверх ногами королева в ярко-желтом платье, за ней – парень в средневековой одежде с охапкой мечей. Женщина на пятой карте сидела в кровати и прятала в ладонях лицо, а на потолке витали страшные тени. Последняя карта называлась Справедливость – человек в красной мантии на троне.

– Ты в клетке, и ты попалась, – глухо произнесла Гуля. – Что-то надвигается, и вероятность совершить ошибку очень высока. То, что вчера казалось ясным, скоро покроется мраком. Днем в лесу спокойно, но ночью тени оживают. Несчастливая, трагическая ситуация, тяжелая потеря, скорбь, шантаж и стыд. Упорство в отстаивании неправильных решений. Бессмысленная ложь. Ты открываешь глаза на истину, возле которой нет места счастью. Дурные последствия прошлого. Боль, усталость и желание изменить все к лучшему. Бояться стоит не событий, а будущего.

Гадалка смотрела на меня так, словно это я должна была ей что-то объяснить. Но, судя по тому, какие слова она произносила, все было плохо. Что, в общем-то, не сильно удивляло. Я уже давно выросла из ожидания чудес.

– Ищи причину в женщине – взрослой, гордой и ревнивой. Она противостоит тебе. Отпустишь ее – и она отпустит тебя. Доверяйся не чувствам, а разуму. Видишь эту карту? – Гуля постучала по изображению человека в красной мантии. – Это кармическое правосудие, упорядочивание хаоса и оплата по счетам. Ты можешь признать свою вину, а можешь доказать невиновность. Но баланс необходимо восстановить, иначе потери продолжатся и конца им не будет.

Она замолчала. Я обдумывала сказанное. Странным образом этот общий набор фраз отзывался во мне интуитивным пониманием, хотя мы и договорились с Лизой не верить в плохое. Когда она сказала про женщину, с которой нужно договориться, я сразу подумала, что это очень подходит под мой вопрос. И все описанное в целом было довольно близко.

Я встала и кивнула Гуле:

– Спасибо.

Первый раз за все время она улыбнулась:

– Погодите, дам еще вам кое-что.

Покопавшись среди своих мешков, она вытащила из пакетика две пуговицы на ниточках и вложила Лизе в руку:

– Обереги от темных мыслей.

Мы поблагодарили ее и поскорее ушли. Можно сколько угодно убеждать себя в том, что я в гадания не верю, однако неприятный осадок все же остался.

– Нужно мне, наверное, найти Надю и поговорить с ней, – сказала я Лизе, когда мы вышли на воздух. – Узнать, почему она так резко уволилась. Может, я на самом деле в чем-то виновата перед ней, просто не отдаю себе в этом отчета?

– Где же ты ее теперь найдешь?

– У Тамары Андреевны спрошу. Слышала, что эта Гуля сказала? Что она отпустит меня, если я ее отпущу.

– Это значит, что ты должна перестать о ней думать.

– А как я перестану, если она мне снится?

– Вот тебе пожалуйста – замкнутый круг. Помнишь, весной, когда твоя Яга умерла, ты запретила своей матери на похороны приезжать? Я спросила почему, а ты сказала: «С глаз долой – из сердца вон».

Я пожала плечами:

– Ну, это я просто пошутила, чтобы не портить никому настроения рассказами о том, как я ее ненавижу.

– Сейчас то же самое. Зачем тебе видеть Надю? Быстрее забудется.

– Тогда я не знаю, что делать.

– Вот потому гадалка и сказала, что ты в клетке.

– Я еще помню про дурные последствия прошлого и что стоит бояться будущего.

– Все, хватит, – оборвала Лиза. – Мы же договорились не верить, а то я тоже начну думать, что из-за тебя меня ждет смертельная опасность. Извини, зря я тебя на это подбила. Просто всегда хочется услышать, что когда-нибудь все станет хорошо.

Проходя возле продуктового магазина, мимо нищего старикана с хозяйственной сумкой для подачек, Лиза выкинула в нее две наши пуговицы.

– Зачем ты это сделала? – удивилась я.

– Моя бабка, та, которая армянка, говорила, что чужие пуговицы носить нельзя. И на дороге или с пола подбирать тоже. Они могут забрать твою душу или свести с ума.

Глава 2

Хаос начинается с мелочей. С одной малюсенькой дырки на носке, со смятого фантика на полу, с пожелтевшего высохшего огрызка яблока среди бумаг, с промокших ботинок или отрывающейся пуговицы. Хаос похож на вирус: заразный и очень живучий, он может поселиться где угодно, забраться в твой мозг, в сердце или даже в душу. Зацепившись крохотным микробом за твою жизнь, он приживается и распространяется повсюду, куда сможет проникнуть.

Поддерживать порядок непросто, но еще сложнее избавиться от этого всепоглощающего хаоса.

Труп нашли во время третьего урока. У нас как раз шла физ-ра, и я, пробегая мимо окна, первая заметила странное скопление людей в палисаднике соседней многоэтажки, где и собачники-то нечасто гуляли, а уж тем более в такую мерзкую погоду.

Дождь лил две недели не переставая, и все вокруг: и дома, и деревья, и люди – пропиталось его влажным, промозглым холодом. Везде что-то текло, капало, шумело в водостоках, долбило по подоконникам, шелестело и разбрызгивалось под колесами машин. Октябрьская сырость пробирала до костей.

– Что там? – Не поднимаясь со скамейки освобожденных, Лиза подергала меня за футболку.

Но я продолжала вглядываться в непонятное сборище. Темные нахохлившиеся фигуры. Человек десять, и среди них несколько полицейских. То, что на земле перед ними что-то лежит, угадывалось смутно, совсем неясно, расплывчато из-за непрерывно текущей воды. Можно было строить догадки, однако особым разнообразием они не отличались.

За моей спиной возник Фил и, дурачась, придавил меня к подоконнику. Я отпихнула его плечом.

– Погоди, кажется, дело серьезное.

От моего дыхания стекло запотело, и Фил протер его рукой.

Два человека в полицейской форме растягивали между деревьями красные заградительные ленты.

– Пойдем посмотрим! – предложила я.

– Че такое? – к нам подскочил красный, разгоряченный Бэзил, шутливо оттолкнул обеими руками Фила, глянул в окно и присвистнул.

– Микки предлагает сходить. – Фил кивнул в сторону собравшихся.

Новый физрук проводил уроки в расслабленном режиме, и дверь зала всегда оставалась нараспашку. Выйти в туалет, попить – как нечего делать.

Пока весь класс увлеченно играл в волейбол, мы вчетвером: я, Лиза и Фил с Бэзилом – спокойно вышли из зала и рванули на первый этаж. Взяли в раздевалке куртки и, перескочив через турникеты на проходной, беспрепятственно оказались на улице.

К одиннадцатому классу мы уже не опасались наказаний ни за самоволку, ни за прогулы, ни за курение. Нас наконец оставили в покое, лишь бы мы нормально сдали ЕГЭ. Все остальное отошло на второй план.

Шлепая по лужам, мы пробежали по асфальтовой дорожке и обогнули школу. Среди деревьев палисадника октябрьское уныние ощущалось особенно сильно. Черные мокрые стволы, черная земля, сморщенные желто-коричневые листья на ней. Сырой холод просочился под куртку и, забравшись под штанины, пополз по голым ногам. Дождь моросил мелкий, но сплошняком. Выбившиеся из-под капюшона волосы быстро намокли.

Под окнами высотки собралось уже не меньше двадцати человек: кучка полицейских и чуть поодаль – зеваки. На подъездной аллее стояли две полицейские машины. Бэзил подошел к двум мужчинам в синих спецовках работников ЖКУ.

– Что там?

– Да трупешник, – охотно откликнулся тот, что помоложе, – в канализационном люке.

– Я нашел, – гордо добавил второй. – Они мне говорят: «Лезь», а я им: «Сдурели?» И так все в воде. Как в такой дождь работать? Хорошо дождевик всегда с собой ношу. Он много места не занимает. Сорок минут возился, пока крышку снял.

– И чего? – нетерпеливо перебил его Бэзил. – Что за трупешник?

– Откуда я знаю? Я как люк вскрыл, оттуда такая вонь шибанула, что я чуть сознание не потерял. Сразу в полицию позвонил.

Информация звучала ужасающе.

– Его достали? – с опаской спросила я из-за плеча Бэзила.

– Минут десять назад. Девка, похоже. Но там от нее рожки да ножки остались, так что лучше, ребят, не смотрите. А то спать не будете.

– Расчлененка? – с любопытством поинтересовался Фил.

Сантехник пожал плечами:

– Вроде нет, просто давно лежит. Но это не точно, труп был завернут.

Ничего больше не выясняя, Бэзил с Филом припустили туда, где суетились полицейские, а мы с Лизой, взявшись за руки, нерешительно двинулись за ними.

Я только раз видела в жизни мертвеца – мою бабку Ягу, сбитую на пешеходном переходе прошлой весной. Она хоть и лежала в гробу и была намазана каким-то серым воском, ее безжизненное потустороннее лицо напугало меня до ужаса, хотя Яга и при жизни красотой не отличалась.

В Лизиных огромных карих глазах застыло нервное напряжение, словно в любой момент она кинется наутек. И от этого вполне понятного, но детского страха было немного смешно. Страшно, смешно и очень любопытно.

Однако приблизиться нам не дали: широко расставив руки, дорогу преградил мокрый серый дядька.

– Разворачиваемся и уходим. Тут вам не цирк.

– Нам надо, – сказала я, не зная, какое объяснение придумать. – Мы по делу.

Я всегда делала вид, будто имею права. Люди от этого терялись и начинали сомневаться в себе.

– По какому делу? – решил все же выяснить дядька.

– Насчет того трупа. – Я махнула рукой так, словно трупы лежали повсюду, а нам понадобился именно этот.

Дядька нахмурился:

– У вас есть информация?

Я неопределенно кивнула.

– Что-то знаете? Видели? – Он обвел нас недовольным взглядом.

На Лизином лице появилось отработанное годами и лучшее из ее репертуара выражение «Ниченезнаю».

– Возможно, – уклончиво ответила я.

Дядька вытащил из кармана визитку и протянул мне.

– По будням с двенадцати до пяти. Приходи, расскажешь. А сейчас идите отсюда.

– Хорошо, конечно, – сунув не глядя визитку в карман, энергично закивала я.

Изобразив покорность послушных школьниц, мы немного сдали назад и, обогнув разросшиеся кусты снежноягодника, целенаправленно устремились к тому, что так зловеще-притягательно лежало возле колодезного люка. В этот момент полицейские как раз погнали оттуда парней, и нам удалось подобраться к трупу.

Невообразимое бесформенное вонючее нечто, обрывки серой ткани, бывшие когда-то одеждой, куски синюшной кожи, проглядывающие кости конечностей, бесцветная мочалка остатков волос, на месте лица – расплывчатое бугристое желеобразное пятно.

– Мамочки, – прогнусавила Лиза, зажав двумя пальцами нос.

– Крантец, – с чувством подтвердила я.

Из-под тела выглядывал кусок заплесневелой клеенки со стершимися контурами рисунка и сгнившими веревками по бокам.

– А ну кыш отсюда, – прикрикнул на нас кто-то сзади, и мы не без облегчения вернулись на пешеходную дорожку, между палисадником и школьным забором, где нас уже поджидали Фил с Бэзилом.

Остановились и несколько секунд с раскрытыми ртами жадно дышали.

– Ща блеванут, – заржал Фил.

– Не дождешься, – процедила сквозь зубы Лиза.

– Фигово выглядит. – Фил держал сигарету в кулаке, чтобы не намокла, и затягивался.

– Ясно, что фигово. – Бэзил курил, спрятавшись под капюшоном и выпуская дым себе под ноги.

– Она же типа мертвая.

– Представляете, может, мы учились, а ее тут убивали? – Лиза очень впечатлилась увиденным.

– Ткаченко, ты че? – Фил приложил ей ладонь ко лбу, якобы проверяя температуру. – Убивают вообще-то ночью.

Фил был высоким, красивым, с вьющимися каштановыми волосами, которые он тщательно укладывал, ямочкой на широком подбородке и смеющимися глазами, однако умом не отличался и соображал намного медленнее, чем разговаривал.

– Убивают всегда, – сказала я. – Вот мы тут стоим разговариваем, а прямо сейчас кого-то где-то убивают.

– Хватит пугать! – Лиза проворно расстегнула Филу куртку и нырнула под нее с головой.

На самом деле Фил с Лизой встречались только потому, что были нашими с Бэзилом друзьями и так было удобно всем.

Бэзил осмотрелся. Его пронзительный цепкий взгляд – единственное, что можно было различить под синим капюшоном.

– В темноте тут раздолье для маньяков, даже фонарей нет.

– Может, ее вообще не здесь убили. – По лодыжкам и загривку пробежали мурашки.

– Из того дома притащили, наверное. – Фил кивнул на белую высотку.

– Или из соседнего, – добавила Лиза.

– Кто-нибудь разглядел клеенку, на которой она лежала? – спросила я.

– Я не видел. – Бэзил докурил.

В школе прозвенел звонок, и здание тут же наполнилось монотонным гулом. Полицейские едва успевали тормозить вываливших на улицу ребят возле заградительных лент. В нашем корпусе учились только старшие классы, так что давалось им это непросто. Прибежали охранник Марат и завуч Ольга Олеговна.

Какое-то время мы молча наблюдали за суматохой.

– Что там, ребятки, приключилось? – к нам подошла повариха. – Убили, что ль, кого?

Среди мрачной серости ее не особо чистый халат, казалось, сиял белизной.

– Убили, – отозвался Бэзил.

– Батюшки, – ахнула она, с чувством всплеснув руками, – а кого?

– Женщину, – сказала Лиза, – вроде.

– Точно женщину, – подтвердил Фил.

Маленькие бесцветные глаза поварихи загорелись азартным любопытством.

– Изнасиловали?

– Мы свечку не держали, – буркнул Бэзил.

– Ее давно убили, – пояснила Лиза, – и спрятали в колодце.

– Может, забьем на физику? – предложил Фил, когда повариха свалила. – Подыхаю жрать хочу. Кто со мной в ТЦ?

С тем, что теперь странно идти на уроки, согласились все.

– Принесешь мои вещи, – попросила Лиза, – я вас на крыльце подожду.

Пока я переодевалась, только и думала, что о трупе. Неприятное зрелище, омерзительное. От одной мысли, что человек превращается в вонючую, тошнотворную гниль, делалось жутко.

Забрав Лизину сумку, я спустилась вниз и возле столовой рядом с умывальниками заметила Томаша. Облокотившись обеими руками о раковину, он стоял спиной ко мне. Я остановилась.

Слава Томаш пришел к нам в десятый, и все девчонки тут же в него влюбились: новый, красивый, таинственный парень, как в фильмах показывают.

Спокойный, умный, аккуратный, с лицом, которое смело можно было выкладывать в раздел «эстетика парней», и фигурой даже лучше, чем у Фила, а тот у нас считался чуть ли не Аполлоном.

Мне Томаш тоже понравился, но обычно парни сами влюблялись в меня, а у меня при всем желании влюбиться по-настоящему не получалось, так что я не придала этому значения до тех пор, пока неожиданно Томаш не подкатил ко мне сам.

Действовал он осторожно и ненавязчиво: сначала мы переписывались, а потом он недели две провожал меня до дома, развлекая историями о прежней школе где-то в Подмосковье, рассказами об искусстве, в котором он, видимо, неплохо разбирался, о детских путешествиях с мамой-художницей.

Слава не только выглядел взрослее большинства моих одноклассников, но и разговаривал, рассуждал и вел себя по-взрослому. И все же – в этом я уже призналась себе намного позже – меня захватили вовсе не его взрослость и умные разговоры, которые я слушала вполуха, и даже не ореол загадочности. Будь Томаш таким же недалеким, как Фил, или таким же скучным, как Липатов, или нервным, как Бэзил, будь он хоть глухонемым или аутистом, как Женечка, для меня бы это не имело никакого значения. С самого начала мое увлечение им было абсолютно примитивным, плоским и до неприличия физиологичным. Каждый день я надеялась, что он вот-вот обнимет меня, поцелует и можно будет уже не стесняться своих чувств.

Однако Томаш тянул. И мне, с моей природной нетерпеливостью, стоило либо уже перейти в наступление, либо прекратить это странное общение, но я лишь малодушно ждала, пока внезапно в один момент он не потерял ко мне интерес. Перестал писать, провожать и даже тайком поглядывать. Несколько дней под колкие насмешки Бэзила я надеялась, что он одумается или объяснит причину столь резкой перемены, но оправдываться Томаш не собирался, обращая на меня внимания не больше, чем на школьные стены.

Теряясь в догадках и чувствуя себя униженной, я спросила Томаша: «Что происходит?» Выражение его лица после этого вопроса я, наверное, никогда не забуду.

Он посмотрел с таким искренним недоумением, что я растерялась, ведь по большому счету предъявить мне было нечего: мы ни о чем не договаривались, ни в чем друг другу не признавались и даже не целовались.

– Ты о чем?

Не придумав ничего лучше, я открыла в телефоне нашу переписку и показала, тогда он, в свою очередь, открыл свой телефон, и я увидела пустоту: ни одного сообщения ни от меня, ни от него. Все было тщательно удалено. Прежде меня никто так не унижал.

– Я тебя обидела?

– Нет конечно! – Он вежливо улыбнулся. – Мне не на что обижаться.

– Можешь объяснить, что изменилось?

– Ты что-то путаешь, но не переживай. Я тоже иногда ошибаюсь и потом стыжусь этого.

Лиза не сомневалась, что он узнал обо мне нечто такое, что заставило его сдать назад, однако, несмотря на множество дурацких происшествий, в моей биографии не было ничего стыдного или позорного.

Внутри себя я послала Томаша ко всем чертям, но он никуда не ушел, а прочно обосновался в моей голове. И единственное, чем я могла погасить это настырное навязчивое чувство, был гнев. Меня злило абсолютно все, что было с ним связано: его прическа, пиджак, манера держаться у доски, идиотское прилежное поведение, даже дурацкая фамилия, и та бесила.

Лиза иронично называла это любовью-ненавистью, парни же нарочно звали его моим крашем, и если кто-то намеревался разозлить меня, то достаточно было коснуться этой темы.

Из столовой выскочили два пацана и, поскальзываясь на поворотах, помчались по коридору. Томаш выпрямился и, резко обернувшись, застукал меня с поличным. В тяжелом взгляде застыл вопрос.

– Бэзил не пробегал? – вежливо улыбнувшись, спросила я, хотя отлично знала, что все уже ждут меня на улице.

– Они с Филом ушли.

Томаш почти никогда не пропускал уроки, во всяком случае те, на которых я присутствовала, и видеть теперь, что он не торопится на занятия, было довольно странно. Кивнув ему, я быстро прошла по застекленному коридору между школьными корпусами. По затуманенным окнам стекали капли дождя. Я надела на ходу куртку и издалека помахала охраннику Марату. Мысли о Томаше вытеснили впечатления об утреннем происшествии. Стоило начать о нем думать, остальное отходило в сторону, теряло резкость и размывалось. Не то чтобы я думала что-то конкретное, просто он то и дело вставал у меня перед глазами. Как разговаривает, как двигается, в чем был одет, как посмотрел или улыбнулся. Нелепые, бессвязные картинки. Навязчивые, раздражающие образы.

Ребята о чем-то переговаривались, а я толком не слушала. Плелась за Бэзилом, послушно позволяя ему вести себя за руку. Из-за сырой погоды и холода меня одолевала бесконечная простуда. Она то немного отступала, то накатывала с новой силой. Хроническая усталость, сопли, озноб. Стоило купить новые ботинки, подошвы моих треснули, и, хотя со стороны это не видно, ноги постоянно промокали, а ботинки не успевали высыхать внутри.

Только на носовые платки у меня были деньги, а вот на ботинки нет.

Все шмотки, которые я носила, мне подгонял Бэзил. Его старшая сестра Марина работала в «Меге» и постоянно притаскивала домой списанное или распродажное барахло. Вещей у нее было очень много, и все, что ей по каким-то причинам не подходило, она раздавала подругам или продавала. И Бэзил не без гордости регулярно снабжал меня одеждой. Широкие голубые джинсы с завышенной талией, из которых я не вылезала уже второй год, укороченная красно-серая куртка, спортивный костюм, свитеры, худи, куча футболок, даже разноцветные носочки, шарфики и ремни – в сравнении с Лизой я была богачкой. Вот только обувь Марина не приносила, и я донашивала ботинки, которые она собиралась выбросить из-за трещины на подошве. Меня это не смущало. Ботинки были черные, высокие и жутко стильные. Я себе такие не смогла бы купить.

Привычным маршрутом мы дотопали до шоссе, перешли по подземному переходу на другую сторону и с облегчением нырнули в искусственный, но вечный уют ТЦ: тепло, свет, порядок и приятные ароматы в любое время дня и ночи, в любую погоду, в любой сезон. Если не выглядеть как бомж и иметь в кармане хотя бы пару сотен, в торговом центре вполне можно жить. Там всегда есть еда и где потусить, а для тех, кто знает все магазинчики, офисы, салоны, лестницы, переходы, закоулки и подсобки, даже переночевать – раз плюнуть. А после закрытия торгового центра перейти в фитнес-клуб и всю ночь плавать в бассейне или скакать на батутах. Вход в клуб был с улицы, но кто-то раздобыл электронный код от дверей со стороны ТЦ, и мы несколько раз спокойно проходили туда, развлекались, а потом сваливали через пожарный выход. Мы с Лизой проводили в ТЦ много времени: сидели за столиками фудкорта или болтались по бутикам, примеряя вещи из новых коллекций и фоткаясь для соцсетей.

Мы поднялись на стеклянном эскалаторе на третий этаж, там находился фудкорт – неизменное место нашего внешкольного времяпрепровождения. Мы имели «свой» столик, «свое» меню, и все работники, включая уборщиц, знали нас как «своих». Людей в зале с утра было немного. Полы блестели, человеческий гомон не заглушал музыку, и царил относительный покой.

С правой стороны от фудкорта над входом в бутик с бижутерией появилась новая вывеска о скидках. Белый тканевый прямоугольник, а на нем разноцветные пляшущие буквы: «Отмечаем юбилей! Скидка на все от 40 %».

– Стойте, – сказала я ребятам и остановилась. Мокрые пряди лезли в рот. – Эта штука похожа на нашу растяжку.

Все притормозили, не доходя до столиков, и молча уставились на меня. Бэзил скинул капюшон.

– Какая штука?

Последний год он не заморачивался насчет стрижки и брил голову как призывник. Это придавало его острому, еще немного мальчишескому лицу оттенок пацаньего сиротства и неблагополучия. Что вместе с подвижной мимикой и отрепетированными повадками ауешника складывалось в традиционный образ криминального гопника, каковым по сути он не являлся. Однако Бэзилу нравился любой эпатаж, и то, какое впечатление он производил, его более чем устраивало. И именно по этой же причине он завоевывал расположение гораздо быстрее, чем Фил. Всем нравится иметь в друзьях «опасного» парня. И Бэзил отлично играл на этом.

– Клеенка, в которую завернут труп. Мне показалось, что она похожа на растяжку, которую в прошлом году потеряли, – «С днем рождения, школа!». Ту, что на репетиции Липа порвал.

– Не выдумывай, – отмахнулся Фил.

– Я серьезно.

– Хватит уже об этом, – Лиза потянула меня за рукав, – идем!

Глава 3

Мы с Лизой блондинки. Не натуральные, конечно, хотя мои настоящие волосы довольно светлые, а вот у Лизы совсем темные, почти черные, потому что папа у нее армянин. И до того как ее родители развелись, у Лизы была армянская фамилия.

Впервые мы перекрасились в восьмом. Посреди года к нам перевелась новенькая девочка. Тихая, скромная, совсем белая, с белесыми ресницами и бровями. Она всего боялась и ходила по стеночке. Мы ее не трогали. По правде говоря, даже внимания особо не обращали. И вот как-то на алгебре эту девочку вызвали к доске и попросили разобрать домашнюю задачу. Девочка встала, глазами хлопает, мел в руки взять боится. Ну, математичка и начала ее прессовать: «Чего стоим? Почему спим? Разговаривать умеем? А писать? Домашнюю работу делала? На прошлом уроке была? Ты вообще слышишь, что я с тобой разговариваю?» Однако девочка, опустив взгляд, лишь жалко улыбалась и пожимала плечами.

– Садись на место, – терпение математички закончилось, – блондинка, она и есть блондинка. Откуда там мозгам взяться?

Восьмой класс – самый пик моей бунтарской активности. Достаточно было малюсенькой искры.

– И что с того, что она блондинка? – выкрикнула я с места. – Вы седая, значит, у вас старческий маразм?

Тогда я была очень сложным и конфликтным подростком. Знала, что я плохая, и чувствовала себя такой. А плохим детям полагается вести себя зло и агрессивно.

Математичка закрывала глаза на мои «выступления», потому что в то время я знала математику лучше всех в классе. Она просто вызвала меня к доске расписывать задачу. И я, конечно же, без труда это сделала.

А на следующий день мы с Лизой, не сговариваясь, пришли в школу с бело-желтыми головами. Краска легла не очень хорошо, особенно на Лизины волосы, однако акцию протеста можно было считать состоявшейся.

– Докажите теперь, что мы тупые, – гордо заявила я математичке.

И с тех пор мы с Лизой красились исключительно «скандинавским блондом», символизирующим нашу дружескую солидарность и глубокую убежденность в том, что о человеке нельзя судить по внешности.

Мы взяли по большому стакану капучино и ведерко с крылышками на четверых. Развесили мокрые куртки на спинках стульев, а сами развалились на коричневых диванах.

– Нет, серьезно. – Я выждала, пока ребята немного поедят. – А что, если это та самая потерянная растяжка? Тогда получается, что все случилось под нашим носом. Может, нужно рассказать об этом полиции?

Бэзил громко поперхнулся кофе:

– Микки, ты совсем? Хочешь, чтобы нас всех круглосуточно таскали на допросы, а потом обвинили в этом убийстве?

– С чего нас обвинят, если мы ни при чем?

– А то я не знаю, как это бывает. Им вообще пофиг, кто виноват, главное, чтобы было на кого повесить.

В том, что касалось полиции и вообще любых вопросов, связанных с законом, Бэзил считался среди нас бесспорным авторитетом. Его дядька Антон по малолетству отсидел пять лет в колонии, и, хотя дальнейшая его судьба сложилась благополучно, он, не переставая, делился с Бэзилом печальным жизненным опытом.

– Делать тебе больше нечего! – Фил жадно налегал на крылышки. – Просто труп, просто клеенка, а ты уже придумала детектив.

– Между прочим, мой дед был следаком, и у меня это в крови.

Бэзил громко расхохотался:

– У тебя в крови устраивать кипиш из ничего.

– Это не кипиш, а любопытство. Напиши Липе, – попросила я Лизу, – пусть сходит и точно все разузнает. Труп, может, и не покажут, но растяжку-то можно посмотреть.

– Смеешься? – Фил скривился. – Нас взашей погнали, а Липа типа разузнает.

– Ради меня Липа сделает что угодно, – похвасталась Лиза.

– Вот и напиши, – поддержала я.

– Придет время, все само выяснится, – проворчал Бэзил.

Но Лиза уже быстро что-то написала и отправила.

Сеня Липатов был тихим прилежным парнишкой, послушным и немного робким. Мы над ним посмеивались и нечасто звали куда-то. Но Лизу он любил беззаветно и выполнял все ее прихоти. В основном, конечно, это касалось домашки, но иногда Сеня решался и на героические поступки вроде того, чтобы отмазать ее перед мамой, сказав, что от нее пахнет не пивом, а его домашним квасом, или прикрыть, когда она сбегала с уроков; несколько раз он подделывал для нее медицинскую справку и таскал у отца сигареты.

– Липа тогда растяжку и стырил, – пробурчал Фил.

В том, что он недолюбливает Липатова, нет ничего удивительного, потому что сам Фил особой преданностью Лизе похвастаться не мог и каждый раз был вынужден оправдываться, почему Сеня нашел время ее проводить, позвонить, написать, а он нет.

– Липа ушел раньше нас, – сказала я, – забыл?

– Я с того вечера вообще почти все забыл, – с глупой улыбочкой признался Фил.

Лиза метнула в него гневный взгляд, а Бэзил понимающе хмыкнул. В тот день они оба завалились на репетицию пьяные.

Порванную растяжку с надписью «С днем рождения, любимая школа!» запихнули в тайник за цветочными горшками возле столовой во время последней репетиции школьного концерта. В тот вечер произошло немало неприятного, и ее убрали, чтобы не светить, когда директриса придет ругаться. Но на следующее утро растяжки в тайнике уже не было.

Лизин телефон громко возвестил о пришедшем сообщении. Подхватив ее под локоть, я заглянула в экран. Липа ответил: «Видел только растяжку. Точно наша, хотя буквы сильно стерлись. Труп уже погрузили в труповозку. Но поварихи и Ольга Олеговна сказали, что это Надя. Они ее по сережкам опознали и кулону. Ты сегодня после школы что делаешь?»

Надя. Надежда Эдуардовна. Тот самый ночной кошмар на протяжении последних пяти месяцев. Распахнутое окно, разбитое зеркало, кровь на футболке. Угрозы, страх, чувство вины, ненависть к ней и к самой себе – все это была Надя. Женщина взрослая, гордая и ревнивая – как описала ее гадалка Гуля. Она так часто приходила ко мне во снах, а оказывается, все это время была мертва и гнила в этом жутком колодце.

– Ну? – нетерпеливо поторопил Лизу Бэзил.

– Жесть, – я все еще переваривала новость, – Липа пишет, что это Надя. Та, убитая женщина – Надя.

– Кто такая Надя? – Развалившись на стуле, Фил закинул ноги в грязнющих кроссовках на соседний.

– Надежда Эдуардовна, – с нажимом пояснила я, – физручка наша бывшая.

– Рано или поздно ее точно кто-нибудь да прибил, – сказал Бэзил после общего ошарашенного молчания.

– Вася, – Лиза посмотрела на него осуждающе, – так нехорошо говорить.

– Микки, дай платок! – Бэзил протянул руку. – Сейчас разрыдаюсь.

Бэзил терпеть не мог Надю. Большинство ее уроков он прогуливал, а когда появлялся для сдачи нормативов, либо цеплял ее насмешками и грубостями, либо откровенно хамил. Бэзил никогда паинькой не был, но если и конфликтовал с кем-то из учителей, то больше ради показухи, понтов и репутации главного говнюка школы. Надю же он невзлюбил по-настоящему. И сколько мы с Лизой ни выпытывали у него причину, объяснять не хотел.

Лиза предполагала, что это из-за того, что, когда Надя только пришла к нам, Бэзил пытался флиртовать с ней – наигранно, задиристо, при всем классе, но то была его обычная манера поведения – пошлить, смущать, провоцировать. Так он вел себя почти со всеми учителями. Надя же восприняла его подростковую дурь довольно своеобразно: вместо того чтобы пригрозить плохими оценками или отрицательной характеристикой в его футбольный клуб, как это делало большинство учителей, она принялась насмехаться над ним, называя то ребенком, то малышом, то пупсиком, что заводило Бэзила еще больше.

– Ну, Надя и Надя. – Фил равнодушно пожал плечами. – Я тоже как-то не особо расстраиваюсь.

Надю и я не любила, однако поражало другое: после той злосчастной репетиции, где физручка психанула, как гормонально неуравновешенная школьница, в школе она больше не появлялась.

– Надю с того вечера никто не видел, – сказала я, ощущая неприятный внутренний холодок.

– Понятное дело не видел, раз она уволилась. – Бэзил укоризненно покачал головой.

– Ужас, конечно, – с чувством выдохнула Лиза, хватая меня за руку.

Я повернулась к ней:

– Тебе не кажется странным, что пропавшая растяжка и внезапно исчезнувшая Надя вдруг обнаруживаются в одном и том же месте спустя пять месяцев?

– Да, наверное. И что, по-твоему, это значит?

– Только подумай, какова вероятность повстречать маньяка в двухстах метрах от школы? Да еще такого, который смог с ней справиться. Это же Надя. Вы забыли? Она Фила тогда на раз скрутила.

– Ой, вот не надо. – Фил возмущенно выпрямился. – Понятное дело, я поддался. Что же я, с женщинами драться буду?

– Повстречать маньяка на двухстах метрах почти нереально, – неожиданно серьезно сказал Бэзил, – но вот того, кто долго следил за ней, караулил и заранее знал, с кем имеет дело, запросто.

– Может, и так, но как он взял растяжку?

– Вот заноза-то, – выругался Бэзил. – Ну, допустим, я выкинул эту дурацкую растяжку на помойку за школой, а он ее оттуда взял.

– Правда? – От удивления я на секунду забыла, что разговариваю с Бэзилом.

– Нет! – Он довольно заулыбался. – Но все равно, это самое предсказуемое развитие событий, без учета прочих неизвестных.

– Если никто из нас четверых растяжку не забирал, – сказала я, – то остаются двое: Липа и Томаш. Кто-то из них должен был вынести ее на улицу.

– Зашибись, – наигранно хохотнул Фил, – я знаю, что вы сделали прошлым летом… Мне нравится расклад.

– Может, сама Надя и взяла, – продолжал упорствовать Бэзил.

– Откуда ей было знать, что мы ее спрятали? Она и в зал-то не возвращалась.

– Я могу поговорить с Липой, – предложила Лиза.

– Ага, и он сразу такой: «Да, Лизочка, конечно, это я спер растяжку, и Надю укокошил тоже я, потому что она называла меня дрыщом, рахитом и заморышем», – подражая сюсюкающей манере Липатова, передразнил Фил.

– А кто поговорит с Томашем? – осторожно спро-сила я.

Бэзил наигранно осклабился:

– Конечно, ты. Признайся, ты спецом весь этот напряг замутила, чтобы появился повод с ним пококетничать.

– Может, ты? – я перевела взгляд на Фила.

– Не, – тот опустил глаза, – это у тебя дедова кровь, вот и допрашивай сама.

Лизу просить смысла не имело, Томаша она тоже не жаловала.

– Как бы там ни было, если вдруг полиция докопается до растяжки, узнает о ее пропаже и все такое, ведь на ней написано про школу, то чтобы не вздумали ничего трепать. Ясно? – Бэзил погрозил нам с Лизой пальцем. – Если вдруг выяснится, что мы имеем к этому какое-то отношение, то кранты. Нормальной жизни больше не будет.

С этим согласились все, даже я. Лиза пообещала предупредить Липу, а разговоры с Томашем повесили на меня. Сколько бы я ни наступала на грабли под названием «инициатива наказуема», пройти мимо них не получалось никак.

Мы жили в двушке в старой пятиэтажке: Кощей в дальней изолированной комнате, я в большой проходной. Раньше, пока Яга была жива, дальняя комната была ее, проходная Кощеева, а я спала на кухне. Но потом Яги не стало. Мы убрали ее вещи и все поменяли. Кощей, разумеется, не хотел. Однако услышав, что я хочу занять дальнюю комнату, встрепенулся и поспешил застолбить это место себе.

Я же, устав просыпаться посреди ночи от жутких звуков холодильника, отбиваться от тараканов и дышать запахом подгоревшего масла, была согласна на любой угол, где босые ноги можно опустить на коврик, а не на ледяную каменную плитку.

Теперь у меня были свой раскладной диван и низенький стол-этажерка на колесиках, на который удобно ставить чашку и класть ноги, сидя с ноутом на коленках, а на полке под столешницей хранить немногочисленные учебники и тетради.

Дома было холодно, и вот уже три недели никто не убирал. Я мыла за собой чашку, тарелку и закидывала в машинку свое белье, но, кроме этого, ничего не делала. Кощей даже не стирал, и его грязные вещи копились в корзине, но еще больше было разбросано по квартире.

Мы находились в положении затянувшегося противостояния – кто первый не выдержит и сделает уборку. Но разговаривать разговаривали и иногда вместе ужинали.

– Представляешь, у нас в школе труп нашли. – Я вошла к нему в комнату.

Кощей, как обычно, сидел в кресле перед включенным телевизором. На коленях у него стояла кастрюля с гречкой, и он ел прямо из нее большой ложкой. Рядом на стуле остывала чашка с чаем. Пар из нее тонкой струйкой тянулся вверх.

Услышав про труп, дед удивленно приподнял густые седые брови и замер.

– Как так? Прямо в школе?

– Рядом. Возле соседнего дома. – Я опустилась на его кровать.

По телевизору показывали, как полицейские ловят карманника в метро.

– Ты кашу-то хоть погрел?

– Мне и так нормально. – Он отставил кастрюльку. – Ну и чего труп?

– Это наша бывшая физручка Надя. Прикинь, она там почти полгода пролежала.

– Где там?

– В колодце канализационном. Сантехник полез и нашел ее.

– И чего?

– Откуда мне знать? Полицейские нас близко не пустили.

Кощей одобрительно покивал и, снова взявшись за кастрюльку, стал задумчиво есть.

– Похоже, ты не особо расстроена.

– Скорее озадачена.

– Лучше бы была напугана.

– Почему это?

– Может, мозгами бы своими куриными думала, когда по ночам шляешься.

Кощей действительно был очень худым, костлявым и высоким и, сколько бы ни ел, никогда не поправлялся. У него был длинный прямой нос с горбинкой на переносице и яркие васильковые глаза. Мне досталась только горбинка.

– Не начинай, пожалуйста.

– Тебе кашу оставить?

– Нет. Мы с ребятами в кафе поели.

– На какие это интересно шиши?

– Вместо завтраков.

– Больше никуда сегодня не собираешься?

– Успокойся, дома буду.

– Тогда иди и дверь за собой закрой. Полсерии из-за тебя пропустил.

Я устроилась на диване, закинув ноги на спинку. Воспоминания о Наде и обо всем, что с ней связано, неотступно преследовали меня. Надя мне не нравилась по многим причинам, но не признавать, что она красивая, я не могла. Просто красота ее была слишком броской и, пожалуй, агрессивной.

Даже не из-за идеальной спортивной фигуры, которую она подчеркивала всеми допустимыми в школе способами, и не из-за гладкого утонченного лица с аккуратным прямым носом. Дело было в ее глазах. Ярких голубых глазах, которые я так силилась разглядеть во сне, но никак не могла. В них скрывалось нечто такое, что будто хватало тебя за горло и, пока она смотрела, не отпускало. Нечто требовательное и властное. Настойчивое и проникновенное. Эти глаза так сильно контрастировали с мягкостью ее голоса, улыбки и манер, что трудно было поверить, что все это способно существовать в одном человеке.

В Наде определенно таилась какая-то загадка, и именно она придавала ей особую, неповторимую красоту.

Наде было около двадцати пяти, но, когда она впервые появилась у нас на уроке, все решили, что это новенькая девчонка-ученица. И парни, конечно же, попытались к ней подкатить, однако, когда она строго велела им выстроиться по росту, чтобы оценить их достоинства, стало ясно, что к чему. Впрочем, Надя всегда довольно благосклонно откликалась на любые заигрывания, что, разумеется, раздражало девчонок, и меня в том числе. Бэзил с Липой – единственные из парней – не переносили Надю на дух.

Липа, потому что она его постоянно при всех унижала, а Бэзил по каким-то мутным, одному ему известным причинам.

Идея с танцем принадлежала Лизе, а мы с Филом просто согласились ее поддержать.

Лиза несколько лет ходила на танцы и обожала их. А вот ее мама считала, что, вместо того чтобы готовиться к ЕГЭ, она тратит время на ерунду, и не хотела оплачивать занятия. На выступления дочери в клуб она ни разу не пришла, и Лиза очень рассчитывала затащить ее на школьный концерт, на котором она выступит круто.

Предполагалось, что танцевать Лиза будет с Филом, а я с Бэзилом, но, узнав, что репетиции проводит Надя, Бэзил отказался наотрез. Фил заупрямился – не хотел в одиночку выглядеть дураком, и, несмотря на Лизины мольбы, выступление оказалось под угрозой. Чтобы ее как-то утешить, я согласилась танцевать с Липой. Однако тот был не в состоянии выполнить даже самую простую поддержку, и после одной бестолковой, но жутко смешной репетиции с ним физручка неожиданно привела мне в пару Томаша.

Поначалу я думала, что умру от смущения и неловкости, но вскоре эта вынужденная близость превратилась для меня в необходимость. Я ждала эти репетиции, как не ждала их Лиза, совершенно отчетливо чувствуя, что Томаш тоже им рад. И пока я не застукала его целующимся с Надей в торговом центре, мне казалось, что между нами происходит нечто особенное.

В последний день перед школьным концертом Фил не просто притащился на репетицию пьяным, но и зачем-то привел с собой Бэзила.

Как только тот появился в дверях актового зала, где мы репетировали, я поняла, что вечер закончится плохо. С ног они, конечно, не валились и разговаривали вполне связно, но вели себя отвратительно: кривлялись и над всем ржали. Надя несколько раз попросила Бэзила уйти, но он только запальчиво отвечал: «Ко мне или к вам?» и еще что-то в этом роде. А когда она прекращала препираться с ним и отворачивалась, Бэзил подкрадывался сзади: то руку на плечо положит, то по волосам погладит, то по спине. Надя вздрагивала, замахивалась, Бэзил отскакивал, и они с Филом истерически хохотали.

Фил отрывался по-своему. В тот момент, когда они с Томашем подхватывали нас с Лизой и кружили, он то и дело подстраивал так, чтобы мы с ней столкнулись ногами.

Лиза ругалась, я тоже, но Филу и трезвому сложно что-то объяснить, а уж нетрезвому и подавно. Все шло к тому, что нам придется разойтись по домам. После одного из таких столкновений Лиза не выдержала и со злостью отпихнула Фила, тот отпрянул и снес Липу, который, забравшись на водруженный на парту стул, закреплял на заднике кулис растяжку с надписью «С днем рождения, школа!». Падая, Липа ухватился за растяжку и на несколько секунд повис на ней. Потом клеенка треснула, растяжка оборвалась, и он свалился Филу под ноги. Надя принялась кричать, что Липа недоделанный, беспомощный и кривой. Я вступилась за него. Тогда внезапно с еще большей злостью она накинулась на меня. Высказала, что я невоспитанная, наглая и развратная малолетка, что у меня кривые ноги, длинный нос и плоская задница.

Прежде чем я очнулась от удивления, Бэзил выдал тираду, в которой из приличных слов были только местоимения. Надя пригрозила, что пойдет к директору (та как раз еще была в школе), и Фил недвусмысленно обозначил: если она на них настучит, то пожалеет. Надя рассчитывала на поддержку Томаша, но он просто сидел, свесив ноги, на краю сцены и, не обращая внимания на происходящее, переписывался с кем-то по телефону. Наде даже пришлось его окликнуть: «Слава! Ты не хочешь ничего сказать?» Томаш поднял голову, мельком оценил обстановку и равнодушно ответил: «Нет». В ярости Надя вылетела из зала и больше не вернулась.

Все, что происходило до сцены, повторяющейся в моем сне, я помнила отлично, однако случившееся после вспоминалось неясно и с трудом. Мне теперь было сложно отличить реальное от множественных интерпретаций сна.

Когда взбешенная Надя выбежала, Лиза начала кричать на Фила, потом на Бэзила, и парни тут же отправились курить. Лиза расплакалась. Липа принялся извиняться и утешать ее. Вернувшись, Фил с Бэзилом стали ржать над Липой, вспоминая, как он висел на растяжке, как падал, какое у него было лицо в это время. Липа обиделся и ушел. Я сказала Бэзилу, что он козел, а Лиза забрала Фила для разговора наедине. Они вышли. В этот момент у Томаша зазвонил телефон, он спрыгнул со сцены и тоже вышел из зала. Оставаться наедине с идиотничающим Бэзилом не было никакого желания, и я пошла вниз. В коридорах школы стояла тишина. Из директорского кабинета не доносилось ни звука.

Только дверь в учительский туалет, который обычно запирался на ключ, была немного приоткрыта, оттуда сильно тянуло холодом.

Я заглянула туда. Надя стояла ко мне спиной возле открытого окна. Я вошла, и она резко развернулась. Молния на ее белой олимпийке была расстегнута, как если бы ей вдруг стало жарко. Рукава собраны до локтя. Волосы, прежде поднятые в хвост, растрепались. В пронизывающем голубом взгляде бушевала ненависть.

– Ты что думаешь, маленькая гадина, ты мне хоть что-то сможешь сделать? – зашипела она, медленно приближаясь. – Ты меня не знаешь. Ты меня совсем не знаешь! Тебе не стоило в это лезть!

Я мужественно удержалась, чтобы не выскочить в ту же секунду за дверь.

– Что-то случилось, Надежда Эдуардовна?

Надя в одно мгновение оказалась передо мной и замахнулась. От неожиданности я зажмурилась, а открыла глаза, услышав глухой удар. Кулак физручки впечатался в зеркало позади меня, и гладкая поверхность тут же покрылась сеткой трещин.

Я никогда не считала себя робкой или нерешительной, чтобы запугать меня, нужно еще здорово постараться, однако в тот момент абсурдность происходящего парализовала.

Надя вытерла выступившую на костяшках пальцев кровь о мою светлую футболку, затем так близко наклонилась ко мне, что я почувствовала на щеке ее дыхание.

– Это ты во всем виновата, тупая малолетняя шлюшка. Ты сама. Помни об этом всегда!

К счастью, в коридоре послышались голоса, и, резко распахнув дверь, она выскочила из туалета.

Мне представлялось, что все именно так и было, но теперь, когда стало известно о Надиной смерти, такой страшной и необъяснимой, ее обвинения в мой адрес стали звучать еще тревожнее.

«Что ты думаешь насчет сна про Надю?» – написала я Лизе, чувствуя, что больше не могу прокручивать все эти воспоминания.

«Не сомневалась, что ты запаришься», – ответила она.

«Но согласись, это странно. Сначала она постоянно снится, а потом оказывается мертвой».

«Это совпадение. Надя на всех тогда кидалась. Может, на улице сорвалась на случайного прохожего, а он оказался ненормальным, разозлился и прибил».

«Не помнишь точно, что та гадалка с рынка говорила?»

«Что ты должна ее отпустить, а она отпустит тебя».

«А вдруг Надя пытается мне что-то сказать?»

«Например?»

«Например, кто ее на самом деле убил».

«И поэтому обвиняет тебя? Микки, в это сложно поверить. Не рассказывай лучше про это никому. И вообще не вспоминай! Все, что с нами происходит, живет в наших головах».

Глава 4

Несколько дней мы старательно обходили любые разговоры о Наде. Тогда как все остальные в школе обсуждали только ее. Это были самые страшные фантазии, на какие способны лишь дети. От кровавых подробностей расчлененки и свирепствующего маньяка до мистической жути о бродящем по ночным коридорам призраке в спортивном костюме и со свистком на груди. Надю убили весной. Вот уже пять месяцев, как она покоилась почти под окнами школы, но страшно всем стало сейчас.

Директриса позвонила на перемене после четвертого урока:

– Машенька, милая, что у тебя?

– Биология.

– Не могла бы ты забежать ко мне домой?

Время от времени Тамара Андреевна поручала мне что-нибудь сделать. Чаще всего, особенно если она болела, принести из школы бумаги на подпись или, наоборот, забрать их и отнести в школу. Иногда могла отправить в аптеку, на почту или в магазин, а в последний раз, в начале сентября, попросила научить ее пользоваться «Телеграмом». Я познакомилась с Тамарой Андреевной, когда она еще не работала в нашей школе, а преподавала математику в соседней, там же, где раньше работала моя Яга, и они дружили.

Тамара Андреевна часто приходила к нам домой на дни рождения и почти на каждый Новый год. Из всей семьи у нее был только чудаковатый двадцатилетний сын Женечка. Пару лет Тамара Андреевна добросовестно и совершенно бесплатно занималась со мной математикой. И до прошлой зимы, когда меня чуть не выперли из школы, у нас были хорошие, доверительные отношения.

На улице моросил мелкий дождик и стоял туман. В такую промозглую погоду, чтобы не продрогнуть, перемещаться нужно было только бегом.

– Какая умница, так быстро! Проходи скорее! Я как раз чайник поставила.

Директриса встретила меня в велюровом домашнем халате с розовыми цветками сакуры на темно-бордовом фоне. Ей было немного за пятьдесят, всегда с аккуратным укороченным каре цвета шоколада и идеально выщипанными бровями.

– А Женечка где? – Я посмотрела в глубь коридора. Обычно он выходил меня встречать.

– На службе своей, конечно. Ты ведь знаешь, какой он обязательный. Все по часам. Я только в душ, а он и умчался. Нужно мешки с листьями вывозить, вот и торопился, чтобы к приезду машины успеть.

– Давно его не видела.

Директриса сокрушенно покачала головой:

– Он очень расстроен из-за случившегося.

Женечка был аутистом и работал дворником еще в той школе, где Тамара преподавала математику: став директором у нас, она перетащила его за собой. Дети, конечно, над ним немного посмеивались, но в целом любили, а Женечка любил детей.

Он приходил в школу с самого утра и уходил вместе с мамой. Носил ей сумки и всегда помогал. А еще Женечка боялся лифтов и считал ступеньки на лестнице, перешагивая через каждую тринадцатую. Его пугали слова «дезинфекция», «гангрена» и «какофония». Он знал, что никогда не станет взрослым, верил в дестрой и свое предназначение.

Проводив меня на кухню, Тамара Андреевна достала из шкафчика кружки:

– Чай или кофе?

– Можно чай с лимоном?

На плите в большой кастрюле, судя по запаху, варилась свекла.

– Так холодно. Мерзну постоянно, – пожаловалась она, ставя на стол заварочный чайник.

Я уже и забыла, что чай получается не только из пакетиков. Заварка пахла сладостью и теплом. Тамара Андреевна кинула в нее дольку лимона и добавила кипятка.

– Никогда не думала, что доведется столкнуться с подобным, – произнесла директриса после некоторого молчания. – Одно дело читать хроники происшествий, другое – когда такое случается со знакомым человеком.

– Может, это несчастный случай? Надежда Эдуардовна пошла покурить и в темноте случайно провалилась в открытый колодец. А потом кто-нибудь просто задвинул крышку люка, – попыталась отшутиться я в духе Фила, но разрядить обстановку не получилось.

Тамара Андреевна сцепила пальцы в замок и положила руки на стол.

– Ума не приложу, как это вышло. Надежда заявилась на вас жаловаться. Мне не стоило на нее кричать. Я ведь думала, она обиделась и поэтому так себя повела – из гордости. Ушла, даже дверью хлопнула.

Тамара резко замолчала, в ожидании глядя на меня. Сомнений не было, она тоже считала, что Надю убили именно в тот вечер.

– Вы рассказали об этом полиции?

– Нет, что ты! Они не спрашивали, да и, по правде говоря, мне не хочется приплетать школу. Ты же понимаешь? И так всякое безобразие уже в интернет выложили. Родители звонят, беспокоятся. Счастье, что ее нашли за нашей территорией.

Безобразием директриса назвала глупые фейковые ролики про маньяка, которые сделали по приколу десятиклассники. Кто-то из них жил в белой высотке и смог снять с балкона, как Надю доставали из колодца. Видно было плохо – этаж восьмой-девятый, но необычное зрелище и зловещая музыка сделали свое дело, набрав кучу просмотров и комментариев.

– Нужно было сообщить об исчезновении… – с тяжелым вздохом произнесла она. – Только мне и в голову подобное прийти не могло.

– Такое никому в голову не пришло бы, – согласилась я. – А из-за чего вы Надежду Эдуардовну ругали?

– Теперь это в прошлом. О покойниках дурно не говорят. – Тамара Андреевна сунула руку в карман халата и положила на стол ключ. – Завтра похороны. Нашей школе пришлось взять на себя все расходы. Надежда была одинокой девушкой, и родни у нее не осталось. Я очень тебя прошу, сходите с Лизой к ней на квартиру, приберитесь. Там на днях полицейские побывали. Полный бедлам остался. Я договорилась с Динарой, но сегодня утром она позвонила и отказалась, а похороны уже завтра. Прости, это очень деликатная просьба, и, если тебе неприятно или у вас с Лизой планы… я все пойму.

– Мне несложно. – Я быстро взяла ключ со стола и вскочила. – Мы прямо сейчас пойдем. Лизе можно уйти с уроков?

– Да-да, конечно. – Тамара Андреевна тоже поднялась. – Только, пожалуйста, нигде больше не зависайте и не светитесь особо. Сейчас дам адрес. И не забудь потом ключ Ольге Олеговне в школу занести.

Надин дом находился в соседнем квартале. Около пятнадцати минут пешком. В хорошую погоду – приятная прогулка, но, когда ветер срывает капюшон, хлещет дождь и приходится бежать, – сплошное мучение.

От холода руки тряслись, и я никак не могла попасть ключом в замочную скважину. Лиза не выдержала, отобрала ключ и открыла дверь. В лицо пахнуло спертым воздухом и пылью, холодом и пустотой. Я включила свет. Однако ощущение тусклого мрака не исчезло. Мы в нерешительности застыли в прихожей: весь пол покрыт высохшими грязными следами. Они были повсюду, и мы, повесив мокрые куртки на крючки, тоже решили не разуваться.

К счастью, на кухне оказалось довольно чисто, только пожелтевшая чашка в раковине. На покрытой серо-желтой пылью поверхности кухонного стола остался отпечаток от чего-то прямоугольного, что до недавнего времени лежало здесь, а теперь отсутствовало. По всей вероятности там находился ноут, который забрала полиция. А вот из холодильника воняло невообразимо. Лиза открыла его и сразу в ужасе захлопнула. Бодрым шагом я направилась в единственную комнату. Белье на широкой двуспальной кровати было не застелено. Дверцы шкафа распахнуты. Несколько вещей, упав с вешалок, валялись внизу, из незадвинутых ящиков комода торчало белье. Запах в комнате стоял отвратительный.

Отчего-то мне казалось, что, как только я попаду сюда, все каким-то волшебным образом немедленно разъяснится. Но полиция, похоже, унесла все самое интересное, оставив нам только шмотки.

– Разделим комнату пополам. – Я огляделась. – От окна до шкафа твое, остальное мое.

– Интересно, здесь есть перчатки? – Лиза брезгливо потерла пальцем стену. – А еще нам нужны тряпки, тазы и пылесос.

Перчаток не нашлось, а тряпки и моющие средства мы отыскали в стенном шкафу в туалете, как и освежитель воздуха, который я тут же от души распылила повсюду. Пришлось, несмотря на холод, открыть окно. В нос ударил густой сладкий аромат, но легче дышать не стало.

Вспомнились отчего-то похороны Яги. Морг. Прощание. Я смотрела на ее восковое лицо и совершенно ничего не чувствовала. Вроде бы стоило расплакаться, но не получалось. Все вокруг рыдали, а я стояла столбом и молила лишь о том, чтобы все поскорее закончилось. Яга ушла из жизни внезапно в конце апреля. Сказала, что поедет в ЕРИЦ, чтобы сделать перерасчет, но не вернулась – ее сбила машина прямо на пешеходном переходе, там, где нет светофора. Один водитель затормозил, а следующий в соседнем ряду не заметил и не остановился. Его так и не нашли. На переходе не было камер, а номер свидетели не запомнили.

В шкафу порядка не было и при жизни Нади. На плечиках вещи висели одна на другой: блузки, пиджаки, рубашки и халаты. Сдвинув пару вешалок, я заметила бейдж, болтающийся на длинном зеленом шнурке поверх одной из олимпиек. В верхнем уголке бейджа в полукруге в виде листика жизнерадостными желто-зелеными буквами было выбито слово «Пуговицы».

– Надежда Сорокина. Тренер, – вслух прочитала я. – Пуговицы.

– Она до нас там работала, – откликнулась Лиза, – Фил что-то такое говорил.

– А что это?

– Дом престарелых вроде.

– Странное название.

– Угу, поэтому я и запомнила.

Я немного постояла, машинально крутя бейдж в руках, но думая совсем о другом.

– Я почти уверена, что это как-то связано с нами, с тем вечером. Что-то было не так, что-то случилось. Надя разбила зеркало, у нее был срыв, истерика.

– Ну, так Бэзил ее довел, Томаш тискал тебя, и с директрисой поругалась. Ничего удивительного.

– Нет, что-то еще. Она так разозлилась. Я думала, убьет меня прямо в туалете.

– Ну, может, у нее ПМС был? Я в такие дни тоже готова прибить всех на свете. И довести меня раз плюнуть. Могу психануть даже из-за зацепки на колготках.

– Ты честно ничего не знаешь? – Я внимательно наблюдала за подругой. – Кто запер меня в актовом зале?

– Я тебе тысячу раз говорила, что мы с Филом только открыли зал. Ключ торчал в двери. Почему ты мне не веришь?

– Верю, конечно, но, может, ты что-то вспомнила?

– Ничего я не вспомнила! – Лиза надулась.

– Ну, сама-то ты что об этом думаешь?

– Мое мнение тебе не понравится.

– Подозреваешь меня? – Я состроила злодейскую гримасу.

Лиза рассмеялась.

– Ты с ней не справилась бы. У нее мышцы ого-го были. – Лиза кинула тряпку на комод и села на край кровати. Когда она смотрела так задумчиво и печально, ее лицо было особенно прекрасным. Я подсела к ней на кровать.

– В принципе ее могли убить на улице неподалеку. Взять растяжку, завернуть и сунуть в люк. Это самая удобная версия, потому что представить, что ее убили в школе, а уже потом вытащили на улицу, сложно. Для этого необходимо дождаться, пока мы уйдем. Но если предположить, что такое возможно…

– Микки, прекрати! – Лиза шлепнула меня по коленке и вскочила. – Я уже сказала, что ничего не знаю.

И без того тусклый день за окном размазывался, смешиваясь с дождливой серостью. Отступал. Казалось, в три часа уже вечерело. Пришлось зажечь свет. В Лизином мобильнике нежно мурлыкала музыка. Комната наконец проветрилась, но стало очень холодно. Вытащив из шкафа темно-синюю олимпийку, я надела ее, чтобы согреться, машинально сунула руку в карман и наткнулась на небольшой пластмассовый предмет, который оказался черной флешкой. Увидев ее на моей ладони, Лиза удивленно замерла на секунду, затем протянула руку – забрать. Но я шутливо сжала кулак.

– Лучше ее выбросить, – поспешно сказала она.

– А вдруг там что-то важное?

– Не думаю! – Лиза вдруг засуетилась и, не закончив протирать стол, принялась выдвигать ящики комода. – Интересно, у Нади сигарет не завалялось?

Убедившись, что сигарет нет, она начала заправлять кровать.

Очень странная, совсем не свойственная Лизе дерганность насторожила.

– Эй, – окликнула я, – ты знаешь, что там?

Не поднимая головы, она неопределенно пожала плечами.

– Посмотри на меня, пожалуйста! Ты знаешь, что там?

– Возможно.

– Тогда, может, расскажешь!

– Очень хорошо, что это не попало в полицию.

– Хотелось бы более внятных объяснений.

– Ладно! – Лиза медленно выпрямилась. – Только пообещай, что не будешь ругать меня или обижаться.

Выражение ее лица стало вдруг таким виноватым, что в ту же секунду я поняла, что именно записано на этой флешке.

– Ты все-таки сделала это?!

– Мне были очень нужны деньги. Извини.

– Извини? Да это ужасно, Лиза! – Я потрясенно выдохнула. – Во всех отношениях ужасно.

– Я знаю, – едва слышно проговорила она. Ее огромные карие глаза заблестели. – Но то, что флешка не в полиции, просто чудо.

– Это же моя личная запись. И я просила тебя никому не показывать! – Я была готова расплакаться.

– А я не показывала, просто положила ей в сумочку.

– Как ты могла?! Это так подло.

– Она все равно ее проигнорила, как будто и не видела. Я даже подумала, что флешка у нее до сих пор в сумочке валяется.

В электрическом свете Лизина сумрачная тень на стене выросла до огромных размеров. Я попробовала успокоиться, убеждая себя, что в ее поступке нет ничего страшного, что люди так делают, что я привыкла и что было чересчур наивно не ожидать подобного. Но я не ожидала.

В детстве папа в игре все время меня подначивал: «Давай, бей в живот! Смотри, какой у меня пресс». Ну, я и лупила что было сил. Он смеялся, и я тоже. А потом как-то раз на кухне перегорела лампочка, и он стал ее менять. Поднял руки вверх, потянулся, футболка на животе задралась, и я по привычке от души ударила его прямиком в «пресс». Лампочка разбилась, а он дулся на меня полдня, пока мама ему поучительно не сказала: «Никогда не расслабляйся». Но с Лизой я расслабилась.

– Значит, у тебя теперь есть мотив, – зло сказала я, лишь бы не зацикливаться на ее поступке, не думать о нем и не убиваться в очередной раз по поводу того, что все люди предатели.

Лиза немедленно вспыхнула:

– С ума сошла?! Какой мотив? Мне тупо нужны были деньги, а не ее расплата за совращение малолетних. Я все равно никуда с этим не пошла бы. Ну, Микки, ты меня, что ли, не знаешь?

– Думала, что знаю, но такой подлости не ожидала.

– Не преувеличивай! Ты тоже от меня постоянно что-то скрываешь. Я же вижу. Совсем помешалась на своем Томаше. Откуда нам знать, что и как у них было? Может, она рассказала ему про запись, а он решил обезопасить себя?

– Эта запись угрожала только Наде, а теперь, наоборот, делает его первым подозреваемым, после тебя, конечно. Узнай о ней в полиции, к нему сразу придут с расспросами.

– Не сомневалась, что ты станешь его защищать.

– Все, иди домой, я сама тут закончу.

– Но, Микки, умоляю, давай не будем ссориться из-за какого-то дурацкого Томаша.

– Ты прекрасно знаешь, что не из-за Томаша, а из-за твоего отвратительного, подлого, предательского поступка. Уходи, пожалуйста!

Я дождалась, пока дверь за ней захлопнулась, и обессиленно рухнула на кровать.

Лиза сразу предложила шантажировать физручку, как только узнала об этой записи, но я была против. Если бы я что-то от Нади хотела, то просто пришла к ней и прямо выложила как есть: что все знаю, видела и имею доказательства. А подстраивать гадость только оттого, что Томаш выбрал ее, а не меня, было унизительно.

Это произошло на майские, почти перед той последней репетицией. Все мои друзья разъехались: кто на дачу, кто в гости. И я, чтобы не сидеть дома, слушая бесконечное нытье Кощея, сначала шаталась одна по улицам, а потом, как обычно, зарулила в ТЦ, просидев там с одной порцией картошки не меньше часа, и уже собралась уходить, как в людском потоке, плавно текущем вдоль магазинов, вдруг заметила Томаша, а рядом с ним и Надю.

Томаш вел себя непривычно расслабленно и оживленно, а Надя просто из кожи лезла, красуясь перед ним. Цеплялась за его руку, хохотала и кокетничала. В другой руке она держала бутылку с водой, он нес пакеты с покупками. Негодование, обида, гнев, отчаяние захлестнули меня, да так, что на несколько минут я напрочь выпала из реальности, а очнувшись, помчалась их догонять.

Они зашли в «Колинз» и долго выбирали для него футболку. Покупателей было совсем немного, поэтому я отлично их видела. Надя хватала одну футболку за другой и разворачивала перед ним, а Томаш либо отрицательно мотал головой, либо пожимал плечами. Предположение, что она покупает ему шмотки, поразило меня не меньше остального. Бедным Томаш точно не выглядел, обычная повседневная школьная одежда без понтов, рубашки всегда светлые и чистые, брюки глаженые, пиджаки сидели безупречно. Но позволить своей учительнице себя одевать – это выходило за рамки даже моего потребительского цинизма, благодаря которому я не считала зазорным бесплатно брать вещи у Бэзила. Мы с ним хотя бы были одного возраста и почти на одной социальной ступени.

Набрав охапку вещей, они отправились в примерочную. В другом магазине мне и в голову не пришло бы пойти за ними, но здесь закрывающие кабинки шторы крепились высоко под потолком, а кольца, на которых они держались, были такими тугими, что задернуть тяжелую ткань, не оставив щели, никогда не получалось. Именно поэтому мы с Лизой редко сюда заходили. Я сильно рисковала, но страха не было. Возможно, мне даже хотелось встретиться с ними, чтобы посмотреть на выражения их лиц.

Примерочная была длинная, со множеством кабинок и зеркальной стеной в торце.

На входе продавцов не оказалось. Никто не пересчитал мои вещи и не выдал номерок с их количеством. Большинство кабинок пустовало, но Надя с Томашем ушли в самый конец. Это стало ясно по Надиному смеху.

Я остановилась напротив их кабинки. Сквозь щель были видны голое плечо Томаша и локоть прижавшей его к стене Нади. Они целовались. Я вошла в соседнюю кабинку, задернула штору и, настроив на телефоне запись видео, просунула его за свою штору так, чтобы объектив камеры находился прямо напротив их щели. Снимала секунд семь, замирая от страха быть обнаруженной, но, судя по их молчанию и шорохам, они продолжали целоваться.

С первого раза нормальной картинки не получилось, в кадр попал только локоть Томаша и вешалки. Пришлось повторить два раза, немного меняя ракурс, чтобы наконец получилась десятисекундная запись, на которой вполне отчетливо можно было разобрать, кто есть кто и чем они занимаются.

Я провела там не дольше трех минут, но выскочила с ощущением, будто три часа пробиралась через минное поле. Сердце колотилось как бешеное, радость победы переполняла меня, но, когда, устроившись на мягком диванчике, я пересмотрела то, что сняла, накатило странное опустошение: ущербное сиротское чувство потерянности и ненужности, а еще горькое разочарование, обида и боль. Я ненавидела их обоих. Отправила со злости запись Лизе и просидела на том диване до самого закрытия ТЦ.

Телефонный звонок раздался, когда я протирала зеркало. Негромкий, заунывно-протяжный, он будто доносился из глубины Зазеркалья, и мне потребовалось несколько долгих секунд, чтобы сообразить, что звук идет из старого стационарного телефонного аппарата, висевшего рядом с зеркалом на стене.

Я осторожно подняла трубку и сказала: «Алло», но никто не ответил. Несколько раз повторила, но слышала лишь молчание. Быстро собравшись, я ушла.

Глава 5

Я отдала Ольге Олеговне ключ и даже отсидела последний урок, чтобы потом пойти к Бэзилу. Лиза на занятия не вернулась, и Липа долго допытывался, куда она делась. В глубине души надеясь, что ей хоть немного стыдно, я ответила, что ничего не знаю.

– Че хмурая такая? – Как только мы попрощались с Филом, Бэзил закинул руку мне на плечо.

– С Лизой поссорилась.

– Расскажешь?

– Нет.

Он скорчил кислую мину, и до его дома мы шли в обнимку, но молча. Каждый под своим капюшоном. Дождь казался бесконечным. За его блеклой пеленой мир стерся.

У семьи Бэзила была большая квартира в новостройке, и у него имелась собственная комната – просторная, с огромной лоджией и маленьким диванчиком на ней, где он совершенно открыто курил, и его мама делала вид, что ничего не замечает. Она была дома, но работала и встречать нас не вышла. Прошли прямиком к нему. Бэзил мимоходом ткнул ноут. Тот тихонько зашелестел и вынырнул из сна громким: «Не плачь, прошу! Я тоже не вывожу».

Широко расставив руки, я свалилась на кровать и замерла. У Бэзила было хорошо. Воздух чистый, и все чистое. По полу босиком ходить можно, кровать широкая и мягкая. На такой я тысячу лет проспала бы, может, выспалась наконец.

Бэзил, по-прежнему молча, стал переодеваться в домашнее. Успел скинуть пиджак на спинку стула и снять штаны, когда ему кто-то позвонил. Еще минут семь, пока он, рассекая туда-сюда по комнате в трусах и расстегнутой рубашке, перекрикивал музыку, болтая о своих футбольных тренировках, я, глядя в потолок, отлеживалась тюленем и представляла, как будто это моя комната.

Мы друг друга не стеснялись. Привыкли обходиться без этого. Когда-то Бэзил нравился мне как парень. Он вообще многим нравился. Это делало его наглым и самоуверенным, а может, наоборот, наглость и самоуверенность делали его привлекательным, трудно сказать. У нас с ним даже были недели две нервной, сумасшедшей влюбленности. Такой, когда не понимаешь, то ли хорошо тебе, то ли ужасно плохо, круглосуточно переписываешься и никак не можешь отлипнуть друг от друга. Но потом начались ссоры. Ему казалось, что я на него давлю, а мне – что он не считается с моим мнением. В общем, после разодранного в клочья учебника химии и разбитого телефона мы очень быстро разлюбили друг друга и вышли на «новый уровень отношений», который оказался намного комфортнее. Больше никто никого не прессовал и ничего не требовал. Стало спокойно и просто, даже лучше, чем прежде.

А уже немного позже появилась договоренность о том, чтобы делать вид, будто мы вместе. Начал это Бэзил, когда к нему докопалась Левина, и он, чтобы избавиться от нее, наплел, будто все еще встречается со мной, и если я вдруг узнаю, что он с ней мутит, то прибью обоих. Сначала меня это разозлило, но потом самой понадобилась его помощь. Жирный Жора с приятелями повадились поджидать нас с Лизой после уроков и доматываться с тупыми шутками и приставаниями. А Бэзи хоть и говнюк, но не трус. На следующий день он действительно подошел к Жоре, отозвал его в сторону, и они в рекреации у подоконника что-то долго выясняли, а все остальные парни с интересом за этим наблюдали. Но они не подрались, разошлись мирно, и Жора отвял. Вот и получилось, что мы оба нужны друг другу.

Закончив разговор, Бэзил остановился напротив кровати. Тело у него состояло из сплошных высушенных мышц, как у легкоатлетов. На мой вкус, слишком жилистое и худое, но он себе нравился. Да и мое мнение в этом вопросе особо не требовалось. Я села.

Бэзил навел на меня телефон, сфотографировал и показал фотку: взъерошенные волосы, цвет лица в тон скандинавскому блонду, на верхней губе зрела лихорадка, а глаза такие, словно я под кайфом.

– Устала, наверное, – оправдываясь, сказала я.

– В последнее время ты мне вообще не нравишься.

– Ну извини! – Я откинулась обратно на кровать. – Сейчас немного полежу и уйду.

– Лежи, – милостиво позволил он.

Постоял немного надо мной, потом сел рядом.

– Что все-таки происходит?

– Сложно сказать… Такое чувство, как будто я выброшенная и никому не нужная. Еще немного – и меня вообще смоет этим дождем к чертовой матери.

– Это из-за бабки?

– С ней было ужасно, но хотя бы понятно.

– Скучаешь по выносу мозга и скандалам?

– Нет, конечно, но я к этому привыкла и почти не замечала.

– Ага, не замечала, поэтому после школы сидела до упора в ТЦ?

– Все равно с ней был хоть какой-то порядок. А еще еда и свет иногда горел. Сейчас только экономим на всем. Кощей под дверью ванной стоит, слушает, сколько я воды потратила. Не орет, как Яга, но пилит постоянно. В грязных ботинках по квартире ходит, вещи не стирает, посуду за собой не моет… Нудит, что мы все потратили на похороны Яги и теперь вся его зарплата на коммуналку и жратву уходит. Если бы она хоть была, эта жратва.

– И что делать?

– Без понятия. Если только школу бросить и работать пойти, но до ЕГЭ всего ничего осталось.

– Может, тебе продать что-нибудь?

– У меня ничего нет. Если только душу, но кому она сейчас нужна?

– Да… С телом как-то попроще.

– Это не мой вариант.

Он наконец натянул красные клетчатые штаны:

– Хочешь вместе что-нибудь замутим?

– Что замутим?

– Пока не придумал.

В комнату вошла мама Бэзила. Привычки стучаться у нее не было, она, вероятно, единственная, кто не засомневался бы в наших истинно дружеских отношениях, даже если бы застала его в трусах. За ней рыжим пушистым шариком вкатился карликовый шпиц Мося и тут же запрыгнул мне на колени.

– Ребята, хотите чаю? – крикнула мама, думая, что из-за музыки мы ее не слышим.

Она была точной копией Бэзила, только с волосами.

– Давай тащи, – махнул рукой он, – и еды какой-нибудь для Микки.

– Спасибо, не надо, – из вежливости попыталась отказаться я.

– Дают – бери! Пора бы усвоить, – поучительно произнес он.

– Могу предложить зефир в шоколаде и ванильные пряники.

– Пойдет, – одобрил Бэзил, – только этого хорька забери.

Он схватил уютно устроившегося у меня Мосю и кинул на пол.

– Про Сорокину слышно что-нибудь? – Мама задержалась в дверях с таким откровенным любопытством, что стало ясно: чай она предложила лишь для того, чтобы об этом спросить. – Нашли убийцу?

– Мам, – Бэзил строго посмотрел на нее исподлобья, – мы же договорились не обсуждать эту тему.

– Я и не обсуждаю, просто интересно, есть ли новости.

– Нет никаких новостей, – раздраженно фыркнул Бэзил.

– Но Маша ведь дружит с Тамарой Андреевной. Она ничего не рассказывает?

– Завтра похороны, – сказала я, – их организует школа, потому что у Надежды Эдуардовны родственников не было.

– Серьезно? – Мама Бэзила удивленно посмотрела на нас, но, перед тем как закрыть за собой дверь, добавила: – Так этой стерве и надо.

Когда звук ее шагов стих, я вопросительно повернулась к Бэзилу.

– Не-не, – замахал он руками, – давай лучше про Лизу, Кощея, про деньги, а про Надю не хочу. Надоело!

– Слушай, Вась, – не вставая, я поймала его за руку и усадила рядом. – А хочешь, я тебе про Лизу свою тайну расскажу, а ты мне про Надю? Про Лизу очень интересная тайна. Правда! Она тебе понравится. Кстати, физручки она тоже касается. И меня касается. И Лизы.

Бэзил придвинулся и обнял меня за плечи.

– Знаешь, за что я тебя люблю? За то, что с тобой никогда не бывает скучно. Такое чувство, что у тебя постоянно где-то свербит. Но, поверь, эта тема гнилая. Даже если ты и узнаешь что-то, то никому от этого лучше не будет. По крайней мере, Надя твоя уже не воскреснет.

– Она не моя.

– Ну вот и все. Гадина она была, за то и поплатилась.

– Рассказывай уже. – Я ущипнула его за ногу. – Рано или поздно все равно всплывет. Пойду вот сейчас к твоей маме, и она мне просто так все расскажет, без всяких сделок.

– Смотрю, тебе резко полегчало. – Бэзил принялся энергично лохматить мне волосы обеими руками.

Я его отпихнула, и мы немного повозились. Музыка продолжала играть. После чего он вскочил, открыл дверь в лоджию и, стоя в дверном проеме, закурил.

– И какие же у меня гарантии, что твой секрет стоит моего?

– Честного слова недостаточно?

– На самом деле ничего такого. Ты же про Антона знаешь? Что он пять лет в колонии просидел. Так вот, это Надя на него заяву накатала, что он типа ее изнасиловал. Но это был гон. Она сама до него целый год доматывалась. Письма писала, преследовала… – начал Бэзил спокойно, но постепенно стал заводиться. – А потом вот так отомстила. Мама, когда узнала, что она к нам в школу заявилась, вообще в осадок выпала, пошла Тамару просить, чтобы ее убрали. Но Тамара уперлась – и ни в какую. Видите ли, ей жалко Наденьку, а Антона, блин, не жалко?

– Вот это да! А чего ты раньше не рассказал?

– Это не лучшие подробности биографии.

– Не твоей же.

– Слушай, мне Антон как брат и отец, вместе взятые. Все, что касается его, касается и меня. Ясно? Я за него любому горло перегрызу, виноват он или нет. Я ее вообще видеть не мог. На кой еще перетирать то, чего не было? Оно мне надо, чтобы по всей школе трепали?

– Я никому не сказала бы.

– Короче, чего сейчас-то? Проехали! У Антона даже ее записки остались. Он их в суде показывал, но на них никто не взглянул. Смотрели только на бедную Наденьку… тварь конченую. Мать ее тоже ненавидит.

– Давно это было?

– Ну, считай, три года назад Антон вышел. И там пять. Получается восемь лет назад. – Бэзил вернулся в комнату. – Давай свой секрет выкладывай! Посмотрим, наколола ты меня или нет.

– Короче, – я попыталась сделать равнодушное лицо, – у меня есть запись, как Надя целуется с Томашем. Я показала ее Лизе, а Лиза стала шантажировать этим Надю.

– Ого! – Наклонившись над ноутом, Бэзил вытаращился и замер. Музыка резко вырубилась. – И чего? Удачно?

– Нет. Лиза подкинула ей флешку в сумку, а Надя сделала вид, что ничего не находила.

– Флешку? – Бэзил поморщился. – Че, реально ими кто-то пользуется? Почему она не отправила по почте или в соцсеть?

– Потому что отправить и не запалиться сложнее, чем не запалиться с флешкой. А если бы Надя пошла в полицию и они отследили, откуда отправлено сообщение?

– Вообще-то для таких вещей существует VPN.

– Можешь меня не перебивать? Я даже не знаю, каким образом Лиза собиралась деньги получить, не в этом суть. Суть в том, что она это сделала. Я ее просила никому не показывать, но она все равно это сделала. Понимаешь?

– Бли-и-ин. – Бэзил раздосадованно потер бритую голову. – Ну почему я не знал? Организовали бы все в лучшем виде. Я бы к Наде напрямую пошел. Сказал бы: «Вот, тварь, либо мстить тебе за дядьку буду, либо денег давай». Она точно повелась бы. Отвечаю! Надя знала, как я к ней относился, и точно повелась бы…

– Я же объясняю, что не хотела этого. Ты меня не слышишь, что ли?!

– Как же жалко, что все сорвалось! – продолжал сокрушаться Бэзил.

– Кажется, следующим будет твое признание, что это ты запихнул ее в колодец.

– Прежде чем еще что-либо скажешь, – он погрозил пальцем, – сначала подумай.

– Вообще-то я надеялась на поддержку! – Я встала.

– Хочешь пива? – Бэзил полез под кровать.

– Какое еще пиво? Холод дикий. Пойду домой. Спать хочется.

– Мать чай с зефиром обещала.

– Расхотелось. В следующий раз.

Всю ночь меня дико знобило и пробирало леденящей дрожью. Кощей тоже кашлял. Из-за подгоревшей вермишели на кухне осталось приоткрытым окно, а заставить себя встать и закрыть его сил не было. Мысли то и дело перекакивали с живой Нади, красотки с ледяными глазами, на мертвую: спутанную мочалку волос и неестественно искривленную кисть руки. С Нади, игриво мурлыкающей на уроках физкультуры, на безумную злобную фурию в учительском туалете. Если бы не последняя сцена, если бы не сон, я, наверное, и не думала бы столько об этом. Не искала каких-то объяснений. Однако чувство, будто я имею к ее смерти отношение, прочно засело в мозгу. Флешка – шантаж – Лиза, похороны – Пуговицы – Томаш – растяжка – звонок из Зазеркалья, зефир с пивом – Бэзил – дождь, дождь, дождь.

Мне было плохо. Болезненно плохо. Сработал будильник, но я лежала и лежала, не в состоянии подняться, а когда заставила себя разлепить глаза, на улице было уже светло. Это означало, что я все же уснула, хотя совсем не чувствовала, что спала, и даже не слышала, как ушел Кощей. Я встала, попила теплой воды из чайника, обложилась бумажными платками и снова завалилась в постель, а проснулась – наступил вечер, в соседней комнате работал телевизор. Из всех пришедших сообщений ответила лишь Бэзилу, что болею, выпила таблетку аспирина и в следующий раз проснулась только с очередным звонком будильника. На первом уроке ожидалась важная контроша по математике, поэтому пришлось идти.

Ботинки так и не просохли. Из-за чашки сладкого утреннего чая с куском белого хлеба желудок сводило. Но температура как будто спала, и во всем теле ощущалась слабость. Я тащилась по темной, сырой улице и думала о том, что, когда стану самостоятельной и независимой, обязательно найду себе такую работу, где не нужно рано вставать. Или лучше сделаюсь начальником и прикажу поставить в своем кабинете большой мягкий диван и, приходя на работу, буду запирать кабинет и спать.

Рядом с нашим домом прошлой осенью сломали пятиэтажку и обнесли деревянным забором с зеленой тканевой сеткой, а на месте прежней заасфальтированной дорожки появился узкий, вечно утопающий в грязи деревянный настил. Всю зиму там работали краны, но выше забора ничего не выстроили, а весной кто-то проломил большущую дыру, так что ходить приходилось с риском свалиться в яму с трубами и торчащими острыми железяками. В школу можно было попасть и в обход, но потратив лишние семь минут. С утра вообще не вариант. Там-то меня и догнал Липа. Шли по настилу один за другим.

– Привет. Подготовилась к контроше?

– Не-а.

– Хочешь опять свалить?

– Хочу, но не буду. Все равно идти некуда в такую рань. Дома дед, а от холода я скоро сдохну.

– Лиза говорила, что вы ходили к Наде убирать.

– Да! – Я обернулась. – И чего?

– Осторожно! – Липа предупреждающе вскинул руку.

Мы как раз проходили мимо дыры.

– И чего? – повторила я.

– Просто любопытно.

Дошли до конца забора и поравнялись. Липа был мелкий, чуть выше меня, глазастый и суетливый.

– Тебе ее жалко?

Шумно пыхтя, он задумался.

– Надю? Не знаю. Но я рад, что пришел новый физрук.

– Ты же терпеть ее не мог.

– Подумала, что я мог бы ее убить? – рассмеялся он.

– Кто знает? Обычно вот такие тихие ботаники, как ты, и оказываются в итоге преступниками.

Закатив глаза, Липа тяжело и протяжно вздохнул.

– Если я кого и мечтал убить после каждого ее урока, так это себя.

Контрольная была сложная, но меня занимало совершенно другое. Взгляд настырно упирался в спину на второй парте. За кого Надя держала Томаша? За маленького питомца или он все же имел право голоса? Насколько она вообще была с ним откровенна? Рассказывала ли о флешке? Ведь если ему известно о записи, объяснять ничего не потребуется. Я должна была набраться смелости и поговорить с ним насчет растяжки. Но почему за эти дни ничего не выдало его расстройства? А выражение лица оставалось таким же ровным и невозмутимым, как всегда? Томаш не был замкнутым, нелюдимым или мрачным. Он охотно общался со всеми, кто проявлял к нему интерес, разговаривал, смеялся и рассказывал истории. Держался доброжелательно, но на расстоянии, ничего про себя не рассказывая и о других не спрашивая. А когда заканчивались уроки, домой шел всегда один. За полтора года учебы у нас он так ни с кем не подружился. Все, что мы знали о нем, – это то, что ездил он на автобусе и у него была младшая сестра, которая училась в четвертом или пятом классе.

Я была уверена, что самомнение Томаша зашкаливает. Типа он такой умный, красивый, хороший и правильный, а мы низкопробная районная шушера. И не только из-за того, что он так нелепо и обидно меня послал, скорее из-за ситуации, случившейся чуть позже, в декабре. Было холодно, и шел снег. На ступенях школы под козырьком стояла девочка: расклешенная юбочка, два хвостика, за спиной массивный портфель. Она жалась, стараясь увернуться от радостно вылетающих из школы девятиклассников.

Я узнала в ней сестру Томаша и притормозила.

– Отошла бы, а то затопчут.

Девочка послушно сделала шаг назад, но не ушла.

– Ты к брату?

Она кивнула.

Какой-то придурок, закидывая рюкзак на плечо, чуть не заехал ей по лицу, и я едва успела отдернуть ее в сторону.

– Идем внутрь. Там безопаснее и теплее. – Я отвела ее к столику охранника.

– Стой здесь.

– Спасибо, – прошептала девочка, и по ее щекам потекли слезы, – я телефон потеряла. Его украли. Положила рядом с собой, когда переобувалась, а потом смотрю – пропал.

– Хороший телефон?

– Конечно, хороший. Он же мой.

Она дрожала как осиновый лист, и я накинула ей на плечи свою куртку.

– Не расстраивайся. С телефонами так часто бывает. Они ломаются, разбиваются, пропадают. К этому нужно привыкнуть.

– Что ты тут делаешь? – раздался за спиной голос.

Я выпрямилась. Сзади стоял Томаш.

– У меня телефон украли, – повторила девочка.

– Понятно. – Брат снял с нее портфель.

– Если локация была включена, – сказала я, – можно попробовать его найти. Мы один раз так вернули телефон.

– Спасибо, – на меня он даже не взглянул, – сами разберемся.

Я протянула руку:

– Куртку можно забрать?

– А, да, конечно. – Он снял мою куртку с сестры и передал мне.

Когда я отошла в сторону и остановилась, чтобы одеться, услышала, как Томаш сказал сестре:

– Я тебя предупреждал, что с незнакомыми нельзя разговаривать?

– Но это же Микки из твоего класса.

– Откуда ты знаешь, что она Микки?

– Все ее так называют. Она же популярная и крутая.

– Какая глупость, – недовольно проворчал он, – это плохая популярность. В следующий раз не разговаривай ни с ней, ни с другими «крутыми». А с телефоном сейчас решим.

Томаш поднял голову, и мы встретились взглядами. Он понял, что я все слышала, но ничуть не смутился. После жестокости я больше всего ненавидела самодовольство и снобизм. Наверняка их семья, судя по фамилии, переехала из какой-нибудь Польши или Чехии, где у него была насыщенная, благополучная жизнь и где он кинул не одну девушку.

Не решив ни одной задачи, я сдала пустой листок.

На биологии в класс заглянула Ольга Олеговна и вызвала меня в коридор.

– Сходите с Лизой Ткаченко, уберитесь, – протягивая тот самый ключ от Надиной квартиры, приказным тоном велела она. – Вчера поминки были. Остался бардак. Мне сейчас некогда кого-то еще искать.

– Я сама схожу, без Ткаченко.

– Тогда возьми кого-нибудь из мальчиков. Пришлось стол у соседей просить и шкаф двигать. Кого тебе отпросить – Степина? Краснова?

– Томаша, – неожиданно выдала я, отчетливо осознавая, что «час икс» настал.

Глава 6

Половину пути до Надиного дома мы почти не разговаривали. Просто шли быстрым шагом, не глядя друг на друга. В одной руке Томаш нес большой черный зонт, другую прятал в кармане. В туманной серости осеннего утра из-под расстегнутой куртки его рубашка светилась неестественно нежным пятном. Я мерзла, а ему было жарко, и этот жар ощущался даже на расстоянии. Однако от соседства под зонтом я отказалась, а свой не носила.

– Почему ты позвала меня? – все-таки спросил он, когда мы уже почти пришли.

Вероятно, всю дорогу об этом думал. Но у меня был заготовлен ответ.

– Ольга Олеговна велела тебя взять.

– Из-за стола, наверное.

Надо мной навис зонт.

– В смысле?

– Я вчера у соседей стол просил. Нужно вернуть.

– Ты ходил на похороны? – опешила я.

– Только на поминки.

У Томаша были широкие густые брови и длинные ресницы, а глаза какие-то светлые, но из-за тяжелого пасмурного взгляда они казались темными. Стрижка ровная, манекенская, всегда одной длины, как будто он никогда не обрастал.

Впрочем, его спину я изучила намного лучше, чем лицо.

– Вы же с Надей вроде как… дружили?

– Да.

– Но расстроенным ты не выглядишь.

– Много времени прошло.

Я продолжала сверлить его взглядом:

– Ты должен был заволноваться, когда она исчезла.

– Думал, что переехала.

– Вот так – в один момент? Ушла, не попрощавшись, поздним вечером посреди репетиции и переехала?

– При чем тут репетиция? – Томаш настороженно посмотрел на меня.

– Ты видел Надю после того вечера перед юбилеем школы?

Он медленно, но без малейшего удивления покачал головой, в его глазах не отразилось ничего, кроме меня самой. Однако для разоблачительного разговора было рано.

Перед большой лужей я выскочила из-под зонта, обогнала его и пошла вперед.

В квартире стоял запах заветрившейся еды, алкоголя и парфюма. Разувшись, Томаш первым делом отправился мыть руки. Затем снял синий школьный пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, поправил на комоде траурную фотографию Нади и, закатав рукава рубашки, присел, чтобы разобрать занимающий полкомнаты стол.

Мама Томаша, наверное, очень гордилась им. Все мамы хотят иметь таких образцовых, правильных сыновей: красивых, умных и рассудительных. Умеющих разобрать стол, предлагающих зонт и пахнущих альпийскими лугами. Вот только догадывалась ли она о Наде?

Я еще немного постояла, наблюдая, как он складывает стол, и пошла на кухню. Грязные тарелки были наставлены в раковине, стеклянные миски с остатками салатов засунуты в холодильник. Мусорка забита бумагой, салфетками и пакетами из-под сока. Но бутылок от спиртного не было. Это, пожалуй, единственное, что они потрудились убрать. Я достала черный пластиковый пакет для мусора и переложила все тарелки из раковины в него. Зачем мыть? Все здесь, что когда-то имело значение, превратилось в бессмыслицу.

Если у меня когда-нибудь будет своя квартира или дом, я ничего не стану собирать или тратить деньги на вещи – на сервизы, дизайнерские шторы, брендовые спортивные костюмы. У меня будут только сухие ботинки и огромная удобная кровать, которую я завещаю кремировать вместе со мной.

Хлопнула входная дверь. Томаш понес стол соседям. Интересно, как часто он бывал в этой квартире?

В холодильнике оставались оливки, соленые огурцы, колбасная нарезка и селедка. Сначала я хотела их выкинуть, но потом решила, что Кощей обрадуется такому разнообразию, и, пока Томаш не вернулся, собрала все в непрозрачный белый пакет с ручками и спрятала за дверью.

Он неслышно вошел, когда я подметала пол, и остановился на пороге.

– Я все. Помощь нужна? Могу выкинуть мусор.

– Похороны – это такая формальность, – в тот момент я как раз думала об этом. – Люди приходят на них ради самих себя, чтобы совершить хороший поступок и потом спать спокойно. Или просто порадоваться, что умерли не они.

– Вообще-то приходят, чтобы выразить любовь и уважение к умершему, – в голосе Томаша прозвучало осуждение.

Я выпрямилась:

– Выражать любовь нужно живым, а мертвым она уже не нужна.

Несколько секунд мы смотрели прямо друг на друга, после чего он кивнул с таким видом, словно я сказала какую-то гадость, но это было ожидаемо и ничуть его не удивило.

– Что мне еще сделать?

– А ты любил Надю?

– Что? – Он поморщился, как будто не расслышал, но я готова поклясться, что по его лицу пробежала тень.

– Вы же общались и все такое… – Я сделала многозначительную паузу. – Что конкретно ты хотел выразить, когда пришел к ней на похороны?

– Я пришел, потому что так правильно! – Он без труда выдержал мой требовательный взгляд.

– А почему у Нади не было друзей, которые хватились бы ее?

– Я не знаю.

– Кто-нибудь из них пришел на похороны?

– Нет. Зато Павел Степаныч был.

– Трудовик? Ого! Круто. Наверное, рыдал горючими слезами?

– Почему ты такая злая, Микки? С человеком случилось несчастье, а ты только насмехаешься. Даже если Надя тебе не нравилась, сейчас это уже не имеет никакого значения. Ты жива, а она мертва. Считай, что ты победила. Только держи это в себе.

Его слова прозвучали унизительно, в глазах читался укор.

Я бросила веник на пол и вытащила флешку.

– И это ты собираешься учить меня морали?

– Что это? – Он протянул руку, но я резко убрала флешку за спину.

– Ты знаешь.

– Без понятия.

– Ваши с Надей похождения.

– Извини, Микки, я не понимаю, чего ты хочешь. – Томаш улыбнулся.

– Я хочу, чтобы ты во всем сознался! – выпалила я на одном дыхании, совершенно не подготовившись. Думала вывести его из себя, но он не поддался, только задумчиво нахмурился.

– Сознался в чем?

– В том, что это ты ее убил.

Я внимательно следила за его реакцией. Очевидно, что он напрягся, но очень старался этого не показывать, поэтому, улыбаясь, продолжал смотреть мне прямо в глаза, как это делают животные, когда решают, стоит ли им напасть или лучше отступить.

– Неожиданно. И зачем мне это?

– Откуда я знаю? Возможно, из ревности или потому, что ты маньяк.

Встряхнув головой, он неожиданно рассмеялся, как если бы вдруг сообразил, что это розыгрыш.

– Мне ничего не стоит пойти сейчас в полицию и отдать им эту флешку.

– Можешь объяснить, что на ней?

– Там запись вашего с Надей секса.

– Не может быть. Покажи!

Он снова протянул руку. Взгляд у него был медленный, но движения быстрые. Я отпрянула. Снисходительная улыбочка наконец-то стерлась с его лица. Он явно разволновался.

– Где ты это взяла и зачем она тебе?

– Пойду с ней в полицию.

Его плечистая фигура, закрывающая дверной проем, казалось, выросла до размеров кухни и угрожающе нависла надо мной.

– Считаешь, это доказывает мою виновность?

– Пусть полиция разбирается, – откликнулась я как можно беспечнее.

Уловка сработала. Впервые я видела на его лице нечто большее, чем демонстративное равнодушие.

– Скажи просто, что тебе нужно. Ведь что-то нужно, да? Иначе ты не провоцировала бы здесь меня, а была уже в полиции! – Он перевел дыхание.

– На что это я тебя провоцирую? Теперь ты и меня, как Надю, трахнешь и бросишь в колодец?

На секунду он словно провалился в свои мысли, а после короткой паузы вынырнул.

– Тебя? Нет. Чего ты хочешь?

– А что ты можешь предложить?

Пора было переходить к разговору о растяжке, но злить его было забавно.

Однако Томаш отступил. Вышел в коридор. Постоял там какое-то время, успокаиваясь, затем стал обуваться.

– Ты куда? – Я выбежала следом. – Мы не договорили.

– Ты несешь какую-то чушь. У тебя ничего на меня нет. Докажешь – будем разговаривать.

– И ты вот так просто уйдешь?

– Мне здесь больше делать нечего! – Он сорвал куртку с вешалки и вышел, громко хлопнув дверью.

Я, конечно, повела себя, как стерва, но выбор между добром и злом всегда неоднозначен и правильного решения в большинстве случаев не имеет. На самом деле я просто очень разнервничалась – и меня понесло. Предполагалось, что я всего лишь спрошу про растяжку, и, если бы это был не Томаш, разговор сложился бы совсем иначе. Наверное, мне стоило перестать думать об этом. Расслабиться и отвлечься. Возможно, дело было в холоде или непрекращающемся дожде, в простуде и задолбавшем беспорядке, в хронической усталости и надвигающихся ЕГЭ. А тут еще Надя: в реальности и во сне.

Почему все же она сказала тогда, что это я в чем-то виновата? Была ли Лиза права, что все дело в ревности? Или, может, Надя решила, что флешку подкинула я? Поводов для ее злости могло быть сколько угодно, но когда она говорила «Ты виновата», то имела в виду что-то конкретное, то, что уже случилось или должно было произойти. Что-то, о чем я могла пожалеть. Была ли она действительно такой жуткой, как мне теперь вспоминается? И почему во сне я никак не могу разглядеть ее лицо? Время стирает память. Вот как с мамой, например. Хоть я и помнила, как она выглядит, но особо и не помнила. В памяти остались лишь отдельные моменты и ситуации, а какой она была на самом деле, забыла.

Хотелось вспоминать только хорошее, но я не могла себе этого позволить, ведь она же меня бросила. А значит, и не стоила хороших воспоминаний. Они разъедали мне душу и вносили смуту в сердце и мысли.

Не будь Кощея, я бы тоже стала одинокой. Обо мне бы тоже никто наверняка не сожалел, и, чтобы убрать в квартире, пришлось бы звать каких-нибудь левых людей. И все равно Томаш не имел права вот так уходить. Это было оскорбительно, пусть я и нарочно выводила его. Взгляд уперся в оставленный на спинке стула пиджак. Я сняла его и оглядела, как если бы это был опасный, плохо изученный предмет, затем понюхала. Никакого особенного или необычного запаха не было. Пиджак пах Томашем настолько, насколько я успела его узнать. Проверила карманы. В одном из них нашелся ластик, а в другом я нащупала что-то маленькое и круглое, но вытащить не смогла. Вывернула карман наизнанку и обнаружила обычную, только пришитую изнутри серую пуговицу.

Томаш написал в «Ватсап» минут через двадцать. Я уже ушла из Надиной квартиры. Спросил, там ли я еще, и пожаловался, бедолага, что забыл пиджак. Я ответила, что пиджак забрала и оставлю его в школьной раздевалке, потому что на занятия сегодня уже не пойду. Не могла же я отправиться на уроки с пакетом вчерашней еды. Колбасной нарезкой и селедкой от него воняло за версту.

Ключ я занесла директрисе. Сначала ее секретарша не хотела меня пускать, но, услышав мой голос, Тамара Андреевна велела зайти. Она сидела за столом бледная и заплаканная, и, громко высморкавшись, сразу выложила:

– Они пытаются приплести к этому Женечку, представляешь? Моего Женечку.

– К смерти Надежды Эдуардовны? – неуверенно уточнила я, потому что сама думала только об этом.

Тамара Андреевна всхлипнула:

– Они написали, что Женечка – угроза. Что я не имею права допускать его к работе с детьми и что он, возможно… Что он… имеет к этому ужасу какое-то отношение.

– Кто такие «они»?

– Не знаю. Кто-то. Родители. Из-за отвратительной галиматьи в интернете. Мне звонили из РОНО. Требуют срочно его убрать. Господи, как им такое пришло в голову? Что за люди? – Тамара Андреевна вытерла ладонью слезы. – Он еще не знает. Ума не приложу, как ему сказать об этом.

– А полиция что? Они вообще собираются проводить расследование?

– Ну какое расследование? – Она снова шумно высморкалась и обреченно махнула рукой. – Дело шестимесячной давности. Кому это нужно? Они и так страшно рады, что удалось сразу установить личность. Это только в кино что-то расследуют. В жизни у всех полно текучки. У Веры Васильевны муж – полицейский. Говорит, столько бумажек приходится заполнять, что больше ни на что времени не остается.

– Понятно… – Я задумалась, стоит ли говорить ей про растяжку. В кино показывали, что исследуют даже ткань, если на ней остаются отпечатки, но директриса была права: кино – это кино.

С Женечкой мы подружились, когда я переехала к Кощею с Ягой и чувствовала себя катастрофически несчастной. Ему было четырнадцать, и, вероятно, я даже была немного в него влюблена, как может быть влюблена десятилетняя девочка во взрослого миловидного мальчика с ясным взглядом и розовым румянцем на нежном лице. Он водил меня по району и обучал «устройству нашего мира». На обычной улице, посреди белого дня он то и дело замечал какие-нибудь знаки, послания или сигналы, которыми обменивались сущности.

В одну из первых наших прогулок, проходя мимо арки, где на стене были выведены непонятные каракули в стиле граффити, он прочел слово: «Воздержание».

– Что это такое? – спросила я.

– Это правило-напоминалка, – с таинственным видом ответил он.

– Какая еще напоминалка?

– Об осторожности, конечно. Когда скамейки покрашены, на них тоже напоминалки пишут, чтобы никто не испачкался. А еще на дверях пишут «выход», чтобы не забыть.

– И о чем же это правило?

– О том, что все должно быть по правилам.

– Чудесно! Масло масляное.

– Это хорошее правило. Когда нет правила, получается беспорядок. А беспорядок открывает двери в дестрой.

– Что такое дестрой?

– Это место, где живут сущности.

– Демоны ада?

– Нет, сущности.

– Они злые?

– Разные. Бывают и хорошие сущности, но чаще плохие. Им нужны твои эмоции и чувства. Твой разум и сознание. Все нематериальные вещи, которыми обладает человек: здоровье, красота, сила, молодость, энергия и даже время. Все то, что в нашем обычном понимании нельзя отдать или забрать, для сущностей – особая ценность.

– И как же они выглядят?

– Обычно, как любые люди, как ты или я.

– А их много?

– Конечно.

– И как же их узнать?

– У тебя не получится.

– Почему?

– Ты не умеешь видеть суть.

– Что такое суть?

– Суть – это истина. Знаешь фокус, где три стаканчика и шарик, который фокусник быстро-быстро перекатывает из одного стаканчика в другой. Он так ловко их переставляет, что ты не можешь понять, где на самом деле шарик.

– Наперстки, что ли?

– Суть – это как тот шарик. Ясно? Нужно видеть только ее.

Я вроде бы и понимала, что он все выдумывает, однако глубокая убежденность, с которой сам Женечка в свой мир верил, невольно передавалась и мне. Он считал, что его предназначение состоит в охране всеобщего миропорядка. И если вдруг этот порядок нарушится, наступит полный хаос, или, как он называл, дестрой. Женечка любил школу и заботился о ней, как никто другой. Он был уверен, что все, что малейшим образом нарушает порядок, будь то невычищенные мусорные баки, сухая листва на дорожках или разросшаяся трава, приоткрывает двери в дестрой и впускает его в наш мир. Самое удивительное, что все эти дни, обдумывая происшествие с Надей, я ни разу не подумала о нем. А ведь Женечка наверняка был в тот вечер в школе. Его просто не могло не быть.

Обойдя весь школьный двор, я заглянула в подвал, столовую, проверила в кабинете труда и, в конце концов, нашла Женечку во дворе средней школы, здание которой находилось от нас неподалеку. В полупрозрачном дождевике он обрезал кусты. Заметив меня издалека, Женечка выпрямился и застыл с секатором в руке.

– Еле тебя нашла.

– А что случилось? – забеспокоился он. – С мамой что-то?

– Нет. Все в порядке. Просто давно не виделись. Хотела поболтать.

– У меня работа, – с важным видом заявил он.

– Работай, я рядом постою.

Женечка медленно отвернулся к кустам и стал чикать выбивающиеся из общего ряда веточки.

– Какие новости? – нарочно понизив голос, полушепотом спросила я. Это должно было означать, что речь пойдет о его тайной миссии.

– Ты знаешь, – откликнулся он неохотно, – дверь распахнулась, и теперь неизвестно, что будет.

– Скажи, а ты помнишь тот вечер, когда твоя мама осталась допоздна перед школьным концертом? Весной. Тогда еще зеркало разбилось.

Женечка перестал чикать и замер, стоя ко мне спиной. Мне хотелось увидеть его лицо, но давить было опасно: от любого напора он с легкостью мог замкнуться, уйти в себя и вообще перестать разговаривать.

– Точно, – тихо проговорил он, – все это случилось из-за разбитого зеркала.

– Нет, погоди! Вспомни, что ты тогда делал.

– Складывал коробки от книг. В библиотеку привезли новые учебники. Было очень много коробок.

– Ты находился в библиотеке?

– В библиотеке, – повторил он задумчиво.

– И никуда оттуда не выходил?

Он неопределенно пожал плечами:

– Писать ходил. Два раза.

– А когда узнал про зеркало?

– Мама пришла и велела его снять.

– А мы где были?

– Тебя не было. Ты ушла с Васей.

– Можешь очень хорошо подумать и сказать мне честно…

– Я всегда говорю честно! – Он резко обернулся. – А думаю как умею.

– Не обижайся, я хотела просто попросить, чтобы ты постарался вспомнить что-нибудь необычное или странное. Может, ты видел что-то или слышал?

– Странное происходит каждый день. А вот необычное редко. Зеркало разбилось – это очень необычно. И плохо.

– Ты знаешь, что Надежда Эдуардовна с твоей мамой поссорилась?

Женечка кивнул.

– А знаешь из-за чего?

Громко шурша дождевиком, он по-детски замотал головой.

– Я хочу выяснить, что случилось с Надеждой Эдуардовной. – Я снова понизила голос. – Выяснить, как она оказалась в том колодце и почему. Можешь узнать у мамы, из-за чего они поругались?

– Мама тут ни при чем, – твердо сказал он.

– Конечно, ни при чем, но, когда неизвестность исчезнет, исчезнет и туман. Появятся ясность и понимание. А это значит, что дестрой отступит, а дверь закроется.

– Ты очень умная, Микки, – Женечка потрясенно открыл рот, – я попробую.

Кощей был дома. Телевизор в его комнате что-то громко вещал.

– Эй, – крикнула я, проходя на кухню. – Я тебе еды раздобыла. Можем вместе поесть.

Но он не отозвался, даже громкость не убавил. Я плюхнула пакет на стол и отправилась мыть руки. Пока мыла, снова подумала о Томаше. Как он стоял в ванной и, глядя в зеркало, приглаживал растрепавшиеся волосы, а увидев в отражении, что я смотрю, смущенно опустил глаза. Томаш смутился. Такие самоуверенные люди, как он, никогда не смущаются. Что все-таки с ним было не так? Я считала, что после летних каникул все успокоилось и прошло. Что мое сумбурное увлечение им было навеяно весенней лихорадкой, глупостью и задетым самолюбием. И вот теперь это началось снова. Под теплой водой окоченевшие пальцы согрелись, и стало немного легче.

Из телевизора доносились жуткие крики и звуки выстрелов. Решительным шагом я вошла к Кощею в комнату – и остолбенела. Кощей лежал на полу лицом вниз, возле левой руки валялась чашка. Молоко, которое в ней было, серым пятном впиталось в ковер. Он не шевелился. Я бросилась к нему, со страхом прикоснулась к голому плечу и с огромным трудом перевернула на спину. Лицо было бледное, губы совсем потеряли цвет, но пульс прощупывался, а грудь заметно вздымалась. Я легонько похлопала его по гладко выбритой щеке, а затем, накрыв шерстяным клетчатым пледом, вызвала «Скорую». Врачи приехали быстро. Их было двое: молодой приятный парень с бородой и суетливая тетка.

Со мной они разговаривали отрывисто и требовательно: «Что случилось? Сколько ему лет? Есть ли хронические заболевания, аллергия на лекарства?» Про заболевания и лекарства я ничего не знала. Кощей жаловался на политику, цены, работу и погоду, но на здоровье никогда.

Они присели возле него на корточки, разложили свои чемоданчики, обмотали предплечье лентой прибора для измерения давления, задрали майку и поставили на костлявую грудь какие-то присоски с проводами. Спрашивать, что с ним, было глупо, поэтому я просто стояла, опершись о косяк, и смотрела. Но тетке это все равно не понравилось, и она потребовала, чтобы я не мешала.

Кощей почти всегда был на стороне Яги, чего бы она мне ни высказывала. Тихим эхом подхватывал ее слова и раз по тридцать повторял одно и то же: «Нахалка ты, нахалка. Неблагодарная нахалка. Змеюка бессовестная. Гюрза. Маленькая подлючка. Кукла бессердечная. Оторва. Транжирка и тунеядка». На эпитеты они никогда не скупились. Яга и Кощея любила распекать, но меня они шпыняли вдвоем. По большей части беззлобно, между делом, «для профилактики» – посмеиваясь, говорила Яга. В первое время я, конечно, переживала. Много плакала и страдала, но потом привыкла и перестала слышать, пропуская их слова мимо ушей. Иногда, когда совсем доставали, я, конечно, срывалась и отвечала им в том же тоне, чему Яга была даже рада. Ну как же, девочка «оправдала ожидания» и «показала себя во всей красе», что неудивительно, ведь яблоко от яблони недалеко падает.

Формально Кощей был моим дедом, маминым отцом, но маму он точно так же ругал, как и меня. Отца, кстати, тоже. Просто маму они знали лучше, поэтому и вспомнить могли все ее прегрешения еще до того, как она вышла замуж и уехала от них.

– Приступ сняли, – сообщил парень-врач, выходя из комнаты. – Сегодня все должно быть в норме. Завтра придет участковый. Режим постельный.

– У него сердце?

– Сердце тоже. Но может быть что угодно. Необходимо обследоваться. Без анализов даже приблизительно ничего не скажешь.

Они собрали свои чемоданчики и ушли. Кощей лежал в кровати, опершись спиной о подушки, с каким-то жалким, провинившимся видом.

– Извини, – сказал он, – сам не знаю, как это получилось.

– Что у тебя болит?

– Ничего не болит.

– Так не может быть.

– Может.

– Они сказали, что тебе нужно обследоваться.

– Ага. Уже бегу.

– Я селедку принесла в горчичном соусе. Хочешь?

– А картошку сваришь?

Кощея всю жизнь кто-нибудь обслуживал. Сначала его мама – моя прабабушка, потом бабушка Люся, потом ее родная сестра Яга, которая никогда не была замужем и своих детей не имела. Она и с Кощеем-то жила не как жена, а, скорее, как нянька, приняв шефство над ним после смерти сестры.

– Ладно.

Я подняла с пола плед, собрала мусор, оставленный врачами, и отправилась на кухню варить картошку.

– Все-таки иногда ты бываешь нормальной! – крикнул Кощей мне в спину.

В его устах это был очень щедрый комплимент.

Глава 7

Изначально никто не хочет быть плохим.

Каждый в детстве знает, что Кощей Бессмертный и Баба-яга плохие. А сам ты добрый, честный, справедливый и выступаешь на стороне правды и света. Иначе и быть не может. Но чем старше становишься, тем сильнее размывается граница, отделяющая хорошее от плохого. Внезапно оказывается, что Кощей – измученный, страдающий артритом дед, Баба-яга – старая некрасивая одинокая женщина, а людоед и вампир просто особенные, ведь их вины в том, что они родились именно такими, нет. Красная Шапочка – манипуляторша, Золушка – закомплексованная жертва, Иванушка-дурачок – наглый, глупый раздолбай, которому все достается на халяву. И когда ты это вдруг понимаешь, сказка заканчивается. Добра и зла больше не существует. Выбрать становится невозможно. И ты сам уже не знаешь, на какой стороне находишься.

Моя сказка закончилась, когда мне было восемь, однажды в субботу утром во время завтрака. Мама отчего-то накрыла стол на двоих, а папа, который обычно поднимался раньше всех, с постели так и не встал. Я спросила, не заболел ли он, а мама ответила, что ей все равно. И сразу, пока я не успела оправиться от удивления, выложила, что они разводятся. Она сказала это по-доброму, ласково, так, чтобы я типа не переживала, и от этого ее слова прозвучали неправдоподобно.

– Мы с тобой навсегда уедем в Италию. Представляешь? Это там, где Колизей, Пизанская башня и Венеция. Хочешь увидеть падающую башню?

– А папа?

– Папа останется здесь.

– Навсегда?

– Ага. Пусть один прозябает в этой унылой серости.

– Какой серости?

– Ну, здесь, в Москве.

Я огляделась. Кухонные шкафчики у нас были сочно-оливкового цвета, шторки на окнах и скатерть рыженькие, кухонный абажур ярко-желтый.

– Здесь все разноцветное, – не поняла я.

– Это я образно сказала. Просто Москва скучная, холодная и грязная. Зимой слякоть, летом пыль. А в Италии кругом зеленые поля, море и бескрайнее голубое небо.

– Как же мы тогда папу оставим?

– Микки, мышонок, нам с ним придется развестись. – Мама крепко зажала мою руку в своих ладонях. – Это значит жить раздельно. Ты же поедешь со мной?

– Я не знаю.

– Как не знаешь? Я же твоя мама.

– Нет, конечно, я хочу с тобой, но с папой тоже хочу.

– Так не может быть. Все уже решено.

– Хватит настраивать дочь против меня! – крикнул из комнаты папа. – Она никуда не поедет. Микки, зайди ко мне.

Вырвав у мамы руку и все еще ничего не понимая, я побежала к папе в спальню. Он сидел на кровати.

– Иди сюда.

Папа взял меня к себе на колени:

– Ты же со мной, мышонок, правда? Уж ты-то меня не бросишь?

– Я не знаю.

– Она тебя уже подговорила? – Он печально вздохнул.

– Я хочу с тобой, но с мамой тоже хочу.

– Так, к сожалению, не получится. Нужно выбрать.

Но как? Как я могла выбрать кого-то из них, если любила родителей одинаково? И они меня тоже любили. Так, по крайней мере, мне казалось. Любили, заботились, постоянно баловали и никогда не наказывали. Да и между собой до этого дня при мне не ругались.

– Ты сейчас поступаешь некрасиво. – Мама нарисовалась в дверях. – Мы с тобой уже все решили и договорились.

– Ничего не договорились, – отозвался папа, – пусть Микки сама решит.

– Конечно сама! – Мама ласково улыбнулась мне. – Но со мной ей будет лучше.

– А как насчет твоего престарелого хрена? С ним ей тоже будет лучше?

– Люк тут ни при чем. Не вмешивай его.

– О чем ты думаешь? Неужели я отпущу своего маленького мышонка черт знает куда?

– Твой эгоизм зашкаливает. Я даже не за себя сейчас прошу. Подумай о ее будущем!

– Я думаю о том, что у каждого ребенка должна быть нормальная семья. И Машина семья вся здесь. Все бабушки и дедушки, я, в конце концов. А там у нее не будет никого. Совсем никого. Только старый обрюзгший макаронник и его свежеиспеченная макаронина.

– Ты нарочно пытаешься оскорбить меня при дочери?

– Про тебя я не сказал ни слова.

Они долго ругались. Но я мало что слышала и уж тем более запомнила, кроме того, что близится нечто ужасное и какой выбор ни сделай, все будет плохо. Единственное, что я смогла придумать, – это не выбирать никого. Тогда, по моему мнению, родители должны были оба остаться со мной, ведь каждый из них меня сильно любил. А я любила их. Вот только сказка закончилась, а я об этом еще не знала.

Из-за того, что я продолжала упорно отвечать, что хочу быть и с мамой, и с папой, начались долгие суды, где папа говорил, что отдавать маме ребенка нельзя, поскольку у нее нет работы и последние пять лет не было, что в другой стране она не сможет обеспечить мне нормальные условия проживания, ведь нет никаких гарантий, что ее новый брак продлится долго. А мама убеждала судью, что оставлять меня папе нельзя, потому что он безответственный и слишком много времени проводит на работе. Папа привел в суд своих родителей, они ругали маму, а мама притащила Кощея с Ягой, которые до этого момента в моей жизни почти не появлялись, но благодаря особому дару красноречия Яге удалось выставить папу в таком ужасном свете, что его мать набросилась на нее с кулаками прямо в зале суда и их еле разняли.

Вскоре маминому новому итальянскому мужу вся эта тягомотина надоела, и мама, пообещав скоро меня забрать, улетела в Турин. Как только она уехала, папа перевез меня к своим родителям. Поначалу они со мной возились и выполняли любые прихоти, но потом оказалось, что меня нужно водить в школу, помогать с уроками и кормить. Это было сложно, ведь дед тоже работал, а бабушка вечно страдала от мигрени и плохо себя чувствовала. Мое присутствие их сильно тяготило. И пусть в лицо они мне улыбались, за спиной постоянно слышалось перешептывание: «Я больше так не могу» и «Как же я устала».

Когда папа нашел себе женщину и стал с ней жить, меня с облегчением вернули ему. У той тетки тоже была дочка, моя ровесница. Они надеялись, что мы подружимся и станем сестрами, но мы только ссорились и регулярно дрались из-за всего подряд, начиная от игрушек и вещей и заканчивая едой. Я нарочно задиралась и вела себя мерзко, но та девка была еще хуже, и я ее ненавидела. Впрочем, к тому времени я ненавидела уже всех, включая маму, которая постоянно писала, но ничего не делала. Наверное, она ждала, что я признаю свою вину и буду умолять ее меня забрать, но виноватой я себя не чувствовала. Да, я не выбрала ее. Но и не отказалась, как это она сделала со мной. То были совершенно жуткие нескончаемые два года. Сначала я ушла из своей старой школы и перевелась в бабушкину, потом снова вернулась в старую, но уже совсем другим человеком.

Домашние скандалы с папиной женой и ее дочкой сделали меня равнодушной и непробиваемой. Упреки, придирки, истерики… При первой же возможности я стерла из памяти их лица и имена. А потом в один прекрасный день приехал Кощей и увез меня к себе. Больше меня никто не делил и не хотел.

На самом деле Кощей по паспорту был Георгием Николаевичем, а Яга – Ольгой Владимировной. Но они называли друг друга только прозвищами, которыми обменялись еще в молодости, когда Кощей женился на бабушке Люсе. Яга была ее родной сестрой и всю жизнь жила вместе с ними. Приятными людьми бабка с дедом не были, но они единственные никогда не притворялись и не врали мне о своей любви. Я им была нужна из-за квартиры: пятиэтажку обещали вот-вот снести, и Яга очень рассчитывала взамен старой квартиры получить «трешку», чтобы потом разменять ее на две квартиры: самим жить в «двушке», а однокомнатную сдавать.

На следующий день после школы я нагнала Томаша по дороге домой и, чтобы лишний раз не попадаться никому на глаза, дошла за ним до автобусной остановки, откуда он ездил. Уроков было семь, еще и допы, уже темнело, и видеть меня он не мог. Подошла, когда он, сложив зонт, спрятался под навес остановки. Кроме нас там была всего одна бабушка. Увидев меня, Томаш удивился, но сказать ничего не успел, потому что я сразу же сунула ему свой телефон.

– Ты хотел доказательств? Смотри.

Он с опаской взял телефон и включил десятисекундную запись.

– Откуда у тебя это?

– Неважно. – Я забрала трубку обратно.

– И что же ты хочешь?

Мы стояли на остановке очень близко, а разговаривали тихо. Шум проезжающих машин и дождь заглушали слова.

– Хочу все узнать.

– Что все?

– Все, что не понимаю.

– Вряд ли я смогу тебе в этом помочь.

– Ты знал, куда мы спрятали растяжку?

– Ты сейчас о чем?

– О репетиции, когда пропала Надя. Пытаюсь понять, что случилось в тот вечер.

– Нет, не знал.

– Вы с Надей поссорились?

– Можно сказать и так.

– Из-за чего?

– Судя по всему, тебя назначили следователем. – Его улыбка и неприкрытая ирония в голосе задевали.

Я всегда равнодушно относилась к подколкам Бэзила или Фила, мы спокойно могли обозвать друг друга, а потом продолжить болтать как ни в чем не бывало. Но слова Томаша звучали совсем иначе.

– С чего это ты такой высокомерный? Считаешь себя лучше других?

– Тебе показалось.

Но мне не показалось. Возможно, я немного терялась, разговаривая с ним, и его это забавляло, а может, он сам навязывал такую манеру общения, которая создавала необъяснимое неловкое напряжение. Но ни с кем другим я не испытывала ничего подобного. Будто стоит оступиться, потерять равновесие, и он снесет тебя, как мчащийся поезд.

Из-за угла вырулил длинный автобус.

– Надеюсь, вопросы закончились, – сказал Томаш, – потому что следующий автобус через двадцать минут.

Я влетела в раскрывшиеся двери до того, как он успел что-то возразить.

Томаш неохотно вошел следом, приложил проездной к валидатору и, медленно пройдя через салон, встал рядом, ухватившись за поручень. Капли на его щеках блестели и притягивали взгляд, их очень хотелось вытереть.

– Мы едем к тебе, – объявила я.

– Это невозможно.

– Почему?

– Просто невозможно – и все.

– У тебя дома родители? Бабушка? Родственники из Польши, Чехии или откуда ты там, и ты меня стыдишься? А Надю ты знакомил со своими?

– Количество вопросов зашкаливает.

– В твоих интересах ответить на все. Если я продолжу тебя подозревать, то пойду в полицию.

Я выудила из кармана визитку дядьки из полиции и помахала перед ним.

– Они просили сообщать им обо всем интересном. А запись из ТЦ достаточно интересная.

– Тебе она нравится? – Томаш гипнотизировал взглядом, но я выдержала его.

– Очень, поэтому не хочу с кем-то еще делиться.

Он рассмеялся, и мне стало легче.

– Понимаешь, дело не в том, есть ли мне что скрывать или нет, – сказал он. – Дело в записи и тебе самой. С моей стороны очень наивно рассчитывать на полное ее удаление отовсюду под твое честное слово.

– Мое честное слово будет заключаться не в гарантиях ее удаления, а в том, что я не пойду с ней в полицию.

Автобус плавно притормозил, и двери со скрипом растворились, резко схватив за руку, Томаш вытащил меня из салона. Я споткнулась и чуть не упала.

– Почему мы вышли?

Он молча раскрыл над нами зонт.

– Ты испугался, что я с тобой поеду? – внезапно догадалась я. – Правда?

От абсурдности этого поступка мне вдруг стало так смешно, что я расхохоталась на всю улицу. Смеялась и никак не могла остановиться.

– Прекрати себя так вести, – одернул меня Томаш.

– Как так? Мне нельзя смеяться? Это первая веселая вещь, которая со мной произошла за столько дней. Ты испугался, что я пойду к тебе?! Блин, Томаш, это же дико смешно.

– Ты очень громко смеешься. Вызывающе и развязно.

– Что? Развязно?

«Развязно» – дурацкое бабкино слово. Без пяти минут ругательство или оскорбление.

– Если ты поклянешься не ходить в полицию, я готов ответить на твои вопросы.

Тяжесть его взгляда припечатывала к земле.

– Ладно, – я натянула улыбку, – вопросы так вопросы…

Я выдержала многозначительную паузу:

– Ты считаешь меня красивой?

Серьезное выражение лица, с которым он чересчур быстро ответил: «Да!», вызвало новый приступ смеха.

– Что-то еще? – нетерпеливо спросил он.

Мне нужно было узнать у него важные вещи, не стоило ерничать, но, как и в тот раз в Надиной квартире, я просто не могла удержаться, словно насмешки придавали мне уверенности.

– Ты специально так сказал, чтобы от меня отделаться?

– Нет.

– А я красивее, чем Надя?

– Какое это имеет отношение к тому вечеру?

– Самое прямое. Мне нужно составить твой психологический портрет.

– Прикалываешься?

– Да.

– Надя считала тебя стервой.

– Ну и правильно считала. Лучше быть стервой, чем проституткой.

– В таком случае твои клятвы ничего не стоят.

Он отвернулся и зашагал по дороге в сторону движения автобуса, унося с собой зонт. Холодные капли мигом остудили вспыхнувшее было негодование. Я опять все испортила.

Когда я перевелась в эту школу, то была настроена очень агрессивно. Задиралась, хамила и ни с кем не желала общаться. Они все по определению были против меня, а я против них. Фил с Бэзилом пытались поставить меня на место, но у них это плохо получалось, потому что ни на какое место я не ставилась. Во мне сидела накопившаяся злость, и она требовала выхода. А в шестом классе я потеряла в раздевалке мешок со сменкой. До самого вечера искала, а на следующий день она обнаружилась на своем обычном месте, и купленные Ягой на распродаже ненавистные лодочки нежно-персикового цвета лежали себе преспокойно в мешке. Вот только их подошвы оказались склеены так, что разъединить их было уже невозможно. В том, что это сделали Бэзил и Фил, я не сомневалась, поэтому на следующий же день они нашли свои куртки, намертво примотанные скотчем друг к другу. Парни орали как ненормальные, Бэзил грозился побить меня. Мама Фила пришла в школу и наехала на завуча. Влетело охраннику Марату и дежурному классу. Меня прессовала классная, но доказать они ничего не могли. Однако после того случая между мной и пацанами наметилось заметное потепление, и уже через пару месяцев мы вместе отправились на другой конец Москвы, чтобы устроить такой же прикол со сменкой отцовской приемной дочке. Потом случались безбилетные рейды по кинотеатрам, голодные налеты на «Ашан», где можно было бесплатно поесть горячие булочки или пончики и не спалиться, потому что за свежей выпечкой не так тщательно следили, как за чипсами или шоколадом. Исследование огромного подвала Дворца творчества и полночи под сценой в Измайловском парке.

За Измайловский парк нас всех чуть не убили. Но мы и сами дико перепугались. Вышло так, что во время прогулки мы повздорили с местными дворниками-киргизами, и они стали за нами гоняться. Их было много, и, пока мы бежали к метро, отовсюду появлялись все новые и новые люди, как в компьютерной игре с зомбаками. Уже стемнело, и стало страшно. Пришлось спрятаться. Думали, отсидимся немного, дворники уйдут, и мы спокойно выйдем, но они, как назло, собрались прямо на площадке перед сценой и уходить не собирались. Мы смотрели на них через щели в досках и строили жуткие версии того, что они с нами сделают, если найдут. Бэзил написал забомбившей его звонками и эсэмэсками маме, что мы прячемся, но объяснить толком, где находимся, не мог. Около двух часов нас искали по всему парку с полицией и доставили домой в соответствующем сопровождении.

Всю оставшуюся ночь Яга орала, что завтра же сдаст меня в интернат, а я, обливаясь горючими слезами, умоляла ее этого не делать. Угроза интерната была самой страшной. Если бы мне пригрозили тюрьмой, это и то напугало бы меньше. С тех самых пор, как я переехала к ним, тень интерната постоянно маячила у меня за спиной. Яга рассказывала, что детей там бьют, кормят отбросами из собачьих мисок, приковывают цепями к батарее и травят психотропными лекарствами. Что в интернате тебя могут продать, и повезет еще, если в секс-рабство, потому что часто берут и на органы. И хотя, немного повзрослев, я понимала, что бόльшая часть из этого неправда, избавиться от ужаса попасть туда не могла. И это было единственное, чего я по-настоящему боялась.

В седьмом классе наши безумные похождения с парнями внезапно прекратились. Мы резко отдалились друг от друга: у них появились от меня секреты, а я подружилась с Лизой. Лиза была не такой, как я. Она всегда была девочкой-девочкой. Носила юбки, сережки и колечки, пыталась краситься и вкусно пахла. Сойдясь с ней, я неожиданно обнаружила огромный пробел в своей жизни, который принялась спешно наверстывать. Модные шмотки, соцсети, фотки, парни и отношения – это все Лиза. Денег у нее, как и у меня, никогда ни на что не было, но зато было страстное желание их иметь. Мы часами могли валяться у нее дома на полу, просматривая трендовые луки и фантазируя, как все это в один прекрасный день появится у нас. Но вместо этого у ее мамы появился Серж, и нам со своими девчачьими мечтами пришлось переместиться в ТЦ, потому что Серж был странным. Он часто оставался дома и время от времени пытался подкатить к нам. Лиза его боялась и возвращалась, когда мама приходила с работы.

В восьмом классе мы с ней познакомились со многими ребятами из нашего района, ездили тусоваться с неформалами, чуть было не связались с наркоманами, пережили несколько глупых любовных драм и лишь каким-то невероятным чудом избежали того, чтобы это все плохо не закончилось.

Когда Тамара Андреевна стала директором нашей школы и меня первый раз привели к ней в кабинет, она сначала долго и недоверчиво смотрела, будто перед ней был кто-то другой, а не я, после чего велела сесть и еще минут пять молчала, всем своим видом демонстрируя глубокое осуждение. Однако в пятнадцать любое осуждение лишь будоражило, а критика провоцировала. К тому времени я уже сама неплохо связывала слова и отстаивала собственное мнение, которое имелось по любому вопросу и требовало быть высказанным. Стыдно мне не было, страшно тоже. А из наказаний я боялась только интерната.

– Ты мне очень нравишься, Маша, – сказала директриса, – и мне казалось, что мы с тобой находим общий язык.

– Тамара Андреевна, это же школа, – в своем привычном тоне заявила я. – Здесь вы по одну сторону баррикад, а я по другую. Мы не можем нравиться друг другу.

– Баррикады предполагают военные действия.

– Ну да.

– Потому ты подговорила девочек бойкотировать урок труда?

– И поэтому тоже.

– А еще почему?

– Потому что она нас унижает.

– Кто? Елена Владимировна? И как же она вас унижает?

– Говорит, что мы криворукие, бесполезные, что нас никто замуж не возьмет и что у нас ногти длиннее мозга.

Тамара Андреевна кинула взгляд на мои руки, и я с вызовом растопырила пальцы с бледно-розовым лаком перед ее глазами.

– У меня короткие ногти! Но она вешает ярлыки и всех равняет под одну гребенку. И почему это я должна уметь варить ее дурацкий суп? Это вообще касается моей личной жизни. Какое ей дело, как я чищу картошку или вставляю нитку в иголку? А сама даже голосовое отправить не может. И кто из нас тупой?

– Почему же ты не пришла ко мне и не рассказала, что Елена Владимировна вас обижает?

– Если бы я пошла жаловаться, меня перестали бы уважать.

– А теперь уважают?

– Теперь – да.

– А вот в этом ты ошибаешься…

– Ой, вот только не надо. – Подобных бесед в моей жизни состоялось великое множество. – У вас, взрослых, свое уважение, у нас свое. Это у вас принято, улыбаясь в глаза, стучать друг на друга. А у нас все по-честному.

– И почему же тогда ты здесь?

– Елена нажаловалась.

– Елена Владимировна, конечно, сообщила мне. Но… почему ты одна здесь? Почему нет других девочек?

– Потому что я вас не боюсь, а они боятся.

– Совсем нет. Ты здесь потому, что кто-то из них рассказал Елене Владимировне, что это вы с Лизой подговорили всех сорвать урок.

Тамара Андреевна поддерживала меня, прощала и вытаскивала из различных передряг почти всегда. Однако в прошлом году произошло нечто непонятное. У Риты Петренко пропали часы – дорогие, брендовые, она их носила просто так, ради понтов, а на физ-ре снимала и прятала в одежду. Про это знали все, но у нас если что и пропадало, то в основном деньги из кошельков, а тут вдруг часы.

После урока Петренко сразу заметила пропажу и подняла вой. Кто-то сбегал за Надей, та пришла и говорит: «Девочки, давайте проверим ваши вещи». Все возмутились, конечно, но, поскольку никто эти часы не брал, а Рита продолжала рыдать, согласились. Показали сумки, карманы, руки. Ну, и часы моментально нашлись – в моем рюкзаке в боковом кармане. Что это подстава, было ясно как божий день. И даже не оттого, что я брезгую чужим, в первую очередь потому, что я не дебилка: если бы мне и понадобилось что-то украсть, то никто в жизни меня не запалил бы. И девчонки это знали. Я же не первый год в своем классе училась. Но Надя не знала и потащила меня к директору. Я с ней особо и не препиралась, потому что знала, как все будет. Тамара Андреевна скажет, что если никто не видел, как я брала эти часы, то и обвинять меня нельзя. Она всегда верила мне. И я не ошиблась. Из директорского кабинета мы вышли довольные тем, что недоразумение благополучно разрешилось, часы нашлись и ни у кого ни к кому претензий нет.

Вот только на следующий день поднялась странная волна. К директрисе пришли родители Петренко и стали требовать исключить меня из школы. Не знаю, кто и что им наговорил, но тут же подключились родительский комитет и обиженные учителя. Вспомнили все мои прошлые прегрешения: ссоры с одноклассниками, которых на самом деле было не так уж и много, сорванные уроки, прогулы и хамство. За несколько дней из меня сделали трудного, агрессивного подростка со склонностью к кражам и асоциальному поведению. Конечно же, «простым» подростком я никогда не была, но бόльшая часть из того, в чем они меня обвиняли, была полнейшей выдумкой и преувеличением.

В итоге Тамара Андреевна, вызвав меня к себе, очень нервничая и пряча глаза, осторожно предложила мне сменить школу. Если бы я действительно совершила плохой поступок, то, скорее всего, стала бы качать права и ругаться. Но я просто обалдела. Спокойно выслушала ее и ушла домой, где немедленно выложила все Яге. Не в поисках какого-либо сочувствия (Яга меня никогда особо не жалела), а потому что Тамара Андреевна всегда немного ее побаивалась, скрывая это под маской благоговейного уважения. В свое время, когда они вместе работали в старой школе, Яга сама была директрисой – жесткой, стервозной и принципиальной. Впрочем, такой же, как и дома. Услышав мою историю, она так взбудоражилась, что тут же отправилась в школу, а вернулась еще в большем бешенстве и, ничего не объясняя, весь вечер орала на нас с Кощеем за все подряд. А на мои вопросы ответила лишь одной фразой: «Ты остаешься в школе. Это не обсуждается. Ни одна ведьма тебя больше не тронет».

И в самом деле, вспыхнувшая на ровном месте буча быстро улеглась, а через месяц никто и не помнил, что случилось. Кроме Яги, конечно. Ведь к огромному списку ее благотворительности в отношении меня добавилось еще одно благодеяние, о котором она, не унимаясь, твердила с утра до вечера.

Глава 8

Утром у ворот школы в шуршащем дождевике меня поджидал взволнованный Женечка.

Поманил издалека рукой, а когда я подошла, на одном дыхании выложил:

– Я все узнал. Мама наругалась на Надю из-за того, что она не оправдала ее доверия.

– А как не оправдала?

– Разве это важно?

– Конечно важно! – тут же вспомнилась Яга. – Можно забыть купить хлеба или переварить макароны. Это тоже типа не оправдать доверия, но мелко. А можно накосячить по-крупному. Обмануть или подставить.

– Не знаю, – Женечка серьезно покачал головой, – любое доверие дорого стоит. Завоевать доверие сложно, а потерять легко. Так мама говорит.

– Идем, я опаздываю. – Я прошла через калитку на школьный двор и обернулась.

Женечка остался за забором:

– Мне туда нельзя.

– Можно.

– Мне запретили.

– Ты же со мной.

– Мама с меня обещание взяла. Я не могу, иначе обману ее доверие.

До звонка оставалось две минуты. Но я вернулась к нему.

– Ну а что-то еще твоя мама говорила про Надю?

– Сказала только, что покрывала и защищала Надежду Эдуардовну до последнего…

– От кого защищала, ты выяснил?

– Нет. Она расплакалась. И я тоже. Не могу видеть, как она плачет. И спрашивать не буду про это больше. И говорить.

– А если я спрошу?

– Нет! Не вздумай! – его выкрик в утренней тишине прозвучал слишком громко. – Она сейчас и так постоянно плачет.

Шел четвертый урок – физика. Действующее значение силы тока. На улице обозначилось просветление. Дождь на время прекратился. На дорожках появились люди: гуляющие с колясками мамочки, пенсионеры с палками для скандинавской ходьбы, женщины с продуктовыми сумками. За забором, схватившись за прутья, который час подряд стоял человек в прозрачном дождевике и смотрел на школу. Мне не нужно было видеть выражение его лица, чтобы понять, что с ним происходит. После мамы Женечка больше всего на свете любил школу. Ему тяжело давались эмоции, но он определенно страдал. Я понимала Женечку, как никто другой. И пусть мои чувства были притуплены не с рождения, я точно так же, как и он, отчетливо ощущала необъяснимое и неизбежное наступление хаоса. Человечки в тетради, которых я всегда рисовала на полях во время урока, яростно бились о толстую кирпичную стену, отступая перед разрастающейся тьмой. Тихим вибрирующим кряком пришло сообщение. Я открыла и не поверила своим глазам: «Ты мне сегодня приснилась». Перечитала эту фразу раз двадцать и огляделась. Сообщение было от Томаша, но, может, кто-то взял его телефон и решил прикольнуться? Томаш сидел очень ровно, и лишь едва заметно склоненная голова выдавала, что все-таки он держит телефон.

«Просто какой-то очень добрый сон был. Светлый. И ты в нем добрая, поэтому написал».

– Томаш, повтори, что я сейчас сказала! – Физичка стояла неподалеку от его места, и ей, в отличие от меня, было прекрасно видно, чем он занимается.

– Как и при механических колебаниях, в случае электрических колебаний нас не интересуют значения силы тока, напряжения и других величин в каждый момент времени, – четко, слово в слово произнес Томаш с места.

– Хорошо. Но телефон все равно, пожалуйста, убери. – Физичка одобрительно похлопала его по плечу.

Обычно ему никогда не делали замечаний. Но после того как она отвернулась, он все равно прислал еще одно сообщение: «Извини за вчерашнее. Я не хотел, чтобы вышло грубо». Остальные пол-урока я размышляла над тем, как ему ответить. Но, ничего не придумав, решила не отвечать вообще. Писать Томаш перестал, однако неожиданного намерения выяснить со мной отношения не оставил и, после того как я, постояв немного с Бэзилом и Филом под дождем за гаражами, отправилась домой, нагнал, не доходя до деревянного забора строящегося дома. Надо мной навис его зонт, и я обернулась.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы ты меня пригласила к себе, – нагло заявил он в стиле моих вчерашних провокаций.

– С какой это стати мне тебя приглашать?

Он шел сзади по настилу и держал зонт надо мной. На секунду остановился возле ямы, заглянул в нее, но тут же снова поравнялся со мной.

– Могли бы и на улице поговорить, но здесь холодно и дождь.

– О чем поговорить?

– Я знаю, что ты меня в чем-то подозреваешь, но я ничего плохого не сделал.

– И почему я должна тебе верить?

– А вот об этом я и хотел поговорить в нормальной обстановке.

– У меня дома ненормальная обстановка.

Мы дошли до моего подъезда. Притормозив, я поняла, что если прогоню его, то потом просто умру от любопытства. Открыла металлическую дверь.

– Ладно. Давай внутри поговорим.

Мы поднялись на один этаж. С его волос, плеч, зонта текло, с меня тоже. Мы остановились друг напротив друга. Я оперлась спиной о перила. Около минуты Томаш ничего не говорил, молча разглядывая меня. Его обычно тяжелый взгляд был спокойным и ласковым. В прошлый раз, когда я с искренним простодушием решила, что нравлюсь ему, он смотрел так же. Мне потребовалась изрядная доля мужества, чтобы собраться и не растаять.

– Давай по делу. Если я немедленно не переоденусь, точно заболею.

– Не хочу, чтобы ты думала обо мне плохо. – Обозначая открытость, он ласково улыбнулся.

Еще одна провокация, будто нарочно мстил за мои издевки в автобусе.

– А тебе не все равно?

– Как выяснилось, нет! – Он вытер с моей щеки капли, и у меня по спине пробежали мурашки.

Это было уже слишком. Я поднялась на одну ступеньку вверх.

– Тебе что-то от меня нужно?

– Хотел поговорить. Мне приснился сон…

– Это я уже слышала, – перебила его я, чувствуя, как сильно колотится сердце. – Можно конкретнее?

– Мне приснился сон, и я решил, что должен извиниться.

Он снял с меня капюшон и провел рукой по волосам, приглаживая их.

– Тебе так лучше.

Слова застряли в горле. Дурацкий Томаш. Зачем он это делает? От беспомощности я готова была расплакаться. Вся прежняя злость и обида улетучились в один момент. На ум не приходило ни одной злой шутки, а сил дать ему отпор не находилось. Мозгами я понимала, что это разводка, но желание откликнуться на его тепло оказалось еще сильнее.

– Что-то не так? – Он перестал улыбаться и с таким участием заглянул в глаза, что я тут же бросилась вверх по лестнице.

Я неслась, перемахивая через ступеньку, на полной скорости до своего этажа и потом несколько минут стояла перед дверью, пытаясь отдышаться, чтобы Кощей не подумал, будто за мной гнались. Но он преспокойно спал. После приступа Кощей заметно ослаб. Взял на работе больничный и лежал все время. Ему было шестьдесят девять. Не такой уж и старый, чтобы помирать. Перед тем как выключить телевизор, я немного задержалась, приходя в себя и слушая прогноз погоды. Жизнерадостный дядька в круглых очочках обнадеживающе сообщил, что через неделю дожди окончательно прекратятся и наступят холода.

Томаш, похоже, недооценил мои умственные способности. Решил, что, поддавшись на его нежности, я с легкостью сдамся и меня будет легко уговорить удалить ту запись. Или хотя бы держать на близком расстоянии, чтобы мне не пришло в голову ломануться в полицию. Испугался после вчерашнего разговора и раскаялся в своем недальновидном поведении. Видел же, что продолжает мне нравиться, и решил этим воспользоваться. Хитрый, безжалостный план. Вот уже третий раз он делал мне очень больно, так больно, что я не знала, куда себя деть и как избавиться от этой горечи. И все же самое отвратительное во всем этом было то, что я чуть было не повелась на это из-за того, что неоднократно представляла себе нечто подобное. Стыдные, глупые, девчачьи романтические фантазии. Мысли, с которыми я постоянно вела войну. Чертова флешка. Чертов Томаш. Чертовы осень и дождь. Что-то окончательно запуталось во мне. Не переодеваясь, я достала телефон.

– Привет.

– Давно не виделись, – усмехнулся Бэзил.

– Ты должен кое-что для меня сделать.

Бэзил немного помолчал:

– А меня за это не посадят?

– Если будешь осторожен, то нет.

– Теперь я заинтригован.

– Мне нужно, чтобы вы с Филом побили Томаша.

Бэзил удивленно фыркнул:

– За то, что не отвечает на твою любовь?

– Нет, просто тупит он, а пытается выставить дурой меня.

– Но я-то тут при чем?

– Ты же типа мой парень. Забыл?

– Ладно, я с ним поговорю.

– Нет. Разговоры не прокатят. Он не поймет. Я очень на него зла. Просто побейте его – и все, чтобы знал, что со мной лучше не связываться. Не в школе, а так, чтобы без шума и неприятностей.

– Что он такого сделал-то? – Бэзил явно был озадачен. – Расскажешь?

– Помнишь, я говорила тебе про флешку, которую Лиза подкинула Наде? Так вот, Томаш боится, что я отнесу ее в полицию, и поэтому решил меня соблазнить.

– И как я понимаю, небезуспешно. – Бэзил громко и неприятно заржал. Я подождала, пока он отсмеется.

– А еще Томаш пообещал рассказать полиции про тот вечер и репетицию, что вы с Филом были там пьяные и угрожали Наде. Пришлось соврать, иначе Бэзил окончательно перевел бы все в шутку.

– А вот это уже фигово! – Он задумался. – Хорошо, я поговорю с Филом. Что-нибудь придумаем.

Договорить мы не успели. Кто-то позвонил в домофон, и, чтобы Кощей не проснулся, я немедленно бросилась открывать. Пришла Лиза, мокрая и растерянная.

– Липа во всем сознался. Насчет Нади. Это он ее убил, – стоя на площадке и не давая мне оправиться от первого приступа изумления, выдала она. – Сейчас мне признался. Он же ушел домой, помнишь? Но на самом деле никуда не ушел, а остался ждать, когда Надя выйдет из школы.

– С чего это вдруг он тебе сознался?

– Я вспомнила, что снимала видео тогда. Ты мне сама еще велела снимать, как Надя обзывает его и остальных. Я показала ему. Тогда-то он и раскололся.

– Что он еще сказал?

– Что любит меня.

– Тоже мне новость!

– Раньше он никогда этого не говорил. – Лиза потупилась. – Никак не могу представить Липатова убийцей. Разве он способен на такое?

– Очень жаль.

– Почему?

– Потому что Сене очень хочется, чтобы ты думала, что он на это способен.

– Ты не веришь ему? – Лиза удивленно распахнула глаза.

– Нет.

– Почему?

– Откуда у него растяжка, если он ушел и в школу больше не возвращался в тот день?

– Кто-то мог выкинуть ее на помойку за школой.

– А как, по-твоему, Липа справился бы с Надей? Он даже до колодца он не смог бы ее дотащить.

Лиза задумалась:

– Но зачем ему наговаривать на себя?

– Из-за тебя, конечно, чтобы ты не считала его чмошником.

– Но это ведь глупо!

Поймав себя на мысли, что уже совершенно спокойно размышляю в духе «это он убил» или «не он», я пожала плечами.

– Ты меня не простила? – с надеждой спросила Лиза.

– Мне вот очень интересно, а в жизни всегда так? Или это со мной что-то не то? Все кругом предатели или только мне попадаются такие?

– Думаю, что все, – охотно отозвалась Лиза. – Верить никому нельзя. Когда не веришь, вопрос предательства отпадает сам собой.

– Ты права, но все равно странно. С чего бы тогда все уперлись в это «веришь – не веришь»? Люди постоянно кидают и обманывают друг друга. Для кого выдумана эта сказка о доверии?

– Давай все же помиримся! Я без тебя скучаю. И мне очень-очень жаль, что я так поступила.

– Я тебе не верю.

– Почему?

– Мы ведь только что решили, что без веры нет предательства.

Лиза снова сникла:

– Я поняла. В таком случае дай знать, если передумаешь.

После ее ухода я отправилась на кухню, отыскала в холодильнике банку шпрот с Надиных поминок и тут же, стоя возле окна и задумчиво глядя сквозь сумерки на стройку, съела ее всю в один присест. Дождь громко стучал по подоконнику. Запах шпрот у меня ассоциировался с Ягой. Был ее день рождения, и мы заканчивали последние приготовления к приему гостей. Яга шпыняла меня с самого утра, но я мужественно терпела.

– Какого черта новую упаковку салфеток открыла? В серванте еще старая осталась.

– Я не видела.

– У тебя глаза на заднице? Никогда ничего не видишь! Ну хоть тарелки посчитать сумела. Удивительно. Зато вилок шесть. Почему шесть?

– Случайно.

– Вот сама и будешь руками есть. Где соль? А хлеб? Я же все нарезала, нужно только принести. Так трудно принести? Я об очень сложных вещах прошу? Тяжело принести хлеб на стол?

– Я не успела.

– Господи! Не успела она. Почему я все успеваю? С шести утра еще не присела. Стол приготовила, квартиру убрала… И это в свой же день рождения! Чтоб он провалился. Никакой от тебя помощи и толку. Что ж за горе-ребенок нам достался? У всех девочки как девочки, помощницы, а у нас сплошное недоразумение. Даже хлеб с кухни принести не может.

Яга демонстративно сходила за плетеной корзинкой с нарезанным хлебом и поставила на край накрытого стола. Критично оглядела его и всплеснула руками:

– А это еще что такое? Ты решила нас всех отравить? – Она схватила блюдце с открытой банкой шпрот. – Ну что за злыдня-то такая?!

– Вы сами велели шпроты поставить.

– Не эти же, другие. Я их вчера специально к столу покупала. Стокилограммовую сумку притащила. Думала, руки оторвутся. А эти просроченные, бестолочь!

– Но я их из холодильника взяла.

– А срок годности посмотреть нельзя было? Или позаботиться о здоровье других слишком обременительно для тебя?

– Я думала, все, что в холодильнике, съедобное.

– Не ври! Специально, небось, подсунула, а то я тебя, обормотку, не знаю.

Яга всегда считала, что все против нее сговорились и хотят навредить. И этот список вредителей возглавляла именно я.

– Ничего я не подсовывала. Хотела помочь.

– Помочь? Помочь отправиться мне в могилу?

Я взяла просроченную банку и понесла ее в туалет.

– Куда! – завопила Яга.

– Выброшу их, раз они плохие.

– Совсем сбрендила? Оставь сейчас же! Это на суп. Миллионерша нашлась. Хорошие продукты в толчок спускать.

– Вы сказали, что это отрава.

– Что ж за поганка-то такая? Все, все мне назло делает! – Она резко вырвала блюдце, на котором стояла банка со шпротами, у меня из рук, и масло выплеснулось прямо на ее нарядное платье. Яга ахнула, а я немедленно схватила со стола солонку и обильно посыпала пятно.

– Пошла вон, скотина неблагодарная! – Со злостью оттолкнув меня, Яга упала в кресло и разрыдалась.

– Что случилось? – из дальней комнаты выполз благоразумно отсиживающийся Кощей.

– Все! Никакого дня рождения не будет. Этому платью уже десять лет и ни единого пятнышка! А теперь его только выбросить. И на что мне теперь новое купить? А? На что?

– У вас зарплата есть, – огрызнулась я.

– Да? Зарплата? А то, что я на эту зарплату тебя, тунеядку, содержу, забыла?

– М-да… – Услышав про деньги, Кощей покачал головой. – Стыдно. Очень стыдно.

– Я, когда вырасту и работать пойду, все вам верну.

– Когда ты вырастешь, нам уже ничего и не понадобится, – фыркнул Кощей. – Может, мы не доживем до того времени.

– Я уж точно не доживу, – сквозь рыдания проговорила Яга. – Она меня в могилу раньше вгонит.

– Туда вам и дорога, – не выдержала я и, хлопнув дверью, ушла к ребятам в ТЦ.

Несмотря на дождь, кран на стройке продолжал работать, высоко поднимая громадные бетонные блоки и перенося их с места на место. Люди ходили под ними и даже не задумывались, что блок может случайно сорваться и в один миг превратить их в лепешку. А может, и задумывались, но у них просто не было выхода?

На следующий день гнев на Томаша немного стих, и я собиралась сказать Бэзилу, что задание отменяется. В конце концов, я сама дала Томашу повод думать, что пытаюсь привлечь его внимание. Сама дразнила его и злила. И на его месте я тоже попыталась бы воспользоваться ситуацией в свою пользу. Однако после математики учительница дала Липе листок с контрольной, чтобы он посмотрел свои ошибки, и, пообещав скоро вернуться, вышла. Все остальные тоже ушли. Был последний урок. Такого шанса упускать не стоило. Опершись обеими руками о стол, Липа склонился над партой и, хмурясь, вглядывался в контрольную.

– Ты правда убил Надю? – подкравшись сзади, произнесла я таинственным шепотом.

Липа вздрогнул, дернулся, листок медленно спланировал под соседнюю парту. Не глядя на меня, он полез его поднимать.

– Тебе Лиза сказала?

– Какое Лиза? Да вся новостная лента этим забита. В «телеге» пишут и по телику показывают. Сеня Липатов собственноручно укокошил училку физкультуры за то, что она называла его хануриком.

Липа обиженно поджал губы:

– Хочешь меня сдать полиции?

– Конечно. Учиться в одном классе с убийцей особо не светит. Вдруг ты и меня прирежешь?

– Ты мне не веришь, да?

– Не-а. – Я уселась на парту так, чтобы не дать возможности ему сбежать раньше времени. – Зачем ты это насочинял? Ты ушел раньше всех. Сразу, как только Надя начала скандалить.

– Я вернулся, – с упрямой настойчивостью сказал Липа.

– Что же было дальше? Мне безумно интересно, как и где ты ее убил.

– На улице, за гаражами. Когда она курить вышла. У меня был ножик.

– В столовой, что ли, стащил?

– Нет. У папы взял. Охотничий.

– Значит, ты прямо с ножиком на репетицию пришел? Охотиться собирался?

– Я его всегда с собой носил.

– Зачем?

– От хулиганов защищаться. Потом выбросил. На следующий день.

– Ну, допустим. А растяжка?

– Я оставил Надю просто на земле. Вернулся в школу руки от крови помыть. И как раз подумал, что нужно труп убрать. Нашел растяжку, вернулся и упаковал ее.

– Так… – Я серьезно покивала. – Упаковал. Очень правдоподобно. А теперь уточни, пожалуйста, где именно ты нашел растяжку.

– Блин! – Липа воинственно вспыхнул. – Ну что ты, как следователь, прицепилась? Нашел и все.

– Нет, не все. Хочешь, чтобы я тебе поверила, говори, где нашел.

– Я не помню.

– Знаешь, почему ты не помнишь? Потому что не нужно трендеть про то, чего не знаешь. Только мешаешь и путаешь всех. Никакой крови на Наде не было. Ее никто не резал. Ясно? Ее задушили, – сказала я это просто так, чтобы осадить Липу, но неожиданно поняла, что на самом деле понятия не имею, как именно ее убили.

Липа скис. От боевого запала не осталось и следа. Но в свое оправдание сказать он ничего не смог, потому что дверь распахнулась и в класс влетела девчонка из десятого класса.

– Микки, тебя все ищут, там твои с Томашем дерутся!

В одно мгновение соскочив с парты, я помчалась, позабыв спросить, где это «там». Но пока неслась по лестнице, мне еще трое сообщили о драке. А на первом я столкнулась с завучихой. Она тоже была в курсе. Марат уже вызвал полицию, но Ольга Олеговна все равно требовала, чтобы он шел их разнимать. Охранник лениво пополз на улицу.

Томаш сидел прямо на Филе и давил локтем ему на горло. Пытаясь освободиться, Фил хрипел, а Бэзил время от времени нехотя постукивал Томаша кулаком в спину, чтобы он слез. Возле них скакала Гаврилова и верещала: «Перестаньте!» Остальные наблюдали чуть поодаль. Из-за дождя зрителей оказалось не так уж и много. В первом ряду с недовольным выражением лица стояла Лиза. Похоже, она была возмущена тем, что Фил оказался внизу.

– Ну все, Вася, заканчиваем! – Я схватила Бэзила за куртку. – Марат полицию вызвал.

Эти слова подействовали на Томаша волшебным образом. Он мгновенно отпустил Фила и встал. Отряхнул мокрые колени, вытер руки о штанины, поднял грязный рюкзак и быстро зашагал прочь от школы.

– А ну стоять! – громогласно окликнула его завучиха.

Томаш остановился.

– Разворачивайся и за мной! – приказала она. – И вы оба тоже.

– Какого черта устроили это прямо здесь? – высказала я Бэзилу. – Не могли отойти подальше? Так, чтобы никого не было?

– Все вопросы к нему. – Бэзил кивнул на Фила.

Но тот был взмыленный, злой и очень грязный. Его штаны и куртка сзади промокли насквозь. Волосы перепачкались, на скуле красовалось красное пятно от пропущенного удара. Приставать с расспросами к человеку в таком состоянии явно не стоило.

Их увели в школу: дожидаться приезда полиции. Я тоже хотела остаться с ними, но Ольга Олеговна прогнала меня, как только увидела. Пришлось признать, что ответственность за случившееся лежала на мне, и за свою злую, мстительную выходку мне было стыдно.

Глава 9

В отделение увезли только Фила с Бэзилом, потому что к приезду полиции Томаш сбежал и никто не видел как. Такой расклад был парням на руку. Оба написали, что Слава напал на них, поскольку заявления от него не было, виноватым оказался именно он. За парнями приехала мама Бэзила и забрала их домой. Вот так все обошлось. Только поверженный Фил расстроился. Однако, когда на следующий день Томаш в школу не пришел, он, немного повеселев, принялся рассказывать всем, что сломал ему нос и обеспечил сотрясение. Люди склонны верить красивым байкам гораздо больше, чем собственным глазам. Томаш в последующие дни так и не объявился, и заварушка с дракой постепенно превратилась в историю праведного возмездия, и Фила все считали победителем. Томаш в школе не появлялся, говорить о нем стали реже, а я думать – больше. И мысли эти были уже не о любви, я начала волноваться, ведь за полтора года Томаш не пропустил ни одного учебного дня. Он мог заболеть или получить в драке травму, о которой мы не знали. Сны со зло упрекающей меня Надей возобновились с новой силой. «Это ты во всем виновата!» – Ее обвиняющий голос не умолкал в голове даже днем.

Во вторник я написала Томашу. В среду даже позвонила, однако номер оказался заблокирован, а в пятницу решилась на странный шаг, о котором, во избежание расспросов, не должны были узнать мои друзья. Сославшись на головную боль, я ушла с географии и отправилась к корпусу средней школы, где училась сестра Томаша Даша. Местный охранник меня знал – его иногда присылали в наше здание на смену Марату.

– Я к Елене Владимировне, – я показала подготовленную заранее папку, – Тамара Андреевна просила передать.

– Какой еще Елене Владимировне? – удивился охранник. – Какой класс?

– Тамара Андреевна просто велела отнести Елене Владимировне.

– А фамилия?

– Без понятия. Могу здесь оставить, – я положила бумаги на стол, – а вы ей передадите.

Охранник со страхом уставился на папку:

– Может, Елене Викторовне?

– Может, и Викторовне. Помню, что-то на «В».

Он снял трубку внутреннего телефона и набрал номер. В том, что он позвонит и скажет обо мне, я не сомневалась, как и в том, что училка, как бы ее ни звали, услышав имя Тамары, согласится, чтобы я к ней поднялась. А там… там по обстоятельствам.

Можно было подождать Дашу возле школы, но в каком она классе, я не знала, а караулить у входа три часа под дождем желания не возникло.

– Шестой «Д», – сказал охранник, – второй этаж, с правой стороны, почти в самом конце.

В ту же секунду прозвенел звонок на перемену, и, только я прошла через турникет, как послышался нарастающий гул. Не такой мощный и низкий, как в нашем корпусе, а яростный и звонкий, словно рассыпавшиеся и раскатившиеся по полу в пустой комнате камушки. По моим прикидкам, Даша должна была учиться классе в пятом. Я поднялась на второй этаж. Мчавшийся с выпученными глазами пацан чуть не сбил меня с ног. За ним гнались две девчонки, влетев в мужской туалет, мальчишка быстро захлопнул дверь, и девчонки с громким возгласом разочарования остановились.

– Привет, – я подошла к ним. – Знаете Дашу Томаш?

Девочки удивленно переглянулись.

– С ней что-то случилось? – спросила одна.

– Просто хочу поговорить. Это насчет ее брата.

– Она в четвертом «Б», но, кажется, болеет. Мы с ней сценку на Новый год вместе репетируем. А сейчас ее нет, и Светлана Сергеевна ищет ей замену.

– А где она живет, кто-нибудь знает?

Подружки замотали головами. Преследуемый ими пацан, крадучись по стеночке, выбрался из туалета, и они, тут же позабыв про меня, бросились за ним. Я отправилась искать четвертый «Б».

– Здравствуйте! – Я подошла к двум учительницам, разговаривающим в коридоре. – Я по поручению Тамары Андреевны, ищу Дашу Томаш. Мы хотели связаться с ее братом, но не можем дозвониться.

– Даша болеет, – сказала одна из женщин, – ее мама звонила мне во вторник. У них грипп, и вся семья вповалку. Передай Тамаре Андреевне, что волноваться не стоит.

Вероятно, так оно и было. Обычный сезонный вирус, тем более в такую погоду. Я и сама никак не могла выздороветь. Озноб, сопли, температура, сырость, туман, лужи, жалкие промокшие люди – и никакого просвета ни на небе, ни в мыслях, ни в чувствах.

Через несколько дней наступил ноябрь. С Лизой мы так и не помирились. К Кощею снова приходил врач и рекомендовал ему лечь в больницу на обследование. Кощей сопротивлялся и ворчал, гоняя меня то в аптеку, то в поликлинику. Отнести его анализы, а точнее банку с мочой, нужно было успеть до школы. На первом уроке писали сочинение, и русичка тысячу раз предупредила меня, чтобы я не вздумала пропускать.

Я неслась по темным утренним улицам как угорелая. Позавтракать не успела. Глотнула холодной воды из чайника, и она, отзываясь колющими спазмами, булькала в желудке. О том, чтобы согреться, речи не шло. Мне уже казалось, что чувствовать себя ужасно – совершенно нормальное состояние. Точно так же, как ходить в вечно влажных ботинках. Влетев в поликлинику, я понеслась на второй этаж, где принимали анализы. Несколько человек закричали мне в спину, что нужно раздеться и надеть бахилы, но мне было не до того. Поставила пластиковую банку с мочой на стол, сунула под нее направление и рванула мыть руки. В туалете пахло моющим средством, в кабинках уборщица домывала полы. Включив воду, я намылила руки и мельком взглянула на нее в зеркало. По виду русская, чуть больше сорока, блеклые русые волосы собраны в хвост, под глазами мешки. Неодобрительно покосившись на мои ноги, она громко стянула резиновые перчатки и, подхватив швабру, ушла. Где-то я ее уже видела. И не в халате и перчатках, а в каком-то более приличном виде, да еще накрашенную, с распущенными волосами. Всю дорогу до школы ее лицо то и дело всплывало у меня перед глазами, а потом, когда за пять минут до звонка я влетела в школьную раздевалку, меня вдруг осенило: это же мама Томаша! Странно, что она уборщица. Томаш всегда выглядел так, будто в деньгах не нуждался. Полдня я не могла перестать думать об этом, а потом решила, что стоит с ней поговорить и выяснить, как ее сын себя чувствует.

На следующий день в то же время я снова пошла в поликлинику. Разделась в гардеробе и даже надела бахилы. Побродила по этажам и зашла во все туалеты, подождала в коридорах, но уборщицы нигде не нашла. Бестолково проболтавшись так минут тридцать, я спустилась в гардероб и уже достала номерок, чтобы получить свою куртку, когда услышала голоса. Кроме гардеробщицы там находились еще две женщины. Одна плакала, а вторая ее утешала.

– Мишка каждый день спрашивает, когда я вернусь. Танечка рассказывает, что он по ночам стал писаться. Да и сама хоть и уверяет, что все хорошо и они справляются, но я-то по голосу слышу, что плохо. Очень плохо. И вот кто я после этого?

– Ты же для них стараешься, чтобы обеспечить нормальное детство. Дочка же должна понимать.

– Говорит, что понимает. Но разве без матери – это нормальное детство? Дети должны быть при матери, а взять их сейчас к себе я никак не могу.

Лица женщин разглядеть удалось мельком, но в том, что плачущая – мать Томаша, сомнений не было.

Получив куртку, я уселась неподалеку на банкетке и стала ждать.

Вскоре она вышла из гардероба. Застегнула на ходу пальто, помахала подругам и вышла из поликлиники. Я отправилась за ней. Миновав дворы, женщина перешла дорогу на светофоре и свернула в продуктовый магазин.

– А Слава еще болеет? – Я подошла к ней на входе, как только она взяла пластиковую корзину. По усталому, опухшему от слез лицу пробежала тень непонимания.

Почувствовав ее замешательство, я все же решила уточнить:

– Вы же мама Славы Томаша? Я учусь с ним в одном классе.

– А, да-да, – спохватилась она, – болеет. Я звонила вашей учительнице.

– Его мобильник отключен. Можно я позвоню вам на городской?

– Мы не пользуемся городским, – быстро ответила она, избегая моего взгляда.

– Я зайду навестить его? Он пропустил три контрольные и сочинение.

– Нет, это лишнее, – в ее голосе послышалось суетливое беспокойство. – Он тяжело болеет. Ему плохо, очень плохо. Не нужно, чтобы его кто-то беспокоил.

– Даше тоже плохо?

Женщина быстро закивала:

– Я предупредила учительницу.

– А кто такие Миша и Таня?

Мгновенно переменившись в лице, она поставила корзинку на пол и чуть ли не бегом ринулась к выходу. Я выскочила за ней в предрассветную темноту улицы почти сразу же, но там уже никого не было. Недолго думая я позвонила директрисе.

– Тамара Андреевна, это Маша. Я к вам с просьбой. Славы Томаша нет в школе третью неделю. Его мама говорит, что он болеет, но я хочу его проведать. Вы не могли бы дать его адрес?

– У него все в порядке, – немного помедлив, сказала директриса. – Они просто переезжают, и Слава больше с вами учиться не будет.

– Как переезжают? – удивилась я.

– Что-то, связанное с командировкой его матери. Но… если хочешь поговорить с ним, можешь подойти ко мне в пять, он приедет забирать документы.

Я не могла поверить своим ушам. Его мать минуту назад заверила меня, что он болеет, и про переезд не было ни слова.

– И еще, Маша, – Голос Тамары Андреевны сделался строгим. – Учителя мне регулярно жалуются на твои прогулы. Я не могу постоянно тебя покрывать. И успеваемость твоя, насколько я понимаю, тоже значительно снизилась.

– Я все исправлю, – спешно заверила я, – спасибо.

Я поджидала Томаша в стеклянном вестибюле школы.

Уже стемнело, и свет над входом ярко горел. Увидев меня издалека, Слава резко замедлил шаг, а стоило выйти ему навстречу, остановился.

– Можно с тобой поговорить?

Я собиралась извиниться за драку и пообещать, что больше не буду его доставать, потому что в командировку матери верилось слабо.

– Мне сейчас некогда, – ответил он тихо.

– Ты решил бросить школу из-за драки?

– Мы переезжаем в другой город. – Он попятился.

– Твоя мама ничего об этом не говорила.

– Передай Тамаре Андреевне, что я завтра зайду.

Он отступил в темноту, и послышался звук удаляющихся шагов. Я постояла немного, потом решила все-таки его догнать. Но чем быстрее я шла, тем быстрее шел Слава. Вскоре мы уже почти бежали. На дорожке было довольно многолюдно. Приходилось постоянно тормозить, пропускать детей, обходить пенсионеров и лужи. Глупая затея – гнаться за ним, но если сейчас не поговорить, то накопившиеся вопросы станут мучить меня до конца жизни. Томаш шел к метро. На освещенной площадке перед магазином он обернулся, увидел, что я иду следом, и резко заскочил в подземный переход. Вылетев за ним на другой стороне, я подумала, что упустила его, однако из ближайшего магазина выходили пацаны, и через открытую дверь я увидела, как мелькнула внутри его куртка. Он побежал по лестнице наверх, в детские товары, а я осталась караулить внизу, спрятавшись за стойкой с журналами. Томаш появился через несколько минут, озираясь, спустился по лестнице, вышел на улицу, огляделся и, накинув капюшон, быстро зашагал вниз по улице. Пару раз он обернулся, но я держалась на приличном расстоянии, прячась за прохожими, и Слава не заметил. Я могла легко догнать его, но мне уже стало любопытно проследить за ним до самого конца. Мы перешли дорогу и очутились на автобусной остановке, куда тут же подрулил автобус. Томаш заскочил в первые двери, а я в последние. Встала возле поручня, спрятавшись за крупным мужчиной. К счастью, Томаш стоял ко мне спиной в начале автобуса и залипал в телефоне. Всю дорогу он с кем-то переписывался, даже когда выходил на своей остановке, и если бы вдруг обернулся, то тут же заметил меня. Но Слава шел, не оглядываясь, и вскоре свернул во дворы. Фонарей там не было, и оставаться незамеченной стало проще. Мы прошли мимо пятиэтажек и спустились к длинному кирпичному дому с ярко освещенной аркой посередине. Томаш вошел в арку и, едва успев заметить, что он свернул налево, я побежала догонять его. Проскочила арку, повернула за угол, и в ту же секунду меня с силой припечатали к стене. В плечо больно впились пальцы Томаша. Второй рукой он схватил меня за горло и, наклонившись, угрожающе приблизился.

– Совсем страх потеряла?

– Я хотела извиниться, – сдавленно проговорила я. – Ты простишь меня?

Убрав руку с моей шеи, он с подозрением нахмурился.

– За что я должен тебя простить?

– За драку. Фил с Бэзилом прицепились к тебе из-за меня.

– И ты бежала за мной от школы, чтобы признаться в этом?

– Конечно, ведь другого шанса не представилось бы. А ты не обязан отвечать за то, что мне нравишься.

Я накрыла ладонью его руку, сжимающую мое плечо, и он поспешно ее убрал. Изображать «милую» Микки у меня всегда получалось неплохо.

– Вот сейчас я окончательно потерял нить, – произнес Томаш настороженно.

– Просто Бэзил узнал, что я в тебя влюблена, и взбесился. Мне пришлось признаться ему в этом. Прости!

– Вообще-то в драку полез Фил и совсем по другому поводу.

Не сводя с меня глаз, Томаш сделал шаг назад.

– Хочешь, я расскажу, откуда у меня та запись, на которой вы с Надей? – быстро сказала я, опасаясь, что он уйдет.

– Нет. То, что мы где-то там целовались с ней, не преступление.

– Для тебя, может, и нет. Но…

– Мне девятнадцать, Микки, – произнес он с нажимом. – Когда я пришел к вам, мне уже было восемнадцать. Наде нечего было бояться.

– Как?

– Я два раза учился в десятом. Так получилось. Обстоятельства.

– И Надя знала об этом?

Он коротко кивнул:

– Что-то еще?

От удивления я растерялась.

– Все, пока. – Томаш кивнул в сторону арки, показывая, чтобы я уходила.

Я медленно повернула за угол и остановилась. Так вот почему Надя не принесла деньги Лизе. Она знала, что ей не о чем беспокоиться и самое большее, что ей может грозить, – это увольнение из школы. Но отчего же тогда Томаш так перепугался, что я расскажу об этой записи в полиции? Почему свалил после драки? И что не так с его мамой? Все эти вопросы повисли без ответа.

Я осторожно выглянула из-за угла, ожидая, что Слава по-прежнему там стоит, но он был уже впереди, через два подъезда от того места, где мы разговаривали. Приложил к домофону ключ и вошел. Быстро пробежав вперед, я остановилась напротив его подъезда и через огромные лестничные окна увидела, как он поднимается по лестнице. Третий этаж, четвертый, пятый. Стекла были залиты дождем, но темный силуэт отлично просматривался. На шестом этаже направо.

Вспыхнул свет на кухне, Томаш подошел к окну и посмотрел вниз. Я стояла под фонарем. Смысла скрываться уже не было. Я помахала ему рукой. Томаш достал из кармана телефон и показал его мне. Догадавшись, чего он хочет, я проверила свой. «182#438. Поднимайся». Убедившись, что я прочла сообщение, он отошел от окна.

Наверное, стоило написать Бэзилу, где я, чтобы в случае чего моему трупу не пришлось полгода гнить в колодце, но, если ничего плохого не произойдет, Бэзил потом замучает тупыми подколками, так что уж лучше гнить, чем терпеть его издевки.

Входная дверь оказалась приоткрытой. В квартире было очень тепло и светло. Откуда-то доносились веселые мультяшные голоса. Томаш крикнул, чтобы я надела тапочки. Передо мной стояли две огромные пушистые собаки с пластмассовыми глазами и носом. Выглядели они смешно, и я решила, что убивать человека в таких тапочках просто нелепо, и немного расслабилась. В обтягивающей футболке и джинсах Томаш стоял у плиты, очищал от пленки сосиски и, разрезав их пополам, кидал на шипящую сковородку. Если не считать той встречи в торговом центре, я впервые видела его в чем-то нешкольном.

– Дверь заперла?

Я кивнула.

– На тебя делать?

Я взглянула на поджаривающиеся бочка сосисок, и в животе заурчало.

– Можно.

– Садись. – Он выдвинул ногой из-под стола табуретку.

Я села. Он снова был ровным, спокойным Томашем – человеком-манекеном с невозмутимым выражением лица, как в школе.

– Смешные тапочки, – сказала я, покрутив ногами.

– Это Дашкины. Других нет.

Сам он ходил просто в носках.

– Хорошо у вас, тепло. А у нас ужас как холодно в квартире.

Он достал из холодильника кастрюльку, высыпал из нее на сосиски макароны и накрыл большой стеклянной крышкой. Затем повернулся ко мне:

– Нам нужно как-то договориться.

– О чем?

– Что мне сделать, чтобы ты успокоилась и перестала цепляться ко мне? Я сейчас нормально спрашиваю. Просто скажи прямо. Думала, я реально поведусь на эти твои смешные подкаты?

– А ты думал, я поведусь?

Он понимающе усмехнулся:

– Хорошо. В таком случае все намного проще. Хочешь, чтобы я доказал, что не убивал Надю? Понятия не имею, зачем тебе это, но я знаю кто…

Из коридора послышался быстрый топот, и в кухню влетела совершенно здоровая Даша. Увидела меня и удивленно затормозила:

– Ой, здрасте! – потом повернулась к Томашу и, обхватив его, прижалась к животу. – Я не слышала, как ты пришел.

– Еще бы. Твой Джаст Дэнс орет на всю квартиру.

– А что, уже можно есть? – Даша заглянула под крышку.

– Дай нам минут десять. Мы договорим и поедим. – Томаш аккуратно отстранил ее от себя.

Даша с любопытством покосилась на меня:

– Все вместе?

Томаш кивнул.

– Здорово! – обрадовалась девочка. – А ты забрал документы?

– Нет пока.

– А почему?

– Все, иди. – Он подтолкнул ее к выходу. – Потом расскажу.

Многозначительно покивав, Даша с хитрым лицом прикрыла за собой дверь. Томаш выжидающе смотрел на меня, скрестив руки на груди.

– Ты сказал, что знаешь, кто это сделал, – полушепотом напомнила я.

– Я хотел сказать, что знаю, кто взял растяжку. Но мне нужны гарантии, что та запись, которая у тебя, никуда не уйдет и ты оставишь меня в покое.

Я задумалась. Какие гарантии я могла ему дать, кроме обещания, которое один раз уже не сдержала?

– Поверь, удалить ее в твоих же интересах. – Томаш неверно растолковал мое замешательство. – Тема с шантажом намного хуже и опаснее, нежели то, что на записи.

– С каким еще шантажом? – как можно беспечнее перепросила я, сообразив, что он знает про Лизину аферу.

– Надя думала на тебя, но я не верил. А ведь это шикарный мотив! Ты требовала от Нади деньги, она их не принесла, и тогда, разозлившись, ты ее убила.

– Полный бред!

Я не понимала, стоит ли объяснять, что шантажистка не я. Быть может, узнай Томаш, что запись есть еще и у Лизы, то вообще откажется что-либо рассказывать.

– У меня мотива нет, – продолжал он. – А у тебя и мотив, и время, и возможность. Я очень хорошо помню тот день.

За дверью кто-то заскребся, и показалась мордочка Даши. Бровями, ресницами, темно-каштановым цветом волос она напоминала брата. Но глаза у нее были ясные, чуть раскосые и лукавые, а черты лица острые и резкие, тогда как лицо Томаша, даже когда он смотрел убийственным взглядом, все равно оставалось мягким.

– Слава, я хочу есть. Ты обещал десять минут, а прошло четырнадцать.

– Хорошо, мой руки.

– А Микки с нами?

– Нет, извини, у меня дела. – Я поднялась.

– Ну пожалуйста, – заканючила девочка, – останься. Мы быстро кушаем.

– Оставайся, – сказал Томаш, когда Даша ускакала в ванную. – Ты же смелая.

– Нет, я пойду, но сначала давай закончим. – Я открыла телефон, отыскала нужное видео и одним движением удалила его. – Так кто забрал растяжку?

– Фил, – быстро и по-деловому ответил Томаш.

– Ты не врешь?

– Он потому и в драку полез, что я сказал, что знаю про растяжку. А вовсе не из-за тебя.

– Понятно. Может, ты еще знаешь, кто меня запер в актовом зале?

Томаш покачал головой.

Я вышла в коридор, и, пока одевалась, они с Дашей молча наблюдали за мной.

– Ты вернешься в школу? – уже выйдя за порог, спросила я.

– А можно вернуться? – удивленно выкрикнула Даша. – Слава, пожалуйста, я очень хочу!

– Я подумаю, – сказал он и закрыл за мной дверь.

Глава 10

Значит, Фил. Он, конечно, лучше всех подходил на эту роль, хотя мотивов у него, в отличие от остальных, совершенно не было.

Я вышла от Томаша взбудораженная, словно побывала под контрастным душем. Но не из-за того, что узнала. Это Томаш действовал на меня очень странно. Забравшись в теплый салон автобуса, я немедленно позвонила Филу. Попросила встретиться через пятнадцать минут возле его подъезда, он удивился, но отказываться не стал.

– Чего тебе в такую погоду дома не сидится? Меня мать на десять минут отпустила. Давай выкладывай, чего там, – кутаясь в куртку, выдал Фил сразу, как только меня увидел. На ногах у него были пластиковые шлепки, а зажженную сигарету он прятал в кулаке.

– Скажи честно, это ты забрал растяжку?

– Что? Микки, ты тю-тю? – Фил натянул капюшон мне на лоб. – Бэзил предупреждал, что ты поехала на этой теме.

Я вернула капюшон на место:

– Томаш тебя видел.

– Вот блин, – Фил недовольно сплюнул в сторону. – Нашла кому верить. Томаш из ревности тебе любую фигню наплетет.

– Почему это из ревности?

– А ты разве не знаешь, что он с Надей мутил?

– И чего?

– Чего-чего? Надя-то на меня запала, вот Томаш и злится до сих пор.

– Откуда такие фантазии?

Очень хотелось поприкалываться, но сейчас было не время.

– Ой, Микки, это же и дураку понятно. Она ведь съемку мне предложила, а не ему.

– Какую еще съемку?

Фил прикусил губу, обдумывая, не сболтнул ли лишнего, потом сообразил, что назад дороги нет, и признался:

– Короче, есть одно место – фотостудия. Надя посоветовала. Меня моделью туда взяли.

– Что за студия?

Выпустив струйку дыма, он прищурился и недвусмысленно поиграл бровями.

– Что, правда? – Я все-таки расхохоталась. – Реально? Порнуха? Фил?!

– Ты че, Микки, совсем? За кого ты меня держишь? – Его обиженное лицо рассмешило меня еще больше. – Я ж не какой-то там голодранец или приезжий, которому жрать нечего. Просто обнаженка. Чисто эстетика. Это искусство, если хочешь знать.

– И на каких же педофильских сайтах можно полюбоваться на эту эстетику?

– Блин, обязательно так все извратить? – Он недовольно ткнул меня в плечо.

– Да ладно тебе, скажи. Мы с Лизой посмотрим. Поржем над голым Филом.

– Эй! Только Лизе не вздумай болтать. Ясно? Она не знает и разозлится.

Меня окончательно разобрал смех.

– Слушай, Фил, ты вообще хоть иногда думаешь?

– Ты меня специально позвала, чтобы наезжать? У тебя критические дни?

– Я, когда к тебе шла, понятия не имела, как заставить тебя сознаться в том, что это ты взял растяжку. Но ты сам, добровольно отдал себя мне в руки.

– Да? – Фил задумчиво помолчал, потер подбородок. – Ты права, не подумал.

– Тогда просто колись, и я попробую не вспоминать про эту твою эстетику, – с трудом проговорила я сквозь смех.

– Пообещай, что не скажешь Лизе про фотки.

– Не скажу.

– Только, Микки, то, что я взял растяжку, вообще никакого отношения к Надиной смерти не имеет. Ты ведь понимаешь? Я потому и говорить не хотел, что вы все на меня сразу бы начали катить.

– Просто расскажи, что ты с ней сделал и зачем.

– Да я над Липатовым прикольнуться хотел. Всего лишь запихнул ее в рукав его куртки и все. Клянусь! – отбросив окурок, Фил развернул меня к себе за плечи. – Ты мне веришь?

– Ну, так… Пока не знаю. Липа к тому времени уже ушел из школы.

– Ничего не ушел. Куртка его висела в раздевалке.

– Где же он тогда был?

– А вот с этим уже не ко мне! – Фил расправил плечи и сунул руки в карманы спортивок. – Ты должна помириться с Лизой. Она переживает.

– Ты знаешь, из-за чего мы поругались?

– Приблизительно. Она сделала что-то, чего не должна была, и теперь сильно расстроена. Она тебя любит, Микки, будь к людям добрее.

Фил смотрел на меня с высоты своего внушительного роста:

– Меня никто не любит. По-нормальному, по-настоящему никто. Мы тусуемся, общаемся, проводим вместе время, но это ничего не значит.

– Лиза любит, – повторил Фил.

– Тот, кто любит, никогда не выдаст самый важный для тебя секрет ради собственной выгоды. Понимаешь? А того, кого любят, не предают.

Я скучала без наших с Лизой разговоров, без посиделок в торговом центре, без большой картошки фри на двоих и запаха ее духов.

– Но ты все равно ее прости. Вы же нормально дружили. Всем было удобно. А теперь постоянно под вас подстраиваться приходится. Бэзил форсит тебя, а я хочу с Лизой…

С Филом все было ясно.

Дома стояла оглушительная тишина. Телевизор не работал. С дурным предчувствием я включила свет и, не раздеваясь, быстро прошла в комнату Кощея, ожидая, как в тот раз, увидеть его лежащим на ковре. Но на полу его не обнаружила. В кровати тоже. По столу были разбросаны пустые ампулы и вскрытые упаковки от них. Пахло спиртом. В прошлый раз медики оставили то же самое. Значит, они увезли его. Но где мне теперь его искать? И жив ли он вообще?

Не обнаружив никакой записки, я отправилась к соседям. Сосед подтвердил, что Кощея увезли на «Скорой», отдал мне его ключи, потому что ему пришлось запирать нашу дверь, и объяснил, что есть какой-то общий номер, по которому можно узнать, в какую больницу отправили человека. Но лучше делать это утром, потому что ночью отвечают только дежурные, а они вечно что-нибудь путают.

Я зажгла свет во всей квартире и долго сидела на диване, не двигаясь и прислушиваясь к ноющим из-за погони за Томашем мышцам. После чего все-таки стащила с себя грязную, забрызганную одежду и, наполнив ванну, отмокала не меньше получаса. Вечер выдался насыщенный. Я узнала столько всего нового, но ясности не прибавилось. Вопросы продолжали множиться, а самый главный вопрос, на который могла ответить только я, по-прежнему оставался без ответа.

Зачем я копаюсь в этом? Какое мне дело до Нади? Ясно, что из праздного любопытства и не потому, что у Томаша были с ней отношения. Что с того, что она взъелась на меня? Разве я могла иметь к ее смерти какое-то отношение, если сейчас ничегошеньки не понимаю?

Из ванной меня вытащило громкое завывание домофона. Я была уверена, что это Бэзил, он иногда мог зайти ни с того ни с сего. Или, возможно, это Фил внезапно вспомнил новые подробности того вечера. Замотавшись полотенцем и оставляя после себя лужицы, я пошлепала босиком к двери.

– Доставка пиццы, – еле слышно произнес голос в трубке.

– Я не заказывала.

– У меня записан ваш адрес. Заказ оплачен.

– От кого заказ?

– Я не знаю. Я курьер. Пожалуйста, быстрее, у меня еще адреса на очереди.

Я растерялась. Уже половина одиннадцатого, и мне никто никогда не присылал пиццу в подарок.

– Эй, хозяйка, – снова подал голос курьер, – что делать-то?

– Поднимайтесь на шестой этаж и положите ее у квартиры.

Открыв ему подъездную дверь, я осталась возле дверного глазка. Доставщик действительно был в фирменной оранжевой куртке. Вытащил коробку из термосумки, положил на коврик и, кинув сверху какую-то бумажку, умчался. Немного выждав, я осторожно отперла замок, схватила коробку и тут же захлопнула дверь. Пицца была горячей и пахла умопомрачительно. Я раскрыла коробку прямо возле двери, взяла кусок и с жадностью его съела, за ним и второй. После чего отыскала мобильник и позвонила Бэзилу.

– Спасибо, – пробубнила я с набитым ртом.

– За что?

– Да ладно тебе. Ты единственный, кому я нужна.

– Эй, о чем вообще речь?

– О пицце, разумеется.

– Что случилось с пиццей?

– Мне ее принесли. Спасибо!

– Я не заказывал тебе пиццу.

– Ой, Бэзил, не ври. После того как я тебе поныла, что жрать нечего, ты решил меня подкармливать. Думаешь, я не заметила, как ты подсовываешь мне еду в столовой?

– Я не присылал тебе пиццу, – упрямо повторил Бэзил.

– Тогда кто?

– Откуда мне знать, кого ты там себе нашла?

Я задумалась:

– Моего деда увезли сегодня в больницу.

– Это значит, что у тебя никого нет?

– Это значит, что мне грустно, дурень.

Однако в трубке очень близко послышался женский голос, и Бэзил, скомканно попрощавшись, отключился. Я съела еще один кусок и, немного подумав, написала Томашу: «Спасибо».

Не отличаясь оригинальностью, он ответил сразу же, как будто ждал: «За что?» – «За пиццу. Ее только принесли. И она очень вкусная. Как ты узнал номер моей квартиры?» – «Это какая-то твоя новая разводка?» – «Кажется, это твоя новая разводка». – «Какую пиццу тебе принесли?» – «ДоДо». – «Тогда это точно не я». – «Ты не любишь «ДоДо»?» – «Я там не работаю». – «Ты работаешь в пиццерии? Я не знала». – «Теперь знаешь». – «И кем же ты там работаешь?»

Вместо ответа он прислал фотографию красной бейсболки с надписью «Штука-пицца». Пока я с ним переписывалась, успела съесть почти все. Кинула коробку на стол и, перебирая возможные варианты, включила чайник. У Лизы нет денег, Фил даже с Лизой делит счет пополам, Липа отправил бы пиццу Лизе, для тайных поклонников ход нелепый и глупый даже. Если, конечно, там нет никакой записки или карточки. Я покрутила коробку в поисках надписей, изучила рекламный листок, который курьер бросил сверху.

Пришло новое сообщение от Томаша: «Завтра увидимся». – «Решил вернуться?» – «Ты рада?» – «Рада, что мне не придется жить с грузом вины за твой уход из школы и проваленные ЕГЭ».

В этот момент я совершенно отчетливо услышала странный скребущий звук, доносившийся из-за входной двери. Последний кусок пиццы чуть не выпал из рук. Кинув его в коробку, я на цыпочках подкралась к дверному глазку и, посмотрев в него, тут же отпрянула, едва сдержавшись, чтобы не заорать в голос, однако, усомнившись в увиденном, тут же снова прильнула к двери. За ней стоял маленький человечек, но не ребенок. Кто-то вроде карлика. Плечи у него были широкие, а ноги коротенькие, в руке он держал бутылку вина и водил ее горлышком по двери. Лицо его пряталось внутри глубокого, как на куртке Бэзила, капюшона. Да и куртка тоже очень похожа на куртку Бэзила, и кроссовки его.

Я так резко распахнула дверь, что выпрямиться Бэзил не успел, сильно покачнувшись, он сам свалился, удерживая на вытянутой руке бутылку.

– Идиот!

Я все еще была в полотенце и босиком, но, пока он валялся и хохотал возле открытой двери, успела сходить в комнату и одеться.

– Блин, а где обещанная пицца? – Бэзил разочарованно раскрыл пустую коробку.

– Ты опоздал.

– Микки, ты одна съела целую пиццу? Там две тысячи калорий. Ты в курсе?

– И что? Я не ела весь день.

– Но так нечестно. Друг всегда оставляет другу даже последний кусок.

– Когда научишься предупреждать о своем приходе, буду тебе оставлять.

– Ну чего ты начинаешь? Я же не знал, что приду. Просто после твоего звонка Ксюха как-то резко соскочила.

– Я не знаю, кто это.

– Зато она тебя знает.

Бэзил открыл холодильник и скривился.

– А что, еды совсем нет? Как же мы пить будем?

– Сдурел? Какое пить? Иди домой.

– Не. Я уже отпросился на ночь. Ксюха меня прогнала, а у тебя никого дома нет.

– Вася, завтра в школу!

– Да пофиг. Давай еще пиццу закажем?

– Делай, что хочешь. Я устала ужасно. Если бы у меня была такая семья, такая квартира, как у тебя, я из дома не вылезала бы. Чего тебе не хватает?

– При чем тут это?

– При том, если реально посмотреть. Ты посреди ночи заваливаешься ко мне пьяный, и тебе все пофиг. Это вообще норм?

– Чего ты начинаешь? Я пришел, чтобы тебе не было грустно.

– Просто так ведут себя плохие дети. Из очень бедных или неблагополучных семей, у которых дома полный трендец. Типа меня или Лизы. А у тебя такая хорошая мама, и ты это совершенно не ценишь.

– Ну приехали. И что мне теперь – ноги ей целовать?

– Она тебе все разрешает и все прощает. Я бы на ее месте выпорола тебя как следует и денег вообще не давала.

– Она считает, что мне нужно «перебеситься и нагуляться». И что чем раньше это произойдет, тем лучше. Вот я и гуляю и перебешиваюсь. Что не так?

Мне отчего-то вспомнился жарящий сосиски Томаш и обнимающая его Даша.

– Что-то не так.

– Хочешь, чтобы я ушел? – запальчиво бросил Бэзил.

– Ладно, оставайся. Только у меня бардак.

– Плевать! – Он пнул ногой пустую коробочку из-под лампочки, которую в своей комнате менял Кощей и, как всегда, оставил у меня на столике, теперь она валялась на полу. – Пиццу закажем?

– Я без денег.

Достав из кармана джинсов смятые рубли, Бэзил объявил:

– Спонсор этого вечера – моя хорошая мама.

Расположившисьь на ковре перед диваном, мы выпили половину бутылки до того, как нам привезли пиццу. Бэзил рассказывал про новую подружку из школы в двух кварталах от нашей, она жила в его дворе, и у них там была своя компания. Но я его почти не слушала. Погоня за Томашем, потом разговор с Филом, за ним пицца неизвестно от кого – и так по кругу.

– Ты знал, что это Фил забрал растяжку? – перебила я увлекательное повествование о том, как Бэзил, не зная, кого выбрать – Ксюшу или Лену, остановился на той, которая ближе живет. Однако не уверен, правильно ли поступил, потому что теперь ему каждый день приходится здороваться с ее папой, и это напрягает.

Услышав мой вопрос, он приподнялся на локте, на пару секунд замер, потом отвис.

– Ну что ты опять пристала? Почему бы не прекратить это идиотское расследование? На фига всех допекать?

– Мне Фил сам рассказал.

– Прям сам-сам?

– Сказал, что Липе в рукав запихнул. А до этого на прошлой неделе Липа Лизе рассказывал, что это он грохнул Надю. Я над ним посмеялась, не поверила, а теперь вдруг засомневалась. Ты случайно не знаешь, как ее убили?

– Я? Откуда? – Бэзил состроил глупую физиономию. – Это же ты у нас Шерлок. А по мне хоть Липа, хоть Фил. Я обоим руку пожму.

– Помнишь, я тебе говорила, что Надя наехала на меня в туалете? Даже зеркало со злости разбила?

– Вот именно. Она психичка. Антон говорил, что Надя закатывала ему истерики, запугивала и угрожала. Она следила за ним, сидела под окнами, названивала по телефону и молчала, поджидала его в подъезде и обещала убить всех, с кем его увидит.

– Но я же не Антон.

– Может, она в тебя влюбилась! – Бэзил расхохотался. – Чего такого-то? Целоваться не лезла?

– Нет.

Я несколько секунд обдумывала эту версию. Никакой Надиной любви я не замечала, скорее наоборот: мое присутствие ее раздражало.

– А помнишь, она хотела меня из школы выгнать? Из-за Риткиных часов? Но моя бабка наехала на нее, и она притухла.

– Твоя бабка вообще была ужас. Как ты с ней жила? Антон рассказывал, что ее вся школа боялась.

– А что еще он про нее рассказывал?

– Да я особо не спрашивал. Знаю только, что в этой теме с Надей Яга была на его стороне и долго не верила в обвинения. А когда улики появились, сдала назад.

– Какие улики?

– Да ну… липовые улики – пуговицы от его рубашки. Их якобы нашли в классе, там, где он на нее типа напал. Но на самом деле у него эту рубашку в раздевалке на физ-ре сперли, причем уже после того как Надя заяву накатала.

– Представляю, как Антон ее ненавидел.

– Она знаешь, что ему сказала? Если он на ней женится, то она заберет заявление. Но бабушка наша намертво стояла против этого. Сказала, что с такой, как Надя, это все равно что пожизненное.

– Если она его так любила, что рвалась замуж, то почему потом, когда он вышел, не объявилась?

– Моя мама считает, что им просто квартира нужна была в Москве.

– Кому им?

– Наде с матерью.

– Так у нее же была вроде квартира?

– Это не ее квартира, а Тамары.

– Что?!

– Директриса им с матерью сдавала и тогда, и после.

– Вот это неожиданно.

– Ага.

– А почему так?

– Да не знаю я. Просто сдавала, и все. Кому-то же надо сдавать.

Привезли пиццу, две коробки. Мы взяли их в комнату и ели на полу, поставив между нами. Бэзил включил на телефоне какой-то гнусавый русский рэп, и мы просто долго слушали его, ни о чем не разговаривая. Молчать с Бэзилом было хорошо и спокойно, не то что с Томашем. С тем каждая секунда тишины будоражила тысячью смыслов и значений, тогда как Бэзил был хоть и не прост, но для меня всегда понятен. И это успокаивало. Он отыскал на нижней полке стола-этажерки мою косметичку, долго рылся в ней, потом вытащил пузырек с лаком для ногтей темно-вишневого цвета.

– Дай руку, – попросил он.

– Зачем?

– Хочу попробовать. – Отвинтив крышечку, он с интересом наблюдал, как струйка лака стекает с кисточки в пузырек.

– На себе попробуй.

– А как потом смыть?

Я показала ему бутылочку с жидкостью для снятия лака. Удовлетворенно кивнув, Бэзил поставил пузырек рядом с собой и с сосредоточенным видом принялся намазывать большой палец левой руки. Закончив, подул на него и, растопырив пальцы, поднес к моему лицу.

– Зачетно, – одобрила я, – теперь другие.

Минут десять, положив руку на согнутую коленку, с тем же усердием он красил остальные ногти.

– Что это у тебя? – Кожа на его ладони между большим пальцем и указательным была какая-то неестественно гладкая и блестящая.

– Супом обварился. Летом на даче.

– Я думала, прижигался.

– За идиота меня держишь?

– Ради понтов ты можешь.

– Не. Себя я люблю, но кого-нибудь ради понтов прижечь могу. – Он рассмеялся и продемонстрировал мне густые вишневые пятна-капли на ногтях, словно он их не красил, а просто залил лаком. – Ну как?

– Плохо.

Я взяла его руку, стерла эту красоту и быстро накрасила заново.

– Теперь хорошо. Только подожди, пока высохнет.

Со смешной манерностью Бэзил замахал пятерней:

– Помнишь, ты рассказывала, что твой дед работает в сыскном агентстве или типа того?

– Ну да. Только он ничего не расследует и никакие преступления не раскрывает, если ты об этом. Просто целыми днями висит на телефоне или в интернете. Собирает информацию по всякой фигне. Скукота смертная.

– А ты не думала о том, чтобы этим воспользоваться?

– Чем?

– Этой информацией.

– Я тебя не очень понимаю. Как мне ею воспользоваться?

– Превратить секретные сведения в деньги. – Бэзил перестал махать рукой и многозначительно посмотрел.

– Шантажировать кого-то? – неуверенно предположила я.

– Не совсем! – Он придвинулся ближе. – Кто, по-твоему, обращается в такие агентства?

– Жены, чтобы уличать своих мужей в измене. Ну, или наоборот.

– Это само собой. А еще компании, подозревающие своих сотрудников в мошенничестве, или родители, которые думают, что их дети связались с дурной компанией. А некоторые спецом просят на человека компромат нарыть, чтобы потом его подставить или слить. Понимаешь?

– Пока не особо.

– Вот если бы я заранее знал, что ты планируешь записать перепихон Нади с Томашем, то мог бы предупредить их, и они бы не попались на Лизин шантаж.

– Я ничего не планировала! Все не так.

– Погоди. Я не о об этом… Плевать, как на самом деле. Суть в том, что у тебя в свободном доступе есть инфа о том, кто против кого и что замышляет. Можно было бы просто предотвращать какие-то подставы и получать за это деньги.

– Мне кажется, ты уже пьяный. Чушь полная.

– Чушь? Шикарно! – Он отодвинулся от меня подальше. – Я ей принес на блюдечке бизнес-идею, а она еще нос воротит.

– Даже слышать про такое не хочу, тем более сейчас. И вообще, я болею. И голова ничего не соображает.

– Она у тебя знаешь почему не соображает? Не из-за болезни. А потому что ты ее Надей этой дурацкой забила. Я поначалу никак не мог врубиться, чего это тебя так переклинило. А теперь понял. Из-за Томаша, да? Из-за того, что она с ним? И ты теперь думаешь, что это он ее кокнул, но ищешь, на кого бы еще свалить.

Бэзил впился в меня острым взглядом.

– Неправда!

– Правда. Вон, ты даже с Лизой из-за него поссорилась. Микки, что с тобой?

– Ты все преувеличиваешь! – Я поднялась.

– Ну разумеется, именно поэтому ты отправилась следить за ними с Надей и снимать…

– Отстань. Будешь давить, я с тобой тоже поссорюсь.

– Ты называешь мое классное предложение чушью, а сама погрязла в еще большем бреду.

Я ушла на кухню. Открыла окошко, и сырой ноябрьский воздух наполнил легкие. Взяла со стола сигареты Бэзила, но прикурить не успела.

– Ладно, не хочешь, как хочешь. – Бэзил притащился за мной. – Я просто так предложил. Дело твое. Давай просто посмотрим «Людей Икс» и больше не будем разговаривать ни о чем грузящем?

– Давай ты посмотришь «Людей Икс», а я – спать. Надоело уже все.

– И что, даже не поцелуемся? – Бэзил преградил мне дорогу.

– Нет.

– Так нечестно, Микки. Ты же моя девушка.

– У меня нет настроения в это играть.

– Ладно, тогда, может, просто? По-дружески? Для поднятия настроения?

– Иди к черту, Бэзил. – Я отпихнула его. – Ночевать будешь у деда, белье сам застели.

– Я так, на покрывале. – Бэзил поплелся к дальней комнате, потом остановился. – Слушай, мне просто интересно, у тебя есть что-то такое, о чем ты мечтаешь? Что-то реальное и возможное. Чего бы ты хотела получить в будущем, после того как со школой будет покончено?

Неожиданный вопрос, особенно от Бэзила. Однако в свете последних событий, да и вообще всей моей унылой истории жизни, долго раздумывать не пришлось.

– Я очень хочу простой радости, нормальной, настоящей, человеческой. Чего-то понятного и хорошего. Мне много не надо: сухие ботинки, тепло и чтобы меня хоть чуточку кто-нибудь любил.

– Ну, я, например, тебя чуточку люблю. По-дружески, конечно. Если подгоню новые ботинки, ты будешь счастлива?

– Вась, слушай, извини. Я все понимаю, ты стараешься, хочешь помочь мне, задвигаешь свою Ксюшу, придумываешь невероятные бизнес-планы, присылаешь пиццу под видом тайного поклонника, а я туплю и гружусь, но у меня сейчас правда какой-то сложный период. Мне все время кажется, что где-то есть хорошая светлая жизнь, а меня затянуло в эту ужасную сказку с Кощеем и Ягой, и я никак не могу из нее выбраться. Пока Яга была жива, я, находясь в вечном сопротивлении, никогда не задумывалась об этом, но теперь, когда ее не стало и бороться больше было не с кем, оказалось, что, по сути, дело вовсе не в ней. Так что я мечтаю, чтобы кто-то пришел и спас меня из всего этого. Просто взял за руку и увел в другой мир. В мир, где есть надежда, смех и где людям можно верить. Только очень сомневаюсь, что это возможно и реально.

– Как ты догадалась, что это я пиццу прислал? – Бэзил озадаченно потер бритую голову.

– Это же очень просто. Второй раз ты заказал ее там же, и тебе сделали скидку.

Усмехнувшись, он с одобрением покачал головой:

– Да ты реально Шерлок.

Глава 11

Иногда мне казалось, что за школой жизни нет. Было странно думать, что все, что сейчас составляет ее суть, очень скоро исчезнет насовсем.

Я представляла, будто приезжаю на вокзал в незнакомом городе и стою посреди платформы с чемоданом, без адреса, без денег, без плана. Если бы собирали экспедицию поселенцев на Марс, я отправилась бы туда с бóльшим воодушевлением, чем в темную неизвестность под названием «После школы».

– Таких, как ты, я повидала сотни, – однажды сказала Яга. – В школе они звезды: смелые, красивые, популярные. Но потом выпускной, а у них больше ничего нет. Ни интереса, ни сил, ни способности заявить о себе в новой, взрослой жизни. Вот они и цепляются изо всех сил за окружающий их мирок. Выходят замуж за самого главного идиота в своей компании, который вскоре сопьется или станет наркоманом, рожают выводок детей и устраиваются работать продавщицей в соседний магазин.

Я не воображала себя звездой в том смысле, о котором говорила Яга, но она была права: бездействие, как и хаос, обладало особой притягательной силой.

Томаш вернулся в школу. Мы не общались, но что-то изменилось. Время от времени я ловила на себе его взгляд, а когда он отворачивался, сама смотрела на него. Больше он не выглядел высокомерным. Злое чувство обиды ушло, и мне вдруг захотелось просто поговорить с ним. Расспросить про работу, узнать, о чем он думает, когда делает вид, что совершенно спокоен, посидеть на их теплой кухне в смешных тапочках-собаках, увидеть снова, как он жарит сосиски, и почувствовать их аппетитный домашний запах. Между нами повисло неясное, непреходящее ожидание. Оно ощущалось повсюду. На уроках, где я привычно разглядывала его спину. В столовой, когда мы, смеясь и болтая, завтракали, а Томаш в другом конце стола что-то читал в телефоне, не поднимая головы. Когда играли на физ-ре в волейбол или лазили по канату. Когда после школы расходились по домам, и, даже приходя домой, я каждые пятнадцать минут проверяла телефон, словно ждала сообщения. Казалось, что-то вот-вот должно произойти. И оно произошло. Перед выходными, в пятницу, через три дня после того как Кощея увезли в больницу.

Дожди наконец закончились, и стало просто холодно. Ноябрь с его зловещим минором и обреченной чернотой болезненно отзывался в душе безнадегой. Куртка, подарок Бэзила, грела совсем плохо, но я рассчитывала проходить в ней как можно дольше, потому что зимний пуховик у меня был заношенным и детским. А вот ботинки почти просохли.

Как и в прошлый раз, Томаш догнал меня по дороге домой. Откуда-то все еще приносило под ноги бурые листья, хотя дворники их тщательно собирали.

– Приходи завтра к нам. – Томаш пристроился рядом. – В два. Даша просила тебя позвать.

– Какой-то праздник?

– Просто так.

– А мама разрешит?

– Ее не будет.

– Серьезно? И где же она?

– Уехала к родственникам на пару дней, – соврал и глазом не моргнул.

Я внимательно следила за выражением его лица.

– К тем самым? Мишеньке и Танечке?

– К кому?

Изобразить удивление ему удалось особенно хорошо.

– К детям своим настоящим.

– Не понимаю, почему ты это сказала.

– Меня это, конечно, не касается. Просто не надо врать. Вот как я пойду к тебе, если еще неделю назад думала, что ты убил Надю? Зная, что твоя мама совсем не твоя мама и что в школе никто понятия не имеет, где ты живешь и кто ты такой на самом деле?

– Откуда ты узнала про маму?

– Тебе нужно было подыскать кого-нибудь из другого района.

– Ты говорила об этом еще кому-нибудь?

– Пока нет.

– Даже своим друзьям?

– Если я скажу, что никому не говорила, тебе будет проще меня убить.

– С этим не поспоришь.

Слава не смотрел на меня, только себе под ноги. Ботинки у него были темно-коричневые, с черными шнурками и такие чистые, будто он не месил в них, как все, осеннюю грязь, а парил над дорогой. Мне стало стыдно за свои.

– Ты уже решил, как собираешься избавляться от моего трупа?

– Не все ли равно?

– Конечно нет! Я же должна буду правильно подготовиться. Если ты меня в колодец потом запихнешь, то можно не краситься и голову не мыть. И одеться как-то попроще, вдруг потом Кощей захочет мои шмотки на «Авито» продать? Кстати, извращения в программе намечаются? Я тогда белье красивое надену, чтобы на фотках в полицейских отчетах получше выглядеть.

– Белье можешь надеть, но на фотках его не будет. Если бы я планировал убийство, то избавлялся от трупа с помощью щелочи или кислоты. – Он растянул губы в искусственной улыбке. – Будем считать, что договорились.

– А ты не слишком наглый?

– А что еще остается, если у тебя самой не хватает смелости подойти?

– Может, не смелости, а желания?

– Желание у тебя есть, но ты боишься Бэзила.

– Или ты боишься Бэзила?

Я с вызовом развернулась, но ему было все равно.

– Я – нет.

– Почему тогда в школе не подошел?

– Придешь завтра – расскажу.

– Мне кажется или ты пытаешься заманить меня к себе любым способом?

– Не кажется.

– Значит, убийство все же планируется?

– Возможно. Но точно не завтра.

Мы дошли до моего подъезда.

– Я к двенадцати завтра в больницу еду, потом могу к вам, но, скорее всего, опоздаю.

– Мы подождем. – Не вынимая рук из карманов, он кивнул, прощаясь, и пошел прочь.

Кощей выглядел плохо. И без того худой, он стал совсем скелетом. Кожа на щеках обвисла и посерела. Седые волосы болтались сосульками. Голубые глаза потускнели. В палате стояла духота, воняло лекарствами и пóтом. Соседей было четверо. Все такие же, как он, – осунувшиеся и страшные. Кощей похлопал перемотанной бинтом на сгибе локтя рукой по одеялу, приглашая меня садиться. Я опустилась на краешек кровати.

– Как ты себя чувствуешь?

– Мне шестьдесят семь, и я в больнице. Как мне себя чувствовать?

Дед на соседней койке одобрительно закряхтел.

– Долго тебе лежать?

– Надеюсь, помру раньше, чем выпишут.

– Зачем ты так говоришь?

– А как еще говорить? Здесь хоть кормят и лекарства дают. А дома что? Лучше подохнуть в чистоте, чем на помойке.

Упрек в свой адрес я пропустила мимо ушей.

– Я тебе привезла носки и бритву.

Он забрал у меня из рук пакет и, не глядя, кинул в тумбочку.

– В общем, дело такое. Ты должна позвонить своей матери и попросить денег. Мне понадобятся дорогие лекарства, если ты все же не хочешь, чтобы я умер прямо здесь.

– Я не буду ей звонить! – Я вскочила. – И просить ничего не буду. Тем более деньги. Неужели больше их неоткуда взять? У тебя же есть зарплата! Давай машину твою продадим.

– Машину ты без меня не продашь, а деньги нужны сейчас.

– У тебя наверняка должны быть какие-то знакомые, у которых можно взять в долг.

– Нет у меня никого, – проворчал он, поворачиваясь ко мне спиной, – я один. И помирать тоже в одиночестве буду. – Дед на соседней койке посмотрел на меня с осуждением.

– Ладно, – сказала я, – что-нибудь придумаю.

Подошел троллейбус – громыхающий, скрипящий, полупустой. Турникет не работал, электронное табло с названиями остановок тоже. Я села в конец салона на высокое сиденье на колесе. Там от мотора шел жар, и можно было немного погреться.

От материных денег Яга с Кощеем отказались почти сразу, как меня забрали. Что для них обоих было огромным подвигом. Яга осуждала и не любила мою мать не меньше, чем я. А вот отцовские алименты они получали охотно и регулярно вплоть до моих шестнадцати лет, а после с ним не общались. Он с нами тоже. Кроме как у матери, денег взять было неоткуда. Но даже если бы я умирала и это был мой последний день, последний час, последний вздох, я никогда не обратилась бы к ней. Нужно просто у кого-нибудь одолжить, хотя бы у Бэзила. Его мама ко мне хорошо относилась, она могла дать. Я написала ему сообщение и попросила встретиться. Бэзил ответил, что вечером у него свидание, но если я зайду до пяти, то могу успеть, так что засиживаться у Томашей мне не стоило.

– Ура! – закричала Даша, как только открыла дверь. – Ты проспорил! Она пришла!

Схватив мою руку, она поспешно втянула меня в квартиру, после чего, занырнув с головой под вешалку, достала новенькие женские тапочки с незабудками на голубой пластиковой подметке.

– Ничего себе! У тебя обновка?

– Это Слава тебе купил.

Я застыла с курткой в руках.

– Не стоило… Мне и собаки нравились.

– Правда? Хочешь их? Сейчас принесу.

Не успела я и глазом моргнуть, как девочка вихрем умчалась в комнату и тут же вернулась с собаками. С кухни сильно пахло чем-то сладким, горячим и вкусным.

– Пироги печете? – удивилась я.

– Да нет. – Даша махнула рукой. – Это печеные яблоки с медом и корицей. Вкуснота! Обожаю. Любишь?

– Кажется, я не пробовала.

– Никогда-никогда? – Она удивленно распахнула глаза. – Ну ты даешь! Твоя мама не печет яблоки?

– Нет.

– А моя…

Глубоко вдохнув, девочка вдруг замерла на полуслове и как будто перестала дышать.

– Яблоки я и сама умею готовить.

– Какая ты молодец!

– Разве это молодец? Вот жульен научусь делать, тогда буду молодец.

– Любишь готовить?

– Конечно. Как можно не любить готовить? Это же интересно и вкусно.

– То… Слава тоже готовит?

– Разумеется.

– Что вы там встали? – Томаш показался в дверях. – Даша, яблоки сейчас в кашу превратятся.

– Ой! – Широко размахивая локтями, девочка полетела на кухню.

Томаш был в темно-синей рубашке поверх белой футболки и джинсах.

– Спасибо за тапочки.

– Надеюсь, с размером угадал.

Я отложила собак и сунула ноги в незабудки.

– Угадал.

Он удовлетворенно кивнул и опустил глаза. На секунду мне показалось, что он смущен.

– Иди мой руки, – поймав мою улыбку, велел он.

Его родительский тон позабавил еще больше. Очевидно, если он и планировал расправиться со мной, то явно не сейчас.

Посреди квадратного кухонного стола стояла большая чугунная сковородка без ручки. Томаш снял крышку, и из-под нее повалил ароматный пар. А когда его клубы рассеялись, внутри обнаружилась тушеная картошка с мясом и кольцами лука.

– Садись здесь. – Даша показала пальцем на одну из табуреток. – Это мое место, но я его уступаю тебе.

Кухня у них была малюсенькая, еще меньше, чем наша. Стол стоял под окном, между плитой и стеной с навесными полками. Сидеть за ним могли только трое.

– Спасибо! – Я села.

– Знаешь, почему это место лучшее? – Даша расположилась напротив. – Потому что в стене батарея.

Я прижалась спиной к стене и почувствовала блаженное тепло.

– У вас хорошо, а у нас почти совсем не топят.

– У нас тоже было холодно, пока Слава в ЖЭК не сходил и не пожаловался. Они пришли и все отрегулировали.

– Не знала, что это можно исправить.

– Можно! – Томаш взял мою тарелку и положил картошку. – Исправить можно почти все, было бы желание.

– Очень вкусное мясо, – обжигаясь от нетерпения, похвалила я. – Невероятно вкусное.

– Просто удивительно, что ты не ела печеных яблок, – влезла Даша. – Сейчас это съедим и попробуешь.

– Обязательно.

– А у тебя есть сестра или брат?

– Нет.

– Наверное, очень плохо, когда ты одна?

– Мне не с чем сравнивать.

– А почему тебя зовут Микки?

– Это прозвище. Папа так называл. Как мышонка.

– Мне нравится Микки. Тебе подходит.

– Почему?

– Не знаю. Просто привыкла, что это ты. – Она повернулась к брату: – Тебе нравится?

Тот пожал плечами:

– Я тоже привык.

– А меня в новой школе все только по фамилии называют, – пожаловалась Даша.

– У вас необычная фамилия.

– Это мамина. Ее папа из Польши. Но мы его никогда не видели. Он нашу бабушку бросил. Даже не женился на ней, а она все равно маме дала его фамилию. Или, может быть, это было его имя… – Даша задумчиво почесала лоб.

– Хватит болтать, – одернул ее Томаш. – Остынет все.

– А ты любишь «Джаст Дэнс»? – Даша промолчала едва ли полминуты.

– Танцевальная игрушка?

– Да-да. – Она закивала, и косички весело запрыгали. – Сыграешь со мной?

Девочка разговаривала много, торопливо, перескакивая с темы на тему, словно опасаясь, что я в любой момент могу встать и уйти. Порой, начиная фразу, она резко замолкала, сообразив, что может сболтнуть лишнее, и я старалась ничего особенного не спрашивать и поддерживать безобидные разговоры про школу, учителей, игры, музыку, чтобы не провоцировать ее. Томаш в основном молчал. Сидел ровно, спину держал прямо, ел спокойно, будто даже нехотя, на меня не смотрел. А когда он протянул руку к моей тарелке, спрашивая, можно ли забрать, я вдруг спохватилась. Съедено было едва больше половины. Надо было сразу предупредить, что это для меня много. Но я сразу слишком жадно накинулась на еду и теперь с трудом могла впихнуть в себя хотя бы кусочек.

– Я доем, – пообещала я, с ужасом прикидывая, сколько времени для этого потребуется.

– Можешь не доедать. – Даша выхватила тарелку у меня из-под носа. – Слава не будет ругать. Он за еду не ругает.

Томаш подтвердил, и я облегченно выдохнула.

– Меня в детстве бабка запугивала, что если не буду есть, то умру и меня похоронят в общей могиле на безымянном кладбище, где хоронят всех плохих и непослушных детей. И ко мне на могилу никто никогда не придет, потому что о плохих детях никто никогда не вспоминает.

Даша ахнула, прикрыв рот ладонью:

– Это же очень страшно.

– Страшно, – подтвердила я. – Но я все равно тайком выкидывала остатки в туалет. Раз уж я так и так плохая, то меня в любом случае похоронят на этом кладбище, сколько бы я ни съела.

– Почему это ты плохая? – Даша любопытством распахнула глаза.

– Там много разного было, – усмехнулась я своим воспоминаниям.

– Расскажи, пожалуйста, – взмолилась она.

– Давай в другой раз, а то твоему брату скучно.

Складывая тарелки в раковину, Томаш обернулся:

– Наоборот, это как раз самое интересное.

На столе под моим локтем завибрировал телефон. На экране выплыло сообщение от Бэзила: «Когда придешь?» «Скоро», – быстро ответила я.

– Ты не передумала играть? – тревожно спросила Даша, заметив мою переписку.

Я взглянула на Томаша. Он по-прежнему лишь наблюдал, словно пригласил меня только для развлечения сестры.

– А твой брат будет играть?

– Я на вас посмотрю.

«Жду» – еще одно сообщение от Бэзила. «Через час подойду», – пообещала я.

– Ну пожалуйста! – Даша умоляюще сложила ладошки. – Давайте все вместе.

– Хорошо, – отозвался он, внимательно следя за моей перепиской, – только ты проиграешь.

– Это мы еще посмотрим! – Девочка радостно вскочила и потащила нас в комнату.

Их в квартире было две. Одна – комната Томаша и Даши. С мягким светлым диваном и таким же креслом, красным квадратным ковриком в центре перед плоским настенным экраном и раскидистой пальмой в плетеном горшке в углу возле окна. Вторая, закрытая, как мне объяснила Даша, мамина. Когда она это сказала, Томаш так посмотрел на меня, что задавать вопросы не захотелось.

Смысл игры заключался в том, чтобы, глядя на танцующих на экране человечков, повторять все их движения. Тот, кто был более точным, получал большее количество баллов. Сначала мы пытались играть втроем. Но Даша все же для нашей компании была маловата, и мы с Томашем, опасаясь ее затоптать, постоянно сбивались или останавливались, и тогда она громко кричала: «Вы мне поддаетесь!» После нескольких проигранных нами раундов девочка потребовала, чтобы мы соревновались между собой. Почувствовав свободное пространство и азарт, я увлеклась. Томаш тоже старался. Танцевал он явно хуже меня, но по какой-то непонятной причине его баллы все время оказывались выше моих. И это заводило еще сильнее. Слава смеялся и дурачился, особенно когда это была женская песня. Это был какой-то другой, совершенно новый для меня Томаш. И я постоянно отвлекалась и смеялась вместе с Дашей.

Вероятно, это была его тактика, поэтому, когда он выиграл у меня с отрывом в пятьсот баллов, я потребовала реванша с твердым намерением смотреть только в экран, но когда дошли до Oops!.. I Did It Again и он с совершенно серьезным лицом стал пародировать Бритни, я не выдержала и, сбившись, остановилась, чтобы просто отсмеяться. То, что Томаш может быть живым, стало для меня настоящим откровением. Он готовил еду, танцевал, шутил и валял дурака. Купил для меня тапочки, смущался и не смотрел в глаза. Из невозмутимого школьного манекена он внезапно превратился в человека, и это окончательно выбило почву из-под ног.

Под конец нашего упорного баттла, в котором снова победил Слава, я казалась себе пьяной: все вокруг качалось и плыло, а сердце наполняла неожиданная, светлая радость, какой я давно не испытывала. Мы то и дело сталкивались, наступали друг другу на ноги, при каждом удобном случае хватались за локти и за руки, толкались и обнимались. Я чувствовала, что меня несет, но ничего не могла с этим поделать. Мне уже было все равно, что не так с его мамой, что он встречался с Надей, что он стер нашу переписку, послал меня и пытался обмануть. Я просто видела, что тоже нравлюсь ему, и в тот момент готова была упасть в его объятия без раздумий. Но за нашими спинами хохотала Даша, и дистанция, хотя и сократилась, по-прежнему оставалась игровой.

– Яблоки! – неожиданно закричала девочка. – Мы забыли про яблоки. Я сейчас принесу.

Она шустро выскочила из комнаты, и мы оба резко остановились. Я приготовилась к тому, что сейчас что-то будет. Но ничего не произошло. Томаш вытер локтем со лба пот, рассмеялся и, обессиленно рухнув в кресло, спросил, не хочу ли я пить. Пить? При чем тут пить? Как ему в голову могла прийти такая ерунда?! Достойно справиться с разочарованием не получилось. Я мигом вспомнила, что Бэзил ждет меня. Схватив с дивана телефон и натягивая на ходу худи, я вылетела в коридор.

– Ты куда? – крикнул вслед Томаш.

Даша в огромных варежках-прихватках тут же выбежала с кухни:

– Ты уходишь?

– Прости, мне очень нужно. Я обещала другу. Это важно.

– Но ты же не попробовала яблоки!

– Я потом. В другой раз. Честно. Обещаю!

Быстро обувшись, я сняла с вешалки куртку и выскочила на площадку. Лифт вызывать не стала, побежала по лестнице. Сердце колотилось, как бешеное. Чувствовала я себя полной дурой. «Извини, опаздываю», – написала я Бэзилу. «Я понял». – «Но уже бегу». – «Жду».

Однако не успела я добежать до остановки, как меня догнал Томаш.

– Что-то случилось? – спросил он взволнованно и как будто огорченно. – Ты обиделась?

– Бэзилу обещала быть через час, а прошло уже два.

– Ясно.

Какое-то время мы быстрым шагом шли молча.

– Почему ты ничего не спрашиваешь? – заговорил он первым. – Еще недавно гонялась за мной по всему району, а теперь пришла и ни одного вопроса не задала.

– Мы ели и играли. Как я при Даше спрошу?

– Можно было и при Даше. У нас нет секретов.

– Тогда бы сам и рассказал, не дожидаясь расспросов.

– Я подумал, может, тебе уже неважно?

– Ха! Зачем бы я тогда пришла? Просто так?

– В какой-то момент мне показалось, что ты пришла просто так, поэтому и не стал заводить разговор.

– Слушай, хватит уже. Хочешь рассказать – расскажи. Мне интересно, но если это проблема, то как-нибудь переживу.

– Погоди немного! – Он поймал меня за руку и остановил. – Мы с Дашей живем одни, и это большой секрет.

– Тоже мне секрет. Я теперь тоже живу одна, и чего?

– Мы уже три года одни живем. – Томаш доверительно взял меня за вторую руку. – И это секрет, потому что так нельзя. Если об этом станет известно Дашиному отцу, то он приедет и заберет ее. Мы с мамой уехали от него пять лет назад. Но потом мамы не стало, и мне грозил интернат, а Даше возвращение к отцу. Вот мы и решили сделать вид, что у нас все в порядке. Какое-то время спокойно жили, но у нас маленький городок, все обо всех знают, поэтому пришлось поехать в Москву и найти женщину, которая согласилась сыграть нашу маму.

– Сыграть? Это тебе театр, что ли?

– Для школы. Сходить пару раз на собрания. В остальном проблем не должно быть. Я все делал для того, чтобы они не возникали. Я ни разу не прокололся, пока ты не начала угрожать, что пойдешь в полицию. Я не переживаю за то, что меня могут в чем-то обвинить, но, если начнут выяснять, попытаются связаться с моими родителями. Узнают про маму, про Дашу – и все рухнет. Понимаешь? Вот этого я боюсь.

– По-моему, ты очень опрометчиво мне все это рассказал, – еще плохо понимая всю суть, попыталась отшутиться я. – Теперь ты у меня в руках.

– Решил, что лучше тебе знать правду на случай, если вздумаешь пойти в полицию или спровоцировать драку.

– А вдруг я тебя стану шантажировать? Мне сейчас позарез деньги нужны. Об этом ты не подумал?

– Подумал.

Я огляделась. Дворы погрузились в сумерки. Прохожих почти не было. Самый подходящий момент, чтобы убить меня. Но только я успела об этом подумать, как Томаш сделал шаг вперед и, с силой прижав меня к себе, поцеловал. Моя куртка задралась на пояснице, левый ботинок, попав в лужу, стал стремительно намокать, но это не имело никакого значения. Я совершенно размякла и потеряла голову. У меня даже не хватило силы воли остановиться первой.

– С ума сойти. – Томаш шумно выдохнул. – Я так давно хотел это сделать, что уже почти перестал верить, что это возможно.

– Давно? – Я все еще пребывала в растерянном опьянении. – И что же тебе мешало?

– Все мешало.

Он снова потянулся ко мне.

– Подожди. – Я отступила назад, чтобы отдышаться.

Вечный озноб сменился приступом жара. Томаш нравился мне, как никто и никогда. Так было с самого начала и при жизни Нади, и после ее исчезновения, а в последние дни еще больше усилилось. Но было столько неожиданностей, странностей и противоречий, что я никак не могла заставить себя хорошенько подумать.

– Клянусь, я не стану тебя шантажировать. И рассказывать про вас тоже никому не буду. Записи больше нет, так что живите спокойно! – На ватных ногах я двинулась в сторону остановки.

– Эй, Микки, ты чего? Ты все неправильно поняла. Это никак не связано.

– Я не идиотка.

Он попробовал ухватить меня за руку, но я не дала.

– Стой! Куда ты идешь?!

– К Бэзилу. Я ведь уже сказала.

Он поймал меня за локоть и рывком повернул к себе.

– Ты не идешь к Бэзилу. Ты больше с ним не встречаешься.

– Серьезно? – Я сделала усилие, чтобы рассмеяться, но вышло неловко.

Глядя прямо в упор, Томаш медленно и с нажимом произнес:

– Теперь ты со мной.

Глава 12

Томаш заставил меня написать Бэзилу, что я к нему не приду, после чего проводил до дома, поднялся на этаж и, забрав у меня ключи, сам открыл дверь. Я не приглашала. Но он вошел, включил свет, огляделся. Быстро разулся и, не снимая куртку, прошел по-деловому по всей квартире. Заглянул в ванную и в туалет.

– Никого нет.

– Я же говорила.

– Тогда в чем дело? – Он шутливо развел руками. – Ну да, бардак. Но это же поправимо?

– Наверное, поправимо. Только не сейчас.

– В таком случае я остаюсь! – Он снял куртку и повесил ее на вешалку. – Где твои родители?

– Неважно.

– Нет, важно, я же о себе рассказал.

Он остановился посереди комнаты, осматриваясь.

– Мама в Италии, отец фиг знает где. Ориентировочно в Москве.

– Они в разводе?

– Ага.

– И давно?

– Семь лет.

– Ты видишься с ними?

– Зачем? Мне от этого ни горячо, ни холодно. Они для меня никто.

– Печально слышать.

– Слушай, чего пристал? Я на эти темы не разговариваю! – Я подошла сзади, и он тут же обернулся.

– Хочешь, помогу тебе убраться?

– Ни в коем случае! – Я откинула ногой упаковку из-под лампочки. – Здесь нельзя ничего трогать.

– Почему?

– Это наша война с Кощеем, и, если я уберусь, получится, что сдалась.

Томаш иронично покачал головой.

– Такое чувство, что ты уже проиграла.

– Чего это?

– Ты же живешь в этом сраче, а не он.

– Это мое дело.

Пожав плечами, он остановился у шкафа с книгами:

– Читаешь?

– Ненавижу их. Хочу выбросить, но Кощей не дает.

– За что же ты их ненавидишь? – Он улыбался так, будто разговаривал с Дашей.

– От них пыль, аллергия и жить тошно.

– Это еще почему?

– Моя бабка до того, как стала директрисой, была училкой литературы и заставляла все это читать, а потом пересказывать.

– И ты все читала?

– Почти все. Пока не сожгла в раковине Чехова.

– Серьезно? Ты сожгла Чехова?!

– Ага. – Я, смеясь, вспомнила потрясенное лицо Яги. – Сожгла и развеяла прах его рассказов с балкона. Теперь ни одну книгу, кроме учебника, в руки не возьму.

– А я люблю книги, но читаю электронные, особенно когда ездить приходится много.

– По работе?

Томаш кивнул.

– Тебе там хорошо платят?

– Тысяч двадцать, иногда тридцать выходит. Но это неполный день и по сменному графику.

Мы переместились в комнату Кощея. Слава с любопытством взял в руки газету, рассматривая, как будто никогда в жизни газет не видел.

– Интересно, а девушки бывают разносчиками пиццы? – Я забрала у него газету.

– Обычно нет. Это же небезопасно. Никогда не знаешь, куда занесет: на стройку, на пьянку или к нарикам. Могут отнять заказ или всю наличку.

– С тобой такое было?

– Только раз. Заказ забрали и не заплатили, но я сам виноват. Приехал на вечеринку, а там веселье полным ходом. Они на меня налетели и стали требовать, чтобы я с ними выпил, иначе не заплатят. Я выпил, ну, и как-то все понеслось кувырком, около часа пытался найти того, кто заказывал пиццу. Телефон, с которого делали заказ, оказался заблокирован, а мне еще ехать нужно было – в общем, офис потребовал, чтобы я ехал на другой адрес. А потом до кучи оштрафовали на стоимость той пиццы и за задержку по второму адресу. Но я всего год работаю. Ребята разные страшные истории рассказывают.

Вернувшись в свою комнату, я уселась на диван, половину которого занимала моя скатанная постель.

– А у тебя случайно на примете больше нет никакой работы?

– Мне кажется, тебе не нужно этим заморачиваться. – Томаш остановился надо мной. – Извини, но я заметил, что последнее время у тебя с учебой большие проблемы.

– Что? – Шок восьмидесятого уровня. – Ты заметил мою учебу?

– Я вообще наблюдательный. Ты очень много пропускаешь с начала года. Тебе нужно перестать прогуливать и начать заниматься. Ты завалила контрольную по математике. А в прошлом году была лучше меня.

Уж чего-чего, а интереса к своей успеваемости я ожидала меньше всего.

– Мне нужны деньги. Дед болеет. Вся его пенсия и зарплата на больницу и лекарства пойдут. За квартиру еще платить нужно.

Договорить я не успела, потому что раздался звонок в дверь. Как я и предполагала, за ней оказался Бэзил. Не желая его пускать, я босиком выскочила на площадку.

– Что за дела, Микки? – Бэзил тут же шагнул навстречу, намереваясь войти. – У меня из-за тебя второй раз свидание обламывается. Как это называется?

Ежик на его коротко остриженной голове и лицо были покрытыми мелкими капельками дождя.

– Пожалуйста, давай поговорим завтра, – тихо попросила я, но он сделал вид, что не понял, и заговорил еще громче:

– Кому из нас срочно были нужны деньги?

– Привет, – неожиданно раздался за спиной голос.

Я обернулась. Томаш заботливо кинул мне под ноги тапочки. И где он их только нашел?

– Привет! – Бэзил остолбенел. – Ты должна была предупредить.

– Интересно как, если ты не сказал, что придешь?

Мне пришлось посторониться, чтобы впустить его. Окажись на месте Томаша кто-то другой, не из нашей школы, чужой и незнакомый, Бэзил пожелал бы ему удачи и свалил. Но тут был вопрос принципа.

Он обошел нас и, свернув сразу в комнату, уселся в кресло, закинув ногу на ногу в грязных ботинках. Я стояла, а Томаш взял стул и, не отрывая от Бэзила мрачного взгляда, сел напротив.

– Слушайте, ребят, давайте только без выяснений, – ко мне вернулся голос. – Ну вот, правда, сейчас не до этого.

– Да я все понимаю… – Бэзил противно подмигнул и полез в карман куртки. – Совсем не хотел мешать твоему расследованию. Просто принес кое-что, что ты просила.

Он демонстративно, одну за другой выложил на стол четыре пятитысячные купюры.

– Круто! Спасибо! – Я потянулась к деньгам, но Томаш опередил меня.

Схватил купюры, зажал их в кулаке, будто собирался швырнуть в Бэзила, и вернул смятыми.

– Не нужно. Забери обратно!

– Что?! – Я была потрясена. – С какой стати ты влезаешь? Что значит «не нужно»? Это вообще тебя не касается.

– Теперь касается. – Томаш снова превратился в манекен. – Я найду тебе деньги.

– Эй, – я потрясла его за плечо, – они уже нашлись.

– Тебе не нужно их брать у него.

– Что я пропустил? – Бэзил удивленно, но все еще довольно миролюбиво улыбался, глядя на нас.

– Объясни ему. – Томаш махнул в сторону Бэзила.

– Что объяснить? Я сама ни черта не понимаю.

– Микки теперь со мной, и от тебя ей ничего не нужно, – в резкой форме объявил Слава Бэзилу, затем повернулся ко мне: – Я принесу тебе деньги.

Мы с Бэзилом недоверчиво переглянулись и неожиданно оба расхохотались.

– Это так мило, – сквозь смех проговорила я.

Бэзил сделал вид, будто вытирает слезы.

– Ты такой джентльмен, Слава. Рыцарь, блин! – И, передразнивая, добавил: – Клянусь, я принесу тебе эти деньги.

В глазах Томаша вспыхнул гнев, но лицо по-прежнему оставалось невозмутимым.

– Если ты со мной, – сказал он мне, – ты не должна их брать.

Встал и вышел в коридор.

– Считаешь, что теперь имеешь право мне указывать, что делать? – Я выбежала за ним. – И почему ты решил за меня? Все-все.

– Просто это некрасиво. – Он нагнулся, чтобы зашнуровать ботинки. – И унизительно для меня.

– Ты случайно не заболел?

– Пожалуйста, не бери у него деньги.

– Вася их принес, чтобы помочь. Что в этом унизительного?

– Я тебе помогу. Не завтра, но в ближайшие дни! – Он выпрямился и снял куртку с вешалки.

– Не смеши, где ты возьмешь деньги? У вас с Дашей съемная квартира. И… и другие расходы. Глупо приплетать к этому еще и меня.

– Решать тебе. – Он сам открыл дверь и ушел с курткой в руках.

Я вернулась в комнату, Бэзил сидел в той же небрежной позе.

– Прикол, конечно. Это был тот же Томаш, что учится с нами в одном классе? Точно? Я впечатлен. Чем ты его околдовала?

– Да фиг знает! – Я тоже была потрясена.

– На кой черт он тебе тогда сдался? Или это часть расследования? – Бэзил смотрел с любопытством.

– Слушай, Вась, я, кажется, ни разу не пыталась лезть в твою личную жизнь.

– Короче, бери! – Он протянул мятые деньги. – Отдашь, когда сможешь. Мама сказала, что, если понадобится, она даст еще.

Я задумалась:

– Можно я пока не возьму? Пусть они у тебя полежат несколько дней.

– Впервые вижу, чтобы ты прогибалась под кого-то! – Его взгляд сделался злым.

– Я не прогибаюсь! Просто хочу посмотреть, что будет.

Бэзил поднялся и, одарив меня презрительной ухмылкой, объявил:

– В таком случае я тоже пошел.

Поведение Славы поразило меня до глубины души. Только я никак не могла определиться, хорошо или плохо. «Это некрасиво» – удивительное заявление из прошлого века. Типа он весь такой высокоморальный и правильный. Так почему тогда сам связался с Надей, у которой на лбу было написано, что мораль – это не про нее?

Когда она покупала ему шмотки, он тоже говорил ей, что это некрасиво? Какие у них вообще были отношения? Я впервые серьезно задумалась об этом.

В школе Бэзил рассказал Филу о сцене, устроенной Томашем, и они долго и зло над этим ржали. Уговора молчать у нас не было, так что я тоже посмеялась и даже немного подыграла им. Томаш не писал. Непонятно, обиделся ли он или, как обычно, держится на расстоянии. Я решила дождаться конца учебного дня, а потом поговорить. Но на физике, когда училка объясняла, как делать лабораторную, он неожиданно перебрался ко мне за парту и, провокационно близко наклонившись, быстро зашептал на ухо:

– Извини. Я не должен был говорить тебе, что делать. Просто зависеть от кого-то очень неприятно. По себе знаю.

– Значит, это ты вроде как обо мне думал? – Машинально я положила руку ему на шею. – И тот командный тон, и ультиматум. Это все мне показалось?

– Я извинился.

– Извинение должно стереть мне память?

Он взял под партой меня за руку, продев пальцы сквозь мои, крепко сжал. Я затаила дыхание.

– Иванова! – воскликнула училка. – Томаш! Мы вам не мешаем?

Резко расцепив руки, мы выпрямили спины.

– Вы уже совсем? – Возмущенно сверкая глазами, она подскочила к нашей парте. – Ну, я не знаю.

– А что такое? – Я поправила волосы. – Что мы сделали?

– Я, по-вашему, слепая? У меня все амперметры зашкалили! – Она широко взмахнула рукой. – Слава, иди раздай всем приборы, а потом садись на свое место.

– Маше будет сложно одной все успеть, – спокойно ответил Томаш.

– А где Ткаченко?

– Я с Красновым, – крикнула ей Лиза.

Физичка оглядела их с Филом и, покачав головой, тяжело вздохнула.

– Ладно, оставайтесь. Только не отвлекайтесь, пожалуйста.

– Сейчас мы будем наверстывать все твои пропуски и пробелы, – деловым тоном сообщил Томаш.

– Ты решил взяться за мою учебу? – Мне стало смешно.

Он поднялся, чтобы идти за приборами, но задержался и посмотрел на меня сверху вниз.

– Я вообще решил взяться за тебя.

Если бы я и хотела притормозить, то вряд ли уже смогла бы. Слишком долго я этого ждала и надеялась, что все будет именно так. В первом классе, еще до того как меня «накрыла» новая жизнь, у меня была подруга Леночка. Мы с ней сидели за одной партой, гуляли во дворе, ходили друг к другу в гости, собирали кукол Братц, строили для них домики и сочиняли кукольные сказки, которые в семь лет кажутся очень важными и почти настоящими. Мы договорились, что попросим родителей подарить нам на Новый год мальчиков Братц. Я хотела Кевина, а Леночка Дилана. И никаких сомнений в том, что так и случится, не было. Наши родители принадлежали к той категории предков, которые выполняют любые пожелания своих детей, хвастаясь потом друг перед другом. Однако наступил Новый год, я вместе с кучей других подарков радостно заполучила своего Кевина, а вот Леночке куклу не подарили. Вместо этого она получила клубного щенка лабрадора, которого она и назвала Диланом. Страшно расстроившись, я потребовала объяснить, что произошло. Леночка совершенно спокойно ответила, что всегда хотела щенка и давно просила его у родителей. Накануне Нового года она закатила истерику, объявив, что, кроме щенка, ей не нужны никакие подарки.

Больше Братц ее не интересовали. Она так сильно мечтала о щенке, что остальное перестало иметь для нее значение. С утра до вечера Леночка талдычила только про щенка и занималась только им. Пес был классный: добрый, ласковый и веселый, но мне играть с ним она не давала. Я решила, что Леночка очень глупая и ограниченная, и на этом наша дружба закончилась.

Однако теперь, вспоминая о Леночке и щенке, я очень хорошо понимала ее. Чувства обладания и, определенно, победы не шли ни в какое сравнение с опьянением от сбывшегося долгожданного желания. Говорить о любви было бы слишком, но в тот момент, кроме Томаша, мне не нужен был никто.

Я ходила к нему в гости еще несколько раз, мы играли с Дашей в «Джаст Дэнс», она учила меня печь яблоки и заваривать травяной чай. Томаш готовил блинчики с шоколадом, а я развлекала их своими историями. О том, как в шестом классе нас возили на Бабаевскую шоколадную фабрику и я сбежала, пробравшись в цех по изготовлению ирисок, а весь класс ждал меня внизу на проходной. Классная и сопровождающие родители были в панике, администрация фабрики тоже, зато я узнала, что такое ириски, и запомнила это на всю жизнь.

А еще как мы с Бэзилом и Филом во время культпохода в театр на «Синюю птицу» пролезли в гримерку, познакомились с актером, игравшим Душу Хлеба, и тот водил нас по закулисью и показывал, как там у них все устроено. Потом, правда, ему досталось не меньше, чем нам, а нас троих вообще не хотели больше никуда брать, но пришла моя бабушка, объявила, что педагоги не имеют права притеснять личности детей, и нас простили.

И как в девятом на спор пытались остаться на ночь в «Икее», спрятавшись в шкафах. Но нас выловили охранники и сдали в полицию, а после за нами, как всегда, приехала мама Бэзила и всех отмазала.

Даша слушала с интересом. То смеялась, то по-взрослому качала головой: «Ну ты и хулиганка. Бедная твоя бабушка». Я ответила, что в свое время моя бабушка была директором школы и удивить ее могло разве что инопланетное вторжение. И что «бедной», в том смысле, который имела в виду Даша, она точно не была. Слава ничего не рассказывал, просто улыбался и слушал, сообщив лишь, что единственными хулиганскими поступками, которыми он может похвастаться, были наклейка от жвачки в лифте и разбитый декоративный фонарь, на который он налетел в парке, катаясь на роликах. Такие уютные домашние вечера, каких на моей памяти никогда и не было. Слава и Даша хоть и жили одни, но были настоящей дружной семьей.

Приглашать Славу к себе после всей этой милоты я стеснялась, хотя он с каждым днем напрашивался все настойчивее. Постоянное присутствие Даши сковывало нас обоих, но моя квартира подходила только для того, чтобы мерзнуть, свернувшись калачиком на диване, слушать, лежа в темноте, как гудит стройка за окном, или смотреть дорамы в полном одиночестве. В ее стенах не было света даже при включенном электричестве. И чем дольше я находилась в ней одна, тем сильнее она напоминала царство тьмы. Бардак копился, дело медленно шло к зиме.

Глава 13

Рекламный проспект пансионата для пожилых людей «Пуговицы» обнаружился субботним утром под ковром со стороны дивана, где раньше стояла кровать Яги. Скорее всего, он свалился с тумбочки, и его запинали туда еще при ее жизни.

На первой страничке проспекта счастливо держались за руки показывающие в улыбке ровные белые зубы старики. На всех остальных описывалось, какие райские блага ждут каждого пенсионера, пожелавшего провести остаток жизни в «Пуговицах». Сзади был указан адрес и телефон этого подмосковного эдема, а чуть ниже синими чернилами почерком Яги был подписано: «Лидия Михайловна».

«Пуговицы» – уж очень необычное для дома престарелых и потому запоминающееся название. Я вспомнила Надин бейдж. Зачем Яге понадобился дом престарелых? Сама она никогда туда не поехала бы. Яга ненавидела все общественные учреждения, начиная со школы и поликлиники и заканчивая музеями. Женечка утверждал, что совпадений не бывает и все, что кажется на первый взгляд случайным стечением обстоятельств, на самом деле имеет непосредственную и очень важную связь. Не придумав лучшего, я позвонила Томашу. Судя по отдаленному гулу машин и звукам улицы, он бежал с очередным заказом.

– Ты случайно не знаешь, Надя правда работала в доме престарелых?

– Работала. А тебе зачем?

– А она работала до того, как пришла в школу, или совмещала?

– До школы.

– А что она там делала?

– Микки, извини. Я уже дошел по адресу. Давай я тебе завтра расскажу. Сегодня до ночи работаю. Это же не срочно?

– Нет, конечно.

Но на самом деле срочно. Казалось, если я сейчас же не объясню себе, почему Яга и Надя оказались связаны одним домом престарелых, которых в Московской области сотни, то взорвусь от любопытства. Бэзил ответил только на второй мой звонок.

– У меня тут такое! – выпалила я в надежде сразу заинтересовать, но он не обрадовался.

– Давай потом, к нам Антон приехал.

– Но, Вася, это важно.

– Надеюсь, никто не умирает?

– Нет, но…

– Тогда потом.

– Мне нужно с кем-то поговорить.

– Помирись с Лизой.

На часах было пять, в больницу звонить не воспрещалось.

– Что тебе? – спросил Кощей, ответив на звонок. – Разбудила, зараза!

– Я нашла под ковром рекламу дома престарелых.

– Собралась сдать меня?

– Яга была против такого. Зачем ей понадобился дом престарелых?

– У меня приступ, между прочим, был. Я ничего не помню. Ты позвонила матери?

Чашка крепкого кофе натощак хоть и убивает желудок, но мозги пробуждает моментально. Все свои бумаги – счета за квартиру, рецепты, больничные, рабочие записи и блокноты – Кощей держал в двух нижних ящичках архивного шкафа. В отличие от его комнаты в них царил идеальный порядок. Все чеки по оплате подколоты скрепками и подписаны, папки датированы и пронумерованы, рабочие отчеты и выписки из дел рассортированы по пластиковым файлам. Основное, конечно, хранилось в офисе их конторы, но текучку, как Кощей это называл, он приносил и домой. Иногда мог весь свой выходной день провисеть на телефоне, обзванивая больницы или полицейские участки.

Я вытащила ящик целиком, поставила на пол и склонилась над ним. Достала все папки и бестолково перебрала одну за одной. Просто записи о каких-то людях. Имена, которые мне ничего не говорили. Места проживания, телефоны, номера банковских карт и машин, фамилии родственников, адреса почты и страничек в соцсетях, паспорта, визы, свидетельства о браке и смерти. Просто какая-то общая информация, сбором которой Кощей занимался на работе. Чтобы что-то найти, нужно понимать, что ищешь, а я совершенно терялась в догадках.

Папка, которую я искала, оказалась самой тоненькой и неприметной. Прозрачный файл – договор проживания, оформленный на имя Яги с первого марта. Насколько я помнила, Яга действительно ездила в санаторий лечиться. Но тогда ни о каком доме престарелых речи не шло. Ее не было от силы пару недель. Потом она вернулась и больше никуда не уезжала.

Вооружившись этой информацией, я предприняла новую попытку.

– Тамара Андреевна, здравствуйте! Это Маша. Вам удобно разговаривать?

– Да, я слушаю. – Голос директрисы звучал подомашнему расслабленно.

– Вы с моей бабушкой так хорошо дружили… Я сейчас разбираю ее вещи и нашла проспект дома престарелых. Вы случайно не знаете, что это могло значить? Неужели она обдумывала такой вариант? От этой мысли мне немного грустно, неужели ей было плохо с нами?

– Что ты, Машенька, – после некоторого молчания ласково проговорила Тамара Андреевна, – конечно, ей было хорошо с вами. Возможно, в поликлинике этот проспект дали. Они постоянно пытаются насильно впихнуть разную дурацкую рекламу.

– Но она же туда потом поехала.

– Куда поехала?

– В «Пуговицы» эти. Зачем? Там же, наверное, дорого…

– Я не знала.

– Помните, она в санаторий ездила?

– Санаторий помню, а дом престарелых нет. Скорее всего, это и есть объяснение. Санаторий-профилакторий на базе пансионата для пожилых людей. Она просто ездила лечиться. У нее ведь был повышенный сахар.

– Но вы же знаете, что Надежда Эдуардовна там работала? В «Пуговицах». Думаете, совпадение?

– Машенька, я уже и не помню, где Надя работала.

– Моя бабушка не любила ее, да? Это из-за дядьки Васи Степина Антона? Вы мне можете рассказать, что там на самом деле у них случилось?

– Сейчас точно не могу. – Голос ее сделался сухим. – И не думаю, что стоит ворошить прошлое. Ни Ольги Викторовны, ни Нади уже нет в живых, к чему эти разговоры?

– Но мы-то живы!

– Маша, прошу, займись своей успеваемостью. Мне неприятно это говорить, но сейчас, когда твоей бабушки нет в живых, заступаться за тебя некому.

Разговор с директрисой получился дурацкий. Она разозлилась. Я это почувствовала, но не успела уловить, в какой именно момент. Если бы мне было не семнадцать, она и не подумала бы так отфутболивать меня, попрекая успеваемостью.

Я тоже разозлилась. Ходила по квартире, как тигр в клетке, в трусах и халате нараспашку, совсем не чувствуя холода и не зная, чем себя занять, чтобы избавиться от назойливого любопытства. Пока вдруг, остановившись напротив зеркала, не заметила, как за последние месяцы уменьшилась моя грудь, а ребра стали некрасиво выпирать. Обычно люди радуются, когда худеют, но для меня это дурной знак. Очередной признак моего социального упадка. Я все ждала, что жизнь вот-вот начнется, а она лишь катилась по наклонной.

– Пожалуйста, можно мне встретиться с твоим дядькой? – елейным голосом попросила я в ответ на ворчливый отклик Бэзила.

– С ума сошла? Зачем?

– Просто поговорить.

– Знаю я твое поговорить, – пробурчал он. – Прицепишься как банный лист. Нет, нельзя.

– Если не разрешишь, я скажу твоей маме, что ты гей.

– Это что еще за фигня?

– Просто разреши зайти в гости. Я ничего плохого не сделаю. Честно! Только спрошу его про Ягу. Про Ягу можно?

– Ты же против шантажа.

– Но ты-то не против.

– У нас семейный обед.

– Я после обеда зайду. Минут на десять.

– Ты невыносимая, Микки.

– Я знаю. Спасибо. Во сколько заканчивается обед?

Когда я пришла, они только приступили к чаю, и я еще не успела разуться, как Бэзил, сунув мне в рот шоколадную зефирину, объявил Антону, что я пришла поговорить. Мы с Антоном были немного знакомы, и он просил обращаться к нему на «ты». Бэзил отвел нас в свою комнату, и они, открыв окно, стали курить в лоджии. Антон был рослым и мужественным, с красивым профилем и колким, как у Бэзила, взглядом. Неудивительно, что Надя влюбилась в него. От людей вроде Антона и Томаша за версту веет надежностью. Но, пожалуй, это единственное, что их объединяло. Одет Антон был небрежно: мятая футболка, заношенные джинсы, общался в приблатненной манере, которую так старательно копировал его племянник.

– Я хотела спросить про Надю.

Бэзил сразу дал понять, что времени у меня немного, так что терять его ради приличия на ненужные вступления не хотелось. Антон выпустил дым и поморщился.

– Сорокину?

– Ты же знаешь, что ее убили?

– И че? – откликнулся Антон довольно агрессивно. – Ко мне какие вопросы? Я свое отсидел. И больше эту падлу никогда в жизни не видел.

– Нет-нет, я просто хотела узнать, какая она была в школе. И не было ли у нее конфликта с Ольгой Викторовной?

– С директрисой, что ли?

– Ну да.

– Надя твоя – тварь последняя. И мне плевать, что она сдохла, пусть с того света слышит.

Бэзил покосился на меня, типа: «Я предупреждал», и Антон, перехватив его взгляд, немного смягчился:

– Она всегда была странная. На всю голову отбитая. Три года за мной по пятам ходила. Фотки свои с обнаженкой присылала. У меня тогда девчонок полно было, и эта Надя-чекане никаким боком мне не сдалась. А потом в одиннадцатом у меня переклинило. – Растопырив пальцы, Антон покрутил ладонью у виска. – Ну, в смысле, что я хотел с ней по-доброму. Думал, если это осчастливит ее, то почему бы не помутить с ней немного? Она же не страшная девка, задница, сиськи – все на месте. Мы с ней месяц встречались от силы. А потом я сказал ей: «Извини, подруга, гуляй». У меня просто до фига разных знакомых было, а у Нади на ревности крыша отъезжала. Истерики закатывала. То меня убить грозилась, то себя, то кого-нибудь из девчонок. В общем, послал я ее окончательно, а она побежала мамке своей шизанутой нажаловалась, они вдвоем заяву накатали. И все. Крантец! Как докажешь, что ты не верблюд? Она в полиции рыдала и синяки показывала, а я ее пальцем ни разу не тронул. Хотя, если бы знал, как потом обернется, убил бы сразу, чтоб хоть не зря срок мотать.

– А учителя что? Классная и директриса?

– Ну, Тамара сразу на ее сторону встала, стерва: «какой ужас», «бедная девочка», «психологическая травма», «насилие» и полный воз этой хренотени. А директрису уважаю. Она быстро просекла, что да как. Пыталась помочь мне. В суд ходила. Говорила, что Наде мозгоправ нужен. Да какой там уже психолог! Поздняк метаться. Если бы у меня других приводов не было, может, и проканало бы, но все до кучи приплели: и драки, и кражу жвачки, и порчу школьного имущества…

– Значит, Ольга Викторовна Надю не любила?

– Какое любила? Ее из-за той истории из школы поперли. Кажется. Но это не точно.

– А ты случайно ничего не знаешь про дом престарелых «Пуговицы»?

– Что? – Антон нахмурился. – Почему я должен про это знать?

– Ну, мало ли, вдруг кто-то упоминал.

– Нет, не знаю. Все! Перекур окончен. – Пульнув щелчком окурок с балкона, он ушел.

– Довольна? – в голосе Бэзила прозвучала издевка. – Узнала все, что хотела?

– Не все, но кое-что.

Мы смотрели друг на друга так, будто что-то осталось недосказанным. Не знаю, о чем думал в тот момент Бэзил, но я свои мысли озвучила прямо:

– Слушай, Бэзил, так ты меня все-таки любишь?

– Понятное дело, люблю, – отозвался он с подозрением. – Что-то не так?

– Нет, не любишь. По-настоящему не любишь. Ты не думай, это не претензия. Просто факт. Я знаю, что не любишь так, как любят кого-то близкого и дорогого. Не любишь, и это даже хорошо, потому что я тебя тоже так не люблю.

– Ты чего? – Его скепсис сменился удивлением.

– Просто не хочу больше делать вид, что мы вместе, потому что это глупый фарс и показуха.

– Ну, хватит уже! – Он дружески обхватил меня за плечи и потряс. – Я же принес тебе деньги, договорился с Антоном, а то, что тема Нади меня достала, так это не обсуждается.

– Я не могу играть в то, что я с тобой, если на самом деле не с тобой.

– А… Все ясно. – Он отпустил меня и отвернулся к раскрытому окну. – Решила кинуть меня ради Надиного питомца.

– Мы с тобой не встречаемся, Вася, поэтому и кинуть я тебя не могу.

– Это неважно.

– Ты ничего не слышал из того, что я говорила.

– Я все слышал, но ничего, блин, не понял.

– В этом-то и вся проблема.

– Микки, – он посмотрел исподлобья, – тебе стоит хорошенько подумать, кого ты выбираешь…

– Почему обязательно нужно выбирать? – Старый триггер вспыхнул красной сигнальной лампочкой. – Почему я все время должна выбирать? Да, мне нравится Томаш, да, у нас отношения, но и ты мой друг. Я не хочу ссориться ни с кем из вас. Почему так нельзя, а? Почему человек не может просто жить и радоваться? Почему ему постоянно нужно ставить подножки, как будто у него и так все зашибись как хорошо?!

Психанув, я попрощалась с родными Бэзила и ушла. Успела дойти почти до дома, когда от него пришло сообщение: «Потому что в жизни всегда приходится выбирать».

Бэзил никогда не мог видеть дальше очевидного.

«Привет, – тут же на ходу я набрала сообщение Лизе. – Что делаешь?» – «Ничего». – «Ты в ТЦ?» – «Где же еще мне быть?» – «Хочешь, приходи ко мне. У меня дед в больнице. Можно с ночевкой». – «Серьезно? А что случилось?» – «Ничего не случилось. Просто помириться хочу».

Лиза примчалась ко мне через двадцать минут после нашей переписки. Влетела в квартиру и сразу бросилась на шею.

– Я очень по тебе скучала.

– Я тоже, – призналась я.

Она притащила с собой большую картошку фри и коробку наггетсов. Мы устроились в комнате на диване, и я ей сразу все выложила: и про дом престарелых, и про Антона, и про Бэзила, и про Томаша. Лиза слушала, удивленно хлопая глазами, и молчала, поедая картошку. Когда я наконец закончила, она поинтересовалась:

– А ты не спрашивала его про нее?

– Томаша про Надю? – догадалась я. – Не хочу и боюсь. А вдруг узнаю то, что мне не понравится?

– Плохое нужно узнавать сразу, – рассудительно сказала она. – Я бы на твоем месте не верила Томашу и ничего лишнего не рассказывала. Ты извини, но вообще очень странно, что он вдруг так резко с тобой замутил. Не было ничего, не было, и тут – бац! Может, ему просто от тебя что-то нужно?

– Я удалила запись при нем.

– И ее нигде не осталось?

– Только у тебя.

– Видишь, у него нет гарантий, что ее не существует, значит, лучше держать тебя поблизости, под наблюдением.

– Да нет, Томаш не такой. Это он со стороны мутный, а узнаешь ближе – совсем другой человек.

– Ну-ну! На это и расчет. Я знаю таких, как Серж, который перед матерью на задних лапках пляшет, а за ее спиной при первой же возможности меня зажимает, и она всему верит, что он плетет. Всему! Знаю, что тебе неприятно это слышать, но осторожность никогда не помешает. И Бэзилу тоже не верь. Он дружит до тех пор, пока ему выгодно, какими бы лозунгами он ни прикрывался. И вообще, я на твоем месте поговорила бы с девочкой.

– С Дашей? Думаешь, он рассказывал ей про Надю?

– Думаю, что дети разнюхивают гораздо больше, чем им нужно знать. А если она на самом деле такая, как ты рассказываешь, то ей наверняка захочется с тобой этим поделиться. Главное, чтобы брата рядом не было.

Хитрить Лиза умела. Я до такого не додумалась.

– Спасибо за совет. Я попробую.

– А ты можешь для меня тоже кое-что сделать? – Она оживленно заерзала.

– Выкладывай.

– Можешь написать этому Леше, а то я сама не могу?

– Леше? – Я сначала не поняла, о ком речь. – Твоему блогеру? А как же Фил?

– Ты так говоришь, будто он уже согласился и у меня есть выбор, – смущенно хихикнула Лиза.

– Что написать?

– Да что угодно. Просто чтобы познакомиться.

– Давай телефон.

Следующие два часа мы разглядывали фотки Леши и придумывали, что написать. Выглядел он до отвращения симпатичным и счастливым. Как будто вся его жизнь – молодежный сериал с кучей друзей, девчонок, вечеринок, домашней «эстетикой» в духе Фила, солнечным летним расслабоном, дуракавалянием и захватывающими дух урбанистическими видами, словно мы живем не в одной и той же московской серости, а в совершенно разных городах или, может, даже на разных планетах. В какой-то мере я Лизу понимала: со дна нашего тэцэшного однообразия это выглядело жутко соблазнительно.

Помнится, был такой старый-престарый музыкальный клип, где девушка сидит в кафе и смотрит комиксы, а потом вдруг эти комиксы оживают и парень, главный герой, забирает ее в свой нарисованный мир. Я тоже очень хотела, чтобы за мной пришел нарисованный парень и забрал отсюда.

Лиза жутко нервничала и после того, как я все же отправила довольно невнятное сообщение о том, что мне, а точнее Лизе, нравится его страничка, потребовала его удалить, потом попросила восстановить, после чего еще раза три мы удаляли и восстанавливали сообщение, меняя местами слова и дописывая или убирая превосходные степени. Столь увлекательное занятие прервал звонок в домофон. Из трубки послышался плохо различимый приглушенный голос: «Доставка пиццы», и я предположила, что это Бэзил решил помириться.

Однако стоило открыть дверь, как оказавшийся за ней в форменной одежде доставщика Томаш сбросил красный короб-переноску и попер вперед. Схватил, обнял, не давая возразить, захлопнул ногой дверь, скинул на ходу кроссовки и, целуя, понес в комнату. Я лишь размахивала руками, пыталась не задохнуться из-за сбивающегося дыхания. Прошло, наверное, около минуты, прежде чем Лиза, восхищенно выдав: «Ничего себе», прервала эту бурную сцену. Томаш вздрогнул и, отпустив меня, оглянулся.

– Привет!

В ту же секунду лицо его сделалось по-школьному невозмутимым.

– Извини, – сказала Лиза, – я пришла первая и сегодня уходить не собираюсь.

Томаш взъерошил мокрые волосы и посмотрел на меня.

– Мне уйти?

Мы с Лизой переглянулись.

– Так и быть, – опередила меня Лиза, – можешь остаться.

– На самом деле у меня есть минут десять, – объяснил он, по-прежнему обращаясь ко мне, – я по дороге заскочил. Доставка в ваш дом, только в другом подъезде, летел как ненормальный, чтобы успеть к тебе.

– Чаю налить? – предложила я.

– Не нужно.

Было видно, что Лизино присутствие его напрягает.

– Удивительно видеть тебя не в школе, – сказала она. – Как будто даже живой.

– Ты спрашивала про Надю. – Он проигнорировал ее колкость. – Она работала в том доме престарелых, потому что там жила ее мама. Проводила лечебную гимнастику и физкультуру, чтобы оплачивать ее лечение и проживание.

– Мама? – От удивления я опустилась на край дивана. – У Нади же никого не было.

– Считай, что не было. Ее мама мало что понимает из того, что творится во внешнем мире. Она и Надю-то почти не узнавала.

– Вы очень близко общались с Надей, да? – с недвусмысленной улыбочкой влезла Лиза.

– Нормально общались, – соизволил ответить ей Томаш.

– Ты ее любил?

Обрадованная нашим с ней примирением, Лиза пребывала в игривом настроении. Я метнула в нее строгий взгляд, но она пропустила его мимо.

– Нет, – сухо ответил Томаш. – Что-то еще?

– Значит, у вас с ней все просто так, без любви было?

Слава вопросительно посмотрел на меня. В надежде на его ответ я замешкалась. Однако Лиза дожидаться его не стала.

– Ты извини. Просто мы с Микки уже много лет дружим, и тут ты такой на белом коне и с темным прошлым за спиной. Если честно, я за нее опасаюсь.

– Я не знаю, что сказать. – Глядя ей прямо в глаза, Томаш пожал плечами. – Только то, что, если бы ты была такой подругой, как рассказываешь, помогла бы ей здесь убраться, а не валялась на диване.

Проводив Славу, я вернулась в комнату, намереваясь немедленно ее выставить. Но Лиза, не давая мне раскрыть рта, тут же притянула меня к себе и, крепко стиснув, быстро и взволнованно заговорила:

– Видишь, он совершенно точно что-то скрывает, но глаза горят. Может, и правда влюблен? Влетел прям как ураган. Смерч. Цунами…

– Зачем ты себя так вела? – Я с усилием расцепила ее руки на своей шее. – Мы же только помирились.

– Не обижайся. Это я ради тебя.

– Хочешь теперь меня с ним поссорить?

– Что ты? Нет, конечно. – Лиза, потягиваясь, растянулась на диване. – Может, просто немного завидую. Мне очень хочется узнать, какие чувства испытываешь, когда получаешь то, о чем так давно мечтаешь. Это, наверное, похоже на сюр? Тебе кажется, что это не твоя история? И что это происходит не с тобой?

– Это определенно происходит со мной. Другой вопрос: почему это происходит?

– Видишь, значит, ты и сама сомневаешься.

– В последнее время я во всем сомневаюсь и во всех.

Лиза в очередной раз проверила, не пришел ли ответ от Леши.

– Что мне сделать, чтобы загладить свою вину?

Идея, внезапно пришедшая мне в голову, была совершенно сумасшедшая, но Лиза любила подобное не меньше меня.

– А поехали со мной завтра в дом престарелых!

– Что? – Она резко поднялась. – Это еще зачем?

– Просто интересно посмотреть, как там.

– В интернете наверняка фотки есть.

– Мне внутри любопытно. Можно что-нибудь про Ягу у них спросить или про Надю. В идеале, конечно, на ее маму глянуть. Интересно, если Надя умерла и платить некому, то ее мать выкинут на улицу? Я попросила бы Бэзила, но мы сейчас не в лучших отношениях, к тому же он думает, что я помешалась на Наде. А Томаша не хочу просить, чтобы не подумал лишнего.

– Ну… – задумчиво протянула Лиза, – в принципе я не против. Можем сказать, что мы от школы, от Тамары. Вроде как по поручению. Беспокоимся о ее благополучии.

– Отличный план, – обрадовалась я.

– Но завтра понедельник.

– И чего?

– Типа уроки.

– Ну их.

– Ладно, – согласилась она, – поездка за город поприятнее химии, даже в такую гадкую погоду. Только давай с собой еще Липу возьмем. Проезд мне оплатит.

– Но мы же вместо школы поедем.

– Ничего. Ради меня пропустит.

Лиза осталась у меня, и мы еще полночи обсуждали все по кругу, перескакивая с Липы на Томаша, с Томаша на дом престарелых и снова на Липу.

Леша наше многострадальное послание прочитал, но ничего не ответил.

Глава 14

Утро выдалось на удивление ясным. Небо впервые за месяц по-настоящему прояснилось, и настроение тоже. Несмотря на ночную болтовню, мы с Лизой выспались отлично. Липа, успев сходить на первый урок, ждал нас возле метро. Чуть ли не в первый раз в жизни сбегая из школы, он выглядел очень взволнованным. Изо рта у него шел пар, волосы были взъерошены, он испуганно таращил глаза.

– Я химичке сказал, что у меня запись к врачу. Но она не должна проверять, потому что я все прошлые работы сдал и из них всего одна четверка.

– Ладно, – отмахнулась от него Лиза, – плевать.

Леша по-прежнему не отвечал, и она была не в духе, злясь на все подряд.

– А что, более уродских штанов у тебя не нашлось? – Как только вошли в вагон, Лиза уставилась на ноги Липы.

– Это обычные. Я в них всегда в школе хожу.

– То школа, а тут в метро с тобой ехать позориться.

– Ну ты бы предупредила! – Он поплевал на палец и потер белое пятно на кармане, после чего вытер палец о куртку.

– Господи, зачем я тебя с нами позвала? – Закатив глаза, Лиза отошла к другим дверям и достала телефон.

– А чего я такого сделал? – удивился Липа. – Можешь объяснить?

– У нее сегодня хмурое утро. – Я подхватила его под руку. – Зато у меня хорошее.

После вчерашнего разговора с Лизой мне немного полегчало и скопившаяся за последние дни неразбериха не казалась такой ужасной, как прежде.

– Слушай, помнишь, мы в последний раз говорили с тобой про растяжку? Типа ты не знал, где она спрятана.

– Угу. – Липа не сводил глаз с Лизы.

– Фил сказал, что засунул ее в рукав твоей ветровки.

– Так это Фил? – Липа вспыхнул и отвлекся от предмета своего обожания. – Можно было догадаться. Вот придурок!

– И что ты с ней сделал?

– Ничего. Она сначала просто из рукава торчала, свернутая в трубочку. А потом исчезла.

– Как исчезла?

– Утром ее уже не было.

– Ты ушел домой без ветровки?

– Так вышло.

– Блин, Липатов! – Я отвернула его от Лизы. – Можешь нормально все рассказать? Просто из-за этой растяжки получается, что к смерти Нади имеет отношение кто-то из наших.

Липа нахмурился так, будто я обвинила его в этом.

– Я сначала в раздевалке сидел, хотел Лизу подождать. А потом решил, что, когда физручка уйдет, сам зайду к Тамаре Андреевне и расскажу ей, как она оскорбляла нас. Меня. Чтобы все по-честному было. И запись покажу. Но они довольно громко ругались, и мне стало любопытно, что говорят. Подошел к секретарской, а Надежда Эдуардовна в этот момент, как нарочно, дверь приоткрыла. Я испугался, что она запалит, как я подслушиваю, и заскочил в учительский туалет. Но она, похоже, все же запалила.

Лизе наскучило стоять одной, и она направилась к нам. Липа замолчал.

– И?

– И я убежал, – быстро закончил он, – через окно.

– Через окно?!

– Другого выхода не было. Если бы она меня поймала, точно убила бы.

– Что же ты такое услышал, что тебе пришлось сбегать от нее через окно?

– Да ничего такого. Я, наверное, просто больше испугался, потому что она очень жестко на директрису наезжала… – Он обрадованно повернулся к Лизе. – Вставай вот здесь в уголок, чтобы тебя не затолкали.

Липа аккуратно выпихнул меня и воткнул ее между дверями и собой.

– Сеня, скажи, пожалуйста, что ты слышал? Я теперь от тебя не отстану.

– Не отстанет, – подтвердила Лиза, заинтересовавшись нашим разговором.

– Я точно не помню, но по смыслу – Надя обещала устроить ужасный скандал и пугала Тамару Андреевну, что это последние ее дни в школе.

– Ничего себе! – подключилась Лиза. – Как все интересно.

– Странно! – Я обдумывала услышанное. – Женечка говорил, что это директриса отчитывала Надю за то, что она якобы не оправдала ее доверия.

– Когда люди ругаются, у каждого своя правда, – с умным видом выдала Лиза.

Липа, конечно, мог все это насочинять, но для чего? Гораздо проще сказать, что он выбросил растяжку в контейнер или в кусты. Это не вызвало бы никаких дополнительных вопросов, и Сеня, пожелай он меня обмануть, озвучил бы именно такую версию. В отличие от Фила Липатов сначала думал, а потом уже говорил.

После метро мы пересели на электричку, потом на автобус. В рекламе «Пуговиц» говорилось, что они находятся в семи километрах от Москвы. На машине близко, а своим ходом хоть и не дольше часа, но муторно и дорого. От остановки дошли до высоченной бетонной стены и вдоль нее пришли к пропускному пункту – маленькому симпатичному кирпичному домику. О том, что придется объясняться с охраной, никто не подумал. Мы тихо вошли в домик и, не глядя в сторону сидящего поодаль охранника, в моем любимом стиле «Имею право» двинулись напрямик через вращающиеся турникеты, за которыми находилась стеклянная дверь и можно было разглядеть территорию. Возможно, это даже прокатило бы. Охранник на нас не смотрел до тех пор, пока Липа, беспокойно оборачиваясь на него, не зацепился за турникет.

– Эй, ребята, вы куда? – очнулся охранник.

– Бабушку навестить, – ответила я.

– Пропуск оформляли? – Он направился к нам, но мы были уже с другой стороны.

Лиза быстро выскользнула за стеклянную дверь.

– Мы не знали. – Я подтолкнула Липу к выходу.

– Как фамилия?

– Иванова.

Охранник немного растерянно остановился со своей стороны турникетов.

– Это честно. Маша Иванова. Так и запишите.

Я выскочила следом за ребятами, и мы торопливо зашагали по дорожке, ведущей к большому кирпичному зданию, широкой громадой раскинувшемуся среди голых берез.

На территории пансионата гуляло много пожилых людей. Кто-то работал, сгребая сырую листву, кто-то прохаживался по дорожкам, некоторые сидели на скамеечках, другие проезжали мимо нас на инвалидных колясках.

Не доходя до пологой каменной лестницы со скругленными ступенями и двумя широкими пандусами по краям, Лиза остановилась.

– Я писать хочу.

– Нашла время.

– Скажи это моему организму.

– Мы сейчас внутрь зайдем и спросим, – заволновался Липа.

– Ребятки, вы к кому? – к нам подошла немолодая женщина в прямом коричневом пальто и бордовом берете, из-под которого выбивались тугие каштановые кудри. Помада у нее была такая темная, что казалось, будто губы нарисованы углем, ею же были подведены и брови. – По понедельникам посещения после обеда.

– Нам бы с администратором поговорить, – сказала я, – или кто у вас тут больными занимается?

– У нас не больные. У нас постояльцы или жильцы – как вам больше нравится.

– А насчет жильцов с кем можно поговорить?

Женщина внимательно, но нестрого оглядела нас, затем повела за собой. Вверх по лестнице к стеклянным раздвигающимся дверям. Дедушка в инвалидном кресле у входа помахал нам рукой. Мы ответили. В теплом тамбуре прямо на проходе стояла маленькая сгорбленная старушка в пестром халате и с рыжим котиком на руках. Когда мы проходили, она не сдвинулась с места, а женщина, которая нас вела, не сказала ей ни слова.

Мы попали в просторный холл с ковром, креслами и несколькими плазменными панелями на разных стенах, все они работали и показывали одну и ту же передачу, где толстые дядьки в деловых костюмах спорили о политике, но их никто не смотрел. Звука тоже не было.

За столиком по типу ресепшен сидела рыжеволосая женщина с высокой прической. Справа от нее стоял огромный аквариум с голубой подсветкой и золотыми рыбками.

– Вот, Люд, ребята к тебе. Не знаю, что за вопрос, тайна, наверное, – сказала сопровождавшая нас женщина.

Администраторша подняла глаза, и мы увидели ярко намалеванные зеленые стрелки и огромные накладные ресницы. В ушах болтались желтые шарики-подвески, а на пышной груди красовался точно такой же, как у Нади, бейдж, только с именем «Людмила».

Она мельком взглянула на всех и остановилась на мне:

– Я тебя знаю?

– Не думаю.

– Знакомое какое-то лицо.

– Мы по поводу Нади Сорокиной, которая у вас работала, – сказала я то, что было заготовлено.

– Так, – Людмила наклонила голову набок, – я слушаю.

– Ну, вы же знаете, что с ней? – произнесла я печальным голосом.

– Нет. – Женщины переглянулись.

– Она умерла.

– Ужас какой, – прошептала женщина в берете.

– Она работала у нас учительницей физкультуры, – подключилась Лиза, – и для школы это огромная потеря.

Липа усиленно закивал.

– Дело в том, что мы все, включая нашего директора, считали, что Надежда Эдуардовна одинокая женщина. Школа даже похороны оплатила. Никто ничего не знал про ее маму. А сейчас вдруг выяснилось, что она живет у вас… И наша директор, Тамара Андреевна, поручила нам навестить ее и узнать, как у нее дела, а при необходимости, возможно, даже помочь с финансированием.

Женщины смотрели на меня с интересом, Липа изумленно, а Лиза с уважением. Наболтать подобное мне ничего не стоило. Я никогда не смущалась полезного вранья или преувеличения, это было что-то вроде игры, в которой требовалось быстро соображать и легко подстраиваться под обстоятельства.

– Я сейчас уточню, здесь ли еще Лидия Михайловна, – сказала Людмила. – А то знаете, у нас люди пожилые, ситуация меняется каждый день.

– Да здесь-здесь, – проворчала та, что нас привела. – Куда ж эта ведьма денется?

– Тогда проводи ребят к ней. Пусть посмотрят, познакомятся, а я пока в бухгалтерию позвоню, узнаю, что там с оплатой.

– Она может отказаться с вами разговаривать, – предупредила сопровождающая нас женщина, пока мы шли. – У нее деменция. Бóльшую часть времени ее мозг спит, но иногда включается и что-то соображает. Вы пока ей про дочку ничего не говорите. Я сбегаю за доктором, приведу его. Пусть сам решает, в какой форме и когда рассказать об этом.

Мать Нади оказалась крепкой ширококостной женщиной с мужиковатым лицом и широкими плечами. Волосы у нее были блеклые, короткие, а подбородок сильно выступал вперед. Она сидела в высоком кресле напротив окна и не двигалась. На тумбочке возле кровати в деревянных рамках стояло несколько фотографий одного и того же мужчины и мальчика-подростка. Надиных фото среди них не было, и я засомневалась, туда ли нас привели.

– Здравствуйте, – сказала Лиза вежливо, – как поживаете?

Лидия Михайловна не пошевелилась. Я заглянула в ее отсутствующее лицо.

– Вам большой привет от Тамары Андреевны, Надиной учительницы математики. Вы же помните ее?

Ни единой эмоции.

– И от Антона большой-пребольшой привет. Ну, его вы-то точно должны помнить. Вы с Надей в тюрьму его посадили просто так.

Женщина вздрогнула и моргнула.

Лиза испуганно отшатнулась:

– Зачем такое говоришь?

– Нормально. Если она меня понимает, то, возможно, хоть как-то отреагирует, а если нет, то какая разница?

Липа, видимо, был согласен со мной, потому что ни с того ни с сего выпалил:

– Мы пришли сказать, что Надежда Эдуардовна умерла. Ее убили. И нашли за нашей школой в колодце. Она была злая и плохая женщина. И мы все ненавидели ее.

Вышло жестко. Тут даже я опешила.

Лиза быстро закрыла ему рот ладонью:

– Заткнись, идиот.

– А что такого? Моей маме на собрании про меня гадости говорить было можно, а мне ее маме нельзя? Она все равно не понимает ни фига.

И тут неожиданно Лидия Михайловна заговорила низким грудным голосом:

– Надька – стерва. Приведите мне мальчика.

От неожиданности мы дружно шарахнулись назад, спрятавшись за спинкой кресла.

– Какого мальчика? – робко спросила Лиза, прижимаясь ко мне.

– Вы знаете какого! – громогласно рявкнула Лидия Михайловна. – Я хочу на него посмотреть.

Резким движением Лиза вытолкнула к ней Липу. Задержавшись на секунду перед креслом, Липа в два скачка вернулся к нам.

– Это не он! – Лидия Михайловна почти кричала. – Я хочу видеть мальчика!

Схватив с тумбочки фотографию, я осторожно обошла кресло и помахала перед женщиной.

– Мой мальчик. – Ее лицо будто размазалось и сползло вниз. – Мой милый мальчик.

Оторвав трясущуюся руку от подлокотника, она протянула ее к фотографии.

– Самый лучший, самый чудесный мальчик.

– Это кто? – из-за моего плеча высунулась Лиза.

Женщина подняла на нее водянистые глаза, а потом снова гаркнула:

– Мне нужен мальчик! Пусть Надька приведет его.

– Надя умерла, – сказала Лиза.

– Все умерли, все, а ей хоть бы что. Кругом одна только кровь, а на ней ни пятнышка, – сокрушенно забормотала Лидия Михайловна. – Надька свое не отдаст. Скажите ей, что он мне нужен. Убийца! Я хочу забрать его с собой. Приведите его. Мы уйдем вместе, он ничего не заслужил.

В комнату заглянул молодой, но уже седоватый доктор в очках.

– Ну, что тут у нас? Как дела, Лидия Михайловна?

Женщина зажмурилась и замолчала.

– Она просит привести к ней какого-то мальчика, – пожаловалась Лиза.

Доктор покивал и поманил нас рукой:

– Давайте-ка поговорим в коридоре.

Мы, пребывая под впечатлением от увиденного, послушно вышли к нему.

– Ребята, я не очень знаю, что за история с Надеждой. И прежде чем мы будем что-то сообщать нашим постояльцам, мы должны эту информацию проверить. Но даже если то, что вы рассказываете, правда, не думаю, что Лидии Михайловне стоит знать об этом. Она и так мало что понимает, не нужно ничего усугублять. Ей осталось совсем немного.

А то, что ваша школа хочет принять участие в ее судьбе, похвально и достойно уважения, но дело в том, что оплата за ее проживание внесена полностью.

– Кем внесена? – полюбопытствовала я.

– Эту информацию мы не разглашаем. – Доктор старался говорить вежливо, но было видно, что он торопится.

– А кто у нее на фотографиях? – спросила Лиза.

– Семья ее. Муж и сын. Лет двадцать назад в аварии погибли.

– Она требует какого-то мальчика.

Доктор посмотрел на Лизу так, будто она глупая.

– Разве непонятно, что она не в себе?

– А вы тут давно работаете? – Мне хотелось выяснить хотя бы что-то.

– Лет шесть.

– А с Надеждой Эдуардовной вы были знакомы?

Он пожал плечами.

– Здесь все сотрудники знакомы друг с другом.

– Ну и как?

– Что как?

– Каким она была сотрудником?

– Нормальным.

– А пациентов вы всех здесь знаете?

– Постояльцев, – поправил он. – Тех, кто долго живет, знаю.

– А Ольгу Викторовну Королеву случайно не помните?

– Нет. – С тяжелым вздохом, показывая, что устал от моих вопросов, он покачал головой.

– А у Надежды Эдуардовны здесь были друзья? Подруги?

– Послушайте, девушка, я прервал обход. Спросите у Людмилы. Она должна знать.

Пока я все это спрашивала, Лиза за спиной доктора корчила мне рожи, а как только он меня осадил, скороговоркой выпалила:

– А где у вас туалет?

Лиза как угорелая помчалась на первый этаж. Липа за ней. Я медленно побрела по длинному коридору со множеством дверей. Спонтанная затея с поездкой была глупой, результат оказался таким же. Однако Надина мама существовала, и я планировала выложить эту новость Тамаре Андреевне лично, чтобы посмотреть на ее лицо, когда она об этом услышит. А еще стало понятно, что мать Надю не очень-то любила. Может, поэтому та предпочитала, чтобы все считали ее одинокой? Хотя Томашу-то она об этом рассказала. Интересно, знал ли он о погибших отце и брате Нади?

Но Яга, пожив здесь, наверняка должна была знать о существовании Лидии Михайловны. А если знала, то почему не рассказала директрисе?

Внезапно я услышала странный звук. Довольно громкий, чтобы его не слышать, но в то же время слабый и жалостливый, будто тому, кто его издает, срочно необходима помощь. Звук шел из-за приоткрытой двери. Я заглянула. Комната была точно такой же, как у Лидии Михайловны, только вместо одной кровати здесь стояли две. Возле окна на инвалидном кресле сидел благородного вида чуть лысоватый старичок, а на полу посреди комнаты лицом вниз лежал маленький сухой дедок в синей клетчатой пижаме. Пальцы его скребли ковер, плечи вздрагивали, именно от него и исходили душераздирающие стенания. Я бросилась к нему и попыталась поднять, но дедок внезапно прекратил стонать, поднял голову и спокойно посмотрел на меня.

– Ты кто? – Голос у него был скрипучий.

Старичок в кресле тоже смотрел с удивлением. Я поспешно встала.

– Мне показалось, что вам плохо. Хотите, я кого-нибудь из персонала позову?

– Из персонала, – раздраженно передразнил дедок, – сдался мне твой персонал.

Поднявшись на четвереньки, он требовательно протянул руку, чтобы я помогла ему встать.

Шаркая, на полусогнутых ногах он доковылял до кровати и упал уже на нее.

– Простите! – Тот, кто сидел у окна, не обращая внимания на страдания соседа, развернул кресло в мою сторону. – Вы ведь не сотрудница «Пуговиц»?

– Нет.

– Но где-то мы с вами уже встречались. – Старичок подъехал ко мне, пристально вглядываясь в лицо. Глаза его блестели, как у молодого, а пальцы были страшные – крючковатые, с распухшими суставами.

– Вряд ли! – Я отступила назад.

– Не спорьте, – отрезал он убежденно. – Вы любите виноград? Возьмите на холодильнике там, за дверью.

– Не нужно, спасибо, я пойду. Меня друзья ждут.

– Передавайте бабушке привет, – бросил он мне в спину, прежде чем я успела скрыться за дверью.

Я резко остановилась.

– Вы знакомы с моей бабушкой?

– Ольга Викторовна, так ведь?

– Да.

Я вернулась.

– Да неужели! – Стонущий дедок с интересом перевернулся на бок. – Оленька решила вернуться к нам?

– Она умерла летом.

Оба старика уставились на меня.

– Она же была совсем молодая и здоровая, – печально произнес колясочник.

– Ей семьдесят два было.

– Я и говорю, молодая.

– Машина сбила.

– Прими мои искренние соболезнования! – Он подъехал и тепло пожал мне руку. – Такая замечательная женщина была.

Впервые в жизни я слышала, что кто-то назвал Ягу замечательной женщиной. Она, конечно, умела притворяться, но только когда ей было что-то очень нужно.

– Вы ее хорошо знали?

– Ну а как ты думаешь, если узнал тебя?

– Мы совсем не похожи! – ужаснулась я. – Она мне не родная бабка.

– Конечно, не похожи, – старичок подмигнул. – Но твои фотографии я видел.

– Зачем она их показывала?

– Да как тебе сказать… Здесь всегда смотрят, есть ли у тебя семья, дети, родственники… Если есть, все в порядке. А если одинокий, значит, пуговица.

– Что значит пуговица? – удивилась я.

– Кончайте болтать! – закричал на нас дедок.

– Злится, что мы тихо говорим и ему не слышно, – захихикал старичок.

– Так, ладно, – я попыталась собраться с мыслями, – а что она еще рассказывала?

– Так всего и не упомнишь. – Его взгляд сделался хитрым. – Ты приходи нас навещать, может, я чего и вспомню.

На телефон начала названивать Лиза.

– Может, я лучше вам позвоню? – предложила я, торопливо сбрасывая звонок.

– Ну, какие в нашем возрасте телефоны? – Старичок снова взял меня за руку. – Ничего в мире никогда не заменит живого человеческого общения, живых эмоций и ощущений. Разве можно по телефону увидеть глаза или почувствовать мягкость шелковистой кожи?

Вырвав руку из его страшных холодных пальцев, я отступила, но не ушла.

– Вам правда есть что рассказать?

Его медленная приветливая улыбка растянулась в широкий оскал, обнажив ровный, неестественно белый ряд вставных зубов.

– Уж в этом-то можешь не сомневаться. Просто приходи и узнаешь.

Я огляделась. На низеньком холодильнике, где из-под накрытого полотенца выглядывала тарелка с виноградом, я заметила газету с кроссвордом и поверх нее карандаш. Не спрашивая разрешения, я быстро взяла эту газету и, записав внизу на полях свой номер телефона, протянула старику.

– Не знаю, получится ли у меня снова сюда приехать, но, если вдруг что-то вспомните интересное про мою бабушку, позвоните, пожалуйста. Это правда важно.

– Плохо быть пуговицей. – Он опустил голову и печально покивал, глядя в газету. – Никому ты не нужен.

– Я не понимаю про пуговицы.

– Твое счастье, если никогда и не поймешь.

– Вы позвоните мне? Пожалуйста! Я очень постараюсь приехать. Могу что-нибудь привезти.

Старичок поднял глаза и недобро посмотрел на меня исподлобья.

– Привези мне пару килограммов любви и мешочек радости, давненько я их не пробовал.

Глава 15

До автобусной остановки Лиза с Липой возбужденно обсуждали произошедшее в комнате Надиной мамы. Подошел почти пустой автобус.

– Пока ты бегала в туалет, администраторша рассказала, что Надя у них не только работала, но и жила. – Липа сидел позади нас и говорил в щель между креслами. – Из-за аварии у ее мамы уже давно с головой проблемы, и нужно было брать сиделку, а сиделка стоила дороже, чем Надя зарабатывала. Вот они и перебрались туда жить.

– Я с ума сошла бы. – Лиза держала перед собой телефон и как бы невзначай то и дело поглядывала в него. – Жить среди пенсий – кошмар.

За стеклом мрачной угрюмой стеной мелькали деревья.

– Там еще доктор был, – вспомнила я.

– Доктор тоже старый, – фыркнула Лиза, – ему не меньше сорока.

– А тебе в доме престарелых подавай молодого и красивого? – засмеялась я.

– Теперь понятно, почему она на Томаша накинулась, бедная. – В очередной раз опустив глаза на экран, Лиза внезапно оглушительно завизжала.

– Что такое? – испугался Липа, вскакивая со своего места.

– Он ответил! Ответил! – закричала Лиза.

– Кто? – не понял Липа.

– Леша ответил. Микки, представляешь? Он ответил!

Я наклонилась над ее телефоном и прочла сообщение.

«Привет. Ты красивая. Мне нравятся блондинки».

– Я тебя поздравляю. Видишь, никакой это не сюр. Ты ведь и правда красивая.

– Бли-и-ин! Офигеть! Он ответил!

Счастливый визг Лизы разносился на весь салон.

– Кто такой Леша? – сухо спросил Липа, стоя возле наших кресел, казалось, еще немного – и он расплачется.

Но Лиза то ли не замечала этого, то ли не придавала значения.

– Мальчик-блогер. Ну, ты же помнишь, я тебе показывала…

– Ах, этот… – Липа совсем скис. – С уродливым шрамом?

– Замолчи. – Лиза шлепнула его по руке. – Ты ничего не понимаешь, он прекрасен. Боже! Микки! Он написал, что я красивая.

– Да-да. – Я обняла ее.

Лиза редко так бурно выражала эмоции.

– А как же Фил? – Липа продолжал стоять над нами.

– Фил, Фил, – передразнила Лиза. – Фил тупой, и я его не люблю.

– Но почему тогда ты с ним встречаешься? – Липа негодовал.

– А с кем мне еще встречаться? – беспечно парировала Лиза. – Не с тобой же.

Липа отшатнулся, как от пощечины. Потом наклонился к ней и зашептал на ухо. Но мне все равно было слышно.

– Я же тебя люблю, а Фил не любит, и этот Леша не любит, это несправедливо.

– Это нормально, Сеня. Просто я себе цену знаю и парней ищу по себе, а ты себя переоцениваешь, – ответила она в полный голос. – Люби кого-нибудь подходящего тебе, и тогда будет справедливо.

Липа покраснел, постоял с выражением глубочайшего упрека и ушел в другой конец автобуса. Оставшуюся дорогу он ехал, держась от нас на приличном расстоянии, и, хотя проезд Лизе везде оплатил, провожать не пошел, а отправился со мной. Какое-то время мы шли молча, Липа лишь горестно вздыхал. Наконец я не выдержала:

– Ну что я могу сказать? Лизу, что ли, не знаешь? Наговорила не думая.

– Нет, она правда считает меня уродливым, жалким и недостойным ее.

– Она не считает тебя уродливым… – Я не знала, что еще сказать, потому что в остальном Липа не ошибался. – Просто ее впечатляют яркие парни. Что тут поделаешь? У каждого свой вкус. Я бы с Филом или вот таким Лешей ни за какие деньги не стала бы встречаться. Моя бабка всегда говорила, что гремит пустая бочка. Вот это про Фила. И Лиза это понимает, поэтому и не любит его, но ты подожди. Она поймет, что нужно ценить отношение, а не…

– Когда она это поймет, меня уже не будет, – сквозь зубы процедил Липа.

– В смысле?

– Я этого не выдержу, Микки. Ей все смешно и неважно. Если она станет общаться с этим блогером, я повешусь.

Трагичность его тона насмешила.

– Если ты так сделаешь, то лишний раз докажешь, что она права насчет тебя. Вместо этого идиотизма сделай лучше что-нибудь, за что она могла бы тебя уважать.

– Что, например? – Он с надеждой уставился на меня.

– Не знаю. Что-то. Какой-то серьезный мужской поступок. На какой не способен тот же Фил. Сделай что-нибудь, что в полной мере раскроет твои чувства. Понимаешь?

– Нет.

– Ладно.

Я не знала, что ему посоветовать. Рецептов не было.

– Перестань за ней бегать и помогать. Пусть задумается, что ты для нее значишь.

– А если ничего не значу?

Я пожала плечами, и Липа свернул к своему дому.

В «Ватсапе» висели три сообщения от Томаша и одно от Бэзила. Томаш спрашивал, куда я делась и все ли в порядке, а Бэзил прикалывался на тему дома престарелых. Я перезвонила Томашу.

– Алло, это пицца? Можно мне сегодня на вечер заказать «Ветчину-грибы», «Маргариту» и мальчика-разносчика?

– Оплата картой или наличными?

– Оплата домашкой по алгебре.

– В таком случае мальчик-разносчик полагается вам в подарок.

– К какому часу ждать заказ?

– Не раньше половины седьмого.

– Спасибо.

– Ты почему опять сегодня прогуляла?

– Потом расскажу. У меня к тебе серьезный разговор.

– Надеюсь, в этот раз обойдется без твоих чудесных друзей?

– Я тоже на это надеюсь.

Я вошла в квартиру и оглядела революционные завалы бардака. А может, Томаш был прав в том, что я наказываю себя сама? Тем, что живу так. Может, я даже нарочно создаю вокруг себя этот хаос, чтобы он разросся вокруг меня до несовместимых с жизнью размеров? И ботинки сухие не ношу именно поэтому, и окончательно вылечиться не могу? Может, я просто надеюсь, что кто-то вдруг волшебным образом вытащит меня из всего этого? А что, если я жду спасения и помощи, думая, что чем мне хуже, тем быстрее это случится? Но по факту спасать меня было некому. И это стоило признать.

Посещение «Пуговиц» оставило неприятный осадок. Мне бы не хотелось в конце своей жизни оказаться в таком месте. Почти то же самое, что и интернат, только для стариков. Из собачьих мисок их, конечно, никто не кормит, не бьет и секс-рабство им, определенно, не грозит, однако выходит, что сиротство не имеет возраста. Мне даже Надину маму было жаль, хотя она и производила странное и страшное впечатление.

Для начала я собрала с пола всю грязную одежду и сразу запихнула в стиральную машинку. Затем сняла постельное белье Кощея. Потом складировала грязные чашки в раковину и залила водой. Покидала в мусорный пакет успевшие засохнуть и превратиться в сухие корочки мандариновые шкурки и огрызки от яблок. Туда же выбросила смятые бумажки, чеки и старые счета за квартиру с кучей рекламы. После чего достала пылесос.

Когда Надя училась в школе, ее мама еще не была такой больной. Или уже была? Доктор сказал, что авария случилась двадцать лет назад. Это еще до того, как Надя начала учиться у Тамары Андреевны. Интересно, знала ли директриса о ее семейной драме? Наверняка знала и, скорее всего, жалела. Тамара Андреевна всегда принимала близко к сердцу судьбы несчастных детей, она и меня считала такой, потому и опекала. А вот Яга сердобольной не была. Бабка редко кому сочувствовала и всегда считала себя правой. Яга легко могла настроить против себя Надю, когда встала на сторону Антона и предложила направить ее к психиатру. А что, если, устроившись работать в школу, Надя узнала, что я внучка Яги, и возненавидела меня так же, как ее – Бэзил? Я застыла с гудящей щеткой пылесоса. Вполне правдоподобно. Тогда история с подброшенными часами логично вставала на свое место. Ведь до тех пор, пока эта буча не поднялась, Яга могла не знать о том, что Надя устроилась работать в школу. А когда узнала, наехала на директрису и потребовала выгнать физручку. Но Тамара по-прежнему прикрывала ее, а если еще Надя наплела ей, что осталась без мамы, директриса точно растаяла и сказала Яге что-то вроде: «Бедной девочке совсем не на кого опереться, я не имею права так поступить». Они поругались, и Яга решила во что бы то ни стало свести счеты, особенно если ее действительно сняли с руководства школой именно из-за Нади. Выяснить предыдущее место Надиной работы Кощею ничего не стоило. Наверняка они еще много чего о ней узнали, прежде чем Яга отправилась в «Пуговицы».

Пылесос гудел так, словно собирался вот-вот взорваться. Я отмерла, сообразив, что он засосал носок. Все это, конечно, мои домыслы, но если я где-то и ошибалась, то совсем незначительно. Тамара сказала мне тогда, что защищала Надю до последнего. От кого защищала? Разумеется, от Яги. Но Яга погибла на месяц раньше, чем у директрисы с Надей произошла последняя ссора. Это был совершенно неожиданный поворот, заставивший меня судорожно схватиться за новую, прежде не приходившую в голову мысль. Водителя, который наехал на Ягу, так и не нашли. А вдруг Надя нарочно сбила ее? Вдруг Яга узнала нечто такое, из-за чего Надя решила ее убить? Кощей пытался отыскать виновника по своим каналам, но безуспешно. Или, может, это он мне сказал, что безуспешно? А что, если он установил Надину виновность и потом отомстил ей? От собственных догадок меня бросило в жар. Неужели Кощей способен кого-то убить?

Не заметив, как вытерла пыль с книжных полок, я налила в тазик воды и вымыла подоконники и батареи в обеих комнатах. Приступ уборки и хаоса мыслей закончился только часов в пять. Обессиленно рухнув на диван, я, все еще не в силах поверить в то, до чего в итоге додумалась, с удивлением оглядела сияющую квартиру.

Слава заявился в семь с букетом маленьких бледно-розовых розочек в белой, подвязанной розовыми лентами бумаге. Головка каждого бутона была размером с вишенку и выглядела трогательно. Я погладила их пальцем. Раньше, не считая тюльпанов от класса на Восьмое марта, мне никогда не дарили цветы.

– Забежал домой принять душ, – раздеваясь, пояснил Томаш, – после работы я как взмыленная лошадь.

На нем был коричневый спортивный пиджак с рукавами три четверти, кристально белая футболка и синие джинсы. Повисла некоторая неловкость. Я, конечно, ждала его и долго наряжалась, выбирая между полупрозрачной дымчатой блузкой и черным обтягивающим свитшотом с глубоким вырезом, но эти цветы и то, что в квартире было так непривычно чисто, а мы находились одни и торопиться было некуда, вся эта киношно-романтическая обстановка, очень серьезная и вместе с тем глупая, заставили неожиданно разволноваться. Одно дело оставлять с ночевкой Бэзила, а другое – Томаш. Школьные фантазии на уроках и свидание в твоей квартире – далеко не одно и то же. Ясно же, к чему все шло. Было бы хорошо выпить что-нибудь для храбрости, но Томаш, в отличие от Бэзила, вина не прихватил. Только пиццу и колу. На пути к кухне он поймал меня за талию и, прижав к себе, поцеловал.

– Рад, что война с дедом закончилась. Так значительно приятнее. Как будто места больше стало и светлее.

– Где будем есть? На кухне или в комнате? Кино посмотрим? Может, просто поболтаем?

Я, которая все эти месяцы сходила по Томашу с ума, прожигала взглядом спину, неприлично разглядывала на физ-ре и чей мозг плавился от его поцелуев, вдруг перепугалась, как Бэмби.

– Ты хотела поговорить о чем-то важном, – напомнил он. – А есть все равно где. Я неприхотливый.

Я достала большие плоские тарелки из старого сервиза с золотистым ободком, прозрачные разноцветные стаканы, что мы с Лизой бесплатно получили по купонам на фудкорте, гостевые приборы и салфетки. Цветы пришлось поставить в банку, которую Кощей держал под батареей для увлажнения воздуха. У Яги было много ваз, но куда мы их запихнули, я совершенно не помнила.

– Все в порядке? – Слава пристально наблюдал за мной.

– Да, просто устала немного. Ты же видел, что тут творилось.

– А в школу почему не пришла?

– Не получилось.

– Дай угадаю, вы с Лизой всю ночь не спали, а утром не могли встать.

Я еще не решила, стоит ли рассказывать ему про «Пуговицы».

– А ты знаешь, что у Нади отец и брат в автокатастрофе погибли?

Он отшатнулся от моего вопроса как от пощечины.

– Знаю.

– А что еще ты знаешь?

– Микки! – Он многозначительно помолчал. – У нас с тобой, кроме Нади, есть темы для разговоров?

– Наверное, есть. Должны быть. – Я принялась судорожно подыскивать тему, но мысли рассыпались, как кубики в руках ребенка.

– Ладно. Давай я попробую. – Томаш усадил меня за стол, поменял местами нож и вилку, выложил кусок пиццы на мою тарелку и сел напротив. – Я собираюсь поступать в строительный. На гражданское строительство. А ты?

– А я раздолбайка и никуда поступать не хочу. Пойду работать. У меня в ТЦ много знакомых, попрошусь продавцом, ну, или в парикмахерский салон администратором, или в фитнес. Мне деньги нужны.

– Точно, – спохватился он и, вытащив из кармана рубашки тридцать тысяч пятерками, положил рядом с моей тарелкой. – Я же обещал.

– Не нужно. Я у Бэзила не взяла и у тебя тоже не возьму. А вдруг не смогу отдать? Как потом расплачиваться?

Несколько секунд мы пристально, будто играя в гляделки, смотрели друг другу в глаза, но даже его неуютный взгляд не смог сломить мою решимость. Потом Слава понимающе усмехнулся:

– Справедливо. За что боролись, на то и напоролись. Но это же на лечение. Если тебе будет проще взять у Васи, бери. Я не обижусь.

– Мне никак не проще. – Позабыв о том, что достала приборы и хотела, чтобы все было похоже на нормальный ужин, я взяла кусок пиццы рукой.

Томаш сидел с пустой тарелкой и по-прежнему смотрел на меня. Трудно было поверить, что у нас настоящее свидание. Вспомнились Лизины слова про сюр. Очень к месту именно сейчас. До этого момента все шло как-то само собой, спонтанно, непредсказуемо, страстно, но вместе с тем легко.

– Почему ты не ешь?

– Я на пиццу уже смотреть не могу.

– Прости, я не подумала. Хочешь, макароны сварю?

– Ничего. Я все равно не есть пришел.

Снова повисла волнительная пауза.

– Как дела у Даши?

– Счастлива, что нам не пришлось никуда переезжать и менять школу. Ей здесь нравится.

– Она так тебя любит. Просто удивительно. Все мои знакомые вечно воюют со своими младшими, а у вас идиллия.

– Конечно, у нее ведь нет никого, кроме меня, а у меня – кроме нее. Тут не повоюешь. Да и делить нам нечего. Она же маленькая девочка, а я… Я старше ее на девять лет.

– Этот ее отец, что с ним не так?

Томаш задумчиво покрутил в руках вилку.

– Только то, что он хочет забрать Дашу себе. У нас с ним не особо дружеские отношения, но раз в месяц я отправляю ее на встречи с ним, и для меня это самые ужасные дни в году. Только и делаю, что гадаю: вернется она или нет? Но пока он не знает, что случилось с мамой, все проходит спокойно.

– А что с ней случилось?

– Утонула, – сказал он тихо.

– Ничего себе! Как же это произошло?

– Ушла купаться и утонула, – чувствовалось, что он говорит через силу. Густые ресницы были опущены, брови нахмурены. – Было лето, очень рано. Часов пять или шесть. На озере в это время никого не бывает.

– Но с чего ты взял, что она утонула?

Мне самой не нравилось, когда кто-то лез в мое прошлое с расспросами, но сдерживаться никак не получалось. Любопытство неслось впереди совести и всех правил приличия.

– Она записку оставила, что сама так решила.

Слова давались ему с трудом, и он по-прежнему смотрел только на вилку. Похоже, говорить об этом ему доводилось нечасто.

– Типа утопилась?

Он коротко кивнул.

– Понятно. – Я забрала у него вилку и накрыла его руку ладонью. – Сочувствую.

В ту же секунду Слава с благодарностью вскинул глаза:

– Мама на таблетках сидела. Из-за депрессии. Творческой. В молодости она была перспективной художницей. Ей устраивали выставки в Кёльне, Будапеште, да много где, и она по всем странам ездила со мной «под мышкой». Она была очень общительная, энергичная и жизнерадостная, пока с Марком не познакомилась. Дашиным отцом.

Несмотря на ровный тон, в каждой его фразе слышалась горечь.

– А твой отец где?

– Он умер, когда мне еще года не исполнилось. От передоза. Тоже художником был. Искал новые грани восприятия. Но они с мамой женаты не были, она его бросила еще до моего рождения.

– И как же вы с Дашей без мамы? Без родителей? Я имею в виду вообще без старших…

Совсем позабыв о том, что это ужин и что нужно есть, я вся горела от напряженного внимания.

– Деньги у нас всегда были. Дашин отец на карту перечисляет. А все остальное я и сам могу. Просто то, что тайком, очень мешает.

Сказав самое главное, на остальные вопросы он отвечал более охотно.

– А разве нельзя все оформить так, чтобы Даша с тобой официально осталась?

– Только через суд, лишив ее отца родительских прав. А это невозможно. Он богатый, обеспеченный, любит ее и всегда заботился о ней. Она его единственный ребенок. Хотя он трижды был женат. И всегда был женат. Но не на маме.

– Ну а если Даша скажет на суде, что хочет быть с тобой? Ее должны оставить. Меня в детстве затаскали по судам, требуя выбрать, с кем я хочу быть.

– Я ее брат, а не родитель. Я оканчиваю школу, и у меня только зарплата разносчика пиццы. Дашу никогда не оставят со мной. По крайней мере, пока ей не исполнится четырнадцать.

– Как все сложно. И что же делать? Неужели вам так всю жизнь придется прятаться?

– Надеюсь, нет. Давай больше не будем про это?

Я снова взяла его за руку:

– Даше очень повезло с тобой. Я хотела бы, чтобы у меня был такой брат, который заменил бы мне и маму, и папу, и всех на свете, с которым спокойно, надежно и не страшен даже дестрой.

– Дестрой? – удивленно рассмеялся он, и мне послышалось в этом смехе облегчение. – Что это?

– Это бардак и хаос, когда все шиворот-навыворот и ты уже не знаешь, что такое хорошо, а что плохо, что белое, а что черное, что добро, а что зло. Когда все настолько перемешалось, что уже не имеет никого смысла. Как в мировых новостях.

Томаш умиленно покачал головой, поднял меня и пересадил к себе на колени.

– Мне приятно, что ты так обо мне думаешь.

Больше в этот день мы не разговаривали. Сначала целовались прямо на кухне, после чего он отнес меня в комнату на диван и там в кромешной темноте раздел. Но потом только гладил и целовал, и это было похоже на глубокий тактильный гипноз, от которого я совершенно потеряла понимание времени, пространства и реальности. Потеряла мысли и разум, погрузившись в объемные и парящие над землей, как темные ночные облака, ощущения.

Мне снилось, что я пришла в магазин одежды, долго стояла в очереди на кассу, а когда подошла моя очередь, оказалось, что я сняла вещь с манекена и нужно ее заменить. Продавщица нажала кнопку у себя за прилавком, и по всему залу прокатился требовательный сигнал. «Менеджер манекенов, подойдите к кассе!» – объявила она по громкоговорителю. И снова нажала на кнопку со звонком. Очередь заволновалась. Я пыталась сказать им, что задержка не из-за меня и я уже передумала брать вещь, но меня никто не слышал: ни очередь, ни продавщица, потому что она продолжала звонить в звонок. Все звонила и звонила, очень-очень громко. Так громко, что я, совершенно ничего не соображая, вскочила с дивана.

Пробудиться мой мозг еще не успел, тело на автопилоте дотопало до коридора и зависло перед входной дверью, которая внезапно открылась, и стремительно вошел Томаш. Он был в школьном.

– У тебя пять минут, чтобы одеться.

– Что вообще происходит? – Во рту переохло, язык еле ворочался.

– Сегодня вторник!

– И что?

– А то, что, к твоему сведению, все учатся.

– Когда ты успел уйти? – Для устойчивости пришлось опереться о стену. – Я ничего не понимаю. Я что, уснула?

– Разговаривать будем потом.

– Я не помню, как закрывала за тобой дверь.

Он кинул ключи Кощея обратно на полочку, где они валялись на самом виду с тех пор, как того увезли в больницу.

– Я тебя предупредил, либо ты умоешься и наденешь штаны, либо отправишься в школу прямо так.

– Уже утро?

– Конечно.

– Сейчас какой урок?

– Второй. Алгебра.

– Ой, нет. Давай на следующий пойдем. Я все равно домашку не сделала.

– Быстро! – Он подтолкнул меня в ванную. – Выбора у тебя нет.

– Но я не хочу. Не могу. Я еще сплю. У меня нет сил.

Через десять минут чуть ли не за шкирку Слава выволок меня из дома и заставил бежать. Мы опаздывали, и я готова была разрыдаться. На дощатом настиле меня так шатнуло, что, если бы он не тащил меня за руку, наверняка улетела бы в строительную яму.

Пока мчались, я успела подобрать для него больше сотни нелестных эпитетов, но произнести не могла ни один, потому что задыхалась. У школьных ворот я крикнула Женечке, что мне нужна помощь, он на полном серьезе кинулся меня спасать, однако на территорию школы зайти не смог и остался топтаться возле калитки. Когда мы влетели в школу, Марат строго посмотрел на нас, но, сообразив, что это я, сказал только: «И когда тебя уже выгонят, Иванова?»

На урок мы ввалились без стука. Томаш рассыпался в извинениях, разве что в ноги математичке кланяться не стал. Класс смотрел на меня с осуждением, а на него с любопытством.

– Слава, я все понимаю, – для убедительности кивая в такт каждого слова, спокойно сказала учительница. – Тебя я пущу, а Маша пусть идет объясняется с директором.

– Извините ее, пожалуйста, – предпринял он новую попытку.

И тут мой мозг неожиданно проснулся.

– Да, конечно. Без проблем. Я схожу.

Томаш заметался, пытаясь меня остановить.

– Все нормально, – шепнула я ему и выскочила за дверь.

Лучшего способа поговорить с Тамарой Андреевной не придумаешь.

Глава 16

Секретаря на месте не было, и я беспрепятственно вошла в кабинет. План дозрел, пока я спускалась с третьего этажа на первый. Очень ясный и полезный во всех отношениях. Мозги наконец включились и заработали в авральном режиме.

Директриса рылась в одном из высоких стеллажных шкафов за ее столом. Услышав, что я вошла, она обернулась:

– Машенька?

– Тамара Андреевна, у меня проблема. – Потупившись, я медленно подошла к столу. – Вы извините, но сейчас больше не к кому обратиться.

– Что случилось? – Она с обеспокоенным видом опустилась в свое кресло.

– Мне очень нужны деньги. Деду моему. Он в больнице, и нам не хватает на лекарства. Может, у вас есть какая-нибудь работа? Уборщицей. Уборщиком… Вы же никого пока не нашли на место Женечки, да? Я вас очень прошу, возьмите меня.

– Работа? – Она быстро заморгала, пытаясь сосредоточиться. – Учителя жалуются, что ты стала много прогуливать… Ты уже где-то подрабатываешь?

– Пока нет, но мне очень-очень надо.

– Если деньги нужны срочно, я готова тебе одолжить.

– Без работы я все равно не смогу вам отдать. А я не хочу быть никому должна. Пожалуйста, вы же знаете, у меня никого больше нет. И если с дедом что-то случится, я останусь совсем-совсем одна.

– Да, конечно, я все понимаю. – Она одобрительно покивала. – Ты правильно сделала, что пришла ко мне. У нас сейчас работает одна женщина по договору, но она убирает во всех корпусах и порой не успевает… По идее, какое-то количество часов можно перекинуть на тебя. По закону у тебя не должно быть больше тридцати пяти часов в неделю. Но я поставлю тебе полную зарплату – тридцать восемь тысяч, как и ей. Вынос мусора, проветривание, чистка туалетов, влажная уборка. А в один из выходных санитарная обработка. Тебя такое устраивает?

– Да, отлично! Спасибо вам огромное!

– Но начинать придется рано, а потом оставаться после уроков.

– Я опаздывать не буду. Обещаю.

– Подходи в субботу к двенадцати. Я предупрежу Женечку, он тебе все покажет. Я надеюсь, что шумиха утихнет и у нас получится его вернуть на законное место.

– А можно зарплату вперед? И наличными? – прозвучало это довольно нагло, но то была вынужденная и оправданная наглость.

– Можно! – Тамара Андреевна выдвинула верхний ящик стола, достала ключи и замерла с ними в руке. – Но при одном условии. С сегодняшнего дня ты должна прекратить прогуливать и закрыть все свои пропуски и двойки. Тебе ясно?

– Конечно! – с серьезным видом заверила я. – Я все исправлю.

Пока Тамара Андреевна доставала из сейфа деньги и отсчитывала обещанную сумму, я, опасаясь ее спугнуть, трагично молчала и только горестно вздыхала, но, когда заветные бумажки оказались у меня в руках, немного расслабилась.

– Сегодня же поеду в больницу и расскажу деду, как вы нам помогли. Спасибо. Вы очень добрая, Тамара Андреевна, – сказала я, вспоминая, что, если бы Яга не вступилась за меня, если бы не уперлась из своего упрямого принципа, в котором никто не имел права нарушать ее планы и идти поперек ее воли, она просто выкинула бы меня из школы.

– Ну что ты, Машенька, ты же знаешь, я тебе всегда помогу. Ваша семья очень много для меня значит.

– А Надежда Эдуардовна тоже много значила? – спросила я как бы невзначай самым будничным тоном.

– Я тебе уже говорила, что Надя была очень несчастная девушка и я относилась к ней с большим состраданием, – ответила директриса тоже спокойно, словно ожидая, что об этом пойдет речь.

– А правда, что у нее отец и брат разбились насмерть в автокатастрофе?

– Откуда ты знаешь?

Этого она явно не ждала.

– Ну что вы! Это же школа, здесь многое становится известно само по себе.

– Да, это правда. Ужасная трагедия. Надина мать с ума сошла из-за этого. Они тогда все вместе в аварию попали, но она и дочь выжили, а мужчины погибли. – Тамара Андреевна сокрушенно покачала головой. – Наде тогда лет пять или шесть было. Бедная девочка.

– А чего она-то бедная, если с ней ничего не случилось?

– Трудно объяснить, но ее мама так и не смогла оправиться от шока. Она очень любила мужа и сына. Боготворила их. А для Нади любви не нашлось…

– Ну, мало ли кто кого не любит. Меня вон тоже всю жизнь никто не любит, но я никого не пытаюсь на себе женить, не унижаю и не подставляю.

– Это ты про Антона Петренко? – Директриса сразу поняла, к чему я клоню. – Не думаю, что тебе стоит ворошить старое гнездо. Антон и сам был не подарок, и вину его доказали. Да, Надя поступила немного жестко с учетом их возраста, но, если для этого были основания, Антон получил то, что заслужил.

– А мне он сказал, что Надя его домогалась и преследовала.

– Ты разговаривала с Антоном? – Взгляд Тамары Андреевны сделался по-директорски непроницаемым.

– В воскресенье. У Васи Степина в гостях. И он сказал, что Надежда Эдуардовна так ему отомстила за то, что он не хотел с ней встречаться.

С тяжелым вздохом Тамара Андреевна откинулась на высокую спинку кресла.

– Ей просто не хватало любви. Мужской любви. Такой, о какой постоянно твердила ее мама. Заботы, внимания и опеки. А в лице Антона она увидела и отца, и брата одновременно, поэтому так сильно привязалась к нему.

– И поэтому она присылала ему свои «голые» фотки?

– Маша! – Директриса хлопнула ладонью по столу.

– А что такого? Он мне сам рассказывал, и я просто пытаюсь понять.

– Нечего тут понимать. Иди на уроки.

– А вам случайно не звонили из полиции? Не нашли убийцу?

– Они мне не докладывают. И, к счастью, пока не звонят и ничего не выясняют. Надеюсь, скоро все уляжется и школа не пострадает.

– Моя бабушка тоже не верила ей, да?

– Маша, пожалуйста, прекрати этот допрос. Твоя бабушка, царство ей небесное, всегда имела свое собственное исключительное мнение, пусть и не всегда справедливое. Впрочем, кому, как не тебе, об этом знать.

– А вы знаете, что мама Надежды Эдуардовны жива?

– О боже! – Директриса закатила глаза. – Ольга Викторовна говорила, что ты заноза, но я и не думала, что такая.

Наш разговор походил на перетягивание одеяла. И я не то чтобы хотела победить в этом соревновании, мне нельзя было ссориться с директрисой, ведь я только что договорилась с ней о работе, но вопросы сами сыпались из меня, как орехи из дырявого мешка.

– Я знаю, что вы были на стороне Надежды Эдуардовны, и ни капли не обижаюсь, но помогите мне, пожалуйста, разобраться во всем этом. И я отстану. Честное слово, отстану.

– Хватит! – Тамара Андреевна так громко хлопнула ладонью по столу, что я вздрогнула. На меня она никогда не кричала, но от других я слышала, что она может быть твердой и резкой. – Немедленно прекрати лезть во все, что тебя не касается. Вместо того чтобы нормально учиться, ты болтаешься бог знает где. Если к Новому году не закроешь все свои прогулы и обстановка не нормализируется, тебе придется подыскивать другое место, где ты будешь сдавать ЕГЭ. И другую работу.

– Вы серьезно? – Я опешила.

– Немедленно отправляйся на урок!

– Меня выгнали.

Твердым, решительным шагом она вышла из-за стола, прошла мимо меня и распахнула дверь.

– Иди за мной!

В этом внезапном конфликте самым плохим было то, что на самом деле я собиралась поделиться с ней своими подозрениями насчет Кощея, но вместо этого свернула не в ту степь и провалила все по полной.

После звонка с урока Томаш нарисовался возле моей парты раньше, чем Бэзил с Лизой.

– Мы вроде бы решили, что ты больше не будешь прогуливать и займешься учебой.

– Это ты решил. Сам, без меня.

– Но ты согласилась.

– Согласилась. Но я не могу так резко перестроиться. И вообще, ты меня сам вчера усыпил. – Я поймала его за пальцы. Шифроваться больше смысла не было. – Я только что поругалась с Тамарой и все еще очень зла на тебя за утро, поэтому сейчас не самое лучшее время читать мне нотации.

– Разве ты вчера не мечтала о старшем брате? Это обратная сторона. И Даша ее принимает по полной.

– Я сегодня после уроков еду к деду в больницу, придешь потом ко мне?

– Нет. – Он сделал манекенское лицо и помолчал, но потом наклонился и с нажимом сказал: – Это ты придешь ко мне и при мне будешь делать уроки. До тех пор пока… пока не сделаешь все. Кстати, Даша по-прежнему мечтает накормить тебя печеными яблоками.

Я примчалась в больницу сразу после седьмого урока. Залетела в палату и, как величайший трофей, выложила перед Кощеем конверт с деньгами.

– Вот! Я нашла работу.

Кощей удивленно скривился:

– Какую же?

– Уборщицей.

Из-за его громкого хохота все остальные деды моментально отвлеклись от своих дел и стали прислушиваться к нашему разговору.

– Уборщицей! Да ты-то дома убраться не можешь, куда тебе уборщицей?

– Буду считать, что это означает «Спасибо, дорогая Микки, что принесла деньги».

– Спасибо, – буркнул он.

Я подсела к нему на кровать:

– Слушай, скажи мне, пожалуйста, очень тебя прошу. Умоляю! Зачем Яга в дом престарелых поехала? Чтобы Надю проучить, да?

Щетину Кощей сбрил и выглядел гораздо лучше, но синяки под глазами никуда не делись.

– Яга твоя и сама много портачила. Царство ей небесное. Всегда самая умная была, вот и доумничалась.

– Но ты можешь мне сказать, что случилось? Пожалуйста! Я же не отстану. У меня это в крови. От тебя, между прочим.

Кощей снова захохотал, но уже по-доброму и немного смягчился.

– В крови у нее. Выдумает тоже. Надя эта поперек горла стояла и у нее, и у Тамары. Заставила Тамару ее в школу на работу взять и тебя в отместку Яге выгнать собиралась. Яга попросила на нее компромат какой-нибудь найти. Но все, что я нашел, – это то, что она работала в том доме престарелых. Больше ничего. Ну, бабка твоя и подорвалась – выяснять.

– Ну а что она там узнала, ты мне можешь сказать?

– Я в подробности не вникал. Не больно хотелось. Мне и работы выше крыши хватает.

– Точно не знаешь?

– Нет, – упрямо сказал он.

Я огляделась и, заметив любопытные глаза, решила потерпеть с полным допросом, пока он не вернется домой.

– Когда тебя выписывают?

Дома Томаша не оказалось, Даша сказала, что он ушел в магазин за яблоками, и повела меня в ту комнату, где мы танцевали «Джаст Дэнс».

– А что там? – Я кивнула на закрытую дверь в конце коридора.

– Мамина спальня, – беспечно откликнулась она.

– Даша, – я строго посмотрела на нее, – я знаю, что вы живете вдвоем.

– Все равно это мамина спальня. – Даша хитро улыбнулась. – Хочешь покажу?

В комнате царил полумрак. Окна зашторены. На кровати валялся банный халат, рядом стояли тапочки. На тумбочке лежали очки и раскрытая книга. Столик перед зеркалом был заставлен пузырьками и баночками. На первый взгляд, настоящая жилая комната, и, если бы не холодный, без запаха человеческого тепла воздух, было бы легко поверить, что мама вот-вот вернется.

– Здесь ничего нельзя трогать, – предупредила Даша. – Слава сделал это на случай, если вдруг придет кто-то из школы или проверяющие. У нас даже зубная щетка лишняя стоит.

– Но вдвоем в одной комнате, наверное, неудобно. Тем более Слава мальчик, а ты девочка.

– Он мой брат, какой он мальчик? – Даша весело засмеялась. – Да его и дома почти не бывает. Так что вся большая комната моя.

Мы вышли из «маминой комнаты», и она аккуратно прикрыла дверь.

– А знаешь, что случилось с нашей настоящей мамой? – спросила она таинственным полушепотом.

– Нет, – подыграла я ей.

– Тебе какую версию? Для всех чужих, Славину или настоящую?

– Конечно, настоящую.

Она сделала вид, что задумалась:

– Нет, извини. Пожалуй, настоящую я не могу тебе сказать.

– Я никому не расскажу… Ты же знаешь, Слава меня не позвал бы, если бы не доверял.

Состроив хитрую мордочку, девочка потащила меня за собой, усадила на ковер посреди комнаты и сама устроилась напротив.

– Я расскажу тебе Славину версию. Мне он говорит, что она пошла купаться и утонула.

– А на самом деле?

– На самом деле она хотела утонуть и утонула. – Даша выжидающе смотрела на меня. – Только Славе не говори, что я это тебе сказала. Он не хочет, чтобы я знала правду, и я делаю вид, что не знаю.

– Понятно. – Я не очень поняла, можно ли расспрашивать и как она вообще относится к этой теме. – А какая версия для чужих?

– Ну… Если кто-то попадается очень любопытный, то мы рассказываем, что она уехала в командировку и скоро вернется.

Девочка подползла на четвереньках ближе:

– Знаешь, почему я тебе доверяю?

– Почему?

– Потому что у тебя тоже мамы нет. Мне Слава сказал.

– Ну, у меня совсем другое. Моя мама просто отказалась от меня.

– Да нет, то же самое. Наша тоже от нас отказалась. Ты скучаешь по своей?

– Я ее плохо помню. Стараюсь вообще не вспоминать.

– Вот и я стараюсь не вспоминать. Моя мама была художницей, а твоя?

– Моя… Моя… Да никем. Со мной сидела дома.

– Моя тоже сидела, но не с нами, а сама по себе. Могла сутками из своей комнаты не выходить. Так что мы привыкли, что ее нет. У нее часто депрессии были и творческие кризисы.

Даша говорила довольно беспечно, но в голосе слышалась обида.

– Все. Мне неприятно об этом думать. Лучше я тебе свои пуговки покажу.

Быстро вскочив, девочка открыла маленький выдвижной ящик в шкафу и вытащила оттуда пухлый темно-синий бархатный мешочек, вернулась ко мне и высыпала из него на ковер десятка три пуговиц – разных, различного цвета, размера и формы.

– Они какие-то особенные? – Я взяла одну и покрутила в пальцах.

– И да, и нет. – Даша принялась заботливо складывать их в линию. – Это потеряшки. Они ищут семью.

– В каком смысле?

– Просто ждут, что они кому-нибудь понадобятся. Когда я их нахожу, всегда забираю себе. И мы обязательно подбираем им подходящую компанию. Вот смотри. – Она провела пальцем по пуговицам своей вязаной кофточки. – Видишь, они не все одинаковые, но очень похожие.

– Здесь даже на одну больше, чем нужно, – заметила я.

– Точно. Ты внимательная. Мне пришлось ее пришить, потому что она сюда очень подходит. А если набирается много и ни с чем не сочетается, я делаю коврики.

Она снова вскочила и через минуту принесла несколько белых кухонных полотенец, на которых в виде узоров были нашиты пуговицы.

– А иногда я превращаю их в талисманы. – Даша сунула мне в руки несколько пуговиц, подвешенных на веревки. – Или можно их пришить на изнанку одежды, и тогда они станут оберегами. Только нужно определенным способом пришивать. Я умею. Ты знаешь, что пуговицы называются пуговицами, потому что раньше люди верили, что они отпугивают зло?

Я вспомнила пиджак Томаша. Даша говорила очень торопливо, шустро подсовывая мне ту одну пуговицу, то другую.

– Давай ты себе тоже одну заберешь? Ты не пожалеешь. Они будут очень рады. Ты им нравишься. Они мне сами сказали. Хочешь, я тебе пришью? Выбирай.

Покопавшись среди тех, что валялись на полу, я показала самую большую, ярко-синюю.

– Ура! – воскликнула девочка. – Я так рада, что ты выбрала ее. Яркие и непохожие всегда сложнее всего пристроить. Снимай кофту.

Даша достала большую шкатулку, где лежали разноцветные клубочки, нитки и утыканная симпатичными булавками игольница в форме сердца, и, пока она старательно пришивала пуговицу к внутренней стороне моей толстовки, я разглядывала ее и думала о том, как я поступила бы на месте Томаша, будь у меня младшая сестра и попади мы в такую ситуацию. Сделала ли я бы все, чтобы остаться вместе? Я никого не любила настолько сильно. И вообще не понимала, что это такое. Я не была ни к кому привязана и никем не дорожила. Моя семья – Кощей и Яга. Я должна была любить их, но между нами не было никаких особых чувств, тепла или привязанности. А ведь, наверное, очень приятно, когда тебя любит такой ребенок. Когда ты для него важнее всего на свете. Быть может, это даже больше чем приятно, ведь если ты нужен кому-то так сильно, в тебе появляется особый смысл. Ты уже не просто ты. Я запретила себе думать о таком уже давным-давно, а тут внезапно все всколыхнулось и в один миг накрыло с головой.

Мы с мамой и папой катаемся на настоящих больших санях, запряженных прекрасными белыми лошадьми. Все вокруг нарядное и праздничное. Это Масленица, и повсюду, сколько я могу видеть, полно людей. Откуда-то доносится музыка. И еще лежит толстый слой искрящегося снега, но солнце уже светит настойчиво и тепло, ощущается приближение весны. Я сижу между мамой и папой на застеленной меховой шкурой скамье, а ветер порывисто обдувает мне лицо. И я чувствую себя такой удивительно счастливой, что никак не могу выразить эмоции словами, потому что еще не понимаю, что это счастье. Думаю, что радость, и смеюсь, хохочу изо всех сил. И мне чудится, будто вороны, раскачивающиеся на голых березовых ветках, не каркают, а тоже смеются. И две мохнатые шавки, бегущие за санями, смеются, и чучело Масленицы в разноцветных лентах, и кругленький надкусанный блинчик, через дырочку в котором я смотрю на солнце.

И еще помню, как купаемся в море. Папа то и дело вылавливает меня и кидает в воду. Снова и снова. Я отлично плаваю и представляю себя рыбой, выскользнувшей из сетей рыбака. И когда он в очередной раз подхватывает меня, откуда ни возьмись появляется мама и обнимает его так, что я оказываюсь зажата между ними. Я громко верещу и жадно глотаю воздух, как это делала бы оказавшаяся на воздухе рыба. Родители смеются, а я верещу и бьюсь еще сильнее. Я чувствую огромную радость и думаю, что смех – это самое лучшее, что может происходить с человеком. А потом папа поднимает нас с мамой вместе и бросает, но падаем мы все втроем, и от этого еще смешнее. Я смеюсь так, что начинаю икать. Мы смеемся, смеемся и никак не можем остановиться. Я уж и забыла, что раньше так много смеялась.

– Эй, Микки. – Даша потрясла меня за плечо. – Ты чего?

– Все хорошо. – Я вскочила на ноги, отвернулась и быстро вытерла лицо ладонями.

– Ты плачешь?

– Это от простуды. Глаза иногда слезятся. Сейчас умоюсь, и все пройдет.

Я направилась в ванную. Даша за мной.

– А хочешь скажу кое-что и ты сразу перестанешь плакать?

– Ну.

– Слава, между прочим, тебя давно любит.

– Что значит давно? – Я остановилась перед дверью в ванную.

– Ну, как мы сюда переехали. Почти сразу.

– С чего ты взяла?

– Я по нему всегда все вижу. Но на самом деле я нашла у него твои фотки в телефоне.

– Неожиданно.

– Почему? Ты же очень красивая и крутая.

– Это было незаметно.

– Конечно, незаметно. Слава очень хорошо умеет делать вид, что ему все равно. Ну… и Наде это сильно не нравилось, она ругалась.

– Наде? – Я развернулась к ней. – Ты знала про Надежду Эдуардовну? Что они с Томашем… В смысле, со Славой дружили?

Даша сдавленно захихикала:

– Как же я могла не знать? Это ведь Надя привезла нас сюда. Она даже удочерить меня хотела.

Я остолбенела, совершенно позабыв, что собиралась умыться.

– В таком случае ты, наверное, очень расстроена, что с ней так получилось?

Девочка пожала плечами.

– Этого я тебе не скажу. Пока что. – Она задумалась. – Слава с ней часто ссорился и был рад, когда она вдруг исчезла.

– Был рад? – переспросила я как тормоз.

– Ну, понимаешь, Надя часто, когда злилась, грозила, что она нас бросит и мы должны будем выкарабкиваться сами. Я-то знала, что не бросит, а вот Слава иногда говорил, что будет счастлив, если она это сделает. Так что, когда она исчезла, мы решили, что она просто хочет его наказать. Она и до этого так делала. Пропадала на пару недель. Потом возвращалась и радовалась тому, что мы соскучились.

– За что наказать?

– За тебя же, – произнесла Даша с укором, удивляясь моей непонятливости, – я ведь говорила. Слава тебя давно любил, а Наде это не нравилось. А ты его любишь?

Мы по-прежнему стояли перед ванной, и я пребывала в полном смятении. Но тут послышался звон ключей и звук отпираемой двери. Даша заговорщицки приложила палец к губам:

– Я ничего ему не расскажу. И ты не рассказывай.

Меня уже давно так не лихорадило. В голове перепутывались клубки мыслей, а в сердце вонзались булавки. Получалось, любовь со Славой завязалась у Нади гораздо раньше, чем он появился у нас. Осознание этого убивало. Даже то, что, по словам Даши, Томаш ссорился с физручкой из-за меня, ничего не меняло. Я решила, что должна поговорить с ним начистоту. Прямо сказать, что все знаю, и уйти, чтобы больше эти отношения ни во что не вылились. Какое-то время я пыталась сделать вид, что все в порядке, но Слава тут же заметил, что я на взводе, и, отправив Дашу играть, затащил меня на кухню.

– Что-то не так?

– Есть кое-что.

– Рассказывай.

Опасаясь расплакаться, глядя ему в глаза, я взяла дощечку и попыталась нарезать хлеб.

– Ты не говорил, что вы с Надей были так давно знакомы. – Потребовалось усилие, чтобы голос не дрожал.

– А зачем мне это говорить? – Он стоял за спиной.

– Чтобы было честно.

Я давила ножом на хлеб, но он не резался.

– Не вижу ничего нечестного в том, чтобы не афишировать это. – Томаш отнял у меня нож и, перевернув другой стороной, снова вложил в руку. – Так удобнее.

Но я застыла с этим ножом, решаясь сказать то, что собиралась.

– Если это так, я не могу встречаться с тобой.

– Почему это?

– Не знаю. Потому что. Это неприятно и обидно.

– Ты так говоришь, как будто Надя была моей женой, а я это скрыл.

– Получается так.

– Ничего не так! – Он с силой повернул меня к себе. – Надя помогала нам, вот и все.

– Если бы я не видела вас с ней в ТЦ, я бы, может, и поверила.

Томаш опустил глаза в вырез моей футболки:

– Что тебе еще Дашка разболтала?

– Даша тут ни при чем. Я сама все выяснила. Моя бабка поселилась в «Пуговицах» и все узнала. Мы с Лизой вчера там были. Разговаривали с Надиной мамой. – Я сказала это наобум, но по тому, как изменилось его лицо, стало ясно, что я попала точно в цель.

– Что все?

– Все-все, – отрезала я, – я-то думала, что в этот раз у нас с тобой по-честному. Но ты такой… такой подлый обманщик, что мне теперь ужасно стыдно перед ребятами. Они меня предупреждали, а я не хотела им верить.

Выхватив нож из моей руки, он со злостью швырнул его в раковину.

– Что ты узнала? Что? Что в этом такого, что делает меня подлым?

– Даже обсуждать не хочу.

– Что? – Он отступил назад. – Что я угодил в ловушку, из которой не было и нет выхода? Что каждый день живу в страхе, что вот-вот это вскроется? Что я уже два года с утра до вечера делаю что угодно, лишь бы сохранить все как есть? Вот что из этого делает меня подлым по отношению к тебе?

Его яростная убедительность и напор пошатнули мою решимость.

– У меня такое чувство, что ты мне просто морочишь голову, как в первый раз, когда сначала влюбил в себя, а потом сделал вид, что ничего не было.

– Я ступил! – Он расстроенно покачал головой. – Рассказал о тебе Наде. Не знал, что она так отреагирует.

– Как так?

– Взбесится и устроит скандал. Я тогда и не думал, что это ее волнует. До того момента Надя была для нас единственным помощником и союзником. Но она потребовала прекратить наше с тобой общение.

– И ты ее послушал? – Во мне смешались обида, злость, негодование. – Какой примерный мальчик.

Я сделала шаг к выходу, но Слава оказался возле двери быстрее и припер ее спиной.

– У меня не было выхода, поэтому я слился. А чуть позже Надя нашла твои фотки в моем телефоне, психанула и исчезла. Больше недели не появлялась, даже не писала. А после заявилась как ни в чем не бывало и сообщила, что теперь будет работать в школе и присматривать за мной.

– А что бы произошло, если бы ты ее не послушал?

– Ну… Сначала она угрожала, что бросит нас, а когда поняла, что мы и без нее нормально справляемся, пообещала позвонить Дашиному отцу и рассказать, где нас искать. На какое-то время ей это помогло. Только когда она поняла, что может заставить меня удалить фотки, но не мысли, стала беситься и злиться уже на тебя.

– На меня? За что? Я же ничего не делала. Я, наоборот, избегала тебя.

– Тебе необязательно было что-то делать. Ты мне просто нравилась, а с этим ничего не поделаешь.

В его твердом взгляде читалось упорство.

– Зачем же Надя привела тебя на репетицию?

– Ну… – Он поморщился. – Это ее уже несло. Хотела посмотреть на мою реакцию. На нас с тобой. Провоцировала. Посмотрела и после первого же вечера передумала. Рыдала. Притворялась несчастной и оскорбленной. Но, знаешь, я тоже не мебель, чтобы меня ставить или убирать, когда вздумается, и ей пришлось пожинать плоды своих же загонов. Я, конечно, тоже потом пожалел, что так заупрямился, это могло закончиться чем угодно. Я не должен был так рисковать, но у каждого человека есть предел терпению, и у меня тоже.

– Чем же ты так сильно рисковал? – Я уже была не уверена, что готова немедленно уйти.

– Тобой.

– Шутишь?

Томаш шагнул ко мне, обнял и прижал мою голову к своему плечу.

– Я не хочу об этом говорить. Давай не будем!

– Нет, будем! – Я вырвалась. – Сейчас же рассказывай.

– Надя грозилась сделать тебе что-то плохое. И она была на это вполне способна.

– И что же она собиралась сделать? Говори прямо. Побить меня? Наставить двоек? Похоронить под матами?

Томаш замялся:

– Облить кислотой.

– Что? – Я пораженно выдохнула.

– Она даже химию какую-то купила и показала мне, чтобы доказать серьезность своих намерений.

– Поразительно. Но почему я ничего не замечала?

– Может, потому, что тебе не было никакого дела до нас? До меня…

– Было. – Я пыталась осмыслить его слова.

В коридоре послышался топот. Дверь приоткрылась.

– Вы целуетесь? – спросила Даша, заглянув в образовавшуюся щель.

– Нет, – ответили мы в один голос.

– Тогда целуйтесь, – велела она и снова убежала.

Я отошла к окну и около минуты смотрела в вечернюю темноту. Томаш ждал.

– Хорошо, – наконец решила я. – Давай ты мне честно расскажешь абсолютно все, а потом вместе подумаем, что делать дальше.

Глава 17

С Надей Томаши познакомились четыре года назад в «Пуговицах» благодаря девяностолетнему отчиму их матери. Дед твердил, что ослеплен Надиной красотой и собирается на ней жениться. Та же шутливо откликалась на его забавные ухаживания, чем сразу заслужила симпатию всей семьи Томаш.

Марина, мама Славы, была увлекающейся, эмоциональной женщиной, легко заводящей дружбу с каждым, кто попадал в круг ее внимания, поэтому она немедленно сошлась и с Надей. Рассказала, что она художница, что по молодости объехала полмира, что не ест мяса, верит в Будду, реинкарнацию, занимается йогой и сбежала от мужа. Последний факт Надю очень заинтересовал, и в дальнейшем она глубоко прониклась историей Марины о том, как ей три года пришлось жить «под колпаком» тирана и самодура – Дашиного отца, которого она встретила на выставке одной из подруг. Ему перевалило за пятьдесят, но он был богат, образован и красноречив, а его интерес к искусству и регулярная благотворительность сразу же подкупили женщину. Они встречались около года, а потом Марина забеременела, и Марк, пообещав золотые горы, потребовал, чтобы она оставила ребенка.

Он был три раза женат и все еще состоял в браке, но детей не имел, поэтому появление Даши стало для него настоящим подарком. После рождения девочки он взял ее и всю семью Томаш на полное обеспечение, включая съемные квартиры в Москве, обучение Славы и даже оплату проживания деда в доме престарелых. Жениться на Марине Марк не собирался, но требовал от нее поведения и послушания домохозяйки, что полностью противоречило ее свободолюбивым принципам.

Да и со Славой отношения у них не сложились. Мальчик сразу воспринял появление чужого мужчины в штыки, и с каждым годом неприятие только усиливалось. Однако Дашу Слава полюбил с первого же дня. Даже имя для девочки мать доверила выбрать ему. Славе было десять, и он так ответственно и самозабвенно возился с новорожденной сестренкой, что вскоре львиную долю забот о ней мать переложила на сына. Марку же это категорически не нравилось, он опасался, что Слава, сам еще ребенок, случайно не уследит за девочкой или навредит ей, и нанял няню. Отношения между ним и Славой становились все хуже и хуже. А Марина увлеклась антидепрессантами и переживала не лучшие времена.

Она уже почти не рисовала, чувствовала душевную пустоту и нереализованность. И как-то после очередного скандала с Марком, забрав детей, уехала в старый родительский дом в Ивантеевке. Марк нашел их, умолял вернуться, Марина вызвала полицию и потребовала, чтобы он исчез из ее жизни. Но спустя несколько месяцев Марку без особого труда удалось выторговать встречу с Дашей раз в месяц, пообещав продолжить оплачивать все расходы семьи.

Надя, в свою очередь, рассказала Марине, что вынуждена жить и работать в доме престарелых, чтобы содержать больную мать, которая психологически никак не могла пережить смерть погибших шестнадцать лет назад в автомобильной аварии мужа и сына. В отличие от Марины, кроме школы, физкультурного колледжа и дома престарелых, Надя в своей жизни почти ничего не видела, поэтому слушала ее истории о путешествиях, друзьях и искусстве с огромным интересом. С тем же интересом она впитывала абсолютно все, что говорила Марина. С легкостью подружившись с детьми, когда они приезжали навестить деда, Надя проводила с ними довольно много времени. А потом, получив как-то приглашение на Дашин день рождения, стала бывать у Томашей очень часто.

В свободное время она возилась с Дашей и помогала Славе со школой. Ездить приходилось довольно далеко, поэтому иногда Марина оставляла ее погостить на несколько дней, а чуть позже уговорила купить машину. Своей семьи у Нади толком не было. Мать никогда не воспринимала ее всерьез и относилась как к пустому месту. Отца и брата Надя помнила очень смутно: когда они погибли, ей было шесть, но после аварии их образы заполнили всю ее жизнь. Говорила она о них с благоговейным трепетом, полушепотом, как о святых.

Вместе с Томашами Надя проводила праздники, ездила с ними в Москву за покупками, ходила в кино и на прогулки до тех пор, пока зависимость Марины от таблеток не начала мешать нормальной жизни. Мать стала странной, отстраненной, резкие перепады настроения и затяжные непонятные болезни стали обычным явлением. Тогда Надя чуть ли не переселилась к ним, взяла на себя ведение хозяйства и постепенно превратилась практически в члена их семьи.

А потом у Марины случился затяжной кризис, из которого она так и не смогла выбраться. Отправившись в один прекрасный день на озеро, она оставила записку, что намерена покончить с собой и в своей смерти никого не винит. Сначала Слава бросился на поиски матери, а затем позвонил Наде. Надя приехала и сказала, что нужно подождать и оповещать об этом пока никого не стоит. Если вдруг Марина действительно покончила с собой, Славу с Дашей немедленно отправят в специализированные детские учреждения. А стоит узнать об этом Марку, он сделает все, чтобы забрать девочку себе, перестанет переводить им деньги и оплачивать содержание деда. Славе подобное развитие событий казалось катастрофическим, поэтому он сразу согласился держать случившееся в тайне.

Однако спустя некоторое время отсутствие Марины стали замечать сначала соседи, а потом и в школе, где они с Дашей учились. И вот тогда Надя предложила им переехать в Москву, пообещав, что найдет возможность устроить их в школу так, что родительские документы и участие не потребуются. Она подыскала им квартиру и договорилась с женщиной, согласившейся для отвода глаз изображать их маму. Сорвавшись, они уехали посреди учебного года. Слава недоучился в десятом, а Даша в третьем, поэтому в новую им пришлось пойти с потерей класса первого сентября, не привлекая к себе лишнего внимания.

Слава хотел бросить школу и устроиться работать, но Надя объяснила, что на несколько лет им нужно стать как можно более незаметными и не привлекать к себе внимания, а школа для этих целей – самый лучший вариант. Пока Слава не заинтересовался мной, все было хорошо. Но, узнав о его увлечении, Надя внезапно отреагировала очень резко, болезненно и нетерпимо. Сначала убеждала, что заводить девушек и друзей небезопасно, а вскоре и вовсе раскрылась в своих чувствах к нему. И с этого момента у них все пошло наперекосяк. Примерно в это же время в «Пуговицах» умер дед, и Надя умоляла Славу не рассказывать об этом Марку, чтобы деньги, предназначавшиеся на содержание деда, теперь шли на ее мать. Из-за этого они очень сильно поругались, Надя уехала и пару месяцев не объявлялась, а вернувшись, сообщила, что устроилась в школу и теперь намеревается приглядывать за ними. Надя перестала быть милой и заботливой няней, она превратилась в требовательную, капризную и властную тираншу.

Сначала Слава предполагал, что она ведет себя так из-за денег Марка, и решил, что она больше его заинтересована в том, чтобы Дашин отец ничего не знал, поэтому немного расслабился, но, как оказалось, зря. Деньги у Нади были и свои. Откуда, она не говорила, но с одержимостью копила на квартиру, новые паспорта и переезд в другой город. Дело было вовсе не в деньгах, а в нем самом и немного в Даше. Надю полностью захватила идея о том, что они должны стать настоящей семьей. При этом она требовала от Славы одновременно и сыновьего послушания, и братской опеки, и любовного восхищения. Тогда-то он неожиданно понял, что имеет дело с психически нездоровым человеком и что ее чрезмерное участие в их жизни с самого начала было продиктовано навязчивым желанием стать предметом его внимания, заботы и любви – всего того, что она видела в его отношении к Даше. Надя даже намеревалась, оформив поддельные документы, удочерить девочку, чтобы навсегда сделать его зависимым от нее. Школьную влюбленность Славы физручка восприняла с безумной ревностью, она закатывала такие сцены и истерики, от которых ему делалось жутко. В ход шли всевозможные запугивания: она угрожала то звонком Марку, то самоубийством. Один раз она воткнула себе в ногу нож, а в другой опустила локоть в кипящую кастрюлю. Самого Славу она никогда не трогала и даже боялась причинить ему физическую боль, но, когда стало ясно, что выгнать из школы меня не получится, перешла к прямым угрозам в мой адрес.

Именно такую историю поведал мне Томаш, и звучала она весьма правдоподобно, особенно с учетом того, что я знала об Антоне.

– Мне нужно подумать. – Я убрала свою руку из его горячих ладоней и поднялась.

– О чем? – Он обеспокоенно выпрямился.

– Моя жизнь простая, как отрезки на горизонтальной прямой, а тут сплошные сложные функции. За пять минут не решишь.

– Не надо ничего решать! – Томаш пошел за мной в коридор. – Я рассказал тебе все по-честному, чтобы ты больше не додумывала лишнего.

– Лишнего? Да я подобное при всем желании не смогла бы выдумать.

– Микки, ты мне очень нравишься, – стоя в шаге от меня и пристально наблюдая, как я вожусь с курткой, сказал он с нажимом. – Очень. Вот об этом подумай как следует.

Я рассеянно кивнула.

– И если… если я тебе тоже нравлюсь, – с осторожностью, словно недавнее «Теперь ты со мной» говорил совсем другой человек, произнес он, – у тебя нет причин меня избегать.

Я замялась. Уходить так, словно я обижена, было неправильно. За доверие нельзя платить неблагодарностью. Но именно доверие являлось главным неизвестным в этом замысловатом уравнении.

Из комнаты высунулась Даша, увидела меня в одежде и, подскочив, крепко прижалась:

– Так нечестно! Почему ты сразу уходишь?

– Как же сразу? – Я погладила ее по голове. – Я у вас уже два часа. Сейчас почти восемь. Пока еще до дома доберусь.

– Погоди, – вдруг спохватился Томаш. – Я провожу.

– Не нужно. Нет настроения разговаривать.

Он замер со свитером в руках:

– Точно?

– Извини.

– А можно я тебе напишу в «Ватсап»? – попросила девочка.

– Конечно. Слава тебе даст мой номер.

– Спасибо! – Даша обхватила меня за шею и прошептала на ухо: – Береги пуговицу.

– Обязательно. – Я помахала Томашу над ее головой. – Пока.

Он тоже помахал. От внезапно возникшей между нами дистанции холод ощущался сильнее, чем от пронизывающего ветра на улице. Мне требовалось либо принять эту полную странностей и белых пятен историю, либо, как советовала Лиза, прекратить всяческое общение со Славой. Еще до его рассказа, до полунамеков Даши, когда я ехала к ним из больницы, все было почти нормально. Недосказанность существовала, но вопрос выбора не стоял. Теперь же, когда я узнала все подробности, по сути, ничего не изменилось, но на самом деле изменилось все.

Как-то раз Бэзил в красках описывал, как в деревне режут и ощипывают кур. Описывал со смаком, со всеми натуралистическими подробностями, как они бьются, как кричат, нарочно, зная, что нам с Лизой это неприятно слушать. Казалось бы, ничего не случилось, от этого рассказа ни одна курица не пострадала. Просто информация, просто дополнительное знание, как это бывает на самом деле, однако потом я больше года не могла видеть голые куриные тушки в магазине.

И вот теперь от этого дополнительного знания, которое я сама потребовала у Томаша, мне было плохо и противно. Пусть он не любил Надю, пусть стал всего лишь жертвой обстоятельств, пусть делал это все ради сестры, но чище он от этого не становился. Тайная смерть их матери, странное бегство из дома, неоднозначные отношения с Надей, могущественный Марк, продуманная до мелочей «мамина» комната, пуговки и кислота, которой Надя собиралась меня облить. Кислота! От одной этой мысли по спине пробежали мурашки. Я так близко ходила рядом со всем этим и ничего не подозревала. «Меньше знаешь, крепче спишь» – народная мудрость, дошедшая до меня во всей своей полноте лишь сейчас. И если я и раньше спала отвратительно, то теперь со сном и вовсе можно попрощаться.

Когда Кощей вернется, он расскажет о том, что скрывала Яга. Но я уже не была уверена, что хочу это знать. И все же Томаш велел подумать о том, что я ему нравлюсь, но, как только я начинала об этом думать, остальное отступало на задний план, и, какими бы шокирующими ни оказались открывшиеся подробности, они не имели значения. И это не считая того, что в его присутствии мое здравомыслие заканчивалось в принципе.

Когда утром он ворвался ко мне и потащил в школу, я хоть и ругалась, но на самом деле в глубине души была счастлива, что кто-то сделал то, на что у меня самой не хватало ни силы воли, ни сознательности. Я восхитилась им, когда он запретил мне брать деньги у Бэзила, даже когда предложил помочь с уборкой. В моей безалаберной, пущенной на самотек жизни определенно не хватало кого-то цельного и решительного. Того, кто встряхнет меня и приведет в чувство. Теперь многое разъяснилось. Стало ясно, что Надя требовала от директрисы, в чем истинная причина той истории с часами и почему она настаивала на моем отчислении.

Но по какой причине Тамара шла у нее на поводу и выполняла ее требования, прекрасно осознавая, чем ей это грозит, если все вскроется, было по-прежнему непонятно. Неужели исключительно из жалости и сострадания к судьбе «бедной девочки»?

Я взяла паузу почти на неделю. Томаш ждал. Ни Лизе, ни Бэзилу не стоило ни о чем знать, к их облегчению, я сказала, что мы со Славой немного поссорились, и они тут же принялись звать меня тусоваться: на презентацию фильма в ТЦ, на халявный концерт неизвестной панк-группы, на костюмированную вечеринку у кого-то на квартире в конце ноября. Но я отказалась, даже в ТЦ с ними не ходила.

На душе было тошно. Хотелось плакать и сидеть часами, тупо уставившись в стенку. Я никак не могла принять решение, и это меня убивало. Триггер десятилетней давности вскрылся, как застаревший нарыв, и растекся острой спазматической болью. Я снова мечтала о том, чтобы все оставалось по-старому, чтобы ничего не менялось и мне не требовалось выбирать.

В эти дни я, как и обещала Тамаре Андреевне, исправно ходила на все уроки, не опаздывала и даже хорошо написала работу по алгебре, потому что, решая математические уравнения, я на время переставала решать свое собственное, заведомо не имеющее правильного ответа.

В субботу Женечка встретил меня у школы и повел на осмотр своих бывших владений. Сначала мы заглянули в подсобку, где хранились швабры, ведра, метлы, тряпки и моющие средства, затем пошли по классам. Выяснилось, что основная уборка классов входит в обязанности классных руководителей и учеников. А от меня требуется мыть полы и проветривать. Однако мы все равно задерживались в каждом классе чуть ли не по десять минут, проверяя губки, мел, маркеры, чтобы все писало и лежало на местах.

Женечка с гордостью продемонстрировал, как с помощью скотча отдирать прилепленную к стульям и партам жвачку, каким составом отмывать надписи и рисунки, чтобы не испортить поверхности, как открывать окна и где брать лейки. Все это он делал очень долго, тщательно и с чувством. Будто не пыль на шкафу вытирал, а проводил полостную операцию, от которой зависела жизнь пациента. В коридоре мы просто так простояли около пяти минут – слушали «сердце школы». Женечка сказал, что если приложить ухо к стене, то отчетливо слышно, как оно бьется. Я тоже приложила ухо к стене и услышала сердцебиение, прекрасно осознавая, что это звук моего собственного сердца. И все же ему, как и прежде, удалось втянуть меня в его метафизический мир, где трещина на кафельной плитке в туалете грозила привести к дестрою, а черная полоса от обуви на полу была меткой, оставленной проникшими в школу под видом детей сущностями. Смятая записка в корзине для бумаг являлась посланием, а обрывок шнурка в физкультурном зале – энергетическим сбоем.

В зале нужно было быть особенно внимательной, тщательно проверять, чтобы к полу ничего не приклеилось и не размазалось жирных пятен. Мыть зал требовалось с самого утра до начала первого урока, чтобы он успел высохнуть, поэтому именно с него начиналась утренняя уборка, и он отнимал не меньше времени, чем вся остальная школа. Новый физрук, готовящийся к началу занятий секции по волейболу, нашему появлению очень обрадовался и, не переставая жаловаться на то, что в последние две недели ему приходится мыть зал по вечерам самому, ткнул меня носом в самые грязные места и углы. Но, заметив на моем лице плохо скрываемый испуг, заверил, что инвентарь будет протирать сам. После осмотра зала мой трудовой пыл заметно поугас. Похоже, я ввязалась в то, с чем могла и не справиться. Но деньги за месяц я уже получила, так что пути назад не было.

– Надежда Эдуардовна всегда убирала в зале сама, – с осуждением сказал Женечка, стоило нам попрощаться с физруком. – А этот ленивый.

– Тебе она нравилась? – Впервые за последние месяцы я услышала про Надю что-то хорошее.

– В каком смысле? – насторожился он.

Мне показалось или на его щеках вспыхнул румянец?

– В любом. Как женщина, например. Надя же была красивая…

– Сущности всегда находят для себя красивое тело. – Его губы плотно сжались.

– Только не говори, пожалуйста, что Надя – сущность. Я и так не знаю уже, что про нее думать.

– Надежда Эдуардовна всегда убирала в зале сама, но не потому, что ей нравился порядок. Она хотела, чтобы ей никто не мешал делать по-своему, пробуждать и притягивать дестрой.

– Она тебя чем-то обидела?

– Она считала, что я глупый, грубо разговаривала и обзывалась.

– Как?

– Этого я не скажу. Но… – Он наклонился ко мне и зашептал таинственным голосом: – Она чувствовала, что я Хранитель, вот и злилась. У нас было противостояние. Пойдем лучше на улицу. Здесь не нужно об этом говорить.

– Боишься, что Надин призрак тебя услышит и будет мстить? – рассмеялась я, но Женечка с серьезным спокойствием покачал головой:

– Призраков не существует. Люди дают непонятному понятные для себя объяснения. Так уж они устроены. Многие. Во всяком случае, те, которые не знают ничего о сущностях.

Мы вышли на лестницу. В большие окна светило нечто, похожее на солнце.

– Типа сущности не умирают?

– Умирают, конечно, но их нефизическая часть намного больше и важнее, чем телесная, поэтому она может еще долго сохраняться и после их смерти. Не навсегда, но какое-то время. Так же как у обычных людей тела. В нашем материальном мире физическое тело обладает значимостью восемьдесят процентов, а энергетика и душа – оставшиеся двадцать. Приблизительно, конечно. А у сущностей наоборот. При определенных обстоятельствах они даже могут перебраться в другое тело. Так порой меняется состояние нашей души на протяжении всей жизни.

Этим своим высказыванием Женечке удалось обеспечить мою глубокую задумчивость до тех пор, пока мы не вышли из школы и не остановились возле калитки. Дальше наши пути расходились.

– Ты что-то хотел рассказать про Надю, – напомнила я.

В его глазах читались сосредоточенность и чистота.

– Избавиться от меня было частью плана. Надежду Эдуардовну нарочно подослали. Школа – самое сладкое для них место. Дети беззащитны, доверчивы и восприимчивы. Они эмоциональны и нестабильны. Проще только со стариками. Она смогла вызвать дестрой, и ты видишь, к чему это привело? Теперь я бессилен.

– Не переживай. Я буду хорошо убирать. Обещаю! – Я похлопала Женечку по плечу. – Мне-то ты веришь?

– Тебе я верю, но с тех пор как зеркало разбилось, в тебе тоже больше нет целостности. Ты не можешь оставаться прежней. Внутри тебя теперь сплошные трещины. Каждая твоя часть живет в своем осколке и не видит остальные.

Пускай к реальности Женечкины разговоры имели лишь отдаленное отношение, но порой он мог ухватить самую суть. Точнее я и сама не сказала бы.

– Ты прав. Я плохой Хранитель. Во мне нет никакого порядка. Во мне поселился дестрой. Мне просто нужны деньги, и я немного поубираюсь, пока ты не сможешь вернуться обратно.

– Думаешь, меня могут вернуть? – Его ясные глаза с надеждой расширились.

– Конечно. Все равно лучше тебя никто с этим не справится.

– Я тоже плохо справился, – сказал он без капли драматизма. – Хочешь честно?

Выпрямив спину и решительно вскинув голову, как если бы ему пришлось предстать в зале суда, Женечка торжественно объявил:

– Это я виноват в том, что случилось. Только я, и никто другой.

– И что же ты сделал?

– Я знал, что Надежда Эдуардовна темная и опасная. Всегда знал. Но мама просила держаться от нее подальше, не разговаривать и не слушать ее, поэтому я ничего и не сделал. Я виноват в том, что ничего не сделал.

– Если она опасная, то почему твоя мама разрешила ей работать здесь?

– Я не знаю. – Он развел руками. – Наверное, потому, что она очень добрая и не может никому отказать.

– Выходит, твоей вины здесь нет.

– В тот день… когда зеркало разбилось… у меня было предчувствие… что появилась щель… нестабильность образовалась повсюду. Ты говорила, нужно вспомнить. Я пытался. Та рваная тряпка – послание из дестроя. Я должен был или починить ее, или уничтожить, а не выбрасывать в выходной день. Ведь мусорка приезжает только во вторник.

– Подожди-подожди! – Я схватила его за руку. – Что за тряпка?

– Тряпичный плакат с поздравлением. Он был так сильно порван, что буквы уже не получилось бы восстановить.

– Растяжка «С днем рождения, школа!»? Где ты ее взял?

– В раздевалке под вешалками валялась. Я проходил мимо и увидел ее.

– Какая же я дура! – Я шлепнула себя ладонью по лбу. – Можно было сразу догадаться.

– А что такое? – Женечка насторожился.

– Мы так долго пытались выяснить, как эта растяжка оказалась в колодце, где нашли Надю. А оказывается, это ты ее выкинул. Выходит, что из мусорного бака мог взять ее любой.

– Любой, кто видел, как я ее туда нес, потому что потом я прикрыл эту тряпку коробкой.

– А кто мог тебя видеть?

– Из окна кто угодно. Возле баков же фонарь. И Вася мог, когда по телефону разговаривал, а потом пошел на стоянку.

– Вася со мной домой уходил. Он что, вернулся?

– Да нет. Это до того, как вы ушли, было. Я еще про зеркало не знал. Но все шло к тому. Я же объясняю тебе про трещину. Даже колеса эти.

– Какие еще колеса?

– Про которые Вася говорил. На машине Надежды Эдуардовны. Он их проткнуть собирался.

– Что-о-о? – Я снова вцепилась в его руку, на этот раз, чтобы не свалиться от удивления. – Бэзил хотел проткнуть физручке колеса?

– Ну да. Он с кем-то об этом по телефону говорил.

– Офигеть. И чего? Проткнул?

– Откуда мне знать! – Женечка пожал плечами. – Может, и не успел. Надежда Эдуардовна через несколько минут в ту же сторону пошла. Кстати, если бы она не переписывалась в телефоне, то тоже могла меня видеть.

– Что же ты мне раньше не сказал?!

– Микки, ты не спрашивала.

– Это же самое главное!

– Мы разговаривали про дестрой. Я думал, тебя интересует он, а не кто куда пошел и с кем разговаривал.

– Ладно-ладно, извини! – Я потрясла его руку. – Я не хотела тебя обидеть. Просто это важно. Это очень важно. Так мы сможем понять, кто весь этот дестрой устроил. Скажи, пожалуйста, что ты еще видел или, может быть, слышал?

– Больше ничего не видел. – Женечка хмурился.

Ему тяжело схватывать суть происходящего.

– Надя же могла застукать Бэзила, когда он прокалывал ей колеса! Она была ужасно злая, просто бешеная. – Я снова вспомнила ее полыхающее ненавистью лицо. – И Бэзил был злой. Она могла увидеть его и схватить. И они подрались. Получается, Бэзил мог случайно ее убить.

Женечка испуганно вздрогнул:

– Я не знаю. Я ничего не знаю. Я про такое думать боюсь. Это очень страшное слово – «убить».

– Ты не смог бы никого убить? – спросила я машинально, одновременно прикидывая, стоит ли позвонить и заявиться к Бэзилу прямо сейчас или лучше дождаться вечера и завалиться к ним на вечеринку. – Даже сущность?

– Что ты такое говоришь? – негодующе возмутился Женечка. – Убийство – это и есть дестрой! Никого нельзя убивать, ни одно живое существо, даже сущность.

То, как он задергался и покраснел, насмешило.

– А убийство таракана – это тоже дестрой?

– Тараканы разносят заразу, от которой люди могут заболеть и потом умереть.

– То есть их можно?

– Только чтобы остановить еще больший дестрой.

– Значит, все-таки иногда убийство оправданно?

– Микки, хватит! Ты меня путаешь. А когда я путаюсь, у меня начинает болеть голова.

– Ну а вот если бы тебя мама попросила? Ради мамы ты бы мог кого-нибудь убить? Кого-нибудь плохого, чтобы остановить еще больший дестрой?

– Замолчи! – Женечка нервно отскочил от меня. – Я не хочу это слышать. И говорить про это не хочу. Если ты не прекратишь, больше я помогать тебе не буду. Никогда!

В очередной раз извинившись, я торопливо с ним попрощалась и, едва отойдя от школы, тут же позвонила Бэзилу:

– Приглашение на костюмированную вечеринку еще в силе?

– Неужели ты передумала?

– А ты там будешь?

– Мы с Филом чуть позже подойдем, но можешь пойти с Лизой. Она знает, где это.

Глава 18

Раньше я мечтала жить одна. Навсегда избавиться от общества Яги и Кощея. Освободиться от вечного принуждения и почувствовать себя свободной. Исполнение этой мечты казалось призрачным, далеким и представлялось главной целью моего довольно туманного будущего. Однако на поверку вкус этой свободы оказался совсем иным. В нем не было упоительной сладости или легкости, а заветное исполнение мечты, пусть даже на недолгий срок, не принесло ни радости, ни счастья. Быть может, виной тому погода, хроническая простуда или закрутившаяся неразбериха с физручкой. Но, вместо того чтобы наслаждаться одиночеством, я под воображаемые злобные окрики Яги: «Вынеси мусор, бездельница», «Погладь хотя бы белье», «Кто на тебе криворукой такой женится?» – неприкаянно бродила по квартире в ожидании вечера. Сообщение от Даши пришло как раз в тот момент, когда я наконец уговорила себя достать гладильную доску.

«Привет. Как дела?» – «Все хорошо. А как у тебя?» – «Я немного грущу». – «Что-то случилось?» – «Почему обязательно должно что-то случиться? Просто я боюсь, что вы со Славой не помиритесь, и мне от этого очень грустно». – «Мы с ним не ссорились». – «Я все знаю. Он рассказал тебе про нас, и теперь ты ему не пишешь и не разговариваешь. Это значит, что ты больше не хочешь с ним дружить». – «Я пока еще не знаю, что написать». – «Напиши, что любишь его». – «Это будет глупо». – «Ну, хотя бы притворись. Пожалуйста, ради меня!» – «А тебе это зачем?» – «Ты не знаешь, как Слава переживает и думает, что все испортил. Но мы же не виноваты, что все так получилось. Ты считаешь, что мы плохие. Но мы ничего плохого не делали». – «Я так не считаю». – «Тогда напиши ему». – «А можно не сегодня?» – «Но почему? Чего ты боишься?» – «Я боюсь дестроя. Знаешь, что это? Это когда все вокруг перепутывается и разрушается. И если вовремя не навести порядок, можно совсем пропасть». – «Это хорошо. А то я решила, что ты боишься Нади». – «Надя мне, к счастью, уже ничего не сделает». – «Надеюсь. Я ее просила не трогать тебя, но она иногда обманывает». – «Ну, теперь-то уже точно все позади». – «Не точно». – «Слава мне не все рассказал?» – «Слава про это не знает. Только я». – «А мне расскажешь?» – «Нет». – «Почему?» – «Тогда ты испугаешься и не станешь ему писать». – «Слышала поговорку: «Кто предупрежден, тот вооружен»?» – «Хорошо. Я скажу. Только пообещай, что напишешь ему, что любишь?» – «Это нечестно». – «Мой секрет того стоит». – «Маленькая шантажистка! Ладно, обещаю». – «Клянешься?» – «Клянусь». – «Надя иногда мне пишет. Спрашивает, как у нас дела». «Как пишет?! Она не может ничего писать». – «Ну вот так. С того света пишет. Но Слава об этом не знает. Только не вздумай проговориться!» – «Все ясно. Забираю свою клятву назад». – «Почему? Ты мне не веришь?» – «Прости, не могу тебе отвечать – ко мне кто-то пришел».

Конечно же, ко мне никто не пришел, но поддерживать Дашину игру я не хотела. Более того, девочка меня сильно разозлила. Быть может, в свое время она была привязана к Наде и даже любила ее, но я потратила четыре дня, чтобы немного успокоиться после того, как побывала у них в гостях. От одного Надиного имени у меня готовы были вот-вот появиться тремор, нервный тик и чесотка. Казалось, будто я села на санки и покатилась с ледяной горки. И чем дальше, тем сильнее несло. Я еще не разобралась с Ягой, Кощеем и Тамарой Андреевной, как внезапно всплыла история Томаша, но, стоило в нее погрузиться, и тут же выяснились новые подробности того злосчастного вечера с участием Женечки и Бэзила. И теперь все вернулось к первоначальной точке отсчета, когда виноватым мог оказаться любой, только увлекательным это больше не казалось.

С Лизой мы встретились возле ТЦ. На ней был венок из синих искусственных цветов и длинное узкое белое платье, напоминающее свадебное, в котором ее двенадцатилетняя сестра в прошлом году выступала на школьном празднике весны. Лиза в нем еле дышала. Лицо ее покрывал толстенный слой белого грима, кончики широких подрисованных бровей трагично были вздернуты к переносице, глаза обведены черными кругами, а накладные ресницы топорщились в разные стороны.

– Я труп невесты, – пояснила она. – А ты почему без костюма?

– Я в костюме.

– Да? – Лиза критически меня оглядела. – Что-то незаметно. И кто же ты?

– Я труп физручки.

– Правда? – Она осуждающе закатила глаза. – А выглядишь, как Машка Иванова из одиннадцатого «Б».

– Ну и фиг. Я не развлекаться иду, а по делу.

– Одно другому не мешает. Сейчас мы из тебя шикарный труп сделаем. – Лиза порылась в сумочке, достала плашку с гримом и, не спрашивая моего разрешения, принялась намазывать мне лоб и щеки белой замазкой. Двумя пальцами размазала тушь под глазами, взбила руками волосы и отошла назад, чтобы полюбоваться результатом.

– Ужас, – с чувством резюмировала она, – еще бы одежду как-то подправить.

– Одежду не нужно. Мне она еще пригодится. Главное, чтобы в квартиру пустили.

По дороге мы прихватили Липу. Вообще-то его не приглашали, но Лиза, устав от его нытья, согласилась попробовать его «провести». Липа нарядился в сумасшедшего профессора. Он был в белом халате, вылезающем из-под куртки, и очках в толстой оправе, а нагеленные волосы торчали во все стороны, будто от удара молнии. Прохожие косились на нас, как на беглецов из дурдома.

Ребят, к которым шли, мы не знали. Это были друзья Кукушкина, нашего бывшего одноклассника. Кукушкин поступил в инженерный колледж, и Фил с Бэзилом с ним иногда общались. Тусовка оказалась многолюдной, квартира – огромной: студия в жилищном комплексе, где подъезд с вахтером, лифт с музыкой, на площадке каждого этажа – горшки с цветами и выход на балкон. Там уже кто-то курил, поэтому дверь в квартиру, куда мы шли, оказалась открыта.

Большинство гостей между собой знакомы не были. Разбились на группки по всей квартире и переходили от одной к другой, болтая, выясняя, кто откуда, обмениваясь контактами в соцсетях и фотографируясь вместе. Многие были старше нас. Студенты колледжей и универов. Громко играла музыка, и каждый старался ее перекричать. Да и нарядились далеко не все, так что Лиза зря переживала насчет меня. Впрочем, чтобы просто повеселиться, сгодился бы любой повод. Я многое отдала бы, лишь бы забыть обо всем хоть на вечер. Посмеяться, расслабиться, потанцевать, натворить глупостей и на следующий день вместе со всеми в школе весело их вспоминать, познакомиться с новыми людьми, расспросить, каково это – учиться в универе, сыграть с ними в какую-нибудь игру вроде «Ассоциации» или «Правда или действия». Наделать побольше фоток с мумией, Халком, летучей мышью и всеми остальными, кого я еще не успела разглядеть. Но мне предстоял неприятный разговор с Бэзилом, который, по словам Лизы, должен был подойти через полчаса, и с этой тяжелой мыслью я отправилась одна бродить по квартире. Лиза, как только мы пришли, заперлась в ванной, чтобы расстегнуть платье и немного подышать, а Липа остался караулить ее возле двери.

На кухне я заметила знакомую девчонку. Мы иногда летом во дворе Бэзила пересекались. У них была своя компания, но иногда мы приходили к ним, а они, когда заходили в ТЦ, подсаживались к нам. Под слоем усердно наложенной Лизой белой краски она меня еле узнала. Я попыталась отшутиться, сказав, что я труп физручки, и только потом сообразила, что ляпнула это зря, потому что девчонка тут же начала расспрашивать про Надю. Я ответила, что толком ничего не знаю, но двое ребят, которые в это время раскладывали по тарелкам колбасу и сыр, немедленно заинтересовались. Пришлось в красках и с ужасом в голосе описывать им, как мы сбежали с физ-ры, когда нашли тело, как пролезли через ограждение, как перехитрили полицейских, не пускавших нас туда, как видели сам труп и какой он был ужасный. Рассказала я это довольно убедительно. Парни даже заслушались и, только когда кто-то из комнаты стал возмущаться, что они долго возятся, торопливо схватили тарелки и ушли, оживленно обсуждая мою историю. Девчонка из двора Бэзила побежала за ними. На столе остался большой кусок недорезанного копченого сыра, с которого я не сводила глаз, пока, изображая мистический испуг, сочиняла страшную байку. Сыр так умопомрачительно пах, что, стоило всем свалить, как я немедленно схватила его и даже успела надкусить, когда в дверях нарисовался дементор.

– Я пришел лишить тебя радости, – загробным голосом сообщил он из-под капюшона.

– Ты опоздал.

Я попробовала обойти его, чтобы доесть сыр где-нибудь в туалете или ванной, но дементор был высоким и крупным и освобождать проход не собирался.

– А ты кто? – спросил он.

– Труп. – На этот раз я решила обойтись без уточнений.

– Нет, зовут тебя как?

– Микки.

– Маус?

– Он самый.

– Ладно, я серьезно. Ты с кем? – Дементор откинул капюшон. – Мне надо хотя бы приблизительно понимать, что за трупы тайком едят сыр в моей квартире.

Парень был несимпатичный: курносый, лопоухий, с близко посаженными глазами, но выглядел вполне адекватным, а ситуация складывалась дурацкая. Я пристыженно положила сыр на стол.

– Извини. Просто с утра не ела.

– А говорила, опоздал, – рассмеялся он. – Ладно, Микки – мышь, которая таскает сыр, ешь. Не жалко.

Я отрезала себе надкусанный кусочек, остальное оставила на дощечке.

– Этого хватит.

– Брось. Я же пошутил. Доедай! – Он чуть ли не пихнул сыр мне в лицо. – Ты не сказала, как попала сюда.

– Кукушкин позвал.

– А… Ну, все ясно. Одноклассница, что ли?

– Бывшая.

– Понял. А я Захар. У меня на балконе суп стоит, – произнес он заговорщицким тоном. – Хочешь?

Захар оказался дружелюбным и веселым. Он водил меня за собой, знакомил с теми, кого знал, а с новичками знакомился и сам. У меня даже получилось немного отвлечься, пока мы не натолкнулись на Лизу с Липой. Подруга с мрачным лицом сидела в глубоком мягком кресле, а он пристроился на подлокотнике и что-то увлеченно ей рассказывал.

– Ты куда подевалась? – накинулась на меня Лиза, как только увидела.

– На кухне сидела.

– Липа тебя искал, но не нашел.

В подтверждение ее слов Липа развел руками.

– А что случилось?

– У меня молния не застегивалась. Ты мне была нужна.

– Но сейчас все хорошо?

– Сеня помог.

Услышав, что она назвала его по имени, Липатов счастливо расцвел.

– Но не совсем хорошо, – добавила Лиза. – Я в этом платье долго не протяну.

– Зато у тебя самый классный костюм на этой вечеринке.

– Давай уйдем.

– Я не могу. Извини. Очень нужно дождаться Бэзила.

– Расскажешь зачем?

– После, ладно?

Лиза бросила взгляд на Липу:

– Ты не обидишься, если мы уйдем?

Я не обиделась, а Бэзил с Филом заявились через десять минут после их ухода. Оба в обычной своей одежде, только в черных очках, пояснив, что они мафия. Бэзил скептически смерил меня взглядом, но было заметно, что он рад. Фил же, услышав про Лизу, поворчал для порядка, но через пять минут уже забыл об этом. Какое-то время мы болтали ни о чем: что завтра уже зима и пора думать о том, как отмечать Новый год, но потом нас позвали играть в «Я никогда не…», и Фил пошел, а мы с Бэзилом остались. Я сидела в кресле, а он стоял, прислонившись к подоконнику.

– Надо поговорить, – объявила ему я, – только нормально. Без психа и обид. Так можно?

Бэзил поморщился.

– Звучит подозрительно:

– Так и есть. Разговор неприятный.

– Я думал, все самое неприятное мы с тобой уже выяснили.

– Я тоже так думала, но, оказывается, не все.

– Ладно. Кончай тянуть резину. Выкладывай!

– Про резину ты прямо в точку попал.

На его лице застыло шутливое недоумение.

– Не понял.

– Ты правда хотел проколоть колеса на Надиной машине?

Недоумение никуда не делось, но ироничная улыбочка тут же стерлась.

– Откуда инфа?

– От верблюда.

Сняв темные очки, Бэзил посмотрел остро и настороженно.

– Мало ли кто и чего хочет. Нашла что вспомнить. Может, и ляпнул такое со злости, я что угодно могу сказать в плохом настроении. Ты же знаешь.

– Надя тебя застукала, да?

Непонимание он разыгрывал очень плохо, и я сразу поняла, что Женечка ничего не перепутал.

– В смысле?

– Давай колись, Вася. Поэтому ты так боялся моих расспросов?

Бэзил сделал попытку уйти, но я, вскочив, придавила его к оконному стеклу.

– Послушай, если ты имеешь к этому отношение, лучше просто расскажи мне. Мы же друзья, неужели ты думаешь, что я побегу в полицию тебя сдавать?

– Друзья? У тебя теперь новый друг, Микки, – зло прищурившись, проговорил он мне прямо в лицо. – А у меня больше нет никакого доверия тебе.

– Это у меня нет к тебе доверия, ведь ты мог рассказать мне все сразу. Еще месяц назад, когда я всех расспрашивала, а ты надо мной смеялся.

Бэзил с силой отодвинул меня в сторону:

– Тухлая какая-то вечеринка. Пойду, пожалуй, отсюда.

И тут вдруг меня пронзила мысль – очень странная, но предельно отчетливая.

– Погоди! – Я удержала его за локоть. – А где стояла ее машина?

– Без понятия.

– Я спрашиваю не для того, чтобы в чем-то обвинить. Пожалуйста, просто скажи, она все еще там?

– Я не видел.

– Тебе не кажется это поразительным? Если Надю убили в тот же вечер, как она могла на ней уехать? Она что, ушла и вернулась пешком? Или ее убили в другой день? А если уехала не она? А кто-то, кто знал, что машины никто не хватится?

– Напомни, какой здесь этаж. – Бэзил выглянул в окно.

– Четырнадцатый вроде.

– Хочешь, чтобы я выкинул тебя отсюда? Ты достала, Микки, реально. При всей моей к тебе любви бесить уже начинаешь.

– Я бы на твоем месте тоже хотела меня убить.

Захваченная новой мыслью, я отпустила его рукав, Бэзил пошел в сторону выхода, но потом остановился и, постояв немного, вернулся.

– Хорошо. Да! – раздраженно заговорил он, приблизившись так, чтобы музыка не заглушала его слова. – Я собирался проколоть эти дебильные колеса, но она меня не застукала. Я услышал, что кто-то идет, и спрятался за соседнюю машину. Довольна?

– Не совсем.

– Что еще?

– Почему тогда Надя не уехала?

– Может, и уехала, раз машины нет.

– Но если бы она уехала сразу, ты бы наверняка это увидел. Расскажи, что было, когда она вернулась?

– Ничего не было. Она посидела немного в машине, что-то взяла из багажника и пошла обратно к школе.

– Ну а ты?

– Что я? Я тоже пошел обратно.

– Вот просто так пошел? Ничего не сделав? Забыл, что собирался проколоть колеса?

– Микки, ты куда пропала? – возле нас нарисовался Захар. – Я раздобыл тебе апельсиновый сок.

Он протянул мне стакан.

– Иди отсюда! – Бэзил грубо отпихнул парня, и сок выплеснулся на пол.

– Ты чего? – Захар опешил.

– Мы разговариваем. С первого раза не понял?

Захар был выше Бэзила на голову, шире в плечах и явно не робкого десятка, так что борзая вспышка его ничуть не смутила.

– Все нормально! – Я вышла вперед и, загородив Бэзила, забрала стакан у Захара. – Большое спасибо за сок.

– Нет, не нормально! – Захар отодвинул меня и крепко схватил Бэзила за плечо. – Мне показалось или ты мне сейчас нахамил?

– Не показалось. – Бэзил с вызовом оторвал от себя его руку.

– Хватит. – Я попробовала сдержать его, но Бэзил попер вперед, Захар тоже.

Они сцепились, я едва успела отскочить в сторону. Захар тут же кинул Бэзила в кресло и придавил, Бэзил несколько раз стукнул его в живот, а потом лягнул так, что, отлетев, Захар наступил на ноги всполошившимся девчонкам, те завопили, и он снова ринулся на противника. Повезло, что вовремя подоспел Фил, который удерживал Захара, пока я объясняла Бэзилу, что это хозяин квартиры. Тогда-то Вася все-таки одумался и снизошел до извинения. После этого они с Захаром отошли в сторону, о чем-то поговорили, обменялись рукопожатием и отправились пить за примирение. Какое-то время я ходила за ними, надеясь закончить разговор, но Бэзил так старательно меня избегал, что рассчитывать на продолжение не приходилось. Бессмысленно проторчав в квартире еще часа полтора, я собралась и, никого не предупредив, ушла, благо входная дверь была открыта.

Похоже, у меня снова поднялась температура. Лицо пылало жаром. Свет фонарей расплывался. Голова шла кругом. Прежде у нас с Бэзилом почти не было конфликтов, а теперь мы из них не вылезали. Дело в тайне, которую он так упорно пытался сохранить, или в чем-то другом? Что произошло между ним и Надей на самом деле?

До декабря оставалось еще три с половиной часа, но он уже ощущался. Изо рта шел пар, морозный воздух дрожал возле фонарей. Колеса машин не хлюпали, разгоняя влагу, а шуршали с легким приятным прохрустыванием. Собственные шаги тоже стали более звучными. Я шла мимо магазинов, потом по длинному подземному переходу через дорогу, обогнула продуктовый магазин «Дикси» и углубилась во дворы. Людей встречалось немного – должно быть, они грелись по домам и отдыхали субботним вечером. Чужие разноцветные окна выглядели благополучными и заманчивыми, и я мысленно присутствовала внутри этих уютных теплых квартир, где вся семья собиралась за одним столом ужинать: жареная картошка, курица с чесноком и овощной салат. Говорят про работу или учебу, жалуются, немного спорят, но потом кто-нибудь отпускает шутку, и все весело смеются, забывая о проблемах.

Мое самочувствие плавало на грани между реальностью и забытьем, и, пока я не дошла до узкой тропинки между забором детского сада и выселенной под снос пятиэтажкой, я будто была с этими людьми.

Однако что-то вдруг заставило меня обернуться – позади меня кто-то шел. Темная непонятная фигура двигалась примерно в том же ритме, что и я. То ли мужчина, то ли женщина – не разобрать. Кощей постоянно предостерегал меня от чего-то подобного. Когда он еще работал в полиции, насмотрелся на всякое и постоянно пугал извращенцами и маньяками. Чтобы принять решение, у меня были секунды. Резко свернув, я отправилась в обход детского сада. Идущий за мной человек также изменил направление. Я прибавила шаг, он тоже. По улице около детского сада ходили люди. Я кинулась к ним, а когда добежала и оглянулась, увидела, что сзади никого нет. Будто у меня была лишь бредовая галлюцинация, вызванная воспаленным болезненным сознанием. Стало даже немного неловко за себя и смешно. Что интересно подумал тот человек? Возможно, увидев, что напугал меня, он нарочно выбрал себе другую дорогу?

До дома оставалось не больше пяти минут. Обойдя детский сад, я вернулась на прежний маршрут и, пересекая очередной безлюдный двор, снова заметила ту же самую фигуру, нырнувшую из-под фонаря в тень. Преследователь явно пытался догнать меня, но при этом остаться незамеченным. Я побежала и неслась до самого дома, не понимая, то ли на самом деле что-то происходит, то ли все дело в нервах. Кому я сдалась с белым трупным гримом и мочалкой волос на голове? В объемной куртке и широких джинсах? К таким, как я, маньяки не привязываются. Только если какой-нибудь залетный подъездный зажиматель. Один раз от такого еле отбилась, когда к Лизе в гости шла. Хорошо, соседи с третьего этажа на мои вопли выскочили. Он думал, я в лифт с ним сяду. А я по лестнице ломанулась. Может, и этот преследователь из тех, что специально по району шатаются в поисках развлечений. Однако такой не шел бы за мной пятнадцать минут, а отвязался бы сразу, как только понял, что я его заметила.

Рисково промчавшись по доскам возле строительного ограждения и чуть не ухнув в дыру, я наконец добралась до дома, но облегченно выдохнула, только когда зажгла свет в квартире и швырнула ключи на полку. Дрожащими руками вытащила телефон и неожиданно для самой себя выполнила обещание, данное Даше, написав Томашу: «Я тебя люблю».

Глава 19

В воскресенье в школе было даже приятно, тише и спокойнее, чем в субботу. Допы и кружки начинались с двенадцати, и поэтому в десять еще царила райская благодать. Я не должна была приходить, но ждать до следующих выходных, чтобы попасть в кабинет Тамары Андреевны, терпения не хватило. Охраннику сказала, что мы с Женечкой накануне так договорились, но выслушал он меня с безразличием.

В кабинете директора стояла духота. Пахло мебельным лаком и бумагой. Я зажгла свет, и он разлился по поверхности длинного полированного стола для совещаний. Быстро прошлась по нему тряпкой и тут же перешла к столу директрисы. Трудно сказать, что именно я собиралась найти. Какую-то информацию? Или вещь? Что-то, связанное с Надей или с Ягой? После разговора с Бэзилом это, возможно, вообще потеряло смысл. К тому же все случилось так давно, что рассчитывать найти нечто важное – все равно что надеяться отыскать орудие убийства или записку с раскаянием убийцы посреди стола в подарочной обертке. Но Кощей же умудрялся, роясь в бессмысленных цифрах, адресах и записях, раскапывать нужное, так почему бы и мне не попытаться?

Я села в директорское кресло и покрутилась из стороны в сторону. Мое отражение в темном экране монитора повторило это движение. Тамара Андреевна была человеком старой формации, и вероятность того, что она хранила свои секреты на компьютере, сводилась к минимуму. В полупустых ящиках стола лежали только канцелярские принадлежности, несколько визиток и ключи. Связка ключей с разноцветными пластиковыми головками от узких стеллажных шкафов позади стола и тот самый злосчастный ключ от Надиной квартиры.

Одну за другой я отперла каждую створку шкафов, сверху донизу забитых всевозможной документацией. В общей связке не оказалось только ключа от крайней секции справа, где, по моим подозрениям, хранилось самое интересное – личные дела учителей и учеников. Немного покопавшись в папках и бумагах, я поняла, что поиск неизвестно чего не имеет никакого смысла. Среди бумаг могли находиться какие-нибудь липовые отчеты, поддельные счета, справки, о которых знала Надя и которыми могла шантажировать Тамару Андреевну, но я все равно в этом не разбиралась и вряд ли смогла бы обнаружить. Пришлось вернуться к уборке. Вытерла пыль со столов, шкафов, высоких спинок стульев. Влажной тряпкой протерла подоконники и снова застыла в задумчивости возле окна. Интересно, что делал Липа, когда, спасаясь от Нади, выпрыгнул во двор? Где прятался, прежде чем вернулся в школу за курткой? И почему мы не видели, как он это сделал? Это было примерно в тот момент, когда Женечка выбрасывал коробки и услышал разговор Бэзила. Тогда, когда Надя, увидев меня, разбила зеркало, а Томаш разговаривал по телефону в столовой. Лиза с Филом выясняли отношения за гаражами… Потом, если верить Бэзилу, Надя пошла к машине, что-то там взяла и вернулась в школу. Но по каким-то причинам не дошла, или никто не видел, как дошла. Возможно, Надя все же застукала Бэзила, и между ними что-то произошло, либо она встретила кого-то по дороге или отправилась совсем не в школу.

Женечка сказал, что она с кем-то переписывалась. С кем она могла переписываться в такой момент, когда напрочь разругалась с директрисой и находилась в бешенстве? Я на ее месте пожаловалась бы кому-то из близких или искала помощи и отмщения.

Я забрала ключ от Надиной квартиры спонтанно, перед самым уходом. Погасив свет, закрывала дверь, и вдруг пришла в голову эта идея. Но, как только вышла из школы, сразу пожалела. Заметить пропажу ключа проще простого. Однако он уже лежал у меня в кармане, и с этим нужно было что-то делать.

– Привет. Чем занимаешься?

– Сидим просто. – Голос у Лизы был ленивый.

– С кем сидите?

– С Липой. С кем же еще?

– А где Фил?

– Без понятия. Я его, наверное, брошу. Бесполезный он какой-то.

– Пойдем со мной на дело?

– На какое еще дело?

– Тайное и опасное.

– Было бы здорово узнать подробности и степень риска.

– Хочу сходить на квартиру к Наде. Мне кажется, в прошлый раз мы плохо искали.

– Что искали?

– Лиза, я не знаю, что я ищу, но, пока не найду, не успокоюсь.

Я услышала, как она что-то пьет через трубочку.

– Кажется, что ты ищешь нечто очень личное. Если расскажешь что, я пойду.

– Совсем нет. У тебя бывает, что тебе приснился сон и ты даже знаешь, о чем, какой-то важный, значимый сон, он постоянно крутится у тебя в голове, и ты готова вот-вот его вспомнить, но царящая вокруг суета никак не дает сосредоточиться?

– Еще немного, и я подумаю, будто ты пытаешься вспомнить сон о том, как сама грохнула Надю.

– Да нет же! У меня просто такое чувство, будто я что-то знаю, но сама не понимаю, что знаю об этом.

– Слушай, просто сходи уже в полицию и успокойся. Они наверняка кого-нибудь нашли. Помнишь, нам полицейский визитку давал? Ты ее забрала. Позвони ему и спроси, как продвигается расследование. Уверена, что он охотно пообщается с тобой.

– Значит, не пойдешь?

– Извини.

Первый день декабря выдался сухим и морозным. Снег еще нигде не лежал, но земля уже покрылась твердой ледяной корочкой. Изо рта валил пар, уши под капюшоном мерзли, но это был совсем другой холод: колкий, обжигающий, а не пробирающийся в душу гнилой сыростью. Мороз бодрил и вселял надежду.

После моего последнего посещения в Надиной квартире все изменилось. Вероятно, Тамара Андреевна готовилась избавиться от ее вещей. Вся одежда из шкафа и комода была упакована в пухлые черные мешки. Рядом возвышались три коробки: одна с посудой, другая с книгами, блокнотами и всякой мелочовкой вроде ручек, скидочных карточек и батареек, третья – с косметикой, шампунями, проводками USB и зарядками. По тому, как все это ровно и аккуратно стояло, несложно было догадаться, что занимался этим Женечка. Еще один небольшой мешок обнаружился за кроватью у окна, как будто его нарочно отложили от остальных и припрятали от чужого взора. В нем лежала шкатулка, очень похожая на Дашину, и несколько холщовых «пуговичных» ковриков. Только не в виде цветочков, сердечек и мишек, как у Даши, пуговицы на Надиных ковриках были как бы пришиты к нарисованным черным маркером контурам человечков. У одних пуговица находилась в голове, у других на сердце, в животе или между ног. В руках человечки держали разные предметы: книгу, ложку, шприц, ножницы, плеть, бутылку, часы и прочее. Мужские и женские фигурки отличались прическами и детальными физиологическими подробностями. Странные коврики, напоминающие то ли наскальную живопись, то ли кукол вуду, то ли рисунки психопатичного ребенка. Каждая пуговица была пришита различными стежками, с перекрестиями и без. От Даши я теперь знала, что в этих стежках есть смысл. Обозначали ли эти человечки конкретных людей или являлись исключительно плодом Надиной фантазии – можно было только догадываться. С непреодолимым чувством брезгливости я запихнула их обратно в мешок.

Неприятный запах из квартиры выветрился, чего нельзя было сказать о тяжелой атмосфере. Я переворошила все мешки с одеждой, обшаривая карманы и проверяя изнаночную сторону. В карманах, кроме оберток от жвачки и бумажных платков, ничего интересного не нашлось, а вот пуговицы были пришиты почти на каждой вещи. Даже на постельном белье, занимающем отдельный мешок. Книг у Нади было штук десять, все в мягкой обложке и все из области саморазвития и самопознания от «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» до «Библии секса». В блокнотах расписание занятий, списки незнакомых мне фамилий с галочками, диеты, рецепты, напоминания о предстоящих событиях и встречах. Ничего важного и интересного. И я уж было совсем отчаялась, решив, что в очередной раз сглупила, тыкаясь сослепу во все без разбора, как вдруг на кухонном столе обнаружила ноут, сверху лежал провод. Потребовалась пара минут, чтобы запустить его и дать загрузиться. Заставка рабочего стола – Криштиану Роналду в белых плавках «Армани» на черном фоне. На ней иконки антивирусника, «Хрома», корзины и больше ничего. Открыла проводник – пусто. Ни одной системной папки, все тщательно почищено. Резервный диск D свободен на сто процентов. Я сникла, страшно разозлившись на себя. На то, что я такая настырная и неумная, что никого не слушаю и ищу иголку в стоге сена, которой на самом деле, может, и нет вовсе.

Я раздраженно ткнула на неочищенную корзину, и, к моему несказанному удивлению, передо мной раскрылся список удаленных фотографий – штук тридцать или сорок. На них Надя в разные периоды жизни. Начиная от детских с матерью, отцом и братом и заканчивая относительно недавними со всем семейством Томашей. Марина – мать Славы – красивая эффектная женщина с роскошными черными вьющимися волосами и прекрасной фигурой. Рядом с ней Надя заметно терялась, да и цвет волос у нее был совсем не тот, с которым она пришла к нам в школу. По всей вероятности, Надя превратилась в брюнетку, подражая Марине. Славе на фото было лет шестнадцать, и он уже тогда выглядел очень привлекательно: неудивительно, что Надя, обитая в пенсионерском царстве, разглядела в нем будущего мужчину. Все фотографии, что старые, что двух-трехлетней давности были обычные, бытовые – с каких-нибудь праздников или прогулок, но стоило пересмотреть их еще раз в спокойной обстановке. Я начала переснимать фотографии с экрана на телефон, однако закончить не успела, потому что, как в тот самый первый раз, когда мы сюда приходили, зазвонил городской телефон, и от неожиданности я машинально захлопнула крышку ноута. Нужно было уходить. Я осмотрелась, проверяя, не осталось ли после меня каких-либо следов и все ли лежит на прежних местах. Телефон продолжал звонить. Трезвонил требовательно и настойчиво. Не выдержав, я сняла трубку.

– Добрый день, – произнес старческий дребезжащий голос, – будьте любезны, пригласите к телефону Надежду.

– Ее нет, – сдавленно пролепетала я.

– Благодарю. – В трубке послышались короткие гудки, но едва я успела положить ее, как запиликал мой телефон – неизвестный номер.

– Алло!

– Добрый день!

Ноги подогнулись, я оперлась о стену – голос был тот же самый.

– Могу я поговорить с Марией?

– Это я.

– Мария, здравствуйте! Это дядя Толя, вы меня помните? Вы посещали «Пуговицы» на прошлой неделе.

– Дядя Толя?

– Вас все еще интересует то дело, о котором вы расспрашивали? О вашей бабушке Ольге Викторовне.

– Вы что-то узнали?

– Я хочу, чтобы вы приехали.

– А вы не можете сказать по телефону? Пожалуйста! Мне сейчас никак нельзя школу пропускать.

– Нет, по телефону не получится. Извините.

– Точно?

– Да. Если надумаете, встретимся завтра у главного входа в одиннадцать ноль-ноль по московскому времени.

– Но вы же никуда не уходите… Вы там живете. Я не успею приехать так рано и наверняка опоздаю.

– Считайте, что это свидание. – Дедок, а судя по манере разговора, это был именно он, хихикнул: – А на свидания не опаздывают.

– Это вы звонили сейчас на квартиру Надежде Эдуардовне?

– Надежде Эдуардовне? – Удивление в голосе звучало неподдельно. – Так она же умерла.

Но я не сомневалась, что звонил он.

Возле моего подъезда меня поджидал Томаш. После моего вчерашнего необдуманного сообщения он написал, что зайдет и мы «это» обсудим. Но утром я уже не была уверена, что настроена «это» обсуждать, поэтому все сегодняшние его сообщения оставила без ответа.

– Ты меня нарочно игнорируешь? – Он стоял в расстегнутой куртке, будто на дворе вовсе не декабрь, и по блестящим глазам я поняла, что он нервничает.

– Нет, извини. Просто много дел было. Я же на работу устроилась. Я тебе не говорила?

– Нет.

– В нашу школу уборщицей. Мне уже и деньги Тамара Андреевна заплатила. Хочешь зайти?

– Надеялся, что пустишь.

Как только подъездная дверь за нами захлопнулась, он сразу же обнял меня.

– Ты вчера правду написала?

– Меня Даша попросила.

– Значит, неправду?

– Хочешь честно? – Я посмотрела ему в глаза. – Я никогда этого никому не говорила и наверняка не чувствовала так, как нужно, как правильно, поэтому не знаю, что и сказать.

Он неожиданно улыбнулся:

– Вообще-то я в курсе вашей сделки. Даша – находка для шпиона. Она вчера первая прочла твое сообщение и с гордостью объявила, что это ее заслуга. Спасибо, что разрешила зайти, потому что я немного замерз и дико хочу есть.

– Кроме вчерашних макарон, предложить ничего не могу. Есть еще гречка и рис, но их варить нужно.

– А сыр?

– Нет.

– А творог? Или яйца?

– Только кетчуп.

Мы дошли до квартиры, и первым делом Томаш отправился на кухню, открыл холодильник и, оглядев его содержимое, тяжело вздохнул.

– Как ты вообще живешь?

– Как могу, так и живу.

– Не злись! – Он выглянул из-за дверцы. – Я просто не знал, что люди могут жить без еды. Ты точно человек?

– Нет, вампир.

– Хочешь, в магазин схожу?

– Не нужно!

Мы замерли, глядя друг на друга. С силой захлопнув холодильник, Томаш широко раскрыл объятья.

– Давай мириться?

На самом деле макароны получились вкусные. Слава умудрился пожарить их на масле так, что ни одна макаронина не подгорела. Потом на сковородку добавил кетчуп, насыпал какой-то сухой зелени из жестяной баночки для приправ, оставшейся после Яги, и перемешал. Получилась такая ароматная розовая штука, которую, кажется, почти всю съела я.

– Прости, что так нагрянул. – Он, как и дома, собрал тарелки и отнес в их раковину. – Следующие три дня занят, после школы встретиться не получится.

– Понятно. А я завтра на уроки вообще не пойду.

Слава нахмурился, хотел сказать что-то, но мы только помирились, поэтому он промолчал и вернулся за стол.

– В одно место нужно съездить, – объяснила я, продолжая следить за его реакцией.

– Что за место? – Он насторожился.

– Мне кажется или ты пытаешься меня контролировать?

– Я хочу тебе помочь. Думаешь, я не понимаю, как это – быть одному? – приглаживая мои волосы, с чувством произнес он. – Когда так запутался, что уже не можешь разобрать, что правильно, а что нет. Когда паникуешь и не знаешь, как поступить. Ты устала, и тебе нужны порядок и определенность, а значит, и помощь.

Слава словно читал мои мысли. Возможно, я была бы и рада, если бы кто-то уже взял под контроль мою дурацкую бестолковую жизнь и навел в ней порядок. Проблема заключалась лишь в том, что Томашу я не доверяла. Я никому не доверяла. Никогда. А сейчас особенно.

Я перебралась к нему на колени:

– И как же ты мне поможешь?

– Да как угодно.

– Это очень заманчивое предложение. Не боишься, что я им реально воспользуюсь?

– Воспользуйся. – Откинувшись назад, он прикрыл глаза.

И куда я лезла со своими бедами? Ему было намного сложнее, чем мне. Это я должна была предложить свою поддержку, но я не могла, потому что сама не справлялась.

Я расстегнула две верхние пуговицы на его рубашке и остановилась.

– Расскажи мне про пуговицы.

– Дом престарелых?

– Вообще про пуговицы. В чем их смысл? Даша мне пришила одну…

– Серьезно? – Слава встрепенулся. – Она правда сделала это? Вот дурья голова. Покажи.

Я встала, сняла со стула толстовку и кинула ему.

– Что в них такого? Можешь объяснить?

Подцепив двумя пальцами пуговицу, он, не задумываясь, оторвал ее, подошел к окну, раскрыл и, размахнувшись, выкинул.

– Не нужна она тебе. Глупости, которыми Надя ее задурила. Типа пуговичная магия. В доме престарелых набралась от бабок сумасшедших.

– И что это значит? То, что она ее мне пришила?

Он снова сел и усадил меня к себе.

– Это только Даша знает. Я в это не верю и считаю полной ерундой, но против того, чтобы и ты была с этим как-то связана.

– Я видела ее у тебя на пиджаке и на рубашке тоже.

– Это для Даши. Мне не жалко.

– Или для Нади?

– Или для Нади.

– Она так пришивала себя к тебе?

– Я не знаю.

– Знаешь. – Я ухватила его за подбородок и пристально посмотрела в глаза. – Я завтра поеду в «Пуговицы».

– Зачем?

– У меня свидание.

– С кем?

– С одним дедком. Он с моей Ягой подружился, когда она там была. И я ему свой телефон оставила, если он что узнает или вспомнит. Он сегодня позвонил.

– Для чего тебе это надо? – Томаш негодующе выдохнул.

– Даже не вздумай отговаривать, я все равно поеду.

– Они там все очень странные. Ты знаешь об этом? Это, Микки, отдельный мир, и всему, что они рассказывают, верить не стоит. Они общаются на другом языке.

– Вот поэтому мне нужен переводчик! – Я прижалась к его плечу. – Ты же мне поможешь?

– После дедушкиной смерти я там не был.

Дыхание у него было тяжелым и недовольным, я незаметно скрестила пальцы.

– Это да или нет?

– Это да, если мне не придется ни с кем из них разговаривать. Я просто привезу тебя туда, а потом увезу, чтобы убедиться, что ты там не осталась.

– Думаешь, мне так понравится, что я захочу остаться?

– Вряд ли захочешь, но всякое бывает.

– Я тебя не понимаю.

– И не нужно.

Обрадовавшись его согласию и опасаясь все испортить, больше докапываться я не стала.

Через два часа он ушел, и я, закинув голые ноги на спинку дивана, устроилась, чтобы пересмотреть отснятые с Надиного компа фотки. Сообщение в «Ватсап» выскочило и легло поверх фотографии, где маленькая Надя с братом и родителями позируют на песчаном берегу.

«Еще одно резкое движение, и никто не вспомнит, как тебя звали». Я чуть с дивана не упала. Только угроз мне не хватало. Быстро написала: «Кто это?» Сообщение прочли, однако ответа не последовало. Номер был незнакомый, но я тут же перезвонила Бэзилу.

– Вась, имей совесть! Это уже подло.

– Чего? – пробубнил Бэзил, что-то жуя.

– Умоляю, давай опустим все эти игры в «кто?», «что?» и «это не я». Ты можешь сколько угодно злиться на меня, обижаться, ругаться, в конце концов, но запугивать – это ни в какие ворота не лезет.

– Я теперь у тебя по всем вопросам крайний?

– Значит, будешь отпираться?

– Конечно, буду, потому что вообще не понимаю, что за кипиш.

– Мне кто-то прислал сообщение в «Ватсап» с угрозой: «Еще одно резкое движение, и никто не вспомнит, как тебя звали». Звучит очень похоже на тебя.

– Не. Я бы писал не так. Тут никакой конкретики. Что за резкое движение? Непонятно. Дебил какой-то писал. Ты знаешь, о чем это?

– Мне кажется, о Наде. Чтобы я прекратила выяснять насчет нее, поэтому и подумала на тебя.

– А ты продолжаешь выяснять? Я думал, уже накатала на меня заяву в полицию и дело с концом.

– Если бы ты мне сразу все честно рассказал, у тебя не было бы причин так думать.

– Если бы ты не связалась со своим красавцем, я бы, может, и рассказал.

– Нет. Ты мне сразу не рассказал. И обманывал еще потом. А мы с тобой были друзьями.

– Знаешь, как на меня сейчас в школе все смотрят? Как на чудака, которого баба бортанула. А мы с тобой были друзьями…

– Можешь говорить всем, что это ты меня бросил. Мне без разницы.

– Спасибо за совет. Я уже.

– Не сомневалась, что сам справишься… Так что насчет угрозы?

– Клянусь, это не я. Но что-то мне подсказывает, что ты уже всех допекла. Тебе скоро сама Надя из могилы будет строчить сообщения, чтобы ты отвалила, – проворчал он. – Надумаешь помириться – заходи. Сестра новое барахло притащила. Кучу свитеров с оленями и ботинки зимние. Тебе вроде нужны были.

– Нужны.

– Завтра после школы?

– Завтра не получится.

– Все с тобой ясно. Предательница!

Я и не подозревала, что Бэзил примет мои отношения с Томашем настолько близко к сердцу, хотя стоило предположить. Бэзил – собственник, и пускай ему безразлично, с кем я целуюсь, тот факт, что мы перестали проводить время вместе, определенно не давал ему покоя.

– Вась, а помнишь, как я тебя от собаки спасла? А как с Тамарой договорилась, чтобы она твоему тренеру не звонила и тебя с игры не сняли? И как за тебя общагу в восьмом сдавала? И в травмпункт водила? Как месяц развлекала, когда ты со свинкой валялся? И твоим подружкам за тебя писала? Я была плохим другом? Только честно.

– Хорошим, – нехотя признал Бэзил.

– Тогда зачем ты так говоришь? То, что тебе не нравится Томаш, вовсе не значит, что мне он не должен нравиться. Это глупая ревность, честное слово. Я не знаю, как долго продлятся наши отношения, может, закончатся через неделю, а может, никогда. Но мы с тобой всегда были друзьями и останемся ими, с Томашем или без. Уж кто-кто, а ты должен это понимать.

– Ладно, – примирительно отозвался он. – Если тебе еще будут угрожать, дай знать. Попробую разобраться с этим.

– Как?

– Пока не знаю. Но подумаю. И ты тоже подумай. Что вообще на кону? Ради чего?

– Сложно сказать, но, получается, что, если кому-то не нравится то, что я в этом копаюсь, значит, я что-то уже накопала?

– А если речь идет о чем-то другом? Может, ты очередной училке Томаша дорожку перешла?

– Это не смешная шутка.

– А я и не шучу.

Весь оставшийся вечер, уже засыпая, я строила различные предположения и прикидывала варианты. Один глупее другого. А когда уже начала проваливаться в сон и мозг поплыл по течению путающихся мыслей, перед глазами неосознанно вдруг возникла фотография Надиной семьи, на которой я остановилась, получив таинственное сообщение. Эта картинка и последующая за ней мысль заставили резко проснуться и вытащить из-под подушки телефон. Открыв фото, я смотрела на него и смотрела, не в силах поверить, что не заметила этого раньше: Надина мама была беременна.

Глава 20

На Томаше была новая теплая куртка. Комбинированная: с черными плечами, капюшоном и рукавами, а спина и живот темно-зеленого цвета. Стильная, крутецкая куртка. Шел мелкий моросящий снегодождь, и дул пронизывающий, зимний ветер. Вместо приветствия он недоуменно покачал головой:

– Ты нарочно так одеваешься, чтобы дрожать постоянно?

– Нарочно, чтобы ты меня грел.

Я нырнула ему под руку.

– Все утро сегодня потратил, чтобы заставить Дашу надеть шапку.

– А сам без шапки.

– Если я заболею, то сам буду себя лечить, а с ней придется сидеть. Мы ведь и врача толком вызвать не можем. А насчет справок приходится нашей псевдомаме звонить. Она через знакомых достает.

– А меня Яга никогда дома не оставляла. Говорила, что организм должен бороться. Один раз только с ангиной, но тогда пришлось даже «Скорую» вызывать, потому что организм плохо боролся и я чуть не сдохла. Зато за шапку не ругала. У нее поговорка такая была, что ноги должны быть в тепле, а голова в холоде.

Под рукой Томаша было мягко и уютно. Я под ней, наверное, могла бы зимовать, как в берлоге. Заснуть и не просыпаться до самой весны, зная, что, пока сплю, за мной есть кому присмотреть. Мне так хотелось ему доверять. Хотелось любить и чтобы он меня любил. И никаких темных историй, никакой школы и лишних, напрягающих людей, чтобы все было спокойно и хорошо, просто хорошо. Я уже жалела, что решила ехать в эти «Пуговицы». Но со Славой не имело значения, куда ехать. Вчерашний обыск Надиной квартиры, угроза, разговор с Бэзилом, новая загадка, связанная с фотографией… Я как следует подумала о том, что говорил Бэзил. Все, что мне нужно было знать, я уже узнала: Томашу я нравилась с самого начала, Надя попросту ревновала, а Яга намеревалась ее проучить. Все. Остальное меня не касалось, и лезть в это не стоило.

Всю дорогу Слава обнимал меня, время от времени приглаживал мне волосы, целовал и рассказывал о своем деде, который был актером-комиком, снимался в советских фильмах и смешил всех до самой смерти. Пассажиры с интересом поглядывали на нас, должно быть, мы им нравились. Я сама иногда с умилением наблюдала за симпатичными парами. Смотришь со стороны и думаешь, как здорово, что они такие хорошие, счастливые и увлеченные друг другом. Сегодня этой парой были мы.

Сойдя с автобуса, но немного не доходя до «Пуговиц», Томаш свернул на узкую тропинку в лесу, и мы вышли к большой круглой беседке, где летом родственники, приезжающие навещать стариков, устраивали пикники. Пол ее был занесен бурыми листьями и обломанными веточками. Слава остался ждать меня в ней, а я, срезав дорогу по короткой тропинке, попала прямиком к проходной. В этот раз благодаря Томашу я записалась заранее, и охранник пропустил меня без каких-либо вопросов.

Пока мы ехали, небо немного прояснилось, ветер стих, и ощутимо потеплело. По дорожкам прогуливались пенсионеры. Дворник в желтом плаще сметал последние листья. Мимо меня решительно прошагала женщина с палками для скандинавской ходьбы. Где-то играл портативный приемник. Чудаковатый дедок дядя Толя, нервно озираясь по сторонам, ждал меня на ступенях лестницы в длин-ном сером пальто с поднятым воротником и в квадратной шапке-ушанке.

– Здравствуйте, – сказала я, подойдя к нему.

Скептически прищурившись, дедок уставился на меня. Из-за морщин его лицо напоминало смятую бумагу, в которой проделали отверстия для глаз.

– Я Маша. Мы с вами договорились встретиться, – на всякий случай уточнила я. – Вы хотели что-то рассказать про мою бабушку.

Он кивнул и выставил локоть. Нехотя я взяла его под руку, и, медленно спустившись с лестницы, мы пошли по дорожке парка. Старичок был ниже меня и передвигался короткими шажками на полусогнутых ногах. От него пахло старостью и мылом. Какое-то время я терпеливо молчала, ожидая, что он заговорит первым. Но дядя Толя молчал и только обеспокоенно вглядывался в серо-черные стволы деревьев, словно высматривая кого-то.

– Что вы хотели рассказать? – не выдержала я, волнуясь, чтобы Томаш не замерз, пока я гуляю.

– Вон туда! – Дедок обрадованно взмахнул рукой.

Мы свернули на широкую аллею, где возле лавочки стояли две женщины. Одна высокая и худая, как высохшая палка, а вторая коротенькая и крепкая, похожая на желудь, в темных очках. Я была уверена, что мы направляемся к ним, но дядя Толя прошаркал мимо них с гордо поднятой головой.

– Куда мы идем? Можете объяснить? Мы кого-то ищем?

– Знаешь, сколько мне лет? – проскрипел дедок. – Девяносто семь. Девяносто семь! И за все эти годы я так и не понял, что происходит. За девяносто семь лет мне так никто ничего и не объяснил. Здесь никто ничего не объясняет. Даже не пытайтесь. Это никому не выгодно.

– Моя бабушка… Ольга Викторовна. Вы про нее что-то вспомнили?

Дойдя до конца аллеи, мы развернулись и пошли обратно.

– Ольга? Ну что вы? Я и себя не всегда помню.

– Но меня-то вы помните, раз позвонили.

– Извините, милая, на телефонные номера у меня гораздо лучше память, чем на лица.

– Но вы знали мое имя. И Надежде Эдуардовне тоже вы звонили.

– Надежде? – Выпятив нижнюю губу, он озадаченно покрутил головой. – Той, которая умерла, но на самом деле не умерла?

– Как не умерла?

– Или, наоборот, не умерла, но на самом деле умерла? Вот видишь, совсем не помню, как правильно. Знаю только, что надежда умирает последней…

Дедок отвратительно захихикал. Мы снова поравнялись с теми женщинами. Глядя на нас, они притихли. Под их внимательными взглядами мы снова прошли мимо.

– Лишай, – внезапно выкрикнул нам в спину дребезжащий голос, – надо же! У тебя гости.

Старичок резко обернулся:

– Внучка моя. Маша.

– Каша? – кривляясь, переспросила бабулька, похожая на желудь. – Что за каша?

– Мария, – ответила я, – имя есть такое.

– Внучка?

– Да!

– Это глупый и некрасивый обман, – произнесла высокая нравоучительным тоном. – Все знают, что у Лишая никого нет. Что он один как перст, как глаз Одина, как потерянный носок, как пуговица…

– Закрой рот, ведьма, кишки простудишь, – злобно отозвался дядя Толя.

– Обзывай меня сто лет, все равно ты старый дед, – выдала желудь.

Крепко ухватив за локоть костлявыми пальцами, он потащил меня за собой.

– Я тебя сейчас еще к Таракану отведу. Скажешь то же самое.

– К какому еще Таракану?

– Трудно сказать, что прошу?

– Я же уже сказала.

– Нужно, чтобы они увидели. И поверили.

– Зачем?

– Зачем-зачем, любопытная больно.

– Если вы будете так разговаривать, я с вами никуда не пойду. Я приехала про бабушку узнать, а вы мне до сих пор ни слова не сказали.

– Меньше знаешь, крепче спишь.

Я попыталась вырвать руку, но он вцепился как клещ.

– Вы что, не собирались мне ничего рассказывать? Вы меня обманули?

Старческие глаза сузились.

– Знаешь, почему маленькие девочки постоянно попадают в неприятности? Потому что они любопытные. Думают, что все понимают. Но они не понимают. Совсем ничего. Дальше носа своего не видят.

Я снова дернулась, но отпихнуть с силой старого деда не решилась, опасаясь, что от сильного толчка он может рассыпаться.

– Я сейчас кого-нибудь позову. Медсестер, персонал, охранников…

– Не смеши. Мы здесь свободные люди. Либо ты идешь сейчас со мной, либо пеняй на себя.

Я готова была поклясться, что в его недвижных бесцветных глазах зашевелилось нечто жуткое и непонятное. Мигом вспомнив про Женечкиных сущностей, я похолодела.

– Что здесь происходит? – внезапно раздался за моим плечом строгий женский голос.

Лишай резко разжал пальцы, и я отскочила от него.

Рядом с нами стояла стройная пожилая женщина в черном обтягивающем спортивном костюме с палками для скандинавской ходьбы.

– Ниче не происходит. – Дед спрятал руки за спину. – Внучка вот моя. Машенька.

– До свидания, – поспешно бросила я и заторопилась к выходу.

– Подожди.

Я оглянулась. Женщина догнала меня. Я шла очень быстро, почти бегом, но она каким-то невероятным образом поспевала за мной.

– Тебе нельзя здесь ходить одной. Некоторые из стариков очень опасны. Не все, но кое-кто.

Она далеко выбрасывала руки с палками и широко шагала. Короткие седые волосы были гладко причесаны.

– А что они могут сделать?

– Просто не разговаривай с кем попало и ничего о себе не рассказывай.

Они все здесь разговаривали на Женечкином языке.

– Я ничего не рассказывала.

– А если соберешься, никогда не говори правду. Они слетаются на молодость, как мухи на варенье.

– Он просил, чтобы я подтвердила, что я его внучка.

– И ты подтвердила?

Я кивнула.

– Теперь он от тебя не отвяжется. Здесь каждый пытается обзавестись выдуманной семьей.

– Но не все же одинокие.

– Тем, кто не одинок, еще хуже. Они вынуждены жить с осознанием того, что не нужны своей семье, что являются для них обузой или что от них хотят избавиться. Поверь, выдуманная семья намного приятнее.

– Выдуманная семья?

– По крайней мере, она не ждет твоей смерти и не замышляет тебя убить. Но даже выдуманная семья семье рознь.

– А вы случайно не знали Ольгу Викторовну? Она весной здесь совсем недолго была, но потом умерла, и мне теперь нужно кое-что выяснить.

Женщина недоверчиво покосилась на меня, потом громко рассмеялась.

– В вашем мире все такие наивные. И беспомощные. Неудивительно, что вас так легко обманывают.

– В каком таком нашем мире?

– Здесь все или лгут, или теряют память, или живут в прошлом. Здесь ничего не выясняют. Только внимательно наблюдают и слушают. Задавать вопросы можно, но ответов все равно нет.

Я вернулась к Томашу ни с чем и рассказала обо всем, что произошло.

– Видишь, а я тебя предупреждал. Это странное место и странные люди. Старые, больные, выжившие из ума.

– И как только Надя могла здесь жить столько лет?

– Женщина с палками правильно тебе сказала, что не все здесь зло, но с первого взгляда и не различишь.

– Перестань, пожалуйста, тоже быть таким!

– Каким?

– Странным. Я не то чтобы испугалась, просто обидно, что мы тащились в такую даль из-за психического бреда сумасшедшего старика.

– Вовсе не из-за старика, Микки. Ты притащилась сюда из-за самой себя. И я поехал из-за себя. И причина того, что происходит с нами, только в нас самих.

– Просто очень жаль уезжать ни с чем.

– Я вчера предложил тебе помощь и все еще готов это сделать. – Томаш смотрел решительно и требовательно. – Только взамен ты должна поклясться, что оставишь эту тему и больше никогда сюда не приедешь.

– У меня и в мыслях нет возвращаться в этот дурдом. Но как ты можешь мне помочь?

– Ты собиралась поговорить с человеком, который что-то знает про твою бабку. Я отведу тебя к тому, кто знает здесь все.

– Туда? – Я кивнула на «Пуговицы». – Но ты же не хотел, чтобы тебя видели.

– Еще сильнее я не хочу, чтобы ты сошла с ума от всего этого.

Мы вернулись на территорию дома престарелых и обошли огромное главное здание. Его внутренний двор со скамейками и клумбами также устроен для прогулок. Вдалеке за деревьями темно-ржавыми пятнами маячили отдельные небольшие кирпичные строения. С задней стороны главного корпуса обнаружилось несколько подъездов. Мы вошли в один из них. Поднялись по узкой лестнице и через застекленные двери попали в коридор то ли третьего, то ли четвертого этажа. Это было последнее, что я хоть как-то запомнила, потому что потом начались бесконечные лестницы, лифты, коридоры, двери и залы. Как только старики не терялись?

Наконец попали в просторную комнату вроде библиотечного помещения, где за длинным столом сидели десять стариков. Плечи каждого из них покрывала накидка вроде короткой пуговичной мантии.

– Вот так сюрприз! – Пожилой мужчина в толстой клетчатой рубашке, радостно улыбаясь, встал навстречу Томашу. – Какими судьбами?

Несколько человек принялись шумно нас приветствовать, однако толстая женщина в инвалидном кресле, сидящая на председательском месте во главе стола, строго шикнула на них.

– Мы уже начали. Не нужно отвлекаться. Проходи, Слава, вон туда. – Она указала на несколько свободных стульев. – Пуговок на вас нет.

– Мы с Машей просто составим вам компанию, – сказал Томаш.

После того как мы кинули куртки на отдельно стоящий стул и разместились, они возобновили свои разговоры.

– Я помню, как к нам в номер залетел мадагаскарский таракан, огромный, усатый. Папа его два часа выгонял, – выдала крохотная старушка справа от меня.

– Это точно, – хохотнул бородатый пузан. – Боялся, что, если прибью, лепешка на обоях останется. Пришлось уборщицу звать. У них для этого специальные пылесосы. Подносят к таракану или мухе, и тех туда засасывает. Помню, как из-за этого таракана Кира визжала. Из соседнего номера музыкант какой-то пришел и попросил ее продолжать визжать на этой ноте. Ему нужно было инструмент настроить.

– Я это хорошо помню, – отозвалась одна из женщин на другом конце. – Мы с Юркой накануне в баре сидели, а потом отправились купаться голяком. Пока плавали, наши вещи украли. Пришлось до ближайшего ночного магазина идти, чтобы позвонить.

– Таксист, увидев нас голых, везти отказывался, – подключился к ним, вероятно, Юрка. – Помню, Палычу пришлось звонить, чтобы забрал.

Так по очереди, друг за другом, они стали перекидываться обрывками историй, будто постоянно вместе где-то бывали и с ними что-то происходило. Когда кто-то произносил «Я помню», а затем чье-то имя, тот, кого назвали, подхватывал начатый рассказ. Никто не отказывался и не перебивал. Иногда дополняли, шутили, но потом быстро возвращались к прежней теме. Все это длилось минут сорок. Не так уж и долго, однако мне уже начало казаться, что я нахожусь в этом доме давным-давно.

Дед Лишай, женщины у лавки, скороходша с палками были пугающими. А эти люди производили впечатление милых чудиков. К тому же разговоры их звучали вполне здраво, если не считать того, что ничего из этого не происходило на самом деле. Когда у толстой председательши зазвонил будильник, все быстро собрались, сдали пуговичные мантии и ушли. Слава подошел к ней и взялся сзади за ручки кресла.

– Марго, я к вам. Можно?

Женщина запрокинула голову назад и хитро заулыбалась.

– То-то я и думаю, чего это ты вдруг пожаловал, если никого из твоих здесь больше не осталось?

У нее было гладкое полное лицо с маленькими бегающими глазками под массивными очками, двойной подбородок и короткие, вьющиеся на макушке волосы.

– У Маши в «Пуговицах» бабушка весной жила, – объяснил Слава. – Ольга Викторовна Королева. Вот про нее хотели спросить.

Марго энергично закивала. и второй подбородок желеобразно затрясся.

– Помню такую. А что нужно знать?

– Зачем она сюда приехала, что делала, с кем общалась и чего хотела.

– Это я могу. – Женщина два раза часто моргнула, и зрачки ее расширились. – Расплачиваться знаешь чем.

Томаш бегло оглядел себя, потом задрал свитер и, оторвав пришитую к нему с внутренней стороны пуговицу, поднес на ладони к глазам Марго.

– Такая подойдет?

Та покрутила пуговицу в пальцах, словно оценивая редкую монету, и снова страшно моргнула:

– Ладно. Вези!

Томаш взялся за ее кресло, и мы опять двинулись по многочисленным коридорам. Добрались до лифта, спустились на второй этаж. Там было оживленно, какая-то женщина из персонала издалека, заметив нас, крикнула, что через полчаса посещения заканчиваются.

Комната Марго напоминала комнату дяди Толи и Лидии Михайловны, только была более захламленной и душной. Между кроватью и низеньким холодильником висело большое, до самого пола зеркало. Марго выдвинула ящик тумбочки, достала тряпку и, кинув мне, распорядилась:

– Протри его.

– А ты шторы задерни, – велела она Славе.

Я тщательно протерла и без того чистую поверхность зеркала. Слава задвинул шторы, и комната погрузилась в полумрак. Подкатив вплотную к зеркалу, Марго приказала нам остаться сзади. Мы видели свое отражение в зеркале, но очень смутно.

– А теперь молчите! – Она взмахнула руками, словно собираясь нырнуть.

Мы замерли, Томаш ободряюще сжал мои пальцы. Полумрак будто сгустился. Откинувшись на спинку кресла, словно штурман, вглядывающийся в штормовую даль, женщина напряженно всматривалась в глубину зеркала. Сосредоточившись, я тоже посмотрела туда, и в какой-то момент мне вдруг показалось, что перед нами длиннющий коридор с открывающимися и закрывающимися дверями. Коридор, наполненный тенями, силуэтами, неясными мутными фигурами. Некоторые из них дрожали, как прерывающийся свет испорченных лампочек, другие меняли форму, третьи то сливались, то разъединялись друг с другом. Коридор двигался. Сначала вперед, словно затягивая внутрь себя, а потом будто бы поплыл перед глазами, как барабан на карусели, вращаясь все быстрее и быстрее. Я уже ничего не видела и подумала, что сейчас вот-вот отключусь, как Марго внезапно закричала:

– Свет! Дайте свет!

Томаш приоткрыл штору. Голубовато-серый зимний сумрак вернулся в комнату. И мне пришлось хорошенько встряхнуть головой, чтобы очнуться. Женщина задумчиво откатилась от зеркала и часто заморгала. Ее нервный тик выглядел особенно страшно. Слава, скрестив руки на груди, молча следил за ней.

– Твоя бабка узнала секрет, который вовсе не секрет, – наконец произнесла Марго тоном пророчицы. – Для кого-то не секрет, а для кого-то очень большой. И страшный.

– Какой секрет? – спросила я.

– Это секрет.

– Вы его знаете?

– Знаю. В «Пуговицах» все про это знают. Но молчат.

Марго бросила быстрый взгляд на Томаша, а потом, обращаясь ко мне, яростно заговорила громким шепотом:

– Откажись. Не нужны тебе они. Они всех убивают.

– Вы о чем?

– А то я не понимаю, чего вы тут все рыщете. Чего твоя бабка искала. И этот туда же. И ты.

– Я вас очень прошу, скажите все прямо, – от «зеркального коридора» голова еще гудела.

– Те деньги, которые Надежда со Светкой за Корсакова получили, проклятые, вот что.

– Кто такой Корсаков?

– Дед тут у нас был. Миллионер. Владелец фабрик, заводов, пароходов. Его сынок сюда устроил, когда тот с катушек съезжать стал. – Марго успокоилась, и ее голос снова стал простым и будничным. – Тут ему по всем статьям удобно было отца держать, чтобы к нему разум не возвращался, потому что завещание Корсаков к тому времени уже написал. И наследство его со всеми богатствами единственному сыну причиталось. Все чин чином. Только дед никак не помирал, а сын ждал и ждал. Долго ждал. Лет десять, может, и дольше. Потом испугался, что сам скорее умрет. Вот и разведал здесь все, Светку пригрел. Личной сиделкой к отцу нанял. А Светка без детей, без мужа, молодая, но страшная, как мой ночной кошмар. Ее жена любовника кислотой облила. И ее лицо походило на расплавленный воск. Светке деньги на пластическую операцию требовались. Вот она и старалась, отрабатывала. В общем, младший Корсаков решил старика побыстрее с этого света спровадить, договорился со Светкой. Ну а чего ты удивляешься? У нас и не такое бывает. Только Светке одной не с руки было это дело проворачивать. Другие родственнички миллионера могли выяснение затеять, поэтому она Надежду и подключила. Провернули все – комар носа не подточит: внезапный сердечный приступ при свидетелях. Кто тут чего скажет? Только потом Надежда взяла и слиняла с теми деньгами, которые им обеим сын Корсакова заплатил. Светка ее искала, искала, но без толку. А потом бабка твоя появилась и тоже давай про Надежду разнюхивать…

Я не могла понять, то ли она рассказывает правду, то ли морочит голову. Слишком уж легко и надуманно звучала из ее уст история о сговоре и умышленном убийстве.

– Вы это все в зеркале увидели?

– Конечно.

– А можно мне поговорить с этой Светой?

– Поговори! – Марго пожала плечами. – Если найдешь, конечно. Светка тоже свинтила отсюда, когда на нее все косо стали смотреть.

– То есть она больше не работает в «Пуговицах»?

– Слушай, – взвилась вдруг Марго, – ты хотела узнать про свою бабку. Я сказала тебе, что было. Она пришла сюда про Надежду разнюхивать. Разнюхала и ушла. Все. Что ты еще хочешь?

Томаш поблагодарил женщину, и мы ушли. Поплутав немного по коридорам, которые теперь меня пугали, выбрались на улицу.

– Ты правда думаешь, что она там что-то видела? – Я поежилась.

– Нет, конечно. Но если ей нравится изображать ясновидицу, пускай изображает. – Он сгреб меня и, согревая, прижал к себе. Так мы шли до автобусной остановки. – Марго в курсе всех местных сплетен, и это главное.

– С одной стороны, звучит как полный бред, но с другой – здесь, наверное, такое нетрудно провернуть. Ты сам что-то знаешь про это?

– Старик действительно такой был. И Светку я знал. Но то, о чем болтают в «Пуговицах», по большей части просто страшилки, которые они сами и выдумывают.

– Возможно. Потому что, если это правда, Яга должна была пойти в полицию.

– Какая полиция? Откуда у нее доказательства? Думаешь, там слушают всех недовольных старух с богатой фантазией?

– А если она начала угрожать этим Наде и та ее убила?

– Кто? – Томаш глянул на меня с сомнением. – Надя твою бабку?

– Ну да.

Он усмехнулся:

– Здрасте приехали. Это что-то новенькое.

– Ягу сбили на переходе, а водитель не остановился, и его не нашли.

– Час от часу не легче, Микки. Надя уже прям серийная убийца какая-то. Кто же тогда убил ее саму?

– Мой Кощей. Ну, или… – Я еще не успела сопоставить новые данные. – Светка.

Слава расхохотался:

– Что ты смеешься? – Я пихнула его в бок.

– Забавно, с какой легкостью ты раздаешь всем обвинительные приговоры.

– Это не приговоры, а подозрения.

– Не обижайся, но звучит параноидально.

– В таком случае, может быть, ты знаешь, где Надина машина? – Я остановилась.

Томаш продолжал улыбаться:

– Понятия не имею. А что с ней?

– Она пропала. В тот вечер стояла на парковке за школой, а теперь ее там нет.

– Конечно нет! – Он подтолкнул меня, заставляя идти. – Прошло полгода. Машину наверняка эвакуировали. Парковочных мест во дворах не так много. Кто-то нажаловался, что «недвижимость» стоит, вот и увезли.

– А ты знаешь, что у Нади был младший брат? Ну, или сестра.

– С чего ты взяла?

– Я видела ее фотки старые. Там Наде лет шесть, а ее мама беременная.

– А, это. – Томаш махнул рукой. – После той аварии ребенок родился мертвым.

– Понятно. Спасибо. – Я выдержала паузу. – А еще твоя сестра говорит, что Надя пишет ей с того света.

Томаш остановился. Сунул руки в карманы своей крутецкой куртки и, нахмурившись, вперился в меня.

– Ты ведь помнишь, что поклялась больше не трогать эту тему?

– Но мы же еще не до конца отсюда ушли, – попыталась оправдаться я. – И у меня накопилось. Нужно было высказаться, чтобы не возвращаться к этому потом. Я понимаю, что тебе неприятно вспоминать Надю, но…

– Дело не во мне и не в том, что мне неприятно вспоминать или говорить, – резко оборвал меня он. – И не в том, что я или кто-то другой совершил что-то плохое или замышляет это. Дело в тебе, Микки. Если я буду поддерживать твою навязчивую идею, если я стану тебе подыгрывать, то сделаю тебе только хуже. Я нарочно пошел с тобой в «Пуговицы», чтобы ты своими глазами увидела, что это просто сборище чудаков. Они живут в своем мире и верят в свою реальность. Они выстраивают ее сами, но не осознают этого. Их много, и каждый закладывает свой кирпичик в эту огромную стену, отделяющую их от жизни, в которой нужно жить по-настоящему. Это их бегство и спасение. Многие из них находятся там недобровольно, у них нет другого выхода, кроме как подстроиться и принять правила игры. И чем больше их становится, тем реальнее этот нереальный мир. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Твои догадки, рассуждения, поиск каких-то ответов, бесконечные подозрения, обвинения, недоверие… Все это твой собственный мир, твоя реальность, которую ты зачем-то поддерживаешь ради собственного бегства и спасения. Я не знаю точно от чего, но от чего-то. Моя мама тоже пыталась уйти от реальности, только с помощью таблеток. Она думала, что там ей будет спокойнее, не нужно принимать решения, совершать поступки, отвечать за что-либо. Но это не так. Это ловушка. Я сказал, что хочу тебе помочь. Это правда. Ты мне очень нравишься. Сказать по-честному, я влюблен и даже немного одержим тобой. Наверное, так получилось из-за Нади. Из-за того, что она была против, запрещала, и я так долго носил тебя в своих мыслях, что успел сделать частью себя. Очень боялся, что ты окажешься другой и все разрушишь. Но ты почти в точности такая, как я себе представлял, и от этого немного захватывает дух. Я хочу тебе помочь. Хочу вытащить из этой мрачной реальности, которой ты себя окружила и в которую погружаешься все глубже. То, что произошло с Надей, ужасно. Но такое случается, нужно пережить и идти дальше. Перейти на другой уровень, в другую вселенную, если хочешь. Ты хотела радости, но сама отказываешься от нее, продолжая искать подтверждения зла и обмана.

Я собиралась рассказать ему про сообщение с угрозой, но после этих слов это стало бессмысленно. Он был прав. И сказал то, в чем я боялась себе признаться. Я крепко обняла его и прижалась.

– Обещаю, что постараюсь больше об этом не думать.

Глава 21

Вытеснение – самый удобный способ избавиться от проблем. Я уже проходила подобное. Забыть, стереть, как не было, оставив едва различимые контуры на задворках сознания. Не думать всегда проще, чем думать, но это как с велосипедом – довольно сложно перестать крутить педали, когда уже разогнался и ноги сами собой совершают обороты, а желание резко затормозить грозит полетом через руль.

– Ты не представляешь, что произошло, – набросилась на меня Лиза перед первым уроком, пока все входили в класс.

К тому времени я уже успела помыть везде полы, проветрила и прилично устала. Томаш еще не подошел. Я сидела за его второй партой одна, а Лиза через проход за третьей. Обычно они занимали ее с Филом, но тут она усадила рядом с собой Липатова.

– Леша меня на свидание пригласил. Представляете? Нет, вы представляете? – Лиза была страшно возбуждена. – Одолжишь мне джинсы с Микки-Маусом? А куртку?

– И когда у тебя это свидание?

– Сегодня в полседьмого. – Лиза сделала умоляющие глаза. – Пожалуйста…

– Хорошо. Томаш работает, я хотела к Бэзилу сходить, но твое свидание важнее.

В класс вошел Фил и, заметив на своем месте Липу, недовольно бросил:

– Проваливай!

Липа дернулся встать, но Лиза удержала его:

– Сеня останется.

– Это мое место, – немного удивленно сказал Фил.

– Это место рядом со мной. И мне самой решать, с кем мне сидеть.

– Быстро свалил! – шуганул Фил Липу.

– Сиди, – в свою очередь приказала ему Лиза.

Это было противостояние Лизы и Фила. Липа вынужденно оказался между ними, но ради любви к Лизе готов был пойти на что угодно, поэтому после того как Фил схватил его за шиворот, выволок из-за парты и швырнул в проход, Сеня вернулся и, требуя считаться с Лизиными желаниями, с поразительной настойчивостью полез к Филу. Однако тот уже успел занять освободившийся стул, расстегнуть рюкзак и выложить тетрадь, а стоило негодующему, чуть ли не плачущему Липе схватить его за локоть, Фил лишь со смехом отмахнулся. Народ с интересом и подбадривающими Липу шуточками наблюдал за этими разборками. Кто со своих парт, кто зависнув в проходах. Фил был крепкий и наглый, а Липа маленький, худой и слабый, поэтому его попытки восстановить справедливость выглядели жалко и смешно. И чем больше он возмущался, тем позорнее выглядел. Не смеялась только Лиза, и, когда в очередной раз Фил с унизительной глумливостью оттолкнул Сеню, она схватила с парты рюкзак Фила, перевернув, вытряхнула его содержимое в проход со своей стороны. Пара тетрадок, ручки и листочки разлетелись по полу. В классе наступила тишина. Все ждали реакции Фила.

– Быстро собрала, – потребовал он.

Но Лиза, довольная произведенным эффектом, только закатила глаза и молча отвернулась. Униженным теперь выглядел Фил. Он пихнул Лизу в плечо:

– Ткаченко, ты обнаглела?

Лиза презрительно посмотрела на его руку:

– Еще раз тронешь, я тебя засужу. Ясно? Весь класс свидетели того, что ты меня избивал.

– У тебя критические дни?

– Пошел вон! – выкрикнула Лиза, пожалуй, чересчур громко, что наводило на мысль о том, что Фил не так уж далек от истины.

Но Фил не ушел и не отсел. Тетрадки тоже собирать не стал. Зло огрызнувшись: «Сама пошла», он остался упрямо сидеть.

Появилась физичка, следом за ней влетел Томаш. Все, возле кого рассыпались вещи Фила, принялись их поднимать и передавать ему. Я тоже наклонилась за тетрадкой, но заметила залетевшую под ножку стула визитку и подняла и ее: «Фотостудия Корсакова. Тематические залы. Большой выбор реквизита. Профессиональная фотосъемка». С задней стороны от руки было приписано: «Сергей Николаевич» и номер мобильного.

Физичка заметила, что в классе нерабочая атмосфера. Сунув мне под нос раскрытый учебник, Томаш попутно бросил взгляд на визитку. Я вопросительно посмотрела на него.

– Сила тока вынужденных колебаний должна достигать максимального значения в момент, когда частоты вынужденных и собственных колебаний будут равны, – с нажимом произнес он.

– Что?

– Пиши, говорю. Формула на доске.

Адреса на карточке не было. Только ссылка на сайт и телефон. Вытащив мобильник, я полезла смотреть, что это за сайт. Но едва главная страница успела подгрузиться, как Томаш отнял у меня телефон.

– Прекращай! Мы же договаривались.

Я силилась смотреть в учебник, записала пару формул, что-то даже отвечала ему, но мысли о Корсакове и Филе осаждали, и борьба с ними отнимала все силы. К концу урока я обнаружила, что Томаш решил оба варианта самостоятельной – за себя и за меня. Я поблагодарила, и он с лукавой улыбочкой ответил: «Будешь должна».

Но только я собиралась вступить в торг, как ко мне подскочил Липа:

– Пожалуйста, умоляю. Можешь уговорить Лизу не ходить на это свидание? Все для тебя сделаю. Хочешь, буду домашку решать?

– У меня есть кому решать. – Я кивнула на спину уходящего Томаша.

Липа сник.

– Ладно, – сжалилась я. – Попробую намекнуть, но шансов мало. Встретиться с ним – ее мечта.

Подлавливать Фила я не планировала. Столкнулись случайно перед физкультурой. Я уже переоделась и спустилась на первый этаж попить, а он бежал с перекура и тоже притормозил у кулера. Табаком от него несло за версту.

– Ты знаешь Корсакова? Это та самая студия, куда тебя Надя рекомендовала. Эстетика, все дела?

– Откуда инфа?

– Визитку твою нашла.

– Давай сюда! – Он протянул руку.

– Так знаешь или нет?

– Ну, видел пару раз. Разговаривал.

– А ты знаешь, что Надя с подругой своей по заказу грохнули отца Корсакова? И он им кучу денег за это отвалил. А потом Надя кинула подельницу и смылась с деньгами?

– Зачем мне это знать?

– Просто все эти совпадения и пересечения очень странные. Тебе не кажется?

Фил фыркнул и громко стал пить. Я дождалась, пока закончит.

– Вообще нет. Все люди так или иначе кого-то знают, – шумно выдохнул он, вытирая рот ладонью. – Бэзил велел не идти у тебя на поводу.

– Что он еще сказал?

– Сказал, что ты убила Надю, чтобы заполучить Томаша, а теперь ищешь, на кого бы все свалить.

– Ты серьезно?

– Слушай, мне все равно. – Он с хрустом смял пластиковый стакан. – Главное – меня не трогайте и не вмешивайте ни во что. А визитку верни!

– Ну уж нет. Сначала я позвоню Корсакову и все выясню. Про Надю, про Светку, про тебя и твою эстетику.

Делать этого я не собиралась, но уж очень хотелось его позлить.

– Не связывайся со мной, Микки. – Бросив стакан в мусорку, Фил направился к лестнице. – Я, может, и выгляжу добрым, но за свои интересы постоять могу.

– Ты не выглядишь добрым.

Задержавшись на пару секунд на ступенях, он осуждающе покачал головой и побежал наверх.

После школы мы пошли сразу ко мне. Лиза быстро помыла голову, и мы устроились на кухне, чтобы я сделала ей укладку и накрасила. На все у нас был час. Лизе казалось, что, опоздай она хоть на пять минут, Леша ждать не станет, поэтому ей хотелось приехать пораньше, чтобы уже наверняка. Она дергалась, нервничала, поторапливала меня, то и дело что-то роняла и пролила на себя чай. Хорошо переодеться еще не успела. Я же сильно сомневалась, что этот парень вообще приедет на встречу, но высказывать Лизе свои подозрения не стала. В конце концов, недоверие было моей личной проблемой, а Лиза и сама имела склонность к пессимистичным сценариям.

– Липа просил отговорить тебя от этого свидания, – под горячей струей фена я вытягивала ей пряди одну за другой. – Если честно, мне его даже жалко. Может, ну этого Лешу?

– Пффф. – Лиза возмущенно надула щеки. – Вот еще! С какой стати? Я похожа на больную?

– Ну-у-у, Сеня тебя вроде любит.

– И чего?

– Получается не очень честно. Ты его просто юзаешь. Мне кажется, Липа сделал для тебя достаточно много хорошего, чтобы ты была с ним честной.

– Послушай, я не собираюсь приносить себя в жертву ради Липы. Почему вдруг его счастье должно быть важнее моего? Ну, любит и любит – это его выбор. Он вообще должен быть благодарен, что я с ним общаюсь.

– Звучит высокомерно.

– Не-а, адекватно. Не мне тебе рассказывать, сколько таких влюбленных кругом, а у нас с тобой, кроме нас самих, ничего нет.

– Дело не в этом. Я не призываю тебя любить его. Я пытаюсь сказать, что лучше его послать и поставить точку. Так будет правильно. Он пострадает немного, а потом заживет нормальной жизнью. Влюбится еще в кого-нибудь, и больше никаких драм. Для него это оптимальный вариант.

– Послать? – Лиза захлопала ресницами. – Чтобы сделать лучше? Хм… А если я не хочу? Он, в отличие от Фила, все готов для меня сделать и ничего взамен не требует.

– Ну, смотри сама. Это просто мое мнение.

– Кстати, – Лиза взяла фен из моих рук, – забыла тебе рассказать. Вчера мы с Липой перепугались до жути. Стоим такие на светофоре, ждем зеленый, вдруг Липа как схватит меня, как потащит к пруду, мы туда вообще не собирались. Я ему такая: «Что случилось?», а он типа: «Ничего», и все. Долго отнекивался, но потом все-таки раскололся, что его приглючило, будто на другой стороне он увидел Надю. Представляешь? Я ему: «Давай вернемся, посмотрим». А он прям реально перепугался, как будто призрака увидел. Если бы ты так сделала, я бы ни разу не удивилась. Но Липа… Мы потом еще минут двадцать на пруду гуляли, чтобы он успокоился. Я подумала, тебе обязательно нужно рассказать.

– Сеня просто хотел с тобой подольше побыть.

– Может, и так. – Лиза пожала плечами и вернула мне фен. – Господи, как же я стрессую. Думаешь, я понравлюсь Леше?

– Раз он позвал тебя, значит, ты ему уже понравилась. Чего переживать? Это обычный человек. Такой же, как ты или я или придурок вроде Бэзила или Фила. Может, он у себя в школе полный лузер.

– Он уже окончил школу, – сказала Лиза так, будто это должно было означать как минимум профессорскую степень.

– Когда волнуешься, выглядишь глупо и говоришь всякую ерунду.

– Да знаю я, – отмахнулась она. – А что, если мне успокоительное выпить?

– Тогда он решит, что ты вялая и тормознутая.

– А поехали вместе? – предложила она, морщась от горячего воздуха. – Пожалуйста. Мне так спокойнее будет.

– Не будет. Вдруг я ему больше понравлюсь?

Возмущенно распахнув глаза, Лиза смерила меня недоверчиво-оценивающим взглядом.

– Обойдешься. Хватит с тебя и Томаша.

– Да я и не претендую, – засмеялась я. – У таких, как этот Леша или Фил, голова вроде шара со снегом, а вместо мозгов карнавальные блестки. Если хорошенько встряхнуть, они сыплются, кружатся и радостно блестят, но потом оседают, и пустота…

– Зато с ними весело. И уж лучше снежный шар, чем муравейник. Я вообще считаю, что тем, у кого мозгов мало, в жизни повезло гораздо больше. Им легко. Они могут не думать. Вот ты, например, постоянно думаешь, а оно тебе надо?

– Я же тебе куртку отдам. Как я поеду?

– Слушай, – вдруг вспомнила Лиза, – если мама будет звонить, скажи, что я у тебя.

– А если она захочет поговорить с тобой?

– Говори, что сплю.

– Что это ты надумала?

– Не знаю… Мало ли, как чего обернется.

– Лиза, у тебя первое свидание, и не нужно никаких глупостей.

– А если мне нужны глупости? Очень нужны. Вот именно сейчас нужны. Тебе хорошо, у тебя Томаш есть, а у меня ничего нового совсем не происходит.

Джинсы с Микки-Маусом на ней немного болтались, но в целом сидели неплохо, и красная куртка тоже смотрелась отлично. До кучи Лиза взяла у меня серебристые сережки-колечки и выпросила розовую помаду.

– Ну как? – поинтересовалась она, в последний раз оглядывая себя в зеркало перед выходом.

– Я себе нравлюсь, – рассмеялась я.

– Думаешь, похожа? – Она еще раз повертелась перед зеркалом.

– Похожа.

– Это хорошо, потому что ты мне тоже нравишься.

Мы обнялись, поцеловались, я пожелала ей удачи, а она пообещала мне писать обо всем.

Потом я добросовестно вытащила учебники, влезла в электронное расписание, включила музыку и буквально на пару минут прилегла на диван, чтобы собраться с силами перед ударным учебным рывком. И сама не поняла, как меня вырубило на три часа. «На холод жаловаться можешь январю. Прости, тебя я больше не люблю…» Мне потребовалось около минуты, чтобы сознание заработало. Откуда-то сквозь музыку прорывалось жалобное пиликанье телефона. Перерыла все вокруг – не нашла. Сбегала на кухню, обшарила все карманы и, только когда убавила звук на колонке, обнаружила его под диваном. На экране высветился вызов от Бэзила.

– Лизка с тобой? – Голос у него был недовольный.

– Нет.

– А мать ее не звонила еще?

– Нет. А что случилось?

– Значит, сейчас будет звонить.

– В чем дело-то?

– Да фиг поймешь, дозвониться ей не может. Просто предупредил. Если вы там тусите вместе, передай ей.

– Ладно. Спасибо.

Я сразу же набрала Лизе, но она не ответила. Скорее всего, отключила звук и, пребывая в эйфории влюбленности, совершенно потеряла счет времени.

Однако и сообщений от нее не было, а через десять минут действительно позвонила ее мама.

– Маша, привет. Лиза у тебя?

– Да, вы знаете, она… – Я чувствовала себя очень неловко. – Она уснула.

– В смысле?

– Мы пришли из школы…

– Вы пили что-то?

– Только чай.

– С чего это тогда она уснула?

– Ну… У нас была физкультура, и мы очень устали.

– Так, Иванова, сейчас же прекрати ломать комедию и дай мне ее.

– Не могу. Извините.

– Почему это?

– Лиза сказала, что не хочет ни с кем разговаривать. Потому что… Потому что… она ушла из дома.

– Она что сделала?

– Ну, так она сказала… что ушла. Я думаю, пусть поспит, а завтра вы помиритесь, и все будет хорошо.

– Мы помиримся? Мы с ней не ссорились!

– Анна Владимировна, я не знаю. Лиза очень плакала и совсем расклеилась.

– Сейчас я за ней приду! Мы с Сержем придем.

– Нет. Ни в коем случае, – чуть было не закричала я. – Не нужно. Так будет только хуже. Давайте подождем до утра. Хотите, я ее сфотографирую? Сейчас пришлю. Ждите, – пообещала я и спешно сбросила вызов.

Я сфотографировала Лизину куртку в прихожей, штаны на стуле, потом быстро разобрала диван, пристроила телефон так, что его камера захватывала кусок подушки, и, поставив ее на таймер, легла, натянув одеяло почти на всю голову. С четвертого раза вышло нечто, приемлемое для отправки. На затемненной фотографии было видно, что кто-то лежит в кровати, и торчащий из-под одеяла клок светлых волос. Отправила фото Лизиной маме, подождала немного и, убедившись, что перезванивать она не собирается, тут же принялась названивать Лизе. Что-то однозначно пошло не так. За три с половиной часа она мне обязательно бы написала. Встреча у нее была назначена на шесть тридцать, а часы показывали девять. Отыскав страницу этого Леши, я сразу написала в директ.

– Привет. Я подруга Лизы. Вы с ней должны были сегодня встретиться. Она еще с тобой?

Леша прочел почти сразу.

– Конечно. От меня никто так быстро не уходит.

– Можешь попросить ее позвонить мне? Это очень важно и срочно.

– Она сейчас занята.

– Чем?

– А чем в такое время со мной может заниматься красивая девушка?

– Это очень важно и срочно.

– Она посуду моет. А ты что подумала?

– Слушай, мне не до шуток.

– У тебя тоже красивые фотки. Тебе сколько лет?

– Сейчас реально вопрос жизни или смерти.

– Вопросы жизни или смерти – мой конек.

Разозлившись, я уже собиралась сказать, что мне плевать, сколько у него подписчиков, и что он меня совершенно не интересует, но потом вспомнила, что, если он меня заблокирует, я вообще ничего не выясню.

– Пожалуйста, ее мама ищет, я ищу. Все волнуются. Можешь сказать, когда она ушла?

– Она не уходила, потому что не приходила. Я вообще ее в черный список за это кинул.

– Как не приходила?

– Я, как идиот, прождал целый час. Час! Я!

– Очередная шутка?

– Нет.

– И она не писала ничего?

– Нет.

– Мог бы сразу так и сказать, козел!

Последнее я добавила от всей души. Пусть блокирует. Я тут же позвонила Липе и Филу, но безрезультатно. Впрочем, если бы Липа все-таки уговорил Лизу передумать и не встречаться с Лешей, то почему она на звонки не отвечает? Он проводил бы ее до дому, или она вернулась ко мне за своей одеждой. С Филом Лиза, конечно, могла застрять где-нибудь. А если они ругались, то и не отвечать, но ни один из них не дорожил этими отношениями настолько, чтобы потратить на ругань три часа. Я перезвонила Бэзилу.

– Лиза пропала. Пошла на свидание и пропала. Я не знаю, что делать.

– Нашли-таки себе сетевого маньяка?

– Нет. Лиза до него не доехала. Она ведь не могла исчезнуть прямо в метро?

– Может, встретила кого по дороге?

– Даже если и встретила, то почему к телефону не подходит?

Бэзил задумчиво сопел с той стороны трубки.

– Что молчишь?

– А что я скажу? Что все плохо? Так это ты и без меня понимаешь. Позвони Филу. Пусть выйдет поищет с тобой по округе…

– Я звонила. Он не отвечает.

– Это он от тебя прячется. Сейчас я его сам наберу.

Бэзил с Филом зашли ко мне минут через сорок, подождали в коридоре, пока я переоденусь, и мы вместе отправилась искать Лизу. Прошли по дороге от моего дома до метро, побродили по темным дворам, зашли в ТЦ. Как будто Лиза ненормальная и вместо того, чтобы ехать на долгожданную встречу, решила зависнуть на опостылевшем фудкорте. То, что искать ее – затея глупая, я понимала сразу, но, прежде чем переполошить ее родных, должны же мы хоть что-то сделать. Суть наших поисков сводилась к ожиданию того, что Лиза вот-вот объявится. Но она не объявлялась. Предположений, куда она могла деться, не было. Ушла в половине шестого. Кругом полно людей, до метро идти не дольше десяти минут, а встреча с Лешей была назначена на станции «Тверская», в центре зала. Фил то ли и правда разволновался, то ли разозлился из-за ее свидания. Разговаривал громче обычного, матерился, на пешеходном переходе столкнулся с человеком, послал его и постоянно срывался на меня. Считая, что это именно я подсунула блогера Лизе. Наконец ему позвонила Лизина мама, и выяснилось, что Лиза в больнице. Подробностей Анна Владимировна не знала, но собиралась туда ехать и, пообещав перезвонить, попутно высказалась в мой адрес не самым приятным образом.

Но главное, что Лиза нашлась, и оставалось надеяться, что с ней ничего ужасного не произошло.

Мы одновременно и выдохнули с облегчением, и взбудоражились с новой силой. Просидели в ожидании звонка в пустом зале фудкорта, пока не появился охранник и не стал выгонять нас. Заверив, что скоро уйдем, мы проторчали там до двенадцати. Повсюду загудели пылесосы, началась пора уборщиц. При желании могли бы остаться и на ночь. Только до утра нас уже никто не выпустил бы. Большинство дверей блокировалось, и, задержавшись после одиннадцати, можно было выйти только через двери, ведущие к парковке на нулевом этаже, или через фитнес-центр.

Звонок Лизиной мамы раздался, когда мы молча брели по зловещей, тускло освещенной и продуваемой ледяным декабрьским ветром автомобильной стоянке. Того, что случилось с Лизой, на самом деле никто из нас даже близко представить не мог.

Оказалось, что кто-то столкнул ее в строительную яму. Упав на трубы, Лиза сильно ударилась головой и пропорола арматуриной бедро. Услышав ее стоны, прохожие вызвали «Скорую». Лиза была без сознания. Но сейчас уже пришла в себя и ей ничего не угрожает.

– Главное, жива. – Бэзил похлопал Фила по спине.

– Может теперь в суд подавать на эту строительную компанию, – отозвался тот. – Вдруг квартирой откупятся?

– Не, – покачал головой Бэзил, – вот если бы сама упала, да еще дело закончилось инвалидностью, точно бы квартиру на халяву получила. А когда толкнули, тут уж извините… Не, конечно, штраф с них сдерут, но Лизке вряд ли что-то достанется.

– Какие квартиры? Инвалидность? Вы о чем? – изумилась я. – А вдруг она и вправду теперь ходить не сможет или еще какие ужасные последствия будут?

– Если плохое уже случилось, почему бы о хорошем не подумать? – парировал Фил.

Их легкомысленный цинизм покоробил.

– Думать нужно о том, кому понадобилось ее туда толкать.

– Там у вас такая дыра… Человек мог просто идти мимо, обгонять, торопиться. Случайно задел, вот и все. Зачем опять придумывать криминал на ровном месте? – резко откликнулся Бэзил.

– Ничего себе на ровном месте! Я мимо этой ямы хожу в темноте по два раза в день, Липа ходит, и ничего. Никто из нас не упал, даже когда дожди жуткие были. Дыра там с мая. Если бы хоть кто-то свалился, ее бы давно заделали.

– И что? – Бэзил скорчил злую морду. – Считаешь, Лиза кому-то дорожку перешла или, может, у нас завелся строительный толкатель?

В ночной тишине хохот Фила прозвучал чересчур громко.

– Вась, – я остановилась возле огораживающего стройку забора, до самой ямы было рукой подать. – А ведь Лиза была в моей куртке и в моих штанах…

– И чего?

– Помнишь ту угрозу? – Я непроизвольно сглотнула. – Может, это не Лизу собирались туда столкнуть?

Они оба встали рядом и уставились на меня как на помешанную.

– Ты серьезно так думаешь? – Бэзил наклонил голову и угрожающе посмотрел исподлобья. – Кто-то хотел тебя убить?

– Может, и не убить, но припугнуть точно. Так, чтобы наверняка.

– Припугнуть? – с издевкой переспросил Фил. – Наверняка? Охотно верю. Я бы тоже тебя припугнул как следует. Лезешь куда не надо. Теперь Лизка из-за тебя в больнице, а тебе хоть бы что.

– Да я к тебе еще не лезла, хотя стоило бы. Ты мне про Корсакова так ничего и не объяснил.

– А что я тебе должен объяснять?

– С чего вдруг Надя тебя туда повела? И какие у вас там дела?

Фил с подозрением наклонил голову:

– Ты рассказала Лизке, да? И она поперлась встречаться не пойми с кем, чтобы мне отомстить?

– Ничего я не рассказывала, а на свидание она пошла, потому что ты придурок!

– Говорил я тебе, надо завязывать с Томашем, – влез в нашу перепалку Бэзил. – Чем дольше ты с ним трешься, тем больше у тебя шансов умереть не своей смертью. Это он хотел тебя грохнуть так же, как Надю. Стопудово маньяк.

– Томаш на работе в это время был, – машинально ответила я.

– Че, правда? Он в ТЦ работает? – издевательским тоном поинтересовался Бэзил.

– Нет. В пиццерии.

– Что же он тогда в ТЦ делал? – спросил Фил.

– Когда?

– Часов в шесть, – сказал Бэзил.

– Может, он туда заказ доставлял? – беспомощно предположила я.

И они нарочно громко заржали.

– А может, это ты? – бросила ему я с вызовом. – Ты хотел меня грохнуть! Или вы оба.

– Может, и мы. – Бэзил вдруг перестал смеяться. – А что, если мы тебя прямо сейчас скинем?

Он вроде бы и пошутил, но Фил как будто только этого и ждал. Резко приподнял меня сзади под мышки. Бэзил схватился за ноги.

– Хватит! – Я попробовала брыкнуть его. – Сейчас не по приколу. Поставьте меня. Отпустите! Пожалуйста, Вася. Я прошу. Ладно. Никто не виноват. Только поставьте. Здесь очень узкое место, вы можете меня по-настоящему уронить.

– А мы и уроним по-настоящему, – крепко сжимая мои плечи, заверил Фил. Хватка у него была жесткая, до синяков, и чем больше я дергалась, тем больнее становилось. – Так, чтобы наверняка, потому что ты осточертела уже всем.

– Вася, я тебе тоже осточертела? – Мне было больно и обидно. – Ты обещал меня защитить.

– Я хотел тебя защитить, но ты выбрала Томаша. Так что пусть все думают, что это сделал он.

И вместо того чтобы отпустить, они, подойдя к самому краю, на полном серьезе принялись меня раскачивать. Сердце сжалось, я завопила. Очень громко, что было силы. Эхо моего истошного вопля прокатилось между коробками домов и долетело до самых последних этажей. Я болталась между ними, как тряпичная кукла. Ухватив меня спереди за куртку, Бэзил дернул на себя. Встав на ноги, я почувствовала такую слабость и опустошение, что чуть сама не улетела в яму.

– Вот так будет с каждым, – произнес Фил, посмеиваясь.

Отпихнув Бэзила, я попробовала отойти, но он удержал меня за капюшон.

– Целоваться не будем? А то я уже завелся.

– Пошли вы оба к черту! – Я ударила его по руке.

Тогда он взял и толкнул меня к Филу. Фил оттолкнул обратно. Они снова засмеялись, и чем больше я паниковала, тем веселее им становилось. Никогда раньше никто из них себя так не вел. С Липой или с мелкими пацанами из младших классов могли легко, но чтобы со мной…

– Я ничего вам не сделала, – закричала я Бэзилу уже через слезы. – Я никого не обвиняла!

Фил остановился первым и, придерживая меня за шиворот, сказал прямо в лицо:

– Это за то, что вы замутили шалавское свидание. Ясно?

– Я тебя предупреждал, – шепнул Бэзил мне на ухо, – но ты же никого не слушаешь.

Потом они просто развернулись и ушли.

Глава 22

После случившегося я лежала, накрывшись с головой одеялом, и невидящим взглядом пробегалась по новостной ленте. Напугать парни меня не напугали, но издевка сделала свое дело. Я находилась в шаге от того, чтобы помириться с Бэзилом, и он сам этого хотел, однако, выпендриваясь перед Филом, предпочел пойти на поводу у непомерного гонора и понтов. Фил же просто вел себя как козел. Лиза приняла правильное решение – бросить его. Чем он там в этой студии занимался, непонятно, и еще имел наглость психовать из-за ее свидания.

А Томаш… Неужели он соврал про работу? Но зачем? И почему, если и был поблизости, не зашел? Или это Бэзил соврал? Растерявшись, я так и не спросила, что делал Слава в ТЦ.

Стояла уже глубокая ночь, и вряд ли он прочтет мое послание до утра, но мне необходимо было высказаться.

«Я все знаю. Ни на какой работе ты не был. Тебя видели в ТЦ в то же время, когда кто-то толкнул Лизу в строительную яму у нас во дворе. Прикольное совпадение, да?» Отправила и через десять минут удалила. На самом деле я написала это просто так, без каких-либо отчетливых подозрений. Просто позавчера были угрозы, сегодня – Лиза. Томаш велел не думать, и я старалась. Очень старалась, но как теперь не думать? На такой поступок был способен только тот, кто имел отношение к смерти Нади и почувствовал, что я что-то про него узнала, а круг моих подозреваемых был не так уж велик: Фил, Бэзил, Тамара Андреевна, Женечка, Липа, Томаш. Или кто-то таинственный и неизвестный, о ком я не догадываюсь, но он знает меня настолько, чтобы писать угрозы и воплощать их, не опасаясь разоблачения. Впрочем, Фил, скорее всего, отличил бы Лизу от меня, пусть и в другой куртке, Бэзил тоже. А может, Лиза видела того, кто ее столкнул? Уроки снова остались несделанными, и с каким-то мазохистским упоением я представила, как директриса погонит меня из школы.

«Ну, как там твоя подруга-динамщица? Нашлась?» – сообщение пришло в половине третьего, словно послание из иного мира. Совсем неподходящие время и ситуация для беспечной переписки. Но то, что Леша решил поинтересоваться Лизой, показалось мне довольно милым. «Она в больнице. Несчастный случай». – «Вот это да! Ноготь сломала?» – «Упала в строительную яму. Сотрясение мозга и ногу арматурой пропорола». – «Зачем ты эти ужасы на ночь рассказываешь? Я теперь спать не буду». – «Тогда пока». – «Нет, погоди. И чего теперь? Когда она вернется из больницы?» – «Может, через неделю, а может, через две». – «Это что, мне две недели просто так ждать?» – «Не хочешь, не жди. Можешь съездить к ней проведать». Написав последнюю фразу, я быстро ее удалила, сообразив, что Лиза убьет меня, если вдруг, не дай бог, этот парень увидит ее на больничной койке. «Давай тогда ты со мной встретишься, пока она не вернется? Мне же нужна моральная компенсация».

Как ни странно, но его беспечная наглость забавляла. «Компенсация чего?» – «Я ждал ее час!» – «Это форс-мажор. Человек в больнице». – «А может, все это фигня насчет больницы? Разводка? И твоя подруга просто испугалась? Или ты и есть она?» – «Не может. Я – это я. А Лиза – это Лиза. Ты что, профиль не смотрел? Мы много где вместе». – «Да, смотрел, смотрел. Хорошенькие кошечки. А давайте втроем встретимся?»

Отвечать я не стала, но эта переписка неожиданно развеселила, и, все еще посмеиваясь над объектом Лизиного обожания, я почти провалилась в сон, как вдруг звук в коридоре заставил резко открыть глаза. Сомнений не было: кто-то открывал ключами входную дверь.

В жизни часто такое бывает, что по прошествии какой-либо странной, страшной или непредсказуемой ситуации мы снова и снова возвращаемся к ней, проигрывая в голове и пытаясь объяснить себе, почему поступили именно так, а не иначе, однако, как правило, объяснений этому так и не находим. В тот момент я не думала ни о чем, даже предположений не строила. После всех дневных треволнений я попросту подскочила, сунула ноги в тапки и, до того как дверь успела открыться, вылетела на балкон, сообразив прихватить с собой одеяло, но совершенно не подумав о том, чтобы взять мобильник.

Щиколотки мгновенно обожгло морозом, но сердце колотилось как бешеное, и к голове приливал жар. В узкую щелку между шторами через балконное стекло я усиленно вглядывалась в темноту комнаты. Но ничего не видела. Я решила, что если тот, кто пришел, обнаружит меня, а это не так трудно сделать, то заору так, что разбужу весь квартал. Вцеплюсь в перила, и пусть он убивает меня прямо на балконе.

Однако время шло, пальцы на ногах одеревенели, под одеяло пробрался мороз, жар отступил, и я начала успокаиваться, объясняя себе, что, вероятно, этот звук мне послышался. Я засыпала, и он мог попросту присниться. Осторожно приоткрыла дверь. Зубы стучали, подбородок дрожал. Скрюченные пальцы едва удерживали одеяло на плечах. В темной комнате никого не было. Я тут же бросилась к включателю и зажгла верхний свет. Осторожно заглянула в комнату Кощея, потом на кухню. Проверила туалет и ванную. Нигде и ничего не говорило о присутствии посторонних. Я выбралась в коридор, подергала дверную ручку, и входная дверь с легкостью отворилась. Значит, мне не послышалось, дверь действительно отперли. Только обнаружив это, я повернулась к зеркалу и с ужасом шарахнулась от него. На нем в лучших традициях жанра было написано красной губной помадой: «Не заткнешься – убью». Я заперла дверь и еще раз на всякий случай обошла квартиру. О сне речи не шло. Я нашла в шкафчике у Кощея начатую бутылку коньяка и, настороженно прислушиваясь к каждому звуку, всю оставшуюся ночь пила его, закусывая ржаными хлебцами. А когда прозвонил будильник, добросовестно собралась и в зомби-режиме доковыляла до школы.

На биологии включили фильм о биоценозе. Биологичка часто так делала. И все занимались своими делами. Кто-то скатывал домашку, кто-то переписывался или редачил фотки, кто-то спал. Сама же она, судя по выражению лица, читала в своем планшете нечто более увлекательное, нежели биоценоз.

Сначала Томаш пытался разговаривать, выясняя, что со мной. И по-хорошему спрашивал, и по-плохому. Ругался, что я опять ничего не сделала, заманчиво зазывал к себе после школы, потом сдался, оставив в покое. И я уснула. Крепко, по-настоящему провалившись в глубокий-глубокий сон. Мне снилась какая-то белиберда. Лиза, Липа, Даша, Фил, Бэзил, Надя и даже какие-то старики из «Пуговиц». Они по очереди разбегались и прыгали в строительную яму. Все попрыгали. Остался один Томаш. Стоит на краю и смотрит вниз. Я спрашиваю его: «Ты почему не прыгнул?» А он отвечает: «Зачем? Это же я их туда всех скинул». Я проснулась от того, что он приподнял меня вместе со стулом и держал на весу. Уже прозвенел звонок с урока, и все выходили из класса.

– Ты что делаешь? – встрепенулась я, чуть не свалившись на пол.

– Хочу тебя перенести, чтобы на русском доспала.

– Спасибо. Уже выспалась.

Он опустил стул:

– Что-то случилось?

– А ты не знаешь?

– Понятия не имею.

– Где ты вчера был после школы?

Я чувствовала себя пьяной.

Томаш задумчиво промолчал.

– Ты мне сказал, что работаешь, но это не так.

– Я не говорил, что работаю, просто сказал, что у меня дела.

– Нет, ты сказал, что работаешь.

– Это ты так подумала, но я не говорил.

– И что же это были за такие важные дела, о которых ты не мог мне сказать и наврал про работу?

– В отличие от тебя я не врал, а ты услышала, что хотела. Как обычно!

– В отличие от меня?

– Я знаю, что ты до ночи сидела в торговом центре со Степиным и Красновым. А мне написала, что дома в кровати.

До конца занятий мы не разговаривали. Я успела многое обдумать и принять все еще пьяное, сумасшедшее, но кардинальное решение. Написала Славе, что приготовила сюрприз и буду ждать его после школы на автобусной остановке. Так было нужно, чтобы он не раскрыл моего плана. Мы сели в автобус, который не шел до дома Томаша. Он удивился, но я ответила, что все правильно. Мы прошли в конец салона. Там укачивало, но было тепло. Уже темнело.

– И долго нам ехать до твоего сюрприза?

– Минут десять еще, может, двадцать.

– До какой остановки?

– Понятия не имею.

– Что ты пила?

Я сделала вид, будто смотрю в окно, но видела там только свое отражение.

– У тебя новая куртка, – сказал он.

– Ты внимательный.

– Та мне нравилась больше.

– Мне тоже, но ее мне подарил Бэзил. Тебе хочется, чтобы я носила вещи от него?

– Я не знал.

– На самом деле она порвалась… когда я упала в ту яму.

– Какую яму, Микки? – Слава искренне недоумевал. – Что-то мне подсказывает, что это будет не очень приятный сюрприз.

– Думаю, тебе понравится.

С тяжелым вздохом он опустил руку мне на плечо. Сначала аккуратно, но потом крепко сжал пальцы.

– Хорошо едем. Даже выходить не хочется. Может, останемся?

– Мы уедем черт-те куда и сойдем посреди ночи в другом городе. Зимой.

– Ты бы испугалась?

– Еще бы.

– Даже со мной?

Я хотела ответить, что с ним особенно, но решила, что дальше тянуть смысла нет, и подскочила, почувствовав, что автобус начинает притормаживать.

– Все. Здесь выходим.

Мы сошли на незнакомой остановке в кромешной темноте, километрах в трех от Москвы. Рядом высился лес, чуть дальше по ходу движения мерцали огни населенного пункта. Земля хрустела наледью под ногами. Было холодно, а после нагретого автобуса особенно. Обхватив себя руками, чтобы унять дрожь, я пошла в сторону леса.

– Что дальше? – Изо рта Томаша вырвался пар, нос тут же покраснел.

– Просто иди за мной! – Я зашагала прочь от дороги к лесу.

Увидев пологий спуск, я сбежала вниз по кочкам и ухабам, чуть не подвернув ногу. Томаш прыгал сзади, но вопросов не задавал. Ветки в лесу были жесткие и ломкие, они то и дело норовили ткнуть в лицо, и, чтобы идти вперед, приходилось закрываться руками. Наконец Слава подал голос:

– Думаешь, это нормально, что я поехал с тобой фиг знает куда и ты меня ведешь в лес?

Я остановилась:

– Здесь нормально будет.

Достала из школьного рюкзака моток черных пакетов из хозяйственной комнаты. Отодрала один и протянула ему.

– Держи! Перчатки только надень. У тебя есть перчатки?

В темноте белки его глаз блестели, как слезы.

– Я так понимаю, что ситуацию нормальной нельзя назвать в принципе, но у меня такое чувство, будто я снова попал в «Пуговицы», а ты одна из их обитателей.

– Без перчаток нельзя. Отпечатки останутся.

– Ты решила меня убить?

– Наоборот, – прошептала я, – это ты решил меня убить. Видишь, я даже пакеты взяла, чтобы тебе проще было.

Раскрыв пакет, я надела его себе на голову.

– Начинай, – с каждым словом воздуха становилось меньше, но от дыхания воздух согрелся.

– Я чувствовал, что ты не в себе, но не думал, что настолько.

Вместо того чтобы сорвать с меня пакет, Томаш зачем-то разорвал его посередине. И полиэтиленовые ошметки повисли на моих плечах рваными лоскутами. Меня трясло. Я заготовила речь, но теперь от холода и волнения совершенно не знала, что говорить. Но зато начала приходить в себя. Нас окружали высоченные черные деревья. И здесь, за городом, в морозном небе, среди голых ветвей и хвойных лап проглядывала маленькая полоска месяца.

– Пожалуйста, просто уже убей меня по-нормальному. У меня никаких сил больше нет. Я хотела доверять хоть кому-то! Я надеялась, но все без толку. Этому никогда не будет конца.

– И ради этого ты потащила меня в такую даль? – Голос его прозвучал издевательски ровно и спокойно. – Вполне сошел бы городской парк или дом под снос. Я думал, это что-то важное, а не очередная параноидальная истерика.

– Но это не истерика.

Томаш развернулся и пошел прочь.

– Ты куда?

– Домой, конечно.

– А я?

– А ты как хочешь.

– Подожди! Просто Лизу вчера хотели убить. Это правда. Ты же видел, ее не было в школе.

Томаш остановился:

– Кто?

– Точнее, меня хотели. А попалась Лиза. И теперь она в больнице. У нее сотрясение мозга. Ее столкнули в яму возле нашего дома. Она была в моей куртке и штанах. А потом в мою квартиру кто-то пробрался и написал, что убьет меня.

– И ты считаешь, что это я?

– Но, понимаешь… Фил с Бэзилом нас не перепутали бы, а у тебя мотивов еще больше, чем у них. И ты уже брал ключи Кощея. Больше просто некому.

– Как тебе не стыдно? – глухо сказал Слава из-за деревьев. – Я хотел тебе помочь, рассказал тебе про маму, про Надю, ездил с тобой в «Пуговицы», я доверил тебе все, что у меня есть, а ты выставила меня в таком свете. И вместо того чтобы попросить о помощи, только обвиняешь.

– Я решила, что лучше убедиться в том, что ты не собираешься меня убивать так, чем постоянно бояться.

Он не ответил. Мы вернулись к остановке и, пропустив несколько машин, перебежали на другую сторону. Томаш нервно ходил из стороны в сторону, я не решалась подходить к нему.

– Это так оскорбительно! И само подозрение, и то, как ты это обставила.

Он говорил резко и торопливо, как в тот вечер, когда поймал меня возле своего дома.

– Мне казалось, ты маленькая, запутавшаяся и напуганная девчонка, а ты просто мечешься, как взбесившаяся лиса. И ничего тебе не поможет. И никто. Фил с Бэзилом – твои давние друзья, но ты обвинила их в том, о чем толком не знаешь. Ты подозреваешь всех и каждого. Кругом враги. Ни о каком доверии речи не идет. А я так не могу. С человеком должно быть комфортно и спокойно – это главное. Мне с тобой, а тебе со мной. И если это не так, то лучше нам не встречаться.

Подъехал автобус до Москвы, заскочив в задние двери, Томаш, словно убегая, прошел через весь салон вперед. Чуть помедлив, я догнала его.

– Извини.

Села рядом.

– На что ты вообще рассчитывала? Ты думала, что я стану это делать? К чему спектакль?

– Ну прости. – Я залезла ему под руку. – Я очень сильно испугалась ночью. Это не выдумка. Ко мне точно кто-то приходил.

– Твои поступки детские и рассуждения детские. Но даже Даша на такую дичь вряд ли способна. – Он продолжал злиться, но руку не убрал.

– Мне страшно, – призналась я, – очень. Мне кажется, что из-за Нади что-то происходит.

– У тебя есть фотографии этой надписи?

– Нет, я сразу ее стерла.

– Зачем?

– Не знаю. Она меня пугала.

– Ну вот опять! Тебе ни советы не нужны, ни помощь. На самом деле ты хочешь, чтобы все еще больше усложнилось. Тебе так нравится. Так удобнее. Можно сказать, что все запутано, и ни за что не отвечать.

– Это неправда.

– Правда. Это твое бегство, Микки. Отрицание. Отрицание того, что ты никак не можешь справиться со своей жизнью и она несется, как потерявший управление автомобиль. А тебе проще визжать, кричать, обвинять водителя или кого-то еще, чем попытаться сесть за руль самой.

– Все совсем не так. Все наоборот. Я очень пытаюсь удержать этот руль, но машина все равно не слушается. Как ты не понимаешь?

– Не понимаю, потому что, когда я предложил тебе помочь справиться с этим, ты выбрала свой хаос.

– Я ничего не выбирала. Не могла. Я вообще не умею выбирать.

Он был такой согревающе-теплый, разумный, правильный и взрослый, что я показалась себе полной психичкой, неуравновешенной и одержимой. Уж его-то «автомобиль» уверенно ехал по ровной широкой дороге.

– Попробуй никого не обвинять. Попробуй оправдывать.

– Это как?

– Взять хотя бы Надю, раз тебя она так волнует. После смерти ее отца и брата мать совсем чокнулась. На дочку ей было плевать. Она поклонялась мертвым, как святым, и приучила к этому и Надю. Идеализировала их семейную жизнь до аварии и довела ситуацию до абсурда. Надя во всех мужчинах видела ответы на свои проблемы. Ей казалось необходимым заслужить их расположение и любовь. Она гонялась за ней и добивалась, как могла. Любыми способами: лаской, помощью, шантажом.

Надя придумала себе семью, как играют в это в «Пуговицах». И верила в нее настолько сильно, что эта фантазия уже выходила за рамки допустимого. Но я отчасти ее понимал и жалел. Она помогала нам и, кроме любви, взамен ничего не просила. Вот поэтому она взъелась на тебя – испугалась, что ты отнимешь ее мир и мечты. Это страшно, когда у тебя отнимают мечты. Человек тогда способен на что угодно.

– Почему ты ее защищаешь?

– Я не защищаю, лишь предлагаю взглянуть со стороны, в которой нет виноватых.

Мы въехали в Москву. За окнами замаячили огни высоких светящихся зданий.

– Иногда думаешь, что знаешь человека, но на самом деле это совсем не так, – сказала я. – Сегодня он добрый, хороший, любящий, а завтра готов избавиться от тебя. Вам с Дашей повезло. Вы хоть и в сложной ситуации, но вас всегда кто-то любил. Вы всегда были кому-то нужны, поэтому ты такой уверенный. Ты всегда нужен был маме, Даше, потом Наде. Но, знаешь, у меня хоть и есть дом, и дед, и друзья, но это ничего не значит. Исчезни я в один прекрасный день, никто не заметит. Я как та пуговица, которая неплохо смотрится, но ни к чему не подходит. Я сама по себе, поэтому, Слава, я никому не верю. Может, я и потерялась, но не сошла с ума.

– Хочешь знать, что я делал вчера?

– Ну.

– Мы с Дашей ходили в ТЦ покупать для тебя подарок на Новый год.

– Правда?

– Вот почему я не объяснил, что это были за дела, но я ни слова не говорил про работу. Даша хочет, чтобы ты тридцать первого пришла к нам и мы отмечали праздник вместе. С мандаринами и оливье. Это она так сказала. Просто знает, что мама всегда заставляла меня его делать.

Дыхание перехватило. Я хотела что-то сказать, но задыхалась. Странное чувство – одновременно и благодарность, и злость. Злость на саму себя и полнейшее неприятие того, что все это может происходить со мной. То, что должно принести радость, утешить, вдруг отдалось под ребрами острой болью. Как если бы долгие годы в моем теле сидела пуля, и тут вдруг появился хирург, пожелавший из самых лучших побуждений извлечь ее.

– Почему ты плачешь? – Томаш перепугался.

У него было такое лицо, будто он меня ударил, но не понимает, как это получилось.

– Я не могу прийти к вам. У меня Кощей. Ну как я его оставлю в Новый год?

– Вы раньше всегда семьей отмечали?

– Нет. Они с Ягой. Я к ребятам ходила… А теперь не могу.

– Ну, не расстраивайся, придумаем что-нибудь. Он же не всю ночь будет сидеть… Я могу прийти за тобой.

– Нет! Не надо. Ты не понимаешь!

– Не понимаю.

– Ну зачем ты это говоришь и предлагаешь? И подарок зачем? Мы с тобой всего полтора месяца общаемся. И я… я не знаю, куда от тебя деться. Пока тебя не было, пока ты не пришел к нам и не начал свою подлую игру, все было хорошо. А теперь… Теперь ты говоришь, что я параноик, хотя ко мне действительно кто-то приходил ночью. Я не хочу всего этого. Я хочу обратно в свою спокойную, безалаберную жизнь, где я сама все решаю, где нет безумия и хаоса, где нет этой идиотской любви и где мне нет никакого дела, врут мне или нет, где мне пофиг, вру ли я, где нет никаких отношений, где нет зависимости и паранойи тоже нет, потому что доверие – это сбой. Доверие – это противоестественное признание собственной беззащитности. Собаки выражают свое доверие, ложась на спину и открывая горло и живот. Показывая свою беззащитность, они выражают доверие. Но в живых остаются лишь те, кто никогда не полагается на доверие и держит все под контролем. Ты… ты такой…

Он не дал мне договорить. Может быть, если бы я отдавала себе отчет в происходящем, мне было бы стыдно, что мы находимся в автобусе, что вокруг много людей и все смотрят на нас и на то, как мы, вцепившись друг в друга, не справляемся с чувствами. Но сейчас для меня не существовало ни людей, ни автобуса, ни разума. Один сплошной дестрой, без законов и правил, жаркий и неистовый. Хаос чистой воды, в котором жажда получить любовь и быть любимым была сильнее стремления обладать или получать удовольствие.

Мы проехали почти до самой последней остановки. Голова гудела, уши закладывало, сердце выскакивало. Очнулись только потому, что один-единственный пассажир на весь салон что-то громко кричал на незнакомом языке в трубку телефона. Выскочили мы на следующей же остановке в каком-то промышленном районе. Я чувствовала головокружение и тошноту, как при похмелье, Томаш, тщательно застегиваясь, тяжело дышал.

– Вот мы дали, – рассмеялся он.

Я посмотрела на часы. Семь сорок. Влажное лицо и губы тут же схватил колючий ветер.

– Ты меня сводишь с ума, – укоризненно сказал он. – Можешь пообещать, что после того как я скажу тебе кое-что, это останется между нами и ты никогда никому об этом не расскажешь?

Я кивнула.

– У меня есть деньги. Надины. Много. Она копила на квартиру и поддельные паспорта. Я собираюсь летом, когда сдадим ЕГЭ и со школой все закончится, уехать отсюда. Куда-нибудь в другой город. Наверное, в Питер. Оформим с Дашей новые документы, чтобы Марк нас не нашел, купим квартиру, я поступлю в универ, найду работу, и станем жить нормальной жизнью, как обычные люди. Хочешь поехать с нами?

– Значит, это правда? Насчет старика и Корсакова?

– Да какая разница?! К нам это не имеет никакого отношения. Это Надина история, и мне все равно, где она взяла деньги. Наймем Даше репетиторов, чтобы в школу не пришлось ходить и разыгрывать спектакль с родителями. Если есть деньги, можно не ходить в школу. В Питере очень здорово. Мы с мамой часто ездили туда, еще до рождения Дашки. Там есть такие дома, где можно из окна выйти прямо на крышу. Это город крыш, мостов и ветра. Я хочу трехметровые потолки, огромные окна и кровать на полу.

– В Питере все время сыро и холодно.

– Тебе сейчас холодно?

– Сейчас нет.

– Это потому, что ты со мной. И там тоже не будет. Только до этого времени нужно постараться сделать так, чтобы больше ничего не происходило и не случалось, чтобы все шло тихо, спокойно, чтобы все были довольны и никто на нас внимания не обращал. А потом, потом… будем жить, как захотим.

– Я не знаю, как я захочу. Мне и здесь-то многое непонятно.

– Не переживай, разберемся. На новом месте все будет по-другому. Я тебе обещаю. Поступишь куда-нибудь, будешь учиться на экскурсовода или фотографа или устроишься работать в магазинчик свежей выпечки недалеко от дома. Там всегда жарко и еда есть. Будешь приносить нам пончики и ватрушки.

– Хочешь, чтобы я разжирела?

– Не разжиреешь, это я тоже обещаю. – Он крепко обнял меня.

– Звучит заманчиво.

– Я все сделаю сам, от тебя потребуется только собрать вещи.

– Ладно, – после небольшой паузы согласилась я, – это мне, пожалуй, подходит.

Глава 23

Прошло две недели. Выпал снег, нежный и мягкий, лег и не таял. Теперь переносить вечные сумерки стало проще. Утром я вскакивала, боясь опоздать на уборку, а в школу бежала с мыслями о Томаше. Угрозы прекратились, а воспоминание о ночном визите и пугающей надписи постепенно становилось менее реальным, чем сон. Затянувшаяся простуда наконец отступила, и я давно не чувствовала себя так хорошо.

Кощей вернулся без предупреждения. Только я открыла дверь, как сразу услышала ор телевизора, от которого уже успела порядком отвыкнуть. Странно, но я обрадовалась. Кощей, похоже, тоже. Похвалил за порядок. Мы даже обнялись и до вечера общались друг с другом в самом доброжелательном тоне. Я приготовила макароны, как делал Томаш, и Кощей сказал, что в сравнении с больничной едой это сносно. Вместе посмотрели серию криминального боевика, и я почти с интересом выслушала его рассказы про больницу. У меня накопилась к нему тысяча вопросов, но после разговора с Томашем я не спросила ни о чем.

Дыру в заборе возле стройки заделали, настил убрали и все перегородили так, что теперь приходилось идти в обход. На школьном крыльце повесили разноцветную гирлянду, ее веселые огоньки-капельки празднично мигали, и я уже вовсю мечтала о предстоящем Новом годе и о том, как мы будем отмечать его с Томашами. Больше я ничего не узнавала и не выясняла. Все терзающие меня вопросы так и остались без объяснений.

Я собрала их и положила в воображаемый шкаф, набила его до отказа и, придавив коленом, заперла на замок. И хотя повсюду из этого шкафа торчали обрывки воспоминаний, интуитивные предчувствия и недомолвки, заглядывать в него даже одним глазком не стоило, иначе все это барахло могло разом вывалиться и похоронить меня под собой.

Лиза поправлялась, но ее обиженная мама пускать меня к ней категорически запретила. Однако мы переписывались и договорились, что, когда мама перестанет мотаться в больницу каждый день, я к ней приеду. Чувствовала Лиза себя неплохо, только постоянно спала из-за лекарств, и зашитая нога ныла, но выписывать ее пока не собирались.

О случившемся она говорила сдержанно и туманно. Возможно, виной тому было ее болезненное состояние или психологический шок. Я не очень понимала, что можно с ней обсуждать, а чего не стоит. Она психанула, стоило мне завести разговор о Леше. Я хотела повеселить ее и обрадовать, рассказав, что он постоянно мне пишет и спрашивает о ее самочувствии. Но Лиза разозлилась и заявила, что, если бы она хотела об этом знать, не заблокировала бы его и не отписалась. А на вопрос, что случилось, ответила невнятно, что, мол, это неважно.

С Филом и Бэзилом я не общалась. Мы с Томашем сами по себе, они отдельно. Никто никого не цеплял, не ссорился, ничего не выяснял, как будто никогда и не дружили. Липа в школу не ходил с тех пор, как Лиза попала в больницу, но, чтобы он к ней ездил, я не слышала. Зато Женечка стоял возле забора каждый день все такой же несчастный и растерянный. После школы, когда Томаш не работал, мы ехали к нему.

Не думать было приятно. Словно снять с себя грязную, мокрую, вонючую одежду и закутаться в пушистый банный халат. Я даже физикой занималась с удовольствием. Внезапно она стала понятной и логичной. В ней были порядок, структура и зависимость. Все, чего мне так не хватало. Однако наблюдая, как Слава с серьезным видом пишет, обдумывает и объясняет задачки, сосредоточиться у меня не получалось.

– Напряжение на конденсаторе равняется напряжению на концах цепи. Значит, мы можем приравнять эти две величины.

Я рассматривала его руки, пальцы, ладони, широкие запястья, родинки на покрытых темными волосками предплечьях, бицепсы, ключицы, выглядывающие из-под серой домашней футболки, склоненную шею и пульсирующую венку на ней, мочку уха, подбородок и, остановившись на губах, зачарованно наблюдала, как они двигаются. Это было совсем не похоже на то, как я разглядывала его в школе. Тогда я злилась на себя и стыдилась этой слабости. Теперь же радовалась, как радуются дети, которым больше не нужно таскать конфеты тайком и можно объедаться сколько влезет.

– Ты опять меня не слушаешь, – делал замечание он.

– Слушаю.

– Тогда повтори, что я только что сказал.

– А можешь еще раз объяснить?

– Прикалываешься?

– Нет, просто мне нравится смотреть, какой ты умный, а когда произносишь слово «конденсатор», в груди все просто замирает.

Он улыбался:

– Ты устала? Хочешь, сделаем перерыв?

Я всегда соглашалась на перерыв, потому что развести Славу на него ничего не стоило, а после к урокам мы редко возвращались. Даша постоянно находилась дома, поэтому мы играли все вместе в «Джаст Дэнс» или в «Клюдо», ходили на залитые горки в парке или на каток. Часто готовили что-нибудь и просто болтали. Томаш в моем присутствии ни разу не ругал сестру и не повышал на нее голоса, иногда он был строг, но неизменно спокоен. Девочка не спорила, если он что-то запрещал или одергивал, тут же соглашалась, не пытаясь испытывать его терпение. Они никогда не ссорились и понимали друг друга с полуслова.

В их доме у меня были тапочки, теплое место возле стены, а еще появилась своя чашка. Неудивительно, что Надя так стремилась сделать их своей семьей. От них не хотелось уходить, их хотелось любить, с ними хотелось остаться.

Один раз я отвела Славу в торговый центр. Нарочно зашли в тот же самый магазин, где я их видела с Надей, в ту же примерочную и целовались там до тех пор, пока нас не выгнала продавец. Гештальт закрылся, но радости от такой победы я не почувствовала.

Передав ему руль от своего «неуправляемого автомобиля», я с облегчением решила больше не беспокоиться ни о чем. Слава настоял, чтобы я познакомила его с Кощеем, стал приносить ему пиццу и отпрашивать меня гулять по вечерам.

Кощей продал свою машину, и, хотя она была старая и не очень хорошая, у нас появилось немного денег. Из квартиры он почти не выходил и как будто даже притих. Ворчать, конечно, не перестал, но уже не так громко, как прежде, и без явного удовольствия. Может, из-за болезни не хватало сил, а может, ему, как и мне, неожиданно понравилось это удивительное спокойствие, которое вдруг наступило.

В гипермаркете я купила три засыхающие елочки с тонкими стволиками и почти совсем голыми веточками в маленьких пластиковых горшочках. Они валялись в картонной коробке рядом с кассой. Земля в горшках была такая сухая, что казалось, будто они проросли через камень. Рядом с ними в соседней коробке стояли такие же маленькие елочки, но еще зеленые и пушистые. Зеленые стоили сто пятьдесят рублей, а сухие пятьдесят. Я подумала и купила сухие. Все три. Потому что если бы я их не взяла, то и никто бы не взял. И они могли умереть.

Дома я поставила горшки в миску и наполнила ее водой. Земля долго булькала, а потом разбухла, и серая жижа заполнила весь горшок. Надежд, что они позеленеют до Нового года, я не питала, но было здорово спасти кого-то, пускай даже маленькие, никому не нужные, засыхающие елочки.

И все вроде бы складывалось хорошо, мне даже Надя все эти дни ни разу не снилась, и тем не менее было кое-что довольно странное и одновременно пугающее нечто, о чем я никому не рассказывала, опасаясь вызвать новую волну осуждений. После Лизиного падения в яму и того случая у меня в квартире мне казалось, будто за мной кто-то следит: то идет по пятам, как после костюмированной вечеринки, то скрывается среди покупателей в магазине, то маячит темной расплывчатой фигурой под окнами, то сидит позади меня в автобусе. Был ли это всего лишь мой страх или же у него имелись основания, я не знала. Но тревожность не проходила, и даже спокойные семейные вечера у Томашей никак не могли ее унять. Счастье, хоть Кощей вернулся, и теперь его орущий телик превратился в один из последних столпов моего миропорядка.

Тонкое затишье неопределенности нарушилось в один миг. Обычным воскресным днем, без какого-либо моего вмешательства и желания. К двенадцати часам я пошла в школу – убирать, а потом собиралась забежать домой, переодеться и сразу же ехать к Славе. Сегодня он отвозил Дашу на встречу с Марком, и у нас появилась возможность побыть наедине. Я намеревалась немного схалтурить, чтобы освободиться побыстрее, но, когда прибежала в школу, обнаружилось, что именно в этот день Тамара Андреевна решила поработать. Она иногда так делала. Приходила по воскресеньям, чтобы посидеть за компьютером, и торчала в школе допоздна. Как в тот злополучный день репетиции. Я заглянула поздороваться с ней и отправилась в хозяйственную комнату за тряпками. Но там, уже вовсю грохоча ведрами, шуровал Женечка.

– А, Микки, привет, – не разгибаясь, бросил он через плечо. – Сегодня я тут все сделаю.

Твердость, прозвучавшая в его голосе, не подразумевала возражений. От его согнутой спины и голых острых локтей, торчащих из-под закатанных рукавов рубашки, веяло необычайным счастьем.

– Хорошо! – обрадовалась я. – Можно уходить прямо сейчас?

– Только полей цветы в секретарской, пожалуйста, Лада Борисовна ругается, что я их всегда заливаю.

У Лады Борисовны, директорского секретаря, на подвесных полках и подоконнике стояло, наверное, не меньше тридцати горшков, она очень гордилась своими цветами и называла их экологической зоной школы.

– Я все сделаю, не волнуйся, – пообещала я на радостях и помчалась за лейкой. Потом набрала воды и отправилась в приемную.

Дверь в директорскую была приоткрыта. И в идеальной воскресной тишине до моего слуха доносились лишь стук клавиш, кликанье мышкой и неразборчивое бормотание погруженной в работу директрисы. Но потом у нее зазвонил телефон, и она с кем-то заговорила. Я занималась цветами, особо не прислушиваясь, но до моего слуха вдруг донеслась фраза: «Да, конечно, я все оплачу. Сделайте, пожалуйста, чтобы все было пристойно. Нет, приезжать в «Пуговицы» я не собираюсь и на похороны тоже, это вопрос принципа, но, надеюсь, вы сможете найти тех, кто не откажется проводить Лидию Михайловну в последний путь. Нет, ее вещи мне не нужны. Оставьте себе или раздайте. Я не знаю, как у вас это делается. На имущество не претендую. Да, я родственница, но не по документам. Хорошо. Спасибо. До свидания».

Я сама не заметила, как дошла до раскрытой двери и застыла перед ней, Тамара Андреевна закончила разговор и, подняв глаза, увидела меня.

– Маша?

– Лидия Михайловна умерла?

– Разве ты не знаешь, что подслушивать нехорошо?

– Я не нарочно. Цветы поливала. Вы оплачиваете ее похороны?

– Кто-то же должен это сделать.

Тамара Андреевна медленно дошла до кресла и с тяжелым вздохом опустилась в него. Она явно была расстроена, хотя старалась этого не показывать. Но какое ей дело до безумной Надиной матери, существования которой она так долго не признавала?

– Да, я обязана оплатить эти расходы, иначе бог мне не простит. – Озабоченность на ее лице сменилась выражением спокойной печали. – Перед богом мать всегда остается матерью, даже сумасшедшая, даже такая, как она. Даже та, которая и не мать вовсе. Да я и сама не прощу себе, если не похороню ее с миром. Пусть они попили мне немало крови, но я ей обязана главным, что у меня есть.

Уставившись невидящим взглядом на ручку, которую она машинально крутила в пальцах, директриса погрузилась в свои мысли. Я подсела к ее столу.

– Тамара Андреевна, не расстраивайтесь. Вы и так очень много сделали для Надежды Эдуардовны. Возможно, даже больше, чем она заслуживала.

– Она вообще ничего не заслуживала. То, что я ее жалела, вовсе не значит, что она или ее мать чего-то заслужили.

– Значит, вы не были на ее стороне?

– На чьей стороне?

– На стороне Надежды Эдуардовны. Когда собирались выгнать меня из школы или когда она написала заявление на Антона… Или когда вы сдавали им свою квартиру.

Я многозначительно посмотрела на нее.

– Или когда ссорились из-за этого с моей бабушкой. Она ведь знала, что Надежда Эдуардовна подлая и злая, и собиралась вам это доказать.

– Ей не требовалось ничего доказывать. Мы с твоей бабушкой всегда были на одной стороне. Она искала рычаги воздействия, и ей почти это удалось.

– Вы поддерживали Надежду Эдуардовну не по доброй воле? Она заставляла вас?

Тамара Андреевна скорбно покивала:

– Это долгая история. Нехорошо так говорить, но я рада, что наконец она закончилась. Даже поверить не могу, что теперь мы свободны.

Она легонько похлопала себя по губам, словно не должна была этого произносить.

В животе у меня засосало, я явно была в одном шаге от тайны.

– Расскажите мне, пожалуйста. Для меня это очень важно. Я столько времени мучилась. Теперь же, наверное, можно рассказать, раз уж все закончилось?

Я следила за тем, как ее лицо сделалось сначала каменным и непроницаемым, а потом смягчилось и вновь стало горестно-задумчивым.

– Принеси мне воды, – попросила она.

Я сбегала в секретарскую, торопливо налила стакан воды из кулера и вернулась.

Тамара Андреевна уже стояла возле окна, скрестив руки на груди. Я протянула ей стакан.

– Поставь на стол, – она кивнула, – я ведь Надежду не осуждаю. Я тоже училась в педагогическом, девчонок много, а мальчишек по пальцам пересчитать, так и их тут же расхватали. Я никогда компанейской не была, да еще и стеснительная. Знакомиться не умела и не знала где. Потом в школу устроилась, там из мужчин только шестидесятилетний физрук. Если бы мне еще с внешностью повезло. Пока с мамой жили, я и не очень-то думала об этом. А вот когда ее не стало, с ужасом вдруг поняла, что такое настоящее одиночество – пустое, бессмысленное, жуткое. Вот и Надя так же, только она с самого детства так жила. Лидия Михайловна совсем ее не замечала. Твоя бабушка считала, что у Надежды проблемы с психикой наследственные. Но я думаю, дело не только в генетике. Вон Женечка у меня добрый и послушный вырос, никогда никому зла не причинит.

– Он вас очень любит, – заверила я.

– Да, именно потому, что в заботе и любви рос. Я всегда делала все, что могла, пусть даже это и не в моих интересах. И готова была сражаться за него до последнего, как и Надя за своего мальчика. Нашла коса на камень, понимаешь? Тебе просто не повезло.

– Вы говорите о Славе?

– Конечно. На твоем месте могла оказаться любая девушка. Не вини себя. По правде говоря, зная Надежду, я предпочла бы, чтобы ты ушла из школы. Это было безопаснее для тебя. Я помогла бы с переводом. Но Ольга Викторовна решила иначе. Сказала, что себя не станет уважать, если позволит сумасшедшей вмешиваться в ее жизнь. Она была зла на Надю еще с тех пор, как та засадила Антона. Возможно, даже чувствовала вину, что не смогла ему помочь.

– Бабушка была очень гордой, – сказала я.

– Это точно. – Тамара Андреевна рассмеялась. – Я не одобряла ее поездку в «Пуговицы», но она заявила, что это вопрос чести. Ох… Нужно было ее переубедить, знала же, что добром это не кончится… Но я так привыкла, что она старше и разумнее, и предпочла просто не вмешиваться.

– Часто в нашей жизни происходит нечто такое, что в один момент переворачивает все с ног на голову, – продолжила директриса. – Ты можешь просто идти жарким летним днем дорогой, по которой ходила сто раз и от которой ждать чудес не приходится, и внезапно обнаружить портал. Твой собственный портал. Между старой жизнью и новой. Спустя семь лет и пятьдесят пять дней однообразной предсказуемости вдруг случается нечто, что по большому счету от тебя уже не зависит. Нет, выбор как будто и есть, но это лишь видимость.

Тамара Андреевна вернулась за стол. Села на свое место, медленно отпила воды. Я ждала затаив дыхание.

– Она выбросила его прямо в мусорный контейнер для пластиковых отходов. Синий такой бак. Почти пустой. Она туда его кинула, а он почти и не пикнул. Только тихонечко заскулил… Он же никогда не жалуется, даже когда ему очень плохо. Я сразу поняла, что происходит, и так обомлела, что ничего не могла сказать. А она меня не заметила. Кинула, как мусорный пакет, и пошла дальше. Достать его оказалось не так-то просто. Думала, сама свалюсь в бак. Кое-как ухватилась за уголок одеяльца и вытянула. И ты знаешь, как только я его увидела, сразу поняла, что это судьба. Такое не объяснить словами. Ты просто чувствуешь, что назад дороги нет. Я побежала за ней и, пока бежала, так бережно прижимала его к себе, будто не младенца несу, а свое собственное сердце, завернутое в голубенькое одеяльце.

Лицо Тамары Андреевны наполнилось нежностью.

– Пока бежала, ни о чем не думала. А когда догнала, почувствовала страх, будто что-то не так. Словно не нужно мне этого делать, но было поздно. Она ужасно перепугалась. Отнекиваться стала, расплакалась. Ну, это и понятно. Ей же шесть лет всего исполнилось. Я принялась ее успокаивать, объяснять, что ругать не стану и в полицию не сдам, попросила только к маме проводить. Долго уговаривала. Наконец она согласилась.

Лидия Михайловна сидела на автобусной остановке. Выглядела она ужасно: бледная, изможденная, в одежде размера на три больше, а когда увидела нас с Надей, вроде бы даже хотела сбежать. Я не знала, как обстоят дела. То ли девочка говорила правду, что выполняла мамино поручение, то ли она украла ребенка. В первое верилось с трудом, но и Наде не хотелось навредить. Однако, когда я протянула ребенка матери, та, с ужасом шарахнувшись в сторону, закричала: «Уберите его от меня. Видеть его не могу». Продолжая держать ребенка, я села рядом с женщиной и начала расспрашивать, что случилось. Она говорила путано, нервно, то и дело срываясь на слезы и бредовые отступления. Выяснилось, что они всей семьей ехали на машине домой с крымского отдыха проездом через Москву. Они немного не доехали до города, когда у Лидии Михайловны начались схватки, ее муж погнал автомобиль. Обгонял, подрезал, выезжал на встречку, в результате они попали в жуткую аварию. «Скорая» забрала Лидию Михайловну в роддом, поэтому о смерти сына и мужа она узнала только спустя сутки. И все это время Надя, единственная не пострадавшая в аварии, ждала ее в коридоре больницы.

Тамара Андреевна громко вздохнула.

– Я видела, что женщина находится на грани нервного срыва. Ей нужна была психологическая помощь, но, стоило мне заговорить о врачах, как она засыпала меня проклятьями, схватила Надю, и мне едва удалось заставить ее записать мой номер телефона, прежде чем они сбежали. Я рассудила, что женщина находится в шоковом состоянии, у нее нервный срыв и послеродовая депрессия, но, когда это пройдет, она очень пожалеет о том, что сделала, раскается и захочет вернуть ребенка во что бы то ни стало, и тогда я отдам ей его. Ведь отнеси я его в полицию и расскажи, как было дело, ее тут же лишат материнских прав, а ребенка передадут в детский дом.

У каждого из нас порой тяжелые времена, и мы совершаем необдуманные поступки, о которых потом сожалеем всю оставшуюся жизнь и мечтаем о втором шансе. Я была уверена, что смогу подарить этой несчастной женщине второй шанс. Первым делом я позвонила Ольге Викторовне и рассказала обо всем. Ой как она меня ругала… Настаивала, чтобы я отнесла его в полицию, но потом сдалась и прислала знакомого педиатра. Она была директором школы, имела связи и «своих» людей.

Врач сказал, что мальчик крепкий, здоровый и беспокоиться причин нет. Я взяла отпуск. Мы ждали – неделю, две, месяц. Подходило время принимать решение, и это просто убивало меня. Нет, если бы Лидия Михайловна вдруг объявилась, я, конечно, его отдала бы, но найти в себе силы обратиться в полицию или соцслужбы не могла. Я уже так к нему привязалась за это время. Такой славный был мальчишка: румяный, ясноглазый, веселенький. Всем бы родителям таких малышей. Я очень полюбила его и прикипела всей душой. А мне тогда, между прочим, было уже почти сорок, и никаких надежд на собственную семью или хотя бы детей. Стали выяснять, как оформить усыновление. Оказалось, что просто так я сделать это не могу. Ребенка сначала необходимо зарегистрировать как брошенного, и только потом по моему заявлению полиция или органы опеки могли инициировать поиски его матери. Открыли бы дело о лишении материнских прав, а дальше, возможно, перешли бы к рассмотрению моего заявления об усыновлении. Процедура сложная, длительная, и успех не гарантировала. Тогда-то Ольга Викторовна и предложила абсолютно незаконный, но очень простой вариант. Ее знакомые в различных органах и социальных инстанциях за хорошее вознаграждение могли помочь с официальным оформлением мальчика как моего ребенка. Ситуацию упрощало и то, что его мать была иногородней и не успела нигде зарегистрировать сына.

Директриса покачала головой:

– Ольга Викторовна всегда очень боялась, что это всплывет наружу. Подсудное же дело. Позже, когда они объявились, твоя бабушка сильно жалела, что помогла мне с этим. Но я никогда не жалела. Никогда! Даже когда выяснилось, что у Женечки особенности в развитии. Теперь я уже и не представляю свою жизнь без него.

– Когда же они объявились?

– Мальчику девять было или десять. Я ведь номер, который Лидии Михайловне оставляла, сразу же сменила, как только бумаги оформила. Они меня никогда не нашли бы, если бы не победительница всероссийской олимпиады из нашей школы. Ее по телевизору показывали, и у меня брали интервью прямо в школе.

Когда они заявились, я чуть в обморок не упала. Испугалась, что Лидия Михайловна потребует с Женечкой встретиться, захочет отнять или обратится в полицию. Но она даже не пожелала взглянуть на него, просто объявила, что я обязана устроить Надю к нам в школу и найти им жилье в Москве. Со школой помогла Ольга Викторовна, а квартира у меня мамина нежилая стояла. Вот так Надежда и попала к нам.

Тамара Андреевна задумчиво замолчала. Я была потрясена. Я могла ожидать чего угодно, но только не такого поворота.

– Они со мной что хотели делали, веревки вили… То Надежда угрожала, что расскажет Женечке, что я не мать ему, то пугала, что заявит, будто я его у них украла. Бабушке твоей тоже тюрьмой грозила. Вот почему твой переход в другую школу был бы наименьшим злом, но Ольга Викторовна на принцип пошла. Уперлась. Сказала, что терять ей нечего. За столько лет впервые, чем очень меня расстроила. Она была уверена, что ей удастся Надежду в психушку отправить. Искала доказательства и подтверждения. С женщиной какой-то познакомилась, которая мечтала отыскать Надежду и за информацию о ней обещала нам принести нечто, что напугает ее и остановит. Мы даже договорились встретиться, но та женщина не пришла. Только это уже после смерти твоей бабушки было, да и Надежда потом сразу исчезла.

– А вы не думали, что бабушкина смерть могла быть неслучайной? Ведь водителя так и не нашли. А что, если Надежда Эдуардовна разозлилась, узнав, что бабушка нашла против нее компромат?

– Ну что ты, это исключено. Когда это случилось, Надежда у меня в кабинете была. Настаивала, чтобы я Женечку в «Пуговицы» отвезла. У Лидии Михайловны в голове что-то вдруг перемкнуло, она внезапно о нем вспомнила и стала требовать, чтобы ей его показали. Но я отказалась наотрез. Мы с ней долго спорили. И договорились, что я лучше помогу им материально. – Тамара Андреевна посмотрела на меня. – Да, история темная и сложная, но не стоит додумывать лишнего. Что случилось, то случилось. Надя была стервой, но такой участи, конечно, не заслуживала. Хотя, чего греха таить, с ее уходом мне стало гораздо легче жить. Я, наверное, поэтому так и торопилась ее похоронить, чтобы окончательно убедиться, что все позади. В полиции просили повременить, но это было выше моих сил. Тут и чувство облегчения, и одновременно вины, хотя я точно знала, что сделала для нее все, зависящее от меня.

– А почему просили повременить?

– Что? – Тамара Андреевна будто очнулась.

– Вы сказали, что в полиции просили повременить с похоронами.

– Да… Ну, там ерунда какая-то. Процедура опознания затянулась из-за времени и изуродованного лица. Я им сказала, какое там лицо, когда она полгода пролежала? Чего тянуть? Там и без кислоты кожи толком не осталось.

– Какой кислоты? – Я насторожилась.

– Все-все. – Она замахала на меня руками. – Не хочу об этом вспоминать. И так теперь никакой работы. Принеси, пожалуйста, еще воды.

Она полезла в сумочку и достала таблетки.

– Сердце разболелось.

В коридоре послышался топот ног и жизнерадостный Женечкин голос:

– Микки еще здесь?

Забежал в кабинет и, подскочив ко мне, вытянул ладонь. На ней лежала маленькая розовая пуговица.

– Смотри, что я нашел. Ты говорила, что собираешь.

– Разве? – Я взяла ее. – Спасибо.

– Мама, тебе плохо? – Женечка заметил, как мать пьет таблетку, и посмотрел на меня: – Это ты ее расстроила?

– Нет-нет, Маша тут ни при чем, – заверила Тамара Андреевна. – Мне сейчас позвонили, сообщили о смерти одной знакомой, а Маша меня поддержала.

Было ясно, что наш разговор окончен. Я встала.

– Как Лиза себя чувствует? – поинтересовалась она напоследок.

– Вроде неплохо. Собираюсь к ней на следующей неделе. Надеюсь, что до Нового года выпишут.

– Передавай ей от меня привет.

– Обязательно.

– А Сеня как?

– Липатов? А что с ним?

– Ты не знаешь? – удивилась директриса. – Ну ладно-ладно. Беги! Это я так просто. Дедушке тоже привет передавай.

– Пока! – крикнул Женечка мне вслед. – Хорошего дня.

Глава 24

Заходить домой, чтобы переодеться, я не стала, слишком уж подмывало поскорее рассказать все Томашу.

– Ты не поверишь! – Я ворвалась к нему в квартиру морозным вихрем и, уворачиваясь от поцелуев, с порога выпалила: – На самом деле Женечка – Надин брат. Только это секрет. Наверное.

Слава отступил от меня.

– Тебе приснился сон?

– Тамара рассказала. Надя с матерью его в помойку выкинули, а она спасла. Моя Яга помогла ей подделать документы. Представляешь?!

– Ты раздеваться будешь? – Он недоверчиво улыбался, словно я выдумывала что-то на ходу.

Скинув куртку и ботинки, я влетела в комнату и принялась ходить из стороны в сторону. Во мне все бурлило.

– Поразительно! Сама я никогда до такого не додумалась бы. И никогда не нашла бы объяснений. Теперь понятно, о каком мальчике твердила Лидия Михайловна. Теперь все понятно. Именно этим они шантажировали директрису, чтобы она выполняла все их требования. И квартиру им предоставила, и школу, и меня собиралась выгнать.

Стоя в дверях, Слава спокойно наблюдал за моими метаниями. На нем был серый спортивный костюм, очень похожий на мой, будто мы были членами одной спортивной команды. А лицо очень красивое, но ровное, манекенское, как бывало, когда он старательно держал себя в руках.

– Ты знал об этом? Знал и молчал?!

– Нет. Не знал.

– Тогда почему ни капельки не удивлен?

– Удивлен. Но мне казалось, мы договорились больше не обсуждать Надю и все, что с ней связано.

– Сейчас все изменилось! Это же потрясающая информация. Мне нужно ее осмыслить, переварить…

– Зачем?

– Затем, что, когда есть ясность, туман рассеивается и дестрой отступает.

– Я тебя ждал все утро совсем не для этого! – Он негодующе нахмурился.

– Я не собиралась. Это случайно вышло. Из «Пуговиц» позвонили при мне… Ах да, я же не сказала: Лидия Михайловна умерла.

– Та-а-ак, – протянул Слава настороженно. – Что-то еще?

– Да, много всего. Голова вот такая. – Я широко раскинула руки. – Нужно все разложить по полочкам. Уже столько всего прояснилось, у меня такое чувство, что мы всего в одном шаге от разгадки.

– Разгадки чего?

– Надиного убийства, конечно.

Томаш быстро пересек разделяющее нас расстояние, резко обхватил меня и рывком усадил рядом с собой на диван, продолжая одной рукой удерживать за запястья обеих рук, второй погладил по голове, словно я буйнопомешанная.

– Ну что опять такое? – Голос его звучал скорее расстроенно, чем раздраженно. – Все же было хорошо. Ты так прекрасно держалась.

– Перестань! – Я встряхнула волосами. – Ты не слышал, что я сказала?

– Я отказываюсь это слушать. Посмотри на меня! – Он повернул мою голову так, что наши глаза оказались на одном уровне. – Ты такая красивая, Микки! Так бы всю жизнь на тебя смотрел и смотрел. Давай не будем портить этот день. Пусть здесь не будет больше ничего, кроме нас с тобой. Хорошо?

– Да-да, конечно. – Я прикрыла глаза, добросовестно отвечая на его поцелуи.

Целых двадцать лет Тамара Андреевна и Яга жили в страхе, что все вскроется. Даже если Надя и не имела отношения к смерти моей бабки, менее опасной она от этого не стала. Вспомнив, с какой неприязнью директриса о ней говорила, можно представить, какое облегчение она испытала, узнав о ее смерти. Она торопилась похоронить ее и забыть как страшный сон. Лидия Михайловна, хотя оставалась Женечкиной биологической матерью, в силу своего физического состояния уже не представляла почти никакой опасности. Но о какой кислоте говорила Тамара Андреевна? Я и не обратила бы на это внимания, если бы ее как-то не упоминал Томаш… Что Надя хотела облить меня кислотой и еще… что у Светки, ее подельницы из «Пуговиц», по словам Марго, лицо было похоже на оплавленный воск, потому что ее облила кислотой жена любовника. Это воспоминание заставило вздрогнуть.

– Микки, – прошептал Томаш на ухо. – Ты не здесь?

– В смысле? Здесь, конечно. – Я открыла глаза.

Моя олимпийка валялась на полу. Я действительно не заметила, как это произошло.

Его палец прочертил линию от лба по носу и остановился у меня на губах.

– Кто скажет еще слово, делает домашку за двоих на следующей неделе.

Несколько следующих минут я старательно пыталась расслабиться и с чувством откликаться на его настойчивую нежность. Но, когда он полез под футболку, не выдержала:

– Пусть я проиграла, но ты должен со мной поговорить!

– Ладно. Но давай позже.

– Мне нужно сейчас. Иначе я могу взорваться!

– Я тоже могу взорваться, Микки. И тебя уже ничего не спасет.

– Слава, пожалуйста! – Я поймала его руку и остановила. – Ты сказал, что ты на моей стороне, и обещал помогать.

– А это и есть помощь. Я помогаю тебе. Если человек хоть иногда не выключает свои мозги, он сходит с ума. Ты же не хочешь сойти с ума? Просто закрой глаза и расслабься.

Я резко вскочила.

– Пойду проветрюсь. Успокоюсь, вернусь.

– Ты обиделась?

– Нет. Но я думаю о том, чего ты не разрешаешь, и, пока этот приступ не закончится, я не смогу быть «здесь» так, как этого хочешь ты.

– Хорошо! – Он сел и потер ладонью лоб. – Давай поговорим. Не нужно никуда уходить.

– Ты точно не знал про Женечку?

– Не знал.

– Честно?

– Микки!

– Можешь тогда объяснить, почему ты так боишься этой темы? Почему запрещаешь мне говорить?

– Я не боюсь, но думать об этом неприятно. О Наде и о том, что так случилось. Возможно, отчасти здесь есть и моя вина. Если бы я сразу ушел в тот вечер вместе с ней, то ничего не произошло бы.

– Она просила тебя пойти с ней?

– Она бомбила меня злыми сообщениями о том, что я пожалею. И что сам виноват в том, что случится…

– Она знала, что что-то случится?

– Об этом не спрашивай. Трудно теперь сказать, что именно она имела в виду.

– Значит, она тебе угрожала?

– Она угрожала тебе.

– Но Надя мне ничего не сделала, когда мы столкнулись в туалете. Только зеркало разбила кулаком. Сказала какую-то гадость и ушла.

– Хочешь правду? – Томаш упер руки в колени. – Это я запер тебя в актовом зале.

– Ты? – Я отшатнулась от него.

– В таком состоянии она запросто могла перейти от угроз к действиям.

– А ты в курсе, что, когда Надю достали из колодца, у нее кожа на лице была обожжена кислотой? Тамара Андреевна считает, что это какая-то ошибка, но тебе не кажется это совпадение странным? Как будто люди через одного ходят с кислотными лицами…

– Ты сейчас вообще о чем?

– У Нади идея насчет кислоты не просто так появилась, да? Это ведь она на Светку насмотрелась?

– Скорее всего.

– Ну…

– Что «ну»?

– Пожалуйста, перестань тормозить. Неужели ты не видишь связи? А если в колодце нашли не Надю? А вдруг это Светка? Тамара говорила, что возникли вопросы по опознанию…

– Как Светка оказалась возле школы?

– Может, Надя привезла ее на машине и решила избавиться от трупа? Или… – Меня вдруг поразила ясность моей догадки. – Или Светка сама пришла. Тамара Андреевна сказала, что моя бабка отыскала женщину, у которой на Надю был компромат, и собиралась с ней встретиться. Это поразительно. Все сразу становится на свои места. Все-все. И пропавшая машина, и угроза, и несчастный случай с Лизой, и даже то, что за все это время полиция так и не пришла в школу. А что, если на самом деле в колодце лежала не Надя, а Светка?

Томаш посмотрел на меня как на умалишенную.

– Микки, ты меня пугаешь!

– Помнишь, что мне Даша сказала? Она переписывается с Надей! Или, может, ты считаешь, это призрак ей пишет?

– Она ребенок и выдумщица. Кроме того, ты ей нравишься, и она хочет привлечь твое внимание.

– Когда она сегодня вернется, я попрошу показать мне переписку.

– Это бред.

– Что бы я ни сказала, для тебя бред. Ты постоянно выставляешь меня сумасшедшей, а сам, оказывается, закрыл меня в актовом зале и молчал.

– Ничего не выставляю.

– Слушай, – я решительно скрестила руки на груди, – а может, ты просто знаешь, что она жива, поэтому не хочешь об этом говорить и выставляешь меня ненормальной?

– Если бы Надя была жива, она не позволила бы нам с тобой встречаться.

– Ну, вот поэтому Лиза и оказалась в яме. А сейчас она затаилась и следит за мной. И за тобой тоже. Выжидает.

– Это абсурд.

– Может, вы на самом деле заодно? И это какая-то разводка, смысла которой я пока не понимаю, но обязательно разберусь.

– Ты серьезно? Собираешься найти смысл, которого нет? Это лучшее, Микки, что ты могла придумать. Тебе все равно, в чем меня обвинять, да?

Осуждение в его взгляде пылало инквизиторским костром.

– Нет. Но то, что ты отрицаешь очевидное, заставляет задуматься, – продолжила я сопротивляться.

– Я знаю, что Надя взяла из машины банку с каким-то химическим веществом, которое предназначалось тебе. Я запер тебя в зале и побежал ее искать, чтобы остановить.

– Когда мы уходили из школы, ты был на первом этаже.

– Я услышал чей-то крик и вернулся проверить, все ли в порядке.

– Ты слышал крик?

– Возможно, мне показалось, потому что я очень боялся, что она что-то сделает. Даже попросил Бэзила проводить тебя. Не веришь – спроси у него. Это он мне сказал, что Надя взяла какую-то банку.

– Погоди-погоди. Это что-то новенькое. Когда ты разговаривал с Бэзилом?

Томаш тяжело вздохнул:

– Когда побежал за Надей, встретил его по дороге.

– Возле Надиной машины? Когда он колеса собирался ей проколоть?

– Бэзил сам тебе это сказал?

– Да.

– Хорошо. – Томаш кивнул. – Я обещал не рассказывать. Тогда все проще. Она сама могла облиться из этой банки или ее могли облить. Вот откуда на ней кислота, и Светка тут ни при чем.

– Что ты еще обещал не рассказывать? И кому?

– После того как Надя ушла из зала, я ее больше не видел! Клянусь чем угодно.

– Но это не значит, что ты не в курсе того, что она жива, – запальчиво сказала я, продолжая отстаивать свою великолепную гипотезу, но Томаш еще больше помрачнел и, подняв с пола мою олимпийку, швырнул в меня.

– Мне больше нечего сказать. Если тебе все еще нужно погулять, чтобы успокоиться, – я не держу.

Это было обидно. Крикнув из прихожей, что не вернусь, я ушла, громко хлопнув входной дверью. Побежала вниз по лестнице, натягивая куртку на ходу, но через пару этажей Томаш меня догнал.

Я обернулась, он остановился наверху.

– Тебе очень хочется меня обвинить? Я понял. Неважно в чем. Ты мечтаешь, чтобы это был я. Просто тебе страшно так близко подпускать кого-то? Я прав? Ты боишься, что тебя снова кто-нибудь бросит. Это уже сидит в твоей голове. И что бы я ни говорил, что бы ни делал, ты все равно находишь повод обвинить меня. Хорошо. Иди! Я больше ни на чем не настаиваю. Но как ты собираешься жить, Микки? Ты же никого не любишь и никому не веришь. Ты только и делаешь, что ищешь предателей. Твой хаос бесконечен и навсегда с тобой, где бы ты и с кем ни была, куда бы ни пошла, ты всегда будешь болтаться на тонюсенькой ниточке, как отрывающаяся пуговица.

Я продолжила спускаться, а он остался стоять. На втором этаже я села на ступеньки, в глубине души надеясь, что он все же пойдет за мной, потому что от его последних слов стало вдруг очень жалко себя, но потом послышались удаляющиеся шаги, и я поняла: новых попыток не будет.

Самое ужасное, что все, что сказал Слава, было правдой. Я никому не доверяла, и чем больше сокращалась дистанция, тем тревожнее становилось. Мне нравилось встречаться с ним и нравилось все, что между нами происходило, но позволить себе привязаться к нему и по-настоящему полюбить я никак не могла.

Пока ехала домой, расплакалась. А в автобусе, как назло, пристали два пацана – знакомиться. И сколько я ни посылала их, не отставали. Видели же, что реву, но все равно доматывались с тупыми подкатами. Сошли вместе со мной на остановке и топали до самого моего дома. К счастью, в палисаднике возле соседней пятиэтажки я заметила Фила. Он гулял с собакой – маленькой, вечно трясущейся белой чихуа в розовом комбинезончике. Сунув руки в карманы, Фил стоял ко мне спиной, я подошла к нему.

– Привет, – откликнулся он довольно охотно, потом заметил остановившихся неподалеку парней. – Это с тобой?

– Прицепились.

– А че зареванная такая? Проблемы? Поговорить с ними?

– Это не из-за них. Просто давай постоим и поболтаем немного.

– Ладно. Давай поболтаем.

Мы помолчали, глядя, как чихуа на дрожащих ножках бегает туда-сюда по единственной утоптанной дорожке и обнюхивает снег.

– Про Липатова слышала? – спросил Фил.

– Нет. А что с ним? Сегодня директриса им интересовалась. Я давно его не видела. Думала, болеет.

– А вот ни фига…

Фил заметно оживился и сделал загадочное лицо.

– Давай рассказывай!

– Липу, оказывается, сегодня из дурки выписали. Повеситься пытался. Но, по ходу, неудачно.

– Да ты что? Из-за чего? – Я не верила своим ушам.

– Из-за Лизки, конечно, – хмыкнул Фил, – и того ее тупого свидания.

– В тот день, когда она в яму упала? Так это ведь давно уже было.

– Ну да.

– Ничего себе! А я и не знала…

– Никто не знал. Мать Бэзила встретила мать Липатова, вот та и рассказала.

– Это шок. А Лиза знает?

– Может, и знает, но молчит.

– Мне тоже ничего не говорила. Вот это новость!

– Не хочешь в ТЦ посидеть? – неожиданно предложил Фил. – Мы с Бэзилом договорились встретиться. Сейчас Хлою домой закину и сразу туда.

Я посмотрела на мнущихся пацанов, которые никак не могли решить, подойти к нам или уйти.

– Вообще-то я вас ненавижу, – сказала я Филу, – но собаку давай отнесем вместе.

– Вот это да, – увидев меня, Бэзил удивленно подскочил. – Это кто тут снизошел до нас?

Он убрал свою куртку с дивана, на котором я обычно сидела.

– Встретил вот, – ухмыльнулся Фил, – говорит, хочет мириться.

– Я так не говорила.

– Значит, не хочешь? – Бэзил прищурился, словно ему в глаз попал дым.

– Хочу, но считаю, что вы должны извиниться.

– За что? – не понял Фил.

– За выходку у ямы, – ответила я ему, но посмотрела на Бэзила.

Сомнений не было, уж он-то отлично все понимал.

– Ну извини, – сказал Фил запросто, как если бы я чихнула, а он пожелал мне здоровья.

– Это была шутка, – упрямо произнес Бэзил.

В списке его достоинств умение признавать свои ошибки не значилось.

– Шутка, Вася, это когда всем смешно. А тогда были буллинг и насилие.

– Раньше ты злопамятной не была.

– Раньше я считала тебя своим другом.

– Ой, вот не надо только начинать. Хочешь мириться – давай мириться, а не выяснять, кто кому чего должен. – Бэзил поднялся. – Что тебе взять из еды?

Я порылась в кармане и, отыскав двести тридцать рублей, выложила их на стол.

– Как обычно, пожалуйста.

– Убери, – отмахнулся он.

– Нет, возьми. – Я подвинула ему деньги. – Не хочу думать, что я тебе должна.

– Чет ты поздно спохватилась.

– Я теперь работаю и верну тебе.

– Все? – усмехнулся он.

– Все. Обещаю! Фил – свидетель.

Услышав свое имя, Фил вскинул голову, мельком глянул на нас и снова залип в телефоне. Бэзил продолжал стоять надо мной.

– Это Рыцарь тебя перевоспитал?

– Томаш тут ни при чем. Я сама так решила. Меня никто не спасет, поэтому нужно как-то самой. Пока ты маленький, ты не понимаешь, думаешь, что все, что у тебя есть, естественно, как солнце по утрам, как вода из-под крана. Что мир именно такой, какой тебя окружает. Тебя любят, дарят подарки, заботятся, и это само собой разумеется. Ты берешь, не думая, не осознавая и не ценя.

– Да ладно тебе, – одернул меня он. – Я никогда не оценивал ничего, что тебе приносил. И не прошу ничего взамен. Мне эти шмотки доставались на халяву, Маринке тоже.

– Все равно, Вась, мне нельзя ни от кого зависеть. Такой, как я, нельзя.

– Я тебя вообще не понял. Но пусть так.

Забрав со стола мои деньги, Бэзил отправился за едой.

– Ты был у Лизы?

Фил не отрывался от телефона.

– С какой стати?

– И не писал?

Я отлично знала, что Фил не приезжал к ней и не писал, но хотела услышать это от него самого.

– Она меня кинула.

– Но она в больнице, ей нужна поддержка.

– А чего сама не поедешь, если такая умная?

– Анна Владимировна запретила меня пускать. Обижается еще за тот обман.

– Ой, брось. Если бы ты хотела, уже сто раз попросила бы у нее прощения, и все было бы норм. Тебе просто не до этого, да?

Филу отлично удалось перевести стрелки, и, пока мы сидели там, я думала о том, почему не догадалась попросить прощения раньше. Домой я сразу не пошла, а, попрощавшись с парнями, пробежала через пару дворов в обход школы и вышла к дому Лизы.

– Тебе чего, Иванова? – грубо встретила меня Лизина мама.

Но я была рада, что она вообще открыла мне дверь, и заговорила:

– Анна Владимировна, извините меня, пожалуйста, я поступила по отношению к вам очень плохо, но я это сделала ради Лизы, а она ради вас, чтобы вы не волновались.

– Чтобы не волновалась? – Она возмущенно фыркнула. – Чтобы я ее не отлупила как следует? Жаль, тебя не могу.

– Анна Владимировна, разрешите мне, пожалуйста, к ней съездить. Я по Лизе очень скучаю. Она ведь моя лучшая подруга.

Женщина молча вперилась в мою куртку.

– Ах да, – спохватилась я, – заодно и куртками поменяемся.

– Погоди, – она прикрыла дверь, а через пять минут вернулась со свернутой и аккуратно уложенной в пакет моей курткой. – На вот, вчера забрала из химчистки. Я ее зашила там немного, не очень заметно – возле кармана. А джинсы уже все, извини! Там дыра огромная, и кровь не отстирывается.

– Ну их! – Я махнула рукой. – Я вашу тоже постираю и занесу.

– Необязательно. Давай сюда и надевай свою.

Я быстро стянула Лизину куртку, выгребла из карманов мелочь, распихала смятые бумажные платки по карманам джинсов и протянула ей куртку. Анна Владимировна дождалась, пока я надену свою, и, снова исчезнув за дверью, появилась, сжимая что-то в руке.

– Держи! – Она протянула мне упаковку носовых платков, тридцать рублей десятками и визитку серого дядьки из полиции.

– Еще пуговица на подкладке болталась, я ее покрепче затянула, – сказала она. – Вроде как запасная, но других пуговиц там нет. В общем, зачем она там, непонятно…

– Спасибо. Так мне можно к Лизе?

– Ладно уж, поезжай. Я передам, чтобы тебя пустили.

Примчавшись домой, я тут же сняла куртку и принялась крутить ее в поисках пуговицы, наконец нашла: небольшая, серая, в тон подкладки, пришита возле бирки, как будто так и задумано. Но ни других пуговиц, ни петель на куртке не было. Только молнии, завязки и липучки. Стежки внутри пуговицы выглядели как квадрат с перекрестьем внутри. Обычные пуговицы никто так не пришивает.

Прямо в коридоре сфотографировала ее и отправила Даше с просьбой объяснить, что это может значить. В том, что это дело Надиных рук, я не сомневалась. Какой-нибудь сглаз или проклятие. Быть может, поэтому со мной происходили все эти странности и снились кошмары? В пуговицы я слабо верила, но Надя была опасной. Даша не отвечала. Достав из кармана визитку, я отправилась на кухню. В телевизоре у Кощея кто-то стрелял. Пару минут посидев в задумчивости, я набрала номер. После третьего гудка ответил усталый, сонный голос.

– Меня зовут Мария Иванова, вы мне оставили свою визитку, чтобы, если что-то узнаю насчет трупа, я вам позвонила, – скороговоркой выпалила я.

– Насчет какого трупа? – пробурчал он.

– Помните, в октябре за школой женщину нашли в колодце?

– Угу.

– Вы уже выяснили, кто это? А убийцу нашли?

– Девушка, вы смеетесь? – Раздражения он не скрывал.

– Нет, мне правда очень важно знать, потому что тогда мы могли не узнать ее, перепутать, как-то неправильно опознать.

– Вам есть что сообщить полиции по данному делу?

– Я… Мне … Нет, наверное, нет. Но подождите, не кладите трубку. Скажите хотя бы, это Надежда Эдуардовна Сорокина? Пожалуйста, мне очень нужно знать. Нам нужно, всей школе.

Из трубки послышались короткие гудки.

Я резко вскинула голову: передо мной стоял Кощей и вопросительно смотрел.

– Слушай, – сказала я, – можешь помочь? Очень надо. Это насчет Нади.

Он продолжал смотреть.

– Возможно, это не Надя.

– Как не Надя?

– А вот так! Кто-то другой. Лицо кислотой облито, вот поэтому и перепутали, наверное. Пожалуйста, позвони по своим каналам, узнай, кто это.

Кощей недовольно поморщился.

– Умоляю! Если Надя жива, это опасно для всех. Она столкнула Лизу в котлован…

– Вот еще глупости! – скривился Кощей. – Не она, значит, не она. Опять ты свою бодягу завела. Упрямая, вся в Ягу.

– Ну пожалуйста, все, что хочешь, для тебя сделаю.

– Да не нужно мне ничего.

– Просто спросить, она это или нет… Только это!

– Достали со своей Надей. Дайте мне уже спокойно помереть.

– Хочешь, я что-нибудь приготовлю? В магазин схожу? Хочешь, постираю твои вещи? У тебя же там полно знакомых: Прохоров, Николаев, Красношеев.

– А ты откуда знаешь?

– Я не глухая.

– Нет, Микки, не упрашивай! Я поставил на этой теме крест.

– Тогда я сама пойду в полицию и все выясню.

– С тобой разговаривать никто не будет.

– Спорим будут? У меня столько инфы интересной есть – заслушаются.

Кощей поскреб отросшую щетину:

– Я позвоню. Но имей в виду, что это не быстро. Пару дней обождать придется.

– Как пару дней? Почему?

– Потому! Быстро только кролики плодятся.

– Хорошо. Спасибо. Что ты будешь: пельмени или блинчики с мясом?

– Сделай макароны с тушенкой, как Яга делала.

– Тушенки нет.

– Так сходи…

Тащиться в магазин не хотелось, но раз уж пообещала…

– Слушай, – решила уточнить я напоследок, – может это ты Надю убил? Яга на нее компромат нарыла, Надя ее за это сбила, а ты решил отомстить?

– Что-о-о? – Кощей вытаращился на меня. – Совсем оборзела?

– Все-все. Только не злись.

– Нет, ты совсем безмозглая курица? На родного деда такие обвинения вешать.

– Я просто спросила. На всякий случай. И если это ты, то я успокоюсь.

– Что за глупая девка! Ты меня специально доводишь, чтобы я сдох поскорее?

Людей в магазине было очень мало, уборщица мыла полы, посреди зала разгружали коробки с помидорами. Я взяла две банки тушенки, черный хлеб и пакет кефира для себя, а когда уже подходила к кассе, пришло сообщение от Даши: «Я на тебя обижена и ничего не скажу». – «Что я сделала?» – «Ты сказала Славе, что Надя мне пишет. Он заставил дать ему телефон и все прочитал. Ты поступила как предательница. Это же был секрет».

Расплатившись на кассе, я перезвонила ей.

– Дашенька, прости, что так вышло. Но я сказала, потому что боюсь. Мою подружку в яму кто-то столкнул, и мне угрозы присылает. Кто-то следит за мной. Значит, Слава поверил, что она жива?

– Он этого не сказал.

– А что сказал?

– Не помню.

– Можешь передать ему трубку?

– Он уехал.

– Куда уехал?

– Не знаю. Накричал на меня и уехал. Вы опять поругались?

– Немного.

– Не волнуйся, помиритесь. Та пуговица, которая на фотографии, не Надина, а моя. Это я ее тебе пришила, чтобы ты Славу полюбила.

Глава 25

В школе на первом уроке устроили тренировочную пожарную эвакуацию: выгнали всех на улицу, и мы около часа дубели на стадионе. Согревались, как могли: кидались нелипким снегом, орали песни, бегали друг за дружкой, фоткались в сугробах.

Томаш не пришел и на звонки не отвечал, Даша тоже. Вернулся ли он оттуда, куда уезжал? Что это было за место? Неужели мое очередное параноидальное предположение оправдалось? А если я была права: он знал о Наде и теперь кинулся ее предупредить? Еще вчера я оторвала от куртки ту Дашину пуговицу «на любовь» и теперь то и дело прислушивалась к себе: изменились ли мои чувства к нему? Однако в них, как и прежде, не было никакой определенности.

– После уроков поеду к Лизе, – сообщила я Бэзилу, когда нам наконец разрешили вернуться в школу и мы старательно отряхивали друг друга от снега в раздевалке. – Хочешь со мной?

– Сегодня у нас Антон. – Бэзил выгреб из моего кармана снежный комок и попытался запихнуть его мне за шиворот. – Приходи к нам. На ужин. Часов в семь. Мама индейку запечет и салатов наделает. Она спрашивала, почему давно не заходишь.

– А ты что сказал? – Отщипнув от комка снега кусочек, я закинула его за ворот бэзиловской рубашки, и он, комично извиваясь, принялся доставать его.

– Сказал, что мы расстались.

– А она?

– Не поверила.

– Ладно. Если не поздно вернусь, постараюсь зайти.

На литературе мы писали пробное итоговое сочинение. После эвакуации самое то: ни одной внятной мысли, оттаивающие колени и пальцы на ногах горят, хочется пить и спать. Да еще и тема дурацкая: «Может ли зло помочь человеку понять себя?» Меньше всего я была склонна рассуждать о подобном. Ну да, хорошо – Раскольников. Но он же готовился к убийству, он даже осознанно и вполне рационально это делал. Чего стоило его раскаяние? И почему вдруг жалость к себе стала считаться раскаянием? Соседнее место пустовало. То, что Томаш забил на итоговое сочинение, тревожило не на шутку. Сколько бы Яга ни твердила о муках совести, в моем представлении Раскольников был из того же сорта людей, что и колумбайнеры. Тихий, замкнутый недочеловечек с толпой тараканов и непомерным, неоправданным эго. Понять себя, причинив зло заведомо слабым и беспомощным людям? За сотни лет ничего не изменилось. Я была уверена, что раскаяние – это не о том, какая ты жалкая личность и чего достоин. Раскаяние – это понимание того, какую дикость ты совершил. Осознание сопричастности злу и того, что исправить ничего не возможно. Но Яга говорила, писать в сочинении нужно то, что нужно, а не отсебятину. «Думаешь, кого-то волнует, как ты считаешь? Да ни один проверяющий не зачтет твою ахинею, а просто снизит баллы за нераскрытую тему. Формулировка «Как вы считаете?» в сочинении предполагает один-единственный и правильный ответ – тот, который вы разбирали на уроке».

– Ну чего? – Бэзил пихнул в плечо Фила, как только сдали листочки и вышли в коридор. – Тебе помогло зло понять себя?

– Я себя с рождения знаю, – отозвался тот. – Но, если честно, если бы не вот эта их тема, я бы никогда не додумался, что, убив кого-то, можно испытать себя. А ты?

– А у меня другой вариант. Жаль, твоего Рыцаря не было. – Бэзил подмигнул мне. – Уж он-то бы все со знанием дела расписал.

– У него тоже другой вариант, – сказала я, потом вдруг вспомнила: – Слушай, а правда в тот вечер, когда была репетиция, он просил тебя проводить меня до дома?

– Ну просил. И чего?

– А Надя действительно взяла из машины банку с кислотой?

Бэзил с Филом недобро переглянулись, и я сразу пожалела, что заговорила об этом.

– Ты первый начал, – сказала я. – И вообще, заметь, я не стала допытываться, что там у вас произошло возле машины. Хотя мне все еще интересно и важно это знать.

– По тебе психушка плачет, Иванова, – оборвал меня Фил. – Мы идем курить.

Он подхватил Бэзила под локоть, и они быстрым шагом заторопились к лестнице. Может, зря я так несерьезно относилась к Филу? Может, они и не делали ничего плохого и не трогали Надю, но они могли что-то видеть. В тот вечер, когда Бэзил проводил меня, он пошел обратно, чтобы встретиться с Филом. Я это слышала, потому что они созванивались. А вдруг они видели, что случилось, и знают, что Надя не умерла? Вдруг она их так запугала, что теперь они боятся об этом говорить?

В больнице у Лизы царили шум и суета, совсем не так, как у Кощея. Здесь было много молодых пациентов, и у всех толпы посетителей. Они стояли на улице, сидели группками в холлах и палатах. Сестры и врачи носились по коридорам. Лиза, слегка прихрамывая, вышла ко мне сама. В хорошеньком розовом велюровом халате на молнии с капюшоном. Она заметно похудела, но выглядела прекрасно. Мы обнялись и поцеловались.

– Я думала, ты будешь вся в бинтах, прикованная к кровати, а ты даже в больнице красотка, – засмеялась я.

– Бинты уже сняли.

Мы вышли на лестницу. Там никого не было.

– Можешь стоять? – забеспокоилась я.

– Мне полезно, чтобы кровообращение восстанавливалось.

– Когда тебя выписывают?

– Скоро. Надоело здесь ужас. – Лиза умиленно посмотрела мне в глаза. – Рада, что тебя мама простила.

– Нужно было к ней раньше сходить, но я тормоз.

– Конечно. Ты же отвыкла с родителями жить, а с ними только это и работает.

– Привезла тебе тут всякого – потом посмотришь. – Я отдала ей пакет, набитый помадами, лаками, пробниками кремов и духов, которые я выпросила специально для нее у одной нашей общей знакомой, работающей в ТЦ в «Л’Этуале», – тестеры, многие из них уже начатые, но для нас с Лизой это не имело значения.

– Спасибо! – заглянув в пакет, по-детски обрадовалась она. – А я уже думала, что ты про меня забыла.

– Нет, конечно. Как я могу? Ты на меня не обижаешься?

– За что?

– Ну, вот за то, что с тобой произошло, ведь это же случилось из-за меня.

– С чего ты взяла? – Лиза округлила глаза.

– Ты была в моей одежде, и я почти уверена, что столкнуть собирались меня.

– Ошибаешься. – Лиза потупилась. – Ты тут ни при чем.

– Эй, посмотри на меня. – Ухватив ее за подбородок, я заглянула в карие глазищи. – Ты знаешь, кто это сделал?

Она утвердительно взмахнула ресницами:

– Только про это никому нельзя говорить.

– Но мне-то можно?

– Я сама в этом виновата. Не знаю, о чем я думала.

– Так что?

– Когда я вышла от тебя, у подъезда поджидал Липа. Он потащился за мной и стал уговаривать никуда не ездить и не встречаться с Лешей. Всякую чушь нес, ну, я и разозлилась. Наговорила ему кучу гадостей, в общем, когда проходили мимо той ямы, я взяла и послала его, как ты и советовала. Тогда-то он и толкнул меня. А потом я уже помню только больницу.

– Вот это поворот! – ахнула я. – Поэтому он пытался повеситься? Ты же знаешь, да?

Лиза кивнула:

– Он мне прощальное письмо прислал. Очень грустное. И мне его почему-то стало жальче, чем себя. Или просто здесь обстановка такая. Я тогда еще не знала, что он не умер.

– Почему же ты мне не написала? Я бы сходила, выяснила все.

Лиза задумчиво пожала плечами:

– Бывают вещи, о которых, пока не подумаешь хорошенько, говорить не хочется. Я ведь винила в этом себя.

– Ну ты даешь. Он тебя толкнул, и ты еще виновата?

– Я тебе объясняю, что это сложно. Я ведь провоцировала его. Издевалась. Не только в тот день, всегда. А он меня любил по-настоящему. А Фил… Фил даже не написал.

В защиту Фила сказать мне было нечего.

– Зато Леша твой все время о тебе спрашивает.

– Он не мой. Я не хочу больше о нем вспоминать. Теперь ничего хорошего из этого не выйдет.

Лиза всхлипнула, я обняла ее, и мы немного постояли, пока она успокаивалась.

– А маме ты про Липу говорила?

Лиза затрясла головой:

– Никому не говорила. Хотя в первое время все допытывались. Просили вспомнить, что и как было. Присылали даже тетку какую-то – специалиста по шоковым состояниям. Но я и ей не сказала, только тебе. Не хочу, чтобы у Липы неприятности были. Он же мне все-таки «Скорую» вызвал и дождался, пока она приедет.

– Значит, кроме меня, никто не знает?

– Сеня маме своей рассказал. Она приходила сюда. Умоляла не предъявлять ему обвинений, потому что он сам уже себя наказал. Но я и не собиралась ничего предъявлять. – Лиза положила голову мне на плечо. – Обещаешь, что никому не скажешь?

– Конечно.

– Даже Томашу своему? А то он уж чересчур настойчиво расспрашивал про это.

– Ты разговаривала с Томашем?

– Сегодня перед обедом звонил. Я думала, у него от тебя нет секретов, – в ее голосе послышались знакомые ироничные нотки. – Он то ли пьяный был, то ли укуренный. Я спросила, зачем ему это, и он стал что-то мутное плести про Надю.

– Ну а ты чего?

– Сказала, пусть лучше с Липой поговорит. Сеня точно что-то знает, я это сразу поняла, когда он на светофоре Надин призрак углядел. Он мне признался тогда, что чего-то боится, но в подробности вдаваться отказался наотрез. Мне кажется, он что-то видел в тот вечер.

– Почему же ты не сказала мне раньше? Я себе всю голову сломала.

– Потому что это был его секрет. Вот как сейчас у нас с тобой про него. А теперь это больше не секрет, по крайней мере, он мне вчера так сказал и пообещал рассказать все, когда я вернусь.

Интересно, смогла ли бы я простить Липу, окажись на Лизином месте? Прежде я думала, что была бы рада любой любви, однако, выбирая между ней и сотрясением мозга, я бы предпочла все же сохранить мозги. На что Липа рассчитывал? Чего ожидал? Нет, конечно же, это был приступ отчаяния, слабости и обреченности. Из такого, как Липатов, через несколько лет получился бы отличный Раскольников. Но если верить в то, что зло помогает понять себя, есть надежда, что до него наконец дошло, что одной домашки для любви недостаточно.

Дома у Бэзила было так, как мне представлялось, когда я заглядывала в чужие окна. Его мама, сестра, Антон, да и сам Бэзил были по-домашнему приветливы и расслабленны. Усадили меня за стол, навалили огромную тарелку салатов и тут же накинулись с расспросами про Лизу. Едва успевая жевать, я рассказала, что она хорошо выглядит и совсем скоро ее выпишут. После чего они переключились на обсуждение ямы, стройки, выселение пятиэтажек и программу реновации Москвы. Затем перешли на политику, экономику, цены в магазинах, засилье «Пятерочек» и то, как они мухлюют с ценниками и скидками. Все это было мне неинтересно, но на удивление хорошо, потому что это был настоящий, правильный семейный ужин.

– Ладно, вы идите, я сейчас к чаю накрою и позову, – сказала мама Бэзила, когда уже все обсудили, а тарелки опустели. – Машенька мне поможет.

Мы никогда с ней не болтали и по душам не разговаривали. Она не искала моей дружбы и не пыталась сблизиться. Была приветлива, добра и внимательна, но не более. Я даже полного имени ее не знала и называла просто тетей Алей. И когда она так заговорщицки попросила меня остаться, мне это показалось несколько странным. Какое-то время я передавала ей со стола тарелки, чтобы загрузить посудомойку.

– Ты ведь понимаешь, о чем я хочу спросить? – наконец сказала она полушепотом, хотя голоса Бэзила и Антона доносились откуда-то из дальних комнат.

– Не очень, – призналась я.

– Про Надьку Сорокину. – Она хитро улыбнулась. – Эти мне не разрешают про нее говорить. Сразу орать начинают. Но мне же любопытно.

Я рассмеялась:

– На меня тоже все ругаются из-за этого.

– Мужики, – отмахнулась она, – всегда самое интересное считают глупостью.

От ее понимания и участия на душе потеплело. Впервые кто-то сам завел разговор о Наде и был готов обсудить со мной все, что случилось. Тот, кто был в теме и знал, какая она.

– Вася говорил, что ты очень увлечена этим расследованием.

– Не то чтобы увлечена… – Я задумалась, как лучше объяснить.

– Ладно-ладно! – Тетя Аля нетерпеливо похлопала меня по руке. – Расскажи, что знаешь.

– По правде говоря, я по-прежнему ничего особо не знаю. После того как Надежду Эдуардовну похоронили, вообще все стихло. Я вчера звонила в полицию, но они, кажется, так никого и не ищут.

– Конечно, не ищут. Это же полиция. Ждут, когда подвернется кто-нибудь, на кого можно будет повесить и Надю, и десяток других нераскрытых дел. – Мать Бэзила вытерла руки полотенцем и обняла меня за плечи. – Я ведь помню, как Надька пыталась тебя из школы вытурить. Весь родительский комитет накрутила. Хорошо, я знала, что это за девица, и объяснила другим родителям, с кем они имеют дело.

– Спасибо.

– Ну что ты, за что спасибо? Я надеялась, Тамара ее выгонит, но она ни в какую.

– Да, я знаю. Моя бабушка тоже хотела, чтобы ее убрали из школы.

– Твоя бабушка была железной женщиной. С ней никто не мог справиться. Если бы она так рано не умерла, то наверняка достала бы Надьку.

– Она, даже умерев, ее достала, – невесело пошутила я.

– Она как-то с этим связана? – Глаза тети Али с любопытством распахнулись. – Со смертью Нади?

– Самое непонятное в этом знаете, что? Что ни у кого нет уверенности, что нашли именно Надю.

– То есть как? – опешила тетя Аля.

– У той женщины, которую достали из колодца, лицо было облито кислотой, а одежда вся истлела. Просто кто-то сказал, что это Надя, все и поверили.

– Не может быть. – Тетя Аля едва дышала.

– Я звонила в полицию, спрашивала, но они со мной не захотели разговаривать. Так что нам остается только догадываться. В любом случае, Надю или кто там был, уже похоронили.

– Ну бардак… – протянула она. – Ты меня поразила, конечно.

– Это всего лишь предположение.

Тетя Аля подошла к окну и застыла, глядя в темноту.

– Приходи к нам на Новый год. Мы кучу гостей наприглашали – посидим, потом пойдем фейерверки запускать и с горок кататься. Будет весело.

Когда я вошла в комнату Бэзила, он стоял в лоджии, облокотившись о раму открытого окна, разговаривал по телефону и курил. Тянуло ледяным холодом. Я подошла.

– Он звонил и спрашивал про машину, – говорил Бэзил, – без понятия, откуда инфа. Сомневаюсь, что она знает. Погоди, не психуй. По-твоему уже было, теперь сделаем по-моему. Пошел ты сам!

Закончив разговор, Бэзил сунул телефон в карман, резко повернулся и, заметив меня, вздрогнул.

– Мама зовет пить чай, – сказала я.

– Забвение – вот тайна вечной молодости. Мы стареем только из-за памяти. Мы слишком мало забываем.

– Чего? – не поняла я.

– Тема моего варианта: «Жизнь мертвых продолжается в памяти живых». У меня на уроке все цитаты из головы вылетели, а сейчас на тебя посмотрел и неожиданно вспомнил. Муть какую-то понаписал. Надеюсь, зачтут.

– Уж лучше это, чем про зло.

– Удивительно. Почему, когда надо вспомнить, я не помню, а когда не надо, само собой лезет?

– Потому что ты тратишь все силы на то, чтобы вспомнить, а не на само воспоминание.

– И в чем разница?

– Когда ты играешь в свой футбол, ты же думаешь о том, чтобы забить мяч в ворота, а не о том, как бежать. Если ты во время игры будешь думать о том, как переставляешь ноги, ты никогда не забьешь гол. Как-то раз, спускаясь по лестнице, я почему-то стала думать о том, как наступаю на ступеньки, как моя нога соприкасается с их поверхностью и что очень важно не промахнуться. Короче, я чуть не свалилась и еле-еле доползла до низа.

– И что тогда делать?

– Не зацикливаться, пытаясь вспомнить.

– Если я не буду пытаться вспомнить, я вообще ничего не напишу.

– Напишешь, просто не сразу.

– Ага, лет через десять.

– Вась! – Я взяла его за руку, повернула ладонью вверх и накрыла своей в дружеском пожатии. – Ты должен мне все рассказать. Сейчас уже пора. Правда. Мы и так слишком сильно запутались. Что с Надиной машиной? Скажи честно. Вы видели, как она уехала на ней?

Бэзил сосредоточенно смотрел на наши руки. Он что-то серьезно обдумывал. Мой большой палец лежал на гладком, оплавленном кусочке кожи между его большим пальцем и указательным – там, где был ожог. Я посмотрела ему в глаза.

– Ты ведь не супом обварился?

Бэзил покачал головой.

– Не супом.

– Это кислота, да?

Он кивнул.

– Расскажешь?

– Фил меня убьет.

– Тебе важнее Фил или я?

– Когда я предложил выбрать, ты предпочла Томаша, – парировал Бэзил.

– Фил злой, и рядом с ним ты тоже становишься злым. Тогда, возле ямы, мне было очень обидно.

– Ты сама на нас кидалась. Если бы не ходила с умным видом Нэнси Дрю, пытая всех направо и налево, мы бы договорились намного раньше. Фил очень боится, что ты растреплешь об этом кому-нибудь.

– Что растреплю?

– Видишь, вместо обещания молчать ты снова начинаешь давить.

– Я обещаю молчать, – нетерпеливо заверила я, – просто скажи мне, Надя жива?

Грустно ухмыльнувшись, Бэзил покачал головой и забрал свою руку из моей.

– Это какая-то новая твоя фантазия. Я ничего не знаю.

– Тогда о чем я должна молчать?

– Надину машину взяли мы с Филом. Выехали на ней из города, залили салон ее же химией и отправили в озеро. Домой вернулись на такси. Никто из нас понятия не имел, что с Надей что-то случится. Просто я хотел отомстить ей, вот и все. Она оставила ключи в замке зажигания. Этим грех было не воспользоваться. Я рассказал об этом Филу, и он меня поддержал. А потом, когда в колодце нашли труп, Фил был уверен, что за нами вот-вот придут, арестуют и обвинят в убийстве. Кандидатур, чтобы повесить это дело, лучше нас не найти.

– Но почему ты не рассказал мне сразу?

– Я уже объяснил. Фил считает, что ты очень много болтаешь про это. И еще, конечно же, из-за Томаша. Если ты ему про это расскажешь, ему проще простого будет свалить все на нас.

– Значит, Слава не знает об угоне?

– Наверняка догадывается, но точно не знает.

– Можешь еще раз рассказать, как все произошло?

– Да ничего особенного. Я уже говорил. Хотел колеса ей проколоть. Только пришел, и тут она. Прилетела. Забралась в машину. Завела ее. Посидела так минуты две от силы. Потом выскочила как ошпаренная, открыла багажник. Перелила из пластиковой бутыли в стеклянную банку что-то и умотала. Но не в ту сторону, откуда пришла, а к тому выходу, через который ты домой ходишь. Я вылез, приметил ключи и стал обдумывать, что делать. В этот момент как раз и примчался Томаш. Он был очень напуган. Никогда раньше его таким не видел и после тоже. Он стал выяснять, где Надя, и рассказал, что физручка собирается сделать. Попросил меня идти к тебе и довести до дома, а сам побежал ее искать.

– Выходит, на машине уехала не Надя, а вы. Понятно.

– И еще. Просто, чтобы ты уже расслабилась. Угрозы тебе Фил присылал и в квартиру тоже он приходил. Ключи у тебя на самом видном месте валялись, и он забрал их, когда мы заходили к тебе перед тем, как пойти искать Лизу. Он был тогда очень злой на тебя. Но сейчас уже прошло.

Не циклиться и не смотреть на лестницу – лучший совет, который я могла бы дать самой себе. Это почти как вытеснение, только без напряжения и усилий. К чему разглядывать поверхность каждой ступеньки, если можно просто двигаться? Вниз или вверх – неважно, главное – куда и зачем я иду. За эти пару дней я узнала больше, чем за два месяца, пройдя от Надиного воскрешения до полного опровержения подтверждающих это фактов. Лизу столкнул Липа, машину угнал Бэзил, запугивал меня Фил. И наверное, стоило уже поставить на этом жирную точку, если бы не новый виток непоняток: внезапное исчезновение Томаша и странный Липин секрет определенно требовали пояснений.

Заключительным аккордом абсурдности этого дня стал телефонный звонок Тамары Андреевны. Было около двенадцати, и она застала меня уже в постели.

– Машенька, прости ради бога, что вот так тебя беспокою. – Тамара Андреевна говорила быстро и нервно. – Я тут целый день думала, никак решиться не могла. У меня к тебе огромная просьба: ты не могла бы съездить с Женечкой в «Пуговицы»?

– Зачем? – удивилась я.

– Ну как… Завтра же похороны. Наверное, будет правильно, если он простится с ней.

– Вы имеете в виду Лидию Михайловну?

– Разумеется. Она же все-таки его родила и перед богом остается его матерью, хоть мне и тяжело это говорить. Сама я поехать с ним не могу. Просто не могу, и все. Свози его туда, умоляю. Мне сказали, похороны пройдут быстро. Прощание в морге, прямо там. Потом ее кремируют – и мы эту дверь закроем. Я уже решила, что до Нового года мы с ним уедем в Минск. У меня там родственники. Нам обоим нужно немного успокоиться. С Ольгой Олеговной я договорилась. Пару недель вы и без меня справитесь. Все годовые отчеты мы уже закрыли, а ваши концерты я потом в записи посмотрю. Ну, так что, съездишь? Женечка ведь не может один.

– Это вместо уроков? – на всякий случай уточнила я.

– Насчет этого не беспокойся. И убирать тоже можешь не приходить.

– В таком случае без проблем. Я уже начинаю привыкать к этому месту.

Глава 26

В «Пуговицы» мы с Женечкой поехали на такси. Тамара Андреевна организовала. До Нового года оставалось чуть больше двух недель, и весь город пестрил наряженными на площадях елками, мигающими и при свете дня гирляндами, снеговиками и Дедами Морозами, зазывающими в кафе и раздающими рекламные листовки. У таксиста по радио крутилась Last Christmas. Шел легкий мягкий снег. Даже если ты не готов к празднику, если не думаешь о нем и не ждешь, не поддаться всеобщей атмосфере ожидания чуда было крайне сложно. Женечка с любопытством разглядывал улицы. Не так уж и часто ему доводилось куда-то выезжать. Да и я последнее время редко покидала пределы района.

Тамара Андреевна объяснила, что, кроме морга, ехать нам никуда не придется. Лидию Михайловну кремируют там же, а похоронят позже, когда будет готова урна. Ей просто хотелось, чтобы Женечка на нее посмотрел и простился. Я не знала, как она объяснила это ему, но решила, что мое дело помалкивать. Я и так в последнее время слишком много лишнего наговорила и наделала. Высадились мы перед проходной. Нас встретила высокая чернобровая женщина, поздоровалась и повела за собой в глубь парка, в обход главного здания «Пуговиц». Здесь все уже было занесено снегом. Небо нависало тяжелыми густыми тучами, легкий снежок усилился. По дорожкам почти никто не гулял, возможно, из-за холода, а может, по расписанию не полагалось. Все здесь было празднично украшено: стволы деревьев вдоль дорожек обмотаны голубоватой подсветкой, на подъездной площадке перед крыльцом стояла огромная живая елка, вместо традиционных шаров и игрушек увешанная большущими блестящими пуговицами разных цветов. Пока мы шли, Женечка подозрительно озирался и хмурился, как будто ему предстоял бой.

– Ты чего такой? – спросила я.

– Готовлюсь.

– К чему?

– Ты знаешь. К встрече с сущностью. Мама сказала, что это миссия.

– Понятно! – Я взяла его под руку. – Если что, я тебя подстрахую. Буду рядом. Главное – не бойся.

– Я ничего не боюсь, – заявил он со смешной решимостью, – но если вдруг она победит… скажи моей маме, что я не боялся.

– Не победит. Она уже умерла и просто лежит в гробу.

– Ты не знаешь сущностей. Они и мертвые кого угодно достанут.

Я снова подумала про Надю. Мертва она или все же жива? Или просто это ее темная сущность поселилась во мне и отказывается уходить?

Шли мы долго, через весь парк. Мимо низенькой церквушки и небольших кирпичных домиков: больничного отделения, бассейна, прачечной, магазинчика товаров первой необходимости, спортклуба. Вокруг здания морга, маленького, двухэтажного, с узкими окошками и толстыми трубами крематория, лежал серый и грязный снег. На ступенях курили два убогих мужичка. Они поздоровались с сопровождавшей нас женщиной, а она с ними нет.

В поминальном зале воняло точно так же, как когда хоронили Ягу. В воздухе висел тяжелый сладковатый запах. Людей вокруг гроба оказалось на удивление много. Они подходили и громко причитали, прощаясь с покойницей. Кто-то даже рыдал в голос. Мы встали позади. Я не хотела на нее смотреть. Незачем. Лидию Михайловну я не знала, она меня тоже, и, судя по рассказам, хорошим человеком ее сложно было назвать, а покойников за последние несколько месяцев и без того хватало. Я вглядывалась в лица – трагичные, морщинистые, искаженные – потусторонние лики дестроя. Черные платки, бескровные губы, сухие редкие волосы, погасшие глаза. Нади среди них не было.

Я подтолкнула Женечку вперед:

– Иди посмотри на нее, скажи заклинание, и поедем домой.

– Какое заклинание?

– Ну, не знаю, какое ты там подготовил.

Он с силой сжал губы, выпрямил спину, и я вдруг отчетливо уловила в его глазах тот же непроницаемый лед, что частенько появлялся у Нади.

– Я готов!

Во внезапно наступившей тишине Женечкин громкий шепот прозвучал чересчур отчетливо.

– А ну тихо! – шикнул кто-то сзади.

Женечка испуганно шарахнулся в сторону, повернувшись, я увидела Марго в инвалидном кресле.

– Здравствуйте, – одними губами проговорила я.

– А, это ты! – Она прищурилась. – Все разнюхиваешь?

– Мы на прощание приехали.

Женщина недоверчиво покачала головой и приложила палец к губам.

Женечка медленно, словно крадучись, пробрался к гробу. Все стихло. Все пристально следили за ним. Он подошел к столу и, едва склонив голову, застыл возле гроба.

– Дождалась-таки своего мальчика, – ворчливо произнесла Марго.

– Откуда вы знаете? – удивилась я.

– Я все знаю. – Марго подмигнула и, резко развернув кресло, выехала из зала.

Мне показалось, что это знак и она хочет мне что-то сказать, но оставить Женечку в такую минуту я не могла. С ним происходило нечто странное. Даже издали нетрудно было заметить, как он взмок и тяжело дышал. Руки сцеплены в замок на груди, он будто что-то крепко сжал и с силой удерживал. От напряжения губы посинели, подбородок выдвинулся вперед, туловище едва заметно покачивалось взад-вперед. Казалось, он впал в некое подобие гипноза и вот-вот упадет.

Я быстро подошла к нему, мельком глянула в гроб, где лежало восковое, засыпанное цветами и связками пуговиц тело, и потащила к выходу. Он не сопротивлялся, только механически переставлял ноги и невнятно бормотал.

– Тебе плохо? – потрясла я его, как только выбрались на улицу и свежий морозный воздух ударил в лицо. – Там было ужасно душно.

– Так странно, – признался он, – очень странно. Она как будто разговаривала со мной.

– Как труп может разговаривать?

– Ее сущность говорила со мной.

– И что же она говорила?

– Что я убийца. Я ответил, что не боюсь ее, но она только и повторяла: убийца, убийца, убийца… Здесь везде дестрой. Пожалуйста, уйдем отсюда!

Я отлично знала, как может фантазировать Женечка, но от его слов стало не по себе. Откуда ему знать, что Лидия Михайловна считала его убийцей? Тамара Андреевна в жизни не рассказала бы такое. Если только он подслушал ее разговор, но он обязательно сознался бы в этом раньше. Скорее всего, это сказал кто-то из людей, стоявших позади него. Кто-то, кто слышал подобное от Лидии Михайловны. Наверное, они его и в лицо знают. Надя могла показывать фотографии. Вот почему Марго его тоже узнала.

– Она похожа на Надежду Эдуардовну, – задумчиво сказал Женечка.

– Ну конечно, она ведь ее мама.

– Нет, потому что тоже мертвая и темная. Но с Надеждой Эдуардовной никто не прощался.

Прячась под глубоким капюшоном, нас поджидала Марго. Ноги ее были покрыты серым ворсистым пледом. Она поманила меня пальцем, и я подошла.

– У тебя не будет пуговки? – проговорила она елейным голоском попрошайки.

Я оглядела себя. На мне была худи, джинсы и куртка на молнии.

– К сожалению, нет.

– А у мальчика?

Женечка был одет в короткий пуховик, а под ним рубашка и свитер. Но трогать его, особенно сейчас, не стоило.

– Нет.

– А если поискать? Хорошенько… – Женщина страшно моргнула. – А я тебе взамен какой-нибудь секрет расскажу.

– Почему столько людей пришло? Они что, все так любили Лидию Михайловну?

– Конечно нет. Некоторые ее и в глаза не видели, она же из комнаты своей не выходила.

– Зачем тогда они здесь?

– Думаешь, у нас развлечений много? Вечером стол накроем, посидим, помянем. – Она потрясла свисающими подбородками. – Так что насчет пуговки?

Еще недавно у меня была тысяча вопросов, но теперь вдруг они все закончились. А новые тайны узнавать не хотелось. Я устала.

– Мне не нужны секреты. Чем их больше, тем страшнее становится.

– Назад дороги нет, – злорадно ухмыльнулась Марго.

– До свидания.

Собираясь уже отъехать от меня, она вдруг остановилась.

– До свидания? Ну, как скажешь.

Вспомнив предупреждения Томаша, я поторопилась поскорее уйти, подхватила Женечку, и мы быстро пошли в обратную сторону. Он хотел подождать чернобровую, чтобы она нас проводила, но я так замерзла и хотела в туалет, что на подходе к жилому корпусу почти бежала. Влетела в вестибюль, чуть не сбив бабушку с рыжим котом. Быстро сняла куртку, сунула ее Женечке и усадила его на диван.

– Я в туалет. Жди. Вернусь, вызовем такси.

– Микки, только ничего не бойся! – крикнул он мне вслед.

Туалет я нашла быстро. По коридору, потом поворот и по лестнице наверх. А вот когда вышла, неожиданно растерялась. Что направо, что налево коридоры совершенно одинаковые: ковровые дорожки, двери, светильники. Повернула налево, но, сколько ни шла, отыскать лестницу не могла. Когда мы приезжали с Томашем, все было очень запутанно, и я сразу поняла, что без помощи не справлюсь. Но, как назло, на этаже не было ни одного человека. Я постучала в первую попавшуюся дверь. В ответ раздался сильный кашель – хриплый, неприятный. Я постучала в соседнюю. Мне открыла девочка лет десяти, чем-то похожая на Дашу. Ребенок в таком месте? Но когда она вдруг проскрипела старушечьим голосом: «Тебе чего?» – я совершенно отчетливо увидела, что это не девочка, а маленькая сморщенная бабка.

– Не подскажете, как пройти к главному входу?

– Не ищи их. Первый сошел на прошлой станции, а второй спит. Теперь уже до весны. У тебя случайно нет пуговицы?

Тут появилась уборщица с нагруженной грязным бельем тележкой, я бросилась к ней. Стоя в дверях, она продолжала разговаривать с кем-то невидимым.

– Скажите, пожалуйста, как найти выход?

– Выход? – удивленно переспросила она. – Выход только с другой стороны.

– С другой стороны здания? – переспросила я.

– Миро-здания, – произнесла она совершенно серьезно.

– Как попасть к администратору?!

– А, ты про это. – Уборщица махнула рукой. – В пятую зайди.

Я открыла дверь с номером пять и действительно оказалась в холле прямо позади Людмилы. Она с удивлением подняла голову.

– Немного заблудилась тут у вас, – оправдываясь, пояснила я.

Людмила понимающе покивала:

– Чтобы не теряться – пользуйся лифтом.

– Понятно. Спасибо!

Я повернулась, чтобы сказать Женечке, что пора вызывать такси, но на диване его не оказалось. Должно быть, он тоже отправился в туалет. Я подождала. Посмотрела немые картинки на экранах, погладила рыжую кошку, которую держала бабушка, поговорила с Людмилой о погоде и узнала о запланированной новогодней программе с фаер-шоу. Но Женечка не возвращался. Учитывая, как я металась в лабиринте коридоров, и была уверена, что поднималась по лестнице, а потом оказалось, что не поднималась, сомнения в том, что Женечка мог заблудиться, из смутных стали вполне явными.

Самое плохое – то, что у него осталась моя куртка, а в ней телефон, и я даже позвонить ему не могла.

– Мой друг, кажется, заблудился, – объявила я Людмиле.

Она безразлично пожала плечами.

– Дело в том, что он не совсем здоров.

– Он здесь не один такой. – Людмила посмотрела мне за спину. – А, вот и Джена.

Я обернулась. Это была та самая чернобровая и неразговорчивая, которая нас встречала.

– Моего друга нет уже почти двадцать минут.

Джена раскрыла передо мной старый учетный журнал с желтоватыми страницами и зеленым корешком.

– Распишись.

– Это что?

– Что вы были на мероприятии.

– В морге?

– Да.

– А где это написано?

Она утомленно закатила глаза.

– Чем дольше ты тянешь, тем позже мы отправимся искать твоего друга.

Прозвучало убедительно. Я быстро накорябала некое подобие подписи.

– Понимаете, он может испугаться и запаниковать. Его мама меня убьет, если у него случится паническая атака. Может, он решил выйти на улицу? – внезапно пришло мне в голову. – Подышать свежим воздухом?

Женщины переглянулись.

– Сиди тут и никуда не уходи. – Джена указала на диван.

– Да куда я уйду, если у него моя куртка?

Садиться я не стала.

Джена вышла на улицу, но, вместо того чтобы идти его искать, достала телефон и позвонила кому-то.

– А у вас случайно не стоят камеры? – Я огляделась. – Можно посмотреть, куда он пошел.

– Камеры стоят, – сказала Людмила, – но доступ к ним только у начальника охраны. Сегодня у него выходной.

– Но кто-то же должен дежурить?

– Сейчас Джена все выяснит. У нас тут постоянно такое.

Ее слова немного успокоили. Я села на диван, но тут же вскочила.

Мы были не в чужом городе, не на вокзале, не в огромном гипермаркете. Мы находились в обычном доме, пусть большом и запутанном, но рано или поздно Женечка найдется. Тем более кругом полно стариков и присматривающего за ними персонала. А о том, что они странные и далеко не все из них, как говорила та женщина с лыжными палками, доброжелательные, думать не стоило. Я нервно накручивала круги по холлу. Все экраны телевизоров показывали погоду, обещая метель.

Джена вернулась минут через пятнадцать, но не с улицы. Я не заметила, как она пропала из виду, а потом приехала на лифте. Журнала у нее в руках уже не было, зато появилась красная папка.

– Иди за мной, – распорядилась она.

– Он нашелся?

– Это нам и предстоит выяснить.

Она нажала кнопку, и двери широкого лифта раздвинулись. Внутри на полу лежал ковер, а из-за зеркала на противоположной стене от входа создавалось ощущение, будто кабина сквозная и с другой стороны тоже есть выход.

Женечка был ответственным и послушным. Он не мог просто так уйти, не сказав ни слова. Для этого должна появиться очень веская причина. Может, он испугался чего-то? Или его кто-то увел? По ощущениям поднимались мы как будто на двадцатый этаж, а вышли на четвертом, последнем, и попали в холл, похожий на тот, что при входе, только более светлый, и двинулись по гулкому широкому коридору. Под потолком висело электронное табло, показывающее температуру воздуха: 26,5 ºС. Здесь все напоминало больницу. Даже запах стоял специфический. Откуда-то доносилась старая песня: «Ленинград, Ленинград, я еще не хочу умирать, у меня еще есть адреса, по которым найду голоса».

– Пожалуйста, скажите, куда мы идем. – Я еле поспевала за чернобровой.

– Уже почти пришли, – бросила она не глядя.

За раздвижными дверьми обнаружился еще один лифт, тоже широкий, с ковром и зеркалом-выходом. Только кнопки в нем было всего две. Первая – на этаже, где мы вошли, и вторая – откуда вышли. Мы остановились перед тяжелой металлической дверью, Джена приложила электронный пропуск, и дверь с громким щелчком разблокировалась. Нам навстречу вышел охранник в форме, молодой и симпатичный. Он с интересом меня оглядел и поздоровался с Дженой. Но та лишь буркнула ему что-то неразборчивое. Охранник улыбнулся и заговорщицки подмигнул мне, как бы говоря, что понимает, каково иметь с ней дело. Мы прошли еще через одну дверь и остановились в помещении, напоминающем приемную врача.

– Подожди здесь! – Джена вошла в какой-то кабинет.

Как только она скрылась, откуда-то послышался громкий шепот:

– Эй ты, иди сюда.

Дверь позади меня была приоткрыта, внутри – темнота.

В какой-то момент мне показалось, что там прячется Женечка, но, стоило приблизиться, как из-за двери высунулась рука и затащила меня внутрь.

– Ты должна спрятаться, – едва слышно проговорил кто-то в кромешной темноте.

Я чувствовала дыхание и улавливала блеск глаз, но определить по голосу, кому они принадлежат, никак не могла. Запах был скорее женский. На моем локте сомкнулись пальцы.

– Пойдем!

Я попробовала вырваться, ухватившись за ручку двери.

– Ты не понимаешь, – яростно шептал неизвестный. – Если ты сейчас же не спрячешься, то никогда не вернешься.

– У меня друг потерялся, – попыталась объяснить я, чувствуя, что этот человек принимает меня за здешнего постояльца. – Мы его ищем. Я его заберу, и мы уйдем.

– Отсюда никто сам не уходит.

– Хватит меня пугать!

За дверью послышались шаги и голоса.

– Она только что была здесь, – сказала Джена. – Господи, как я устала за это утро!

Тот, кто меня держал, резко отпрянул. Судя по всему, это была девушка, потому что сил утащить меня за собой ей не хватило, и она растворилась во тьме. Дверь распахнулась, в дверном проеме возникла женская фигура. Вспыхнул свет.

– Вот и она! – обрадованно воскликнула фигуристая блондинка в белом халате. – Ты же Машенька? Заблудилась, что ли?

В комнате без окон стояли стеллажи, у стены – раковина и длинный стол.

Я попыталась отыскать взглядом ту, что меня сюда затащила, но за полками трудно было кого-либо разглядеть.

– Здесь его нет.

– Кого?

– А мы разве не Женечку ищем?

За ее спиной появилась Джена.

– Все. Передаю ее тебе. – Она протянула папку блондинке и, резко развернувшись, ушла, не сказав мне ни слова.

– Подождите! – кинулась я за ней, но блондинка остановила меня.

– Я Наташа. И со мной можно на «ты».

– Ладно. – К тому, что все здесь ведут себя и разговаривают странно, я уже начала привыкать. – У вас есть телефон? Мой остался в куртке, а она у моего друга, которого мы ищем.

Я решила, что пора уже связаться с кем-нибудь адекватным и попросить помощи.

– Конечно! – Она ласково, но вместе с тем твердо обняла меня за плечи и вывела из комнаты.

Миновав еще один коридор, мы пришли к очередной двери, и в какой-то момент мне показалось, будто это какой-то сюрреалистический сон, где я так и буду ходить от двери к двери, пока не проснусь. Однако «проснулась» я сразу же, как только мы оказались за этой дверью и попали в большой зал, в котором было довольно много людей. Не инвалидов и стариков, как внизу, а обычных, разновозрастных. Они сидели на диванах, за столиками в центре, кто-то смотрел подвесной телевизор со звуком.

– Не бойся, – сказала Наташа. – Сегодня просто день такой суетной. Вот сюда. – Она широким жестом указала на очередной коридор, где снова одна за другой шли двери наподобие гостиничных.

Возле двери с номером 48 она остановилась и повернула ручку, пропуская меня вперед. Я вошла. Обстановка очень напоминала комнату Лидии Михайловны, Марго и другие, в которых я здесь побывала. На полуторной кровати лежала стопка чистого белья.

– Ну как? – спросила Наташа.

– Что как? – Я достаточно разозлилась, чтобы вежливость отошла на второй план. – Вы мне обещали телефон.

– Да-да, я помню. Вот он. – Она указала на черный дисковый аппарат, стоящий на тумбочке.

Я с сомнением сняла трубку и уже собиралась спросить, как им пользоваться, как вдруг поняла, что в трубке нет гудков.

– Кажется, он не работает.

– Ага, – подтвердила Наташа, – они тут все не работают.

– Зачем же мы сюда шли?

– Ты попросила телефон.

– Потому что мне нужно позвонить. – Я почти кричала.

– Извини, это всего лишь шутка. У нас звонить можно только по заявкам за день. Я приму твою на рассмотрение.

Я попыталась ее обойти, но она преградила дорогу.

– Не нужно истерик. Ты теперь здесь. Будешь вести себя хорошо – сэкономишь нервы и наше время.

– Вы мне можете объяснить, что происходит?

– Я все объясню, когда появится полная ясность. Сейчас я лишь выполняю свою работу. Точно могу сказать только то, что твоей жизни ничего не угрожает и что скоро ужин.

– Пожалуйста, отпустите меня. – Я старалась говорить ровно, но голос дрожал. – Мои знакомые знают, куда я поехала и где меня искать.

– Это очень хорошо, – кивнула она. – Рада за них и за тебя тоже. Мне кажется, мы подружимся. Ты мне нравишься.

– А вы мне нет.

– Первое впечатление часто обманчиво.

– Значит, я типа в плену?

– Сейчас прими душ, переоденься, поспи и отдохни.

– Переодеться? – Я еле улавливала смысл ее слов.

– Вещи найдешь в шкафу. Там все. Отдыхай.

Наташа вышла, в двери что-то щелкнуло, и стало ясно, что меня заперли. Настоящая паника еще окончательно не сформировалась, я просто никак не могла осознать, что происходит. Раскрыв дверцы шкафа, я увидела черную спортивную сумку, в точности такую же, как у меня, расстегнула молнию и обомлела: внутри лежали мои вещи.

Глава 27

По-прежнему ничего не соображая, я вытряхнула содержимое сумки на кровать. Серые джинсы скинни, пушистый бежевый свитер с высоким горлом, теплая клетчатая пижама, толстовка, две футболки, нижнее белье, носки, косметичка, заколки, бумажные платки, зубная щетка и даже несколько учебников. Кто-то очень постарался, собирая меня. И он отлично знал, где у меня что лежит, отыскал даже вязаную шапку с шарфом, которые я не носила уже года два. Я недоуменно застыла, глядя на вещи. В кино в таких случаях у людей обычно начинается истерика, они бьются в двери с криками «Выпустите меня!» или рыдают. У меня же случился ступор. Я стояла, уставившись на свое барахло, бесконечно долго. В голове ни единой мысли – абсолютная пустота, словно компьютер, перегруженный многозадачностью, внезапно выдал «синий экран». И лишь когда процессор перезагрузился, я постепенно отвисла и присела на край кровати. Должно быть, это место для принудительного лечения, и, скорее всего, психических заболеваний. Судя по всему, Кощей посчитал, что у меня съехала крыша. Однако его-то я с этим почти не доставала, только просила узнать, кто на самом деле в колодце.

Да, мы поругались, но, если бы за каждый семейный скандал людей отправляли в психушку, весь мир превратился бы сумасшедший дом. И потом, Кощей был болен, а я хоть как-то, но все же помогала ему. Ходила в магазин, готовила еду, и в обычные дни мы довольно сносно общались. Было ли еще что-то, о чем я не знала и не догадывалась? Возможно, он искал в этом выгоду? Кто-то предложил ему за меня огромный выкуп или он решил сдать меня на органы?

В моем положении подходил любой, пусть и ужасный, но объяснимый вариант. И все же я отправилась в «Пуговицы» не из-за Кощея, а по просьбе Тамары Андреевны. Выходит, директриса тоже в теме. Скорее всего, именно она это и организовала. Она знала про «Пуговицы», имела здесь контакты и эту внезапную поездку на похороны тоже придумала нарочно.

«Только ничего не бойся», – сказал Женечка, когда я уходила. Он был в курсе, что меня здесь оставят. Не я сопровождала его, а Женечка привез меня сюда. Чем же я помешала Тамаре? Тем, что узнала про незаконное усыновление? Но теперь, когда Лидия Михайловна и Надя мертвы, какое это имело значение? Даже разболтай я кому-нибудь об этом, доказательств у меня нет. И ни у кого не было, при всем желании я не смогла бы воспользоваться этой информацией.

В последний раз мы поругались с Кощеем из-за моего звонка в полицию и просьбы узнать, жива ли Надя. Он разозлился. Говорил, чтобы не лезла. Но я пригрозила, что схожу в отделение, и лишь тогда он пообещал что-то сделать. Поразительно. Раньше мне подобное и в голову не приходило. Я успела заподозрить кого только можно. О Кощее я тоже думала, но совсем не то, что надо.

Тамара сказала, что опознание провели по-быстрому, и, хотя у полицейских оставались сомнения, Надю быстренько похоронили. И все! Тишина. Никакого расследования, расспросов, поисков. «Дело давнее, – сказала Тамара Андреевна. – Никому не нужное. Надя одинокая, никто не задаст вопросов».

Я вдруг совершенно отчетливо поняла, почему дело свернули и убрали в долгий ящик. Кто-то явно поспособствовал. Кто-то, кому это расследование не нужно. Тот, кто не хотел, чтобы что-то выяснилось. Кто имел доступ, возможность и связи. Пытался ли этот кто-то скрыть, что похоронена не Надя, или его цель – утаить обстоятельства ее смерти, я пока не понимала, но то, что без участия Кощея здесь не обошлось, теперь казалось очевидным.

Тамара Андреевна и Кощей. Шикарный тандем. Лучше не придумаешь.

Новая вспышка озарения заставила подняться и начать ходить от двери до окна, попутно разминая одеревеневшие ноги. Бэзил говорил, что Антона подставили, подложили улики – пуговицы, которых поначалу и в помине не было. Получается, Кощей уже тогда помогал Тамаре и Яге, опасаясь, что Надя раскроет их аферу с подделкой документов. Он был в курсе всего, что неудивительно – с Ягой иначе и быть не могло: все вокруг «работали» только на нее.

Но если не месть за Ягу, то что могло подтолкнуть Кощея к убийству? Представить, что это сделала Тамара, я не могла. В этом месте случился затык. Чтобы все окончательно сложилось, нужно точно узнать, жива ли Надя, потому что убивать Светку Кощей не стал бы. Хотя теперь я ни в чем не была уверена. Кроме того, смущало, что Кощей, опытный следак, додумался спрятать труп прямо рядом со школой.

Что такого в переписке Даши, отчего Томаш запаниковал? Что знал Липа? Или же они все причастны к этому? Или я на самом деле схожу с ума? Томаш намекал мне на это, а Бэзил сказал прямым текстом. И Лиза, и Фил высказывались в том же ключе. А если они замечали нечто, что я отказывалась принимать? Сам человек никогда не знает, что он сходит с ума.

Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что не слышала, как в комнате появилась Наташа с подносом в руках.

– Как у нас дела?

– Все хорошо, – машинально ответила я.

– Точно? – Она передала мне поднос – Ты немного успокоилась?

– Если вы не планируете меня убивать, то все хорошо. – Я старалась говорить как можно спокойнее. – Рада, что завтра в школу можно не ходить. У нас лаба по химии, а я ее ненавижу. Я вообще здесь надолго?

– Этого я не знаю! – Наташа казалась искренней. – Честно не знаю. Но думаю, что скоро все выяснится. Не захочешь, можешь вообще никуда не ходить. Некоторые иногда неделями в кровати лежат. Не страшно. Лежи, сколько пожелаешь. У нас не тюрьма.

– А что у вас?

– Пансионат закрытого типа.

Я отчаянно старалась сохранять присутствие духа.

– Разве у вас здесь не старики и инвалиды?

– В нашем отделении возраст не имеет значения.

– А что это за отделение?

– Ты ешь, остынет. Все остальное попозже. Я к тебе вечером забегу. Если что-то срочное, зови девочек, там есть кнопка вызова. – Она махнула рукой в сторону кровати и ушла.

Жареная картошка действительно была вкусная, а котлеты – сплошной хлеб.

Интересно, заметит ли Томаш, что меня нет? Как быстро поймет? На отсутствие Липы мы не обращали внимания две недели. И если Слава все еще обижается, то ему может и не быть до меня никакого дела. А если все же забеспокоится, что предпримет? Пойдет ли к Кощею? И как тот объяснит мое исчезновение? Отъездом? Скорее всего. Ему ничего не стоит соврать, что я уехала к отцу или матери. Ищи-свищи. Но Томаш говорил, что любит, а любовь должна спасать. Во всяком случае, когда-то давно я так думала.

Я снова прошлась по комнате, заглянула во все ящики и шкафчики, холодильник тоже проверила. Везде было пусто. За окном почти стемнело, так что любоваться видами, при всем желании, не получилось бы. Сильнее всего напрягало отсутствие телефона. Если бы хоть можно было держать его в руках, пусть даже без возможности позвонить, это немного утешило бы.

Я сложила вещи обратно в сумку, кинула поверх них книжки и уже собиралась застегнуть молнию, как вдруг заметила бумажный уголок, торчащий из учебника геометрии, потянула за него и вытащила листок: «Маша, прости. Так надо в твоих же интересах. Ни о чем не волнуйся. Тебе там будет безопаснее». И все. Больше ни слова. В этом был весь Кощей. Какая-то фигня, а не записка.

Мог бы хоть что-то объяснить. «Так было надо» и «не волнуйся» – сплошная вода. Сколько мне здесь сидеть и для чего? Что значит «безопаснее»? Кто мне угрожал? Я со злостью разорвала послание на мелкие кусочки и, подкинув их в воздух, проследила, как они медленно разлетелись по комнате. Затем перетряхнула все учебники, но, кроме визитки Фила с телефоном Корсакова и листка с нарисованным парнем, который должен был меня спасти, ничего не нашлось.

За дверью послышались голоса, щелкнул замок. Вошли невысокая девушка с голубым каре и армейского вида парень. В руках парень держал медицинский лоток, халатов на них не было.

– Уколы, – объявила девушка.

– Какие еще уколы?

– Успокоительные.

– Спасибо, не нужно.

– Давай-давай, это не обсуждается.

– Позовите Наташу. Она знает, что я в порядке.

Девушка многозначительно кивнула парню, и, поставив лоток на холодильник, он медленно пошел на меня. Выдержанное, разумное спокойствие, которое я так старательно сохраняла, закончилось в один момент. Кровь прилила к голове.

– Это успокоительное. – Девушка смотрела на меня с напряжением, словно я собака, которая может наброситься в любую секунду.

– Да я спокойна. У меня все хорошо!

– А будет еще лучше! – Парень натянул улыбку.

Я метнулась в угол возле окна:

– Попробуй только…

Договорить не получилось, потому что быстрым движением он схватил меня за руку, выдернул из угла и, швырнув на кровать, прижал коленом. Я услышала стук по металлическому лотку и лягнула вслепую ногой. Девушка вскрикнула. Парень сдавил меня сильнее. Я попыталась его укусить. Шансов на то, что я отобьюсь, у меня, конечно, не было, но злость разыгралась не на шутку. Я боролась с ним какое-то время, пока пуговица от его рубашки не зацепилась за мои волосы и из глаз фонтаном не брызнули слезы. Я сдалась. Девушка сделала укол. Парень поднялся. Они отошли от кровати, а у меня хватило сил только перевернуться на спину. Все, что оказалось в тот момент перед глазами, поехало вперед. Комната удалялась, как отъезжающий поезд, а вместе с ней отъезжали и люди, лица которых потекли, как оплавленный воск, словно их облили кислотой. Руки и ноги налились теплом и тяжестью. Голова не двигалась. Я не хотела туда проваливаться, сопротивлялась до последнего, пытаясь уцепиться сознанием за пластиковый светильник на потолке. Но, когда в нем появились два симметричных круглых отверстия и я поняла, что это вовсе не светильник, а огромная белая пуговица, держаться больше стало не за что.

А потом были еще пуговицы, разнокалиберные и разноцветные, которые я пыталась отсортировать по цвету и размеру, старательно считала, откладывала, но потом вдруг сбивалась и начинала заново. Разложить правильно эти пуговицы стало вопросом жизни и смерти. Я сидела на полу и перекладывала их из стороны в сторону. Но это не точно, возможно, меня там и не было вовсе, а существовали только мысль и сверхважная задача. Пуговицы приходили в движение сами по себе, они перемешивались и рассыпались. Некоторые из них провалились в щель между досками на полу. Я смогла просунуть в щель пальцы, однако не хватало совсем немного, чтобы дотянуться до пуговицы, но я все равно совала руку все глубже и глубже, слыша, как трещат и ломаются кости руки.

А когда меня окружили жуткие Надины пуговичные человечки, стало невыносимо страшно, так ужасно, что я перестала дышать, открыла глаза, однако единственное, что поняла, – это то, что ничего не понимаю. Что я вроде бы и есть, но кто я, совершенно неясно. Просто абстрактный сгусток сознания. Теперь я должна была пить пуговицы, как таблетки. Я пыталась сказать, что их нельзя глотать. Но меня никто не слушал.

Трудно сказать, сколько прошло времени, прежде чем вернулось самосознание, может, несколько часов, или дней, или даже недель, чего я тоже не исключала, потому что ощущения в теле были такие, словно я вековечная гора, огромная и бездвижная. Непомерной тяжестью налился каждый палец, голова состояла из каменных пород. И если бы не грозящий лопнуть мочевой пузырь, я ни за что не смогла бы оторвать себя от кровати. Однако подсознание – великая сила, а физиологические потребности вполне способны составить достойную конкуренцию психике.

Резко вскочив и все еще ничего не понимая, я помчалась в туалет. И только когда пришло облегчение и я посмотрела в зеркало, то наконец смогла опознать саму себя. Из зеркала на меня смотрела бледная страшная кикимора с отекшим лицом, синяками под глазами и облаком мочалистых волос.

Держась за стенку, я доползла до кровати, упала и опять уснула. В этот раз спала без снов. Мне было безразлично, что со мной происходит и происходит ли. Заходила Наташа, сквозь едва приоткрытые веки я разглядела только ее ноги. Забыла, кто она и что вообще существует.

– Я же тебе говорила, – услышала я сквозь сон ее голос, – новенькие очень много спят.

Мне снова сделали укол после ее ухода. Я не видела кто. Вероятно, я могла бы спать всю оставшуюся жизнь. И возможно, это было бы даже хорошо. Провести жизнь как нечто неодушевленное, лишенное разума, мыслей и чувств. Просто быть, существовать, раз уж так случилось, что я появилась в этом мире – не по собственной воле и не имея возможности выбирать.

Кто-то принес еду и поставил ее на тумбочку. В прозрачном стеклянном стакане белело нечто, похожее на молоко, но пахло только булочками, теплыми мягкими булочками. И я очень хотела их съесть, но спать хотела сильнее. Потом тарелка с булочками исчезла и появилась тарелка с сосисками и горошком, за ними рис с курицей. Меня никто не будил и не трогал. Еда появлялась и исчезала. В редкие моменты пробуждения я доползала до туалета, смотрела на себя в зеркало и возвращалась в кровать.

Дестрой приходит и разрушает все до самой пустоты, где нет ни хаоса, ни порядка. Пустота стирает и дестрой, и порядок. Она самая сильная сила. Идеальная пустота. Вакуум.

У моей мамы над верхней губой была родинка, аккуратная и очень милая, почти как у Мерилин Монро, только чуть ниже, волосы светлые, а глаза теплые, добрые, такие, что, когда она на тебя смотрит, кажется, будто согревают. Да и вся она была удивительно теплая, в те времена я никогда не мерзла. А еще очень нежная и аккуратная. Помню, в началке девочки постоянно жаловались, что их мамы, пока причешут, все волосы повыдергают, а моя мама в прошлой жизни никогда не делала мне больно.

А папа постоянно шутил и в постановках в детском саду участвовал. То Деда Мороза изображал, то клоуна. И потом все дети к нему липли и просились посидеть на коленках. Одна девочка спросила: «Тебе не обидно, что это твой папа, а на коленках у него сидят другие дети?» Но мне совсем не было обидно, ведь я знала, что он мой, а других держит понарошку. Может, в этом был какой-то скрытый смысл? Предопределение? Постепенное зарождение дестроя, а я и не разобрала?

Но то были другие люди, которые, взявшись за руки, ушли в дестрой, как уходят в закат счастливые пары. У меня никогда не было желания выяснять, что произошло. Какое имеет значение, кто из них начал первый и кто сильнее виноват? Их просто в моей жизни больше не было. Это потом я привыкла. Оказалось, довольно легко, как игра в пинг-понг, главное – быстрая реакция и умение пожестче гасить. Тебе прилетает, а ты отбиваешь и отправляешь обратно.

Кого-то, как Женечку, выкидывают на помойку при рождении, а кто-то живет, привыкает, привязывается, любит и только потом становится пуговицей. Женечку подобрала Тамара, меня Яга, а Томаша – Надя. Может, нам даже повезло. Кто знает? Нестандартные пуговицы все равно ни к чему нормальному не подходят. Им семью не подберешь. Только для изнаночной стороны одежды годятся. Интересно, что сказал бы Женечка по поводу изнанки? Раз лицевая сторона означает правильность и порядок, то изнанка – это дестрой?

Интересно, могла бы я кого-нибудь убить по-настоящему? Бэзил считает, что я недостаточно злая. Не то чтобы для убийства, а в принципе. С моей печальной детской историей и собачьей жизнью я должна была озлобиться и ненавидеть людей. А я такая, словно все это мне безразлично. Я пыталась объяснить ему про пинг-понг, но он не понял. Надина мама двадцать лет жила, предпочитая мертвых живым, а мои живые – как мертвые. Вроде бы и суть разная, а результат один – пустота.

Обнаружить, что я думаю, было неожиданно. Я намеренно мысленно прошлась по воспоминаниям о Томаше, Бэзиле, Лизе и удовлетворенно открыла глаза. Тарелок на тумбочке не было. Мысли кое-как ворочались, пусть и не очень стройно, но то, что они были и я знала, кто я есть, не могло не радовать.

Я села на кровати. За окном валил снег. Густой, тяжелый, плотный. В комнате стоял полумрак. Может, и неплохо было бы перезимовать тут, как в берлоге, до апреля, а еще лучше до мая. Я внезапно почувствовала, что если сейчас же не съем чего-нибудь, то умру. Вспомнила про кнопку, о которой говорила Наташа. Долго искала ее, нашла, ткнула. На ней загорелась красная лампочка. Значит, работала. Умереть от голода я не успела. Пришла та же девушка, что делала мне укол, только волосы у нее теперь были розовые. Этот цвет ей шел больше. Лицо стало мягче и добрее.

– Я хочу есть, – заявила я без особой вежливости.

– Хорошо, – мило улыбаясь, кивнула она. – Как ты себя чувствуешь?

– Есть хочу.

– Я принесу.

– Сколько я спала?

– Не знаю! – Она пожала плечами.

– Какой сегодня день?

– Тоже не знаю. – Она рассмеялась, словно не знать, какой сегодня день, в порядке вещей. Потом пояснила:

– У нас здесь нет часов.

– А телефон есть? – Мне даже не хотелось выяснять, почему у них нет часов.

– Нет. Ну какие телефоны, что ты?

Сказала так, будто я спросила ее про наркотики, и посмотрела долгим, выжидающим взглядом. В ответ я уставилась на нее.

– Я понимаю, что ты хочешь домой, – произнесла она будто бы даже ласково, – но здесь тоже неплохо.

– Я не хочу домой.

– Обычно все хотят, – удивилась она.

– Я не все.

– Тебе на гарнир рис или вермишель?

– Мне просто еду. Любую.

Девушка вышла. Я забралась под одеяло, после короткого разговора чувствуя себя уставшей. Когда она вернулась, я почти задремала. Девушка поставила поднос с тарелками мне на колени, и я прочла у нее на бейдже имя – Яна.

Рис был с морковью и луком, но я с жадностью набросилась на еду.

– Ты почему здесь? – Яна осталась стоять надо мной.

– Издеваетесь? Я и сама не отказалась бы это узнать.

– Ты, наверное, богатая наследница? – с милой улыбкой поинтересовалась она.

Я чуть не подавилась:

– Ничего смешнее в жизни не слышала.

Яна разочарованно поморщилась:

– Может, ты чья-нибудь внебрачная дочь?

– С чего вы взяли?

– У тебя наверняка должны быть богатые и влиятельные знакомые.

– Нет. Деньги – это не про меня.

– Странно. – Она разочарованно поджала пухлые губы.

– Послушайте, это вы меня здесь держите, так что вам виднее, как и почему я тут оказалась.

– Знаешь что? – Яна села на край кровати. – Ты лучше так напряженно не разговаривай, а то они сделают тебе уколы не по графику, и будешь опять спать.

– Кто это «они»? Вы мне сами вчера делали. Ну, или не вчера. Позавчера, неделю назад. Не знаю. Тот, что в первый раз.

– Я не делаю уколы. Моя сестра делает.

– А можно мне укол не по графику? Пожалуйста. Скажите ей.

– Она придет позже.

– Когда?

– Откуда мне знать, здесь же нет часов.

– Мне очень нужно заснуть.

– Тогда спи. – Яна похлопала по одеялу.

– Но у меня не получается. Я начинаю думать, а я не хочу.

– Иногда это полезно.

– У меня больше нет сил думать.

– Попробуй считать пуговицы. Берешь мысленно по одной и перекладываешь их из одной кучки в другую.

– Я только и делала, что считала их. Во сне. Это ужас!

– Видишь. Я же говорю, помогает.

– Нет, не помогает. Это был кошмар.

– Раз спала, значит, помогает.

– Я хочу выйти! – Я скинула одеяло и села, поставив ноги на пол. – В коридор, туда, где люди.

– Пока рано.

– Почему?! Почему они могут ходить, а я нет? – Я собиралась схватить ее за плечо, но Яна быстро поднялась и отошла на безопасное расстояние.

– Я тебя понимаю, но предупреждаю: с нами лучше не связывайся. Особенно с моей сестрой.

– Я ни с кем не связываюсь, а всего лишь хочу выйти.

– И не пытайся сбежать.

– Я не пытаюсь. Просто сказала.

– Мы сбегали из разных таких мест раз двадцать.

– Так вы тоже заключенная?

– Нет, я сиделка. – Она снова говорила ласково. – Жизнь бывает такой непредсказуемой. Никогда не знаешь, с какой стороны окажешься.

– А вы случайно Надю не знали? Сорокину? Она год назад отсюда ушла.

– Мы здесь второй месяц… – Яна сделала паузу. – У тебя точно нет денег?

– Я же уже сказала.

– Жаль. Ты мне нравишься. Может, подумаешь, где взять? Я тебе тогда помогу.

– Как?

Она наклонилась ко мне всем корпусом и очень тихо, но отчетливо сказала:

– Помогла бы сбежать отсюда.

Откинувшись на подушки, я натянула одеяло до носа.

– Когда они сами пытаются, у них никогда не выходит. – Яна опять села на край кровати и взяла меня за руку. – В «Пуговицах» у обычных ни единого шанса.

– Что значит «обычных»?

– Мне очень нравится, что ты пока еще вся здесь. Будут колоть, сначала станешь овощем, а когда перейдешь на ту сторону, выпустят смотреть телевизор. Потом вниз отправят, но ты никогда больше не выйдешь на этой станции.

– Я поняла. Обычная – это значит нормальная.

– Называй как хочешь.

– Сделайте мне укол, у меня больше нет сил быть обычной.

– Ты кого-нибудь любишь?

Незатейливый рядовой вопрос для обычных людей – мой самый болезненный триггер.

– У меня есть парень.

– Вот и прекрасно. Ты хочешь к нему вернуться?

Я вспомнила про Питер, про квартиру с большими окнами и кроватью на полу.

– Хотела. Но про любовь не знаю.

– Но он-то тебя любит?

– К чему эти вопросы?

– Я подумала, может, у него есть деньги. – Яна по-доброму смотрела на меня.

Лицо у нее было гладкое, чистое, а кожа такая нежная, что ее хотелось потрогать. И зубы красивые – ровные и белые. Мне она нравилась. Но главное, я вдруг начала ее понимать. Похоже, она действительно была на моей стороне. Когда человек ищет вполне понятную выгоду, когда не нужно гадать, чего он от тебя хочет и что за этим скрывается, становится легко и просто. Это порядок и логика. Никаких тебе догадок, недосказанности или чувств. Такому человеку можно доверять. Томаш говорил о Надиных деньгах. Если эта Яна и в самом деле могла меня вытащить отсюда, я, не раздумывая, согласилась бы уехать со Славой в Питер.

– Может, и есть.

– Как здорово! – обрадовалась она. – Я знала, что мы с тобой договоримся.

Я приподнялась на локтях:

– Только мне понадобится мобильный телефон.

Она запустила руку в карман халата, вытащила айфон и протянула мне.

– Пусть приезжает завтра и привозит сто тысяч. Я встречусь с ним на крыльце. Сама подойду. Про меня ничего не говори. Пусть привозит деньги и ждет. После, через день или два, мы с сестрой выведем тебя от-сюда.

– Сто тысяч? Это же очень много.

– Это мало. Нам они срочно нужны. Скажи еще спасибо, что имеешь дело со мной, сестра двести просила бы.

– В какое время ему приезжать?

– Внизу есть часы. Пускай это будет двенадцать.

Я взяла у нее трубку и в полном отупении уставилась на экран. Конечно же, я не помнила номер Томаша, я и не знала его никогда. Единственный телефон, который, как оказалось, застрял у меня в памяти по каким-то непонятным причинам, был телефон Бэзила.

– Ну, ты чего? Давай, а то вдруг Наташа придет. Она знаешь, какая стерва? Больше меня к тебе не пустит.

Яне я ничего объяснять не стала, испугалась, что передумает. Набрала Бэзила – хоть какая-то связь с внешним миром.

– Вася, привет, – затараторила я, как только услышала его голос, – у меня огромные, ужасные проблемы. Ты мне должен помочь. Позвони, пожалуйста, Томашу. Пусть привезет сто тысяч завтра в «Пуговицы» к двенадцати и ждет у входа. Запомнил?

– Че? – Бэзил будто только проснулся.

– Сто тысяч. Томаш. «Пуговицы». Завтра в двенадцать.

– Ты откуда звонишь?

– Умоляю, это вопрос жизни и смерти. Если не сделаешь, больше никогда меня не увидишь.

– А что, деньги Томаша лучше моих? У меня типа брать некрасиво, а у него можно?

– Он мой парень.

– А я вроде никто?

– Пожалуйста. Сейчас не до обид. Передашь ему?

Услышать ответ я не успела, Яна выхватила у меня телефон и, быстро сунув в карман, вскочила. Дверь щелкнула. В комнату решительным шагом вошла Наташа.

– Опять болтаешь? – прикрикнула она на Яну. – Сколько раз тебя предупреждать? Вы тут на испытательном сроке, помнишь?

– Да. – Прилежно сложив руки перед собой, Яна потупилась.

Глаза ее были устремлены в пол, но на губах блуждала насмешливая улыбка.

– Ну, как ты? – обратилась Наташа ко мне.

– Нормально, – протянула я нарочно вяло. – Отрицание, торг и гнев позади. Сейчас депрессия.

Наташа по-доброму усмехнулась, взяла меня за руку, пощупала пульс, потрогала лоб.

– Если так пойдет, через пару дней выпущу тебя к людям.

– Мне и тут хорошо. – Я окинула ее безразличным взглядом.

Она одобрительно покачала головой:

– В душ только сходи, пока не спишь. Через час уколы.

Они обе ушли. А я распласталась на кровати, глядя на пуговичный плафон, и со всей ясностью поняла, что просто так сдаваться не собираюсь. Похоже, Наташу я обманула. То было только начало отрицания, а все, что предшествовало ему, следовало назвать стадией осознания.

Глава 28

Такой, как я, пропасть легко. Кому я нужна? Кто обо мне думает? Волнуется? Ждет? Сегодня есть человек, а завтра его нет. Ничего не меняется. Как засыхающая елочка, как оторванная пуговица. Никчемная, бессмысленная, не заслуживающая любви или сочувствия. Не успевшая повзрослеть, не имеющая никакой особой важности, денег или хотя бы внятных планов на будущее. Кто я? Где я? Зачем? Но жизнь – это воля: стремление выжить любой ценой (чертовы книжки Яги). Неосознанное стремление, природное. Как прорастают в щелях потрескавшегося бетона одуванчики. Жизнь ради самой жизни в любом ее проявлении.

Может, я и не любила себя и все, что вокруг, тоже. Но саму жизнь я точно любила. Пожалуй, это было единственное, что я любила по-настоящему. Я любила картошку фри, аромат Лизиных духов, жаркие поцелуи Томаша, сухие ботинки, горячую воду, хорошие сны, тишину, дружеские потасовки с Бэзилом, ожидание Нового года, танцы, игры и смех. Больше всего я любила смех и радость. И если была радость, то это означало, что все хорошо, как давным-давно в детстве.

– Сестра сказала, что ты согласилась на сделку. – Голос раздался так внезапно, что я сначала села и только потом открыла глаза.

Девушка с голубыми волосами словно материализовалась из ниоткуда. Я не слышала, как она вошла, хотя совершенно точно не спала.

– Тогда не буду тебя колоть, а то вдруг уйдешь раньше времени? – Она покрутила пальцем у виска. – Денег Яна попросила мало, но уговор есть уговор.

– Мой друг их завтра привезет.

Эта сестра была точной копией Яны, только строже и резче. Приглядевшись, я прочла на бейдже ее имя: Аня. Она направилась к выходу, потом обернулась:

– Хочешь совет? Живи душой, тогда отпустит.

Близняшка оставила после себя шлейф сопровождавшей ее тревожности. И я наконец начала по-настоящему приходить в себя. Поступок Кощея не имел оправданий и объяснений. Дед был моей семьей. Пусть вредный, ворчливый, занудный и несправедливый, но ради него я готова была пожертвовать Новым годом с Томашами, а он избавился от меня, как от назойливой мухи. Я никогда не сделала бы ничего плохого ни Тамаре Андреевне, ни тем более Женечке, и директриса прекрасно знала об этом. Даже когда она собиралась выгнать меня из школы, я все равно продолжала считать ее своим другом. Хотя не должна была.

Мне снова снился тот сон. Паутина трещин, капли крови и я, разбитая на осколки. Я в клетке, и я попалась. Все покрылось мраком, и тени ожили. Тяжелая потеря, скорбь, шантаж и стыд. Неправильные решения. Бессмысленная ложь. Истина, возле которой нет места счастью. Нечистая совесть. Дурные последствия прошлого. Боль и усталость. Распахнутое окно и жуткий сквозняк. Холод, пробирающийся в самое сердце, вечный, неотступный холод. И круглые бурые капли крови на полу. Но стоит приглядеться – это всего лишь рассыпавшиеся красные пуговицы. Я вижу их ясно и совершенно отчетливо. Отчего же тогда не могу различить ее лица? «Это ты во всем виновата. Ты сама. Помни об этом всегда!»

Я проснулась от волны накатившего страха и какое-то время лежала затаив дыхание, словно в комнате, кроме меня, находился кто-то еще. Но все было тихо.

– Я не убивала Надю, – произнесла я вслух, – я не делала этого. Я не виновата.

Круглый плафон на потолке едва различимо мерцал белым пятном.

– Ну, чего теперь слезы лить? – холодно произносит мама, стоя с чемоданом в дверях. – Сама виновата. Думать раньше нужно было. Ты выбрала то, что хотела.

– Я ничего не выбирала.

– Нет, выбрала и поэтому остаешься с папой.

– Но ты же не можешь уехать без меня.

– Мы с тобой уже это обсуждали. И ты прекрасно знала, что так будет.

– Нет, не знала. Не знала. Ты не можешь уехать. Я же твоя дочка. Ты не можешь уехать без своей дочки.

Я бросаюсь к ней в ноги и обнимаю за колени.

– Сейчас же прекрати! Возьмите ее кто-нибудь! – кричит она в сторону.

– Мамочка, не уезжай, пожалуйста. Умоляю!

– Поживешь сама, без меня. Хорошенько подумаешь, и, когда поймешь, что поступила плохо, я вернусь за тобой.

– Но я ничего не делала!

– Микки, ты разбила мне сердце. Это очень плохой и эгоистичный поступок. Так могла поступить только девочка, которая никого не любит.

– Но я люблю тебя очень! – Каждое мое слово захлебывается в слезах, и из-за прерывающегося дыхания я не могу говорить, заикаюсь. Мне не хватает воздуха.

– Нет, не любишь. Ты не умеешь любить.

– Вот зачем ты ее доводишь? – из комнаты выходит папа и берет меня на руки. – Собралась – катись давай.

Мама разворачивается и открывает дверь.

– Не уходи. Забери меня с собой! – Я вырываюсь и брыкаюсь, но папа держит крепко.

– Исправишься – заберу. – Мама посылает мне воздушный поцелуй и исчезает навсегда.

Яна принесла поднос с завтраком: две маковые булочки, сыр, масло, кусочек бекона и яичница, в чашке дымящийся чай. Кормили тут хорошо.

– Как выглядит твой парень? А то подойду не к тому.

– Сюда приходит много парней? – Я попыталась пошутить, однако она не откликнулась.

– Так как?

– Он красивый.

– Все так думают про своих парней.

После ее ухода я стала ждать. Сделала «велосипед», «березку», «мостик», свесившись с кровати, полежала вниз головой. Затекшие мышцы ныли. Наверное, нужно было написать Томашу записку, чтобы он не сомневался, передавая деньги. А если эта Яна просто заберет их и свалит? Чего стоили ее слова и были ли гарантии? Может, она и не собиралась мне помогать? Однако девушка вернулась где-то через час, разозленная и дерганая.

– Твой парень – козел.

– Что случилось?

– Он не пришел.

– Почему?

– Ты меня спрашиваешь?

Такого поворота я не ожидала. Вероятно, Слава не смог из-за школы. Или заболел. Или Даша заболела. Вдруг проспал и просто опаздывает? Может, по дороге у него кто-то отнял эти деньги? Или – как вариант – у него не было никаких денег, и он придумал это, чтобы заморочить мне голову. А если после нашей ссоры он все еще обижается и я ему не нужна? Вариантов было много, но что-то мне упорно подсказывало, что дело совсем в другом.

– Дай телефон! – Я сама не заметила, как перешла с Яной на «ты».

Бэзил ответил после первого же гудка, словно ждал звонка, но, стоило ему услышать мой требующий объяснений голос, тут же отключился и на последующие звонки не отвечал.

– Бли-и-ин! – Схватившись за голову, я рухнула в подушки. – Вот урод! Я думала, у меня есть друзья! Я до последнего верила, что у меня есть друзья. Бэзил просто не передал инфу, сволочь!

– И что мы будем делать? – поинтересовалась Яна с видом учительницы, не желающей ставить двойку и намекающей на пересдачу.

Я села, судорожно соображая, как поступить.

– Ты же можешь отсюда выходить? В город ездить?

– Могу.

– А давай я дам тебе его адрес, и ты к нему съездишь. Так будет даже лучше. Проще объяснить. Он про «Пуговицы» все знает. У него дед здесь жил. Он поймет.

Яна задумчиво наклонила голову, обдумывая предложение:

– Тогда сто пятьдесят.

– Это же огромные деньги!

– Есть люди, у которых зарплата за месяц такая.

– Ладно! – В моем положении торговаться было бы странно. – Только мне нужны гарантии, что вы с сестрой нас не обманете.

– Я не могу тебе их дать. – Яна улыбалась. – Нет, правда ну, какие тут могут быть гарантии? Считай, что ты покупаешь лотерейный билет с шансом выбраться отсюда.

– Тогда ничего не выйдет. Меня и так постоянно все кидают. Я уже никому не верю.

– Ну что ты, о вере речь не идет. Я говорю о надежде. Это когда ты знаешь, что все плохо и ни на что повлиять не в силах, но при удачном раскладе есть небольшая вероятность того, что станет лучше.

От слова «надежда» мне стало не по себе.

– Ну хорошо, – согласилась я после некоторых раздумий. – Тогда нам нужно сфоткаться вместе, чтобы Слава поверил, что ты от меня.

Фотографировались минут тридцать. Получилось забавно. Первая фотка не понравилась ей, вторая мне, и мы стали выбирать места, позы и выражения лиц. Сделали кадров двадцать: на кровати, возле окна, у стены. Потом Яна взяла адрес Томаша и ушла. Снова потянулось томительное, наполненное назойливыми мыслями ожидание. Один раз заходила Аня. Принесла обед, но разговаривать со мной не стала. Торопилась.

Яна вернулась к ужину. Они зашли вдвоем. Яна была возбуждена, Аня недовольна. Впервые я видела их вместе, и, кроме цвета волос и выражения лиц, различий не нашла.

– Я у тебя его забираю, – первым делом сообщила мне Яна. – Я влюбилась. Ты не обманула. Он прекрасен.

– Перестань, – одернула ее Аня и пояснила мне: – Она влюбляется во всех подряд.

– Боже, ты его просто не видела! Сплошной ходячий секс.

Яна жизнерадостно светилась, и Аня осуждающе покачала головой.

– Опять ты все путаешь. Секс – это польза, влюбленность – идиотизм.

– Мне нравится это чувство, – с вызовом, провоцирующим на спор, ответила ей сестра.

– Самое бессмысленное чувство из всех. – Аня подхватила нотку спора. – Страсть – это чувство, а влюбленность – иллюзия.

– Твоя страсть всегда заканчивается чем-нибудь плохим. Влюбленность же просто рассеивается. Она безопасна и легка.

– Безопасно все, что не привязывает.

– Спасибо, кэп, я в курсе.

Их странный, не относящийся к делу диалог грозил затянуться, не выдержав, я перебила:

– Как все прошло? Как Слава отреагировал? Что сказал, когда узнал, что я здесь?

– Сказал, что переживает и волнуется за тебя, но денег не даст. – Взгляд Яны наполнился жалостью. – Извини.

– Как? – Я чуть не свалилась с кровати. – Почему?

– Мужики все такие, – зло прокомментировала Аня. – Вот потому-то нужно использовать их, а не болтать ерунду о влюбленности. За влюбленность никто не заплатит.

– Я думала, что он меня любит… – Я не знала, что и думать.

Конечно, ни в какую любовь я не верила уже с тех пор как стала «плохой», но Томаш всячески убеждал, что я ему нужна, и было очень горько выяснить обратное.

– Люди любят только себя, – поучительно сказала Аня, – потом деньги, потом удовольствия. Больше ничего. Когда ты удовольствие, тебя любят, а если проблема – извините. Никто не любит проблемы. Это же так очевидно.

– Но он хоть как-то объяснил это?

Аня злила. Мне было не до ее нравоучений.

– Просто сказал: я не могу. – Яна развела руками. – Без объяснений. Потом спросил, как ты и какие здесь условия.

– И он не собирается меня спасать?

Услышав это, Аня расхохоталась:

– Спасать? Ты серьезно? Мне казалось, ты адекватная. Никто никого не спасает. Никогда.

– Слушай, заткнись уже, а? – Я готова была наброситься на нее с кулаками. – И без тебя тошно.

Яна встала между нами:

– Вопрос в другом. Что теперь будем делать?

Аня кивнула:

– Без денег мы тебе помочь не сможем.

Они обе уставились на меня. Я не знала, что ответить. Предательство Томаша, не то чтобы очень неожиданное, но такое гадкое, полностью выбило почву из-под ног.

– Только давай ты не будешь страдать? – бросила Аня строго. – Времени у нас немного. Здесь мы и так задержались. А чтобы куда-то попасть, нужно двигаться. Сейчас же соберись с мыслями и придумай другой, более реалистичный вариант, откуда нам взять за тебя деньги.

– Других вариантов нет.

– Они всегда есть. – Яна присела рядом. – Просто подумай хорошенько. Ты нам нравишься, и очень не хотелось бы тебя вот так здесь оставлять.

– При чем тут нравишься? – фыркнула Аня. – У нас сейчас, кроме нее, никого. Остальные уже «не здесь», а когда появится кто-то следующий – неизвестно.

Яна виновато улыбнулась:

– Мне ты нравишься. Честно. Должен же быть кто-то еще. У тебя есть родители? Родственники? Хоть кто-то?

– Или, может, ты знаешь какой-нибудь большой-пребольшой секрет, за который захотят и смогут заплатить? – добавила Аня.

Вот уж чего-чего, а секретов в последнее время я узнала предостаточно. Лучше всего было сдать им Тамару Андреевну. Она всю жизнь откупалась от Нади. И сейчас тоже смогла бы. В конце концов, она это заслужила за то, что упекла меня сюда. И Томаш заслужил. Пригрози ему Яна связаться с Марком, он бы все деньги за свою бесценную Дашу отдал, не то что сто тысяч.

– Эй! – потрясла меня Яна. – Уснула, что ли?

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Все, что есть, не подходит.

– Расскажи нам, а мы сами решим, подходит или нет. – Аня принялась нервно ходить по комнате. – Измены, внебрачные дети, подлог, финансовые махинации, медицинские ошибки, фальсификация, убийства – все подходит. Только чтобы человек мог заплатить и не помчался тут же в полицию.

– Есть один секрет, только его все знают! – Я готова была уцепиться за любую возможность.

– Что это за секрет, о котором знают все? – удивилась Яна.

– Рассказывай, – потребовала Аня.

– Короче, жил в «Пуговицах» дед. Миллионер. И его сын-наследник, чтобы долго не ждать, пока тот помрет, заплатил местным работницам, чтобы они устроили деду сердечный приступ. Женщин этих теперь уже здесь нет… И найти их вряд ли получится.

– Еще бы, – вставила Аня, – я бы тоже сразу свалила.

– Но тот мужик – сын миллионера, который сам теперь миллионер, вполне себе жив, здоров и не только реален, но и доступен. У меня есть его номер и адрес места, где он бывает. Вариант глупый, я понимаю, но вы здесь работаете и могли бы сказать, что нашли какие-то доказательства и передадите их каким-нибудь другим его родственникам. Блеф, конечно, но вдруг сработает?

Сестры напряженно молчали. Потом многозначительно переглянулись.

– Это не очень глупый вариант, – медленно произнесла Яна, – только непродуманный. Миллионеры-убийцы – наш профиль.

– Нам нужно это обсудить. – Аня потянула сестру за рукав. – Жди.

Их не было около часа, потом Яна вернулась.

– Мы приняли решение: миллионер нам подходит. Получится, естественно, не так быстро, но и рассчитываем мы теперь не на сто тысяч. Потребуется месяца три, может, чуть больше. Чтобы точно сказать, нужно его увидеть и что-то про него узнать.

– Но я не могу сидеть здесь три месяца! – Я подскочила на кровати.

– Мы не будем его шантажировать. Мы будем его разводить. Это совсем другое. Шантаж – быстро и дешево. Разводка – дорого и круто. Мы навели справки. Этот человек действительно существует, ты нам не врешь. А значит, тебе есть чем расплатиться. Его телефон стоит ста тысяч. Миллионеров кругом полно, но далеко не все из них убийцы. А для нас работа с темными означает стопроцентный успех. Так что поздравляю. Завтра рано утром мы тебя выведем. Будь готова! Вещи не бери. Куртку принесем. Воскресенье – самый удачный день. И запомни на будущее: всегда сбегай в воскресенье.

– Спасибо! – У меня отлегло. – Только я скажу вам его номер, когда уже выйдем. Извини. Гарантии мне нравятся все же больше, чем надежда.

– Вопросов нет. Все по-честному. Ты молодец. – Яна подняла два победных пальца вверх. – Но если вдруг окажется, что это не его номер, мы тебя найдем и придем за компенсацией. Ты же понимаешь?

Под утро дверь тихонько щелкнула. Я не спала. Лежала в джинсах и худи под одеялом и ждала. В джинсах обнаружились пятьсот рублей. То ли моя старая заначка, то ли великодушный подарок Кощея. Это вселяло надежду на то, что добираться до Москвы пешком не придется. Куда идти дальше и что делать, я не знала, и планировать, пока не выберусь из «Пуговиц», не хотелось. Сколько раз так бывало: стоит загадать – и сразу же все обламывается.

– Идем, – шепотом позвала кто-то из сестер.

Я быстро сунула ноги в ботинки и выбежала. Это оказалась Яна.

– Что бы ни происходило, ничему не удивляйся, – предупредила она, – и не разговаривай.

В коридорах царил полумрак. На стенах тускло горели светильники. Тишина стояла вязкая и оглушительная. Коридор казался нескончаемо длинным, будто огибал все здание по периметру. Мы шли по нему и шли, ничего не менялось, только номера комнат, подтверждающие, что мы все-таки движемся. Потом неожиданно Яна остановилась напротив одной из дверей, приоткрыла, заглянула внутрь и потянула меня за собой. Мы попали на огромную кухню с большими серебристыми холодильниками до потолка, гигантскими стальными вытяжками, островом с плитами, над которыми висела различная кухонная утварь, и хромированными стойками с микроволновками, мультиварками и другими приборами. Все кругом сияло чистотой. Мы прошли кухню насквозь и оказались в складском помещении с грузовым лифтом. Здесь нас ждала Аня. В руках у нее был ужасный леопардовый полушубок из искусственного меха. Она молча передала его мне, затем вызвала лифт, и, когда двери раскрылись, мы вошли в него втроем. Лифт был с зеркальными стенами, в таком же мы ехали с Дженой. Только этот напоминал комнату смеха, потому что наши отражения в нем искажались и выглядели комично-уродливыми.

Холл, куда мы вышли, оказался мрачным, серым и мраморно-холодным, как морг. В нем никто не сидел. Ни охранника, ни столика администратора. Только красная дорожка и огромные, украшенные новогодними хвойными ветками и пуговицами деревянные часы напротив входа, наподобие тех, что ставят в парках. Я хотела спросить, что это за место, но потом вспомнила, что Яна велела молчать, и лишь озиралась.

За большими панорамными окнами стояла непроглядная темнота, но чувствовалось, что уже утро. Я быстро направилась к широким дверям, торопясь поскорее выйти на улицу, но Яна поспешно схватила меня за руку и, покачав головой, потянула в другую сторону. Стоило мне только подумать, что за все время, пока мы шли, нам не встретилось ни одного человека, как с боковой лестницы послышались шаги. Аня быстро подошла к часам и, схватившись за стрелки, с усилием стала вращать длинную стрелку назад. На некоторое время шаги стихли, а потом вновь возобновились, но теперь уже удаляясь.

Яна нырнула за часы и вытащила оттуда инвалидную коляску, очень похожую на кресло Марго, усадила меня в нее и покатила по коридору. Аня шла сзади. Происходящее поражало, но если принимать в расчет версию, что я попала сюда, потому что сошла с ума, то списать все на мое больное воображение было не так трудно.

Мне чудилась женщина, идущая за нами по коридору. Она громко стучала каблуками, торопилась, стараясь догнать. Пахло лекарствами, химической кислотой и мамиными духами. Мы шли быстро. Кресло катилось бесшумно, близняшки скользили тенями вдоль стен. Я уже не знала, кто из них кто. Цвет волос у теней был неразличим. Я думала, что нас преследует Надя, но обернуться не получалось.

Где-то послышалась музыка, тишина рухнула и зазвенела осколками. Дестрой принимал новые формы. И вот я уже не в кресле, а на троне. На мне красная мантия. Кармическое правосудие и оплата по счетам. «Пуговицы» не отпускали. Спасти меня мог только нарисованный парень, разорвав картонные стены миров, я позвала его и стала ждать, но в этот момент мы приехали и остановились возле столика Людмилы. Она кормила рыбок и с удивлением замерла со сжатой рукой. Ее висячие сережки размеренно качались.

– Мы договаривались, – сказала Аня и высыпала перед ней на стол большую горсть пуговиц.

Людмила отряхнула руки, отчего создалось впечатление, будто она захлопала.

– Конечно-конечно! – Подставив жестяную коробку, она торопливо смахнула в нее пуговицы. – Можете выходить.

Стеклянные двери выхода медленно разъехались, и ледяной поток декабрьского холода ворвался в холл. Яна быстро вывезла меня наружу. А когда проезжали мимо бабушки с рыжим котиком, та помахала мне на прощание рукой.

– Вставай, – сказала Яна, вытряхивая меня из кресла. – Охранник на проходной тебя пропустит.

– Отдашь ему это. – Аня сунула мне в руки маленький пакетик. На ощупь там тоже были пуговицы.

Я вытащила из заднего кармана визитку Корсакова и передала ей.

– Все, пока, – сказала Аня. – Надеюсь, больше не увидимся.

Яна чмокнула меня в щеку:

– Удачи тебе!

– Спасибо. И вам.

Я сбежала вниз по лестнице и, не переставая дрожать от холода и нервов, помчалась по занесенной за ночь дорожке парка. В домике охраны было тепло, и, ворвавшись внутрь, я ненадолго выдохнула с облегчением. Мужчина поднялся мне навстречу.

– Здравствуйте! – Не зная, что говорить, я помахала перед ним пакетиком.

– Мам, это к тебе, – крикнул охранник в темноту позади себя.

В ту же секунду там что-то пришло в движение и появилась Марго. Подъехала, протягивая ладонь. Я положила в нее пакетик.

– Ну, вот видишь, нашлись все же пуговки, а говорила, что нет. Не пожалела бы тогда, ничего бы с тобой не случилось.

– Вы знали, что меня собираются оставить?

– Да. И хотела предупредить, но тебе стало жалко какой-то крохотной пуговки с воротничка того мальчика. – Она укоризненно покачала головой. – Вот так всегда в жизни: выгадываем на мелочах, а расплачиваться приходится по-крупному. Хочешь, дам один бесплатный совет? Лучше признай вину. Покайся и попроси прощения. Не для нее, а для себя. Другой жизни, чтобы сделать это, у тебя не будет.

Глава 29

Чуть не окоченев до смерти, я дождалась автобуса и доехала на нем до Москвы. Потом пересела в метро и каталась там часа три, просто отогреваясь и приходя в себя, – дрожащая, лохматая, в уродском полушубке. Мое отражение в дверях выглядело не лучше привокзальных пропойц. Люди ехали в вагонах нарядные, надушенные и веселые. Все уже немножко отмечали Новый год. Покупали подарки, продукты, проводили корпоративы, я не знала, в каком точно дне я оказалась, но так было всегда.

И пускай «Пуговицы» едва не привели мое сознание в полный хаос, это вместе с тем пошло ему на пользу. Теперь я четко осознавала, что не намерена поддаваться дестрою и пропадать. Я не хочу быть вечно больной, запутавшейся, уставшей и ищущей спасения. Не хочу жалеть себя и саморазрушаться тоже. Все это началось еще до смерти Нади, даже до смерти Яги, просто очень долго копилось и в один момент прорвалось. Отчего-то вдруг показалось, что, разберись я со всем этим, разгадай сон, узнай тайное – и тут же все мои проблемы решатся. Все прояснится и расчистится. Белое станет белым, а черное – черным, порядок отделится от хаоса, а хорошие дети – от плохих. Но со мной было что-то не так, ведь чем глубже заходишь в лабиринт, тем дальше выход. А я уже дошла до его центра и теперь должна была как-то вернуться назад.

Так ли уж важно, что случилось с Надей? Жива она, а если нет, то кто ее убил? Гораздо важнее было то, что все это время происходило со мной. Как я могла жить, никому не веря, никого не любя, не зная, чего хочу, с постоянным чувством вины, в котором и признаться себе была не в состоянии? Упорство в отстаивании неправильных решений. Бессмысленная ложь. Истина, возле которой нет места счастью.

Торговый центр празднично сиял. На каждом этаже елки, в витринах манекены в красных шапочках, олени с санями, снеговики, гирлянды и снежинки. Рождественские инструментальные каверы. Повсюду акции, скидки, распродажи.

Я заглянула в малюсенькую парикмахерскую. Мне повезло, была смена Кати. Мы с Лизой всегда стригись у нее.

– Ого, какие люди! Опять уроки прогуливаешь?

– Ага. Типа того.

Катя недоверчиво оглядела меня – в страшном полушубке, ненакрашенная, бледная, с облупившимся лаком на ногтях.

– Да ты заросла, – осторожно, чтобы не обидеть, произнесла она, разглядывая мои волосы. – Так бы и отстригла все.

– Я не стричься. Можешь одолжить телефон? На полчасика? В интернете посидеть.

– А с твоим чего?

– Украли в школе. Сегодня утром. Нужно отцу позвонить, чтобы денег на новый перевел, а номер остался в контактах. Хочу в соцсети залезть, выцепить его.

Предупредив, чтобы «недолго», Катя, сочувственно поглядывая на меня, протянула мобильник. Про отца я не соврала. Единственный выход в моем положении – связаться с ним и рассказать, что случилось. Да, я не желала получать от него помощь, но до недавнего времени он все же перечислял алименты и вряд ли желает мне умереть на улице. Счастье, что пароль на все аккаунты у меня был одинаковый.

Отыскав Ларису, приемную отцову дочку, в «ВК», я написала ей и попросила его номер. Лариса могла припомнить мне все прошлые обиды и вообще не ответить, но других идей не было. Уложившись за пятнадцать минут, я отдала Кате телефон и вернулась за ним только через три часа. Лариса ответила и даже прислала номер отца.

– Пап, привет! Это Маша, твоя старая дочка.

Перед звонком я долго собиралась с духом, прокрутив в голове наш разговор раз пятнадцать. Но, услышав его голос, тут же все позабыла.

– Привет, – глухо отозвался папа с настороженным удивлением. – Что-то случилось?

– Меня Кощей в психушку запер. Представляешь? Но я сбежала, и теперь мне больше не к кому обратиться.

– Почему в психушку?

– Я тебе при встрече объясню. Можно я приеду?

– А ты сейчас где?

– В торговом центре возле метро отсиживаюсь. Больше идти некуда.

– Ладно. Я заеду за тобой через часок.

– Только это не мой телефон. У меня связи нет. Буду ждать тебя на фудкорте.

– Договорились. – Отец отключился.

Стало немного легче. На оставшиеся пятьдесят рублей я купила маленькую картошку и у знакомой девочки-продавщицы выпросила халявный стаканчик колы. После бесконечного ожидания в «Пуговицах» посидеть какой-то час в ТЦ, зная, что тебя вот-вот спасут, было плевым делом. Часы во всех магазинах показывали половину второго, а это означало, что до приезда отца опасаться появления кого-либо из знакомых не стоило, так что я спокойно разместилась за нашим столиком и стала прикидывать, как лучше рассказать отцу обо всем, что произошло. Стоит ли начать с Нади или сделать вид, что не понимаю, почему Кощей сбагрил меня в «Пуговицы»?

Мимо по проходу, громко шаркая, прошел бомжеобразный старикан с тряпичной сумкой до пола. Отошел от моего столика на несколько шагов, потом вдруг обернулся и с любопытством стал разглядывать.

– Денег нет, – объявила я.

Заметив, что я с ним заговорила, старикан воспринял это как сигнал к действию и, торопливо прошаркав, вернулся. Запустил руку в свою сумку и выложил на стол прозрачные полиэтиленовые пакетики, а поверх них быстро кинул написанную от руки записку: «Извините, я не слышу. Предлагаю вам талисманы: для гармонии с окружающим миром, успеха в делах, привлечения любви, укрепления дружеских связей, красоты, благосостояния и многого другого. Пуговицы счастья. Цена 100 рублей. Благодарю за покупку».

В ужасе я отпрянула от пакетиков, в которых теперь разглядела пуговки на нитках, как от клубка змей. Вскочила и, схватив еду, бросилась подальше от старика. Пуговичный мир никак не хотел отступать. Пристроилась возле больших панорамных стекол позади эскалатора. Села на пол и просто смотрела, как в свете непростительно короткого тускнеющего дня валит стеной снег. Как все-таки легко было превратиться в оторвавшуюся пуговицу. В оживленном, наполненном людьми торговом центре это ощущалось особенно сильно. Я немного жалела себя, но расслабляться было рано. Предстоял разговор с отцом. На чью сторону он встанет? Поймет ли? Захочет ли решать свалившиеся ему на голову проблемы или просто откупится деньгами? А может, и их пожалеет, как Томаш.

Кто я по сути ему? Да и он уже давно стал для меня никем. Но сейчас было не до принципов, если понадобится, придется унизиться, ведь не могла же я вернуться в «Пуговицы». Вопрос жизни или дестроя. Я выбирала жизнь.

Когда электронное табло в салоне нижнего белья показало 15:00, я, дико накрученная и взволнованная, выкинула бумажный стаканчик и поспешила к месту встречи. Дошла до фудкорта и огляделась. Народу уже пришло много – обеденное время. Я высматривала отца и заодно свободное место, но застыла, как парализованная: прямо посреди зала, в упор глядя на меня, стояли Фил и Бэзил. И как только наши взгляды встретились, они, торопливо огибая столики, направились ко мне. Вроде бы ничего плохого не происходило, и я должна была обрадоваться этой встрече. Однако нечто интуитивное заставило попятиться: чем ближе они подходили, тем неуютнее мне становилось. Я отходила сначала медленно, но, заметив, что они прибавили шаг, развернулась и бросилась бежать.

По возмущенным возгласам людей я поняла, что они бегут за мной, и это не означало ничего хорошего. Особенно если придет отец и не найдет меня. Можно было по-школьному заскочить в женский туалет и отсидеться там, но Бэзила, как и в школе, это вряд ли остановило бы. Я решила спуститься на первый этаж, пройти его насквозь и вернуться на фудкорт с другой стороны.

Бегать в полушубке неудобно и ужасно жарко. Лицо горело, мышцы ног, после «Пуговиц» отвыкшие от нагрузок, с непривычки ныли. Я помчалась вниз по эскалатору и, едва ступив на плитку первого этажа, метнулась в салон спортивной одежды, потому что он был сквозной и через него можно было попасть на параллельную улицу.

Когда я пролетела мимо охранника, чуть не сбив его с ног, он тут же тормознул кого-то из парней, и мне удалось выгадать время. Что они здесь делали? По школьному расписанию в это время у нас физ-ра. С новым физруком ее не пропускал даже Бэзил. Может, я зря сбежала и стоило поговорить с ними, ведь я ничего им не сделала. Наоборот, это Бэзил меня подставил, когда ничего не передал Томашу. Или все же передал?

Глупо было назначить встречу отцу именно здесь. Оставив позади спорттовары, я выбежала на узкую, предназначенную для персонала лестницу. Пролетела до третьего этажа и, спрятавшись за одной из колонн, принялась высматривать отца на фудкорте. Но это тоже оказалось не так-то просто. Я не видела его несколько лет. Он мог сильно измениться, отрастить бороду или полысеть. Я тоже сильно изменилась, наверное, даже больше, чем он. Имело смысл вернуться в парикмахерскую к Кате и позвонить отцу, чтобы перенести место встречи.

Я снова вышла на лестницу, но успела спуститься только на один пролет, как из двери второго этажа мне навстречу вывалился Бэзил, от неожиданности я отпрянула и шлепнулась на попу.

– Думаешь, я дурак совсем? – Опершись о перила, он навис надо мной. – Мы в прошлый раз сматывались именно здесь.

– Чего вы хотите? – Я потерла ушибленный локоть.

– Поговорим?

– Вы бежали за мной, чтобы поговорить?

– А как еще это можно сделать?

Я попыталась встать:

– У меня встреча с отцом. Я тороплюсь. Давай потом!

– Нет, сейчас. – С силой надавив мне на плечо, Бэзил опустился на одну ступеньку ниже. – Чего это ты нас так испугалась?

– Вась, это правда важно. Ты, наверное, не понял: у меня встреча с отцом, моим отцом. Ты хоть понимаешь, что это значит? Я не видела его около восьми лет. И мне это дико нужно, потому что если я сейчас не встречусь с ним, то стану бомжом и буду продавать пуговичные талисманы в кафе. Именно поэтому я сейчас не хочу ничего спрашивать. У тебя есть время подготовиться.

– Тебе некуда торопиться. Расслабься! Твой отец не придет.

– Как не придет? – Мою самоуверенность как рукой сняло. – Почему? Откуда ты знаешь?

– Он попросил, чтобы мы сходили к тебе и поговорили.

– Откуда он вас знает?

Бэзил неопределенно пожал плечами.

– Он позвонил Кощею? – в ужасе догадалась я.

– Ты можешь просто успокоиться? – Бэзил положил мне руку на плечо и, обнимая, притянул к себе. – Когда ты так нервничаешь, с тобой очень сложно разговаривать.

– Успокоиться? – Я резко высвободилась и отодвинулась. – Ты нарочно тупишь? Или издеваешься?

То, что отец вот так запросто сдал меня Кощею, а тот позвонил Бэзилу, было каким-то новым витком сюра.

– Тебе понравилось бы, если тебя насильно упекли бы в психушку? Кололи успокоительными и ждали, когда ты окончательно съедешь? Если бы все-все тебя обманули, предали и бросили? Даже собственный отец, даже лучший друг, даже тот, кто говорил, что любит? Если бы весь мир был против тебя и ты остался совсем один? Если кругом одни враги? Как можно успокоиться?!

– Тебя никто не предавал, просто отправили отвлечься и отдохнуть.

– Отдохнуть в дурдом?

– Это обычный санаторий, чего сразу нагнетать? – Он снова попытался меня обнять. – Даже мама сказала, что тебе нужно отвлечься. Когда ты сказала ей, что Надя жива, она просто обалдела. Ты просто не понимаешь, как это выглядит со стороны. Все это видят, а ты ничего не хочешь знать.

– Кто это все?

– Ну все: я, Фил, Лиза, моя мама, директриса, дед твой… Все, кто с тобой общается. Тебе этого мало?

– Ты говорил с Тамарой Андреевной?

– Мать говорила.

– Офигеть! У вас общий сговор против меня?

– Не пори чушь! Нет никакого сговора. Тебе все хотят помочь.

– Вот уж я никогда не подумала бы, что ты будешь заодно с ними. Теперь понятно, почему ты ничего не передал Томашу.

– Именно. Я вообще считаю, что то, что сейчас с тобой происходит, – это полностью его вина. Я уверен, что он убил Надю, а потом стал намеренно сводить тебя с ума.

– Ничего подобного!

– У нас была договоренность, что он молчит, что видел меня возле машины, а я – что он отправился ловить Надю. Я был нетрезв, у него с ней отношения, каждого из нас, если бы стали копать, могли раскрутить по полной. Но мой отказ говорить об этом совершенно не означает, что я верю в его невиновность. Томаш давно на тебя запал, и Надя ему мешала. Это было так заметно, особенно на той репетиции. Если бы вы прямо там занялись сексом, думаю, никто не удивился бы. Ясно же, что Надя психанула из-за этого. Сложно сказать, что между ними произошло. Возможно, просто скандал, и это был несчастный случай, но не исключено, что он уже думал о том, чтобы от нее отделаться. Если она его так держала при себе, значит, было чем.

– Ты ничего не знаешь!

– Конечно, ты же мне ничего не рассказывала.

– Это не Томаш намеренно сводил меня с ума, а вы все. Нарочно скрывая и недоговаривая, сочиняя глупые отговорки и оправдания. Вы сговорились, да? Вы вместе ее убили, когда она пришла к машине? Ты и Томаш. А потом, когда запихивали ее в колодец, вас спалил Женечка. Но директрисе Надина смерть была на руку, вот она вас и прикрыла, попросила Кощея замять расследование…

– Ты сама слышишь, как это звучит?

– У меня такое чувство, что я вышла не на той станции. – Я потрясла головой. – Ты же всегда был моим другом, Вась!

– Помнишь, ты говорила, что хочешь, чтобы кто-то взял тебя за руку и спас из этой жизни? Хватайся! Я тебя выведу. – Бэзил протянул ладонь.

Я подняла руку, чтобы накрыть ее своей, но сверху послышался топот. Мы задрали головы. Между перилами маячило лицо Фила.

– Держи ее! – крикнул он.

Я вскочила, сбежала по лестнице и юркнула за тяжелую дверь. Промчалась до эскалатора и, рискуя навернуться, слетела по нему на первый этаж. Кинулась к стеклянным проходным вертушкам, однако вовремя успела затормозить. Перед входом стояли Джена и похожий на солдата парень, который держал меня, когда делали укол. Я метнулась в «Л’Этуаль» и забилась между дальними стойками с кремами. Хотела немного переждать, но, когда продавцы, подозрительно косясь, в пятый раз предложили помощь, осторожно покинула свое убежище. На улице остался только парень, Джены не было. Это означало, что, вероятно, она внутри. Но выбраться из ТЦ можно и через другие выходы. Я пристроилась возле лифтов, где стояло уже несколько человек. Оба лифта сильно тормозили, один застрял на четвертом этаже, другой очень медленно опускался вниз, останавливаясь, на третьем, втором, наконец приехал, выпустив толпу. Я влетела в опустевшую кабину самая первая, в панике не сообразив сразу нажать кнопку нулевого этажа. Пришлось подняться до пятого, а потом снова спускаться. Стены у лифта были стеклянные и совершенно прозрачные. Высоты я не боялась, но, когда на втором этаже в кабину вошел Фил, я с такой силой шарахнулась об это стекло, что думала, вылечу.

– У тебя такая беспалевная шуба. – Фил был очень доволен собой.

Встал возле меня, прижался плечом к плечу, одной рукой схватил за запястье, другой полез за телефоном.

– Помнишь, в седьмом играли в мстителей? Я сейчас за тобой побегал, прямо детство вспомнил. Прикольное время было.

– Сейчас не детство и все по-серьезному. Отпусти меня, пожалуйста. Фил, там даже не психушка, там полный отъезд сознания. Ты не понимаешь, что вы мне устроили. Бэзил говорит, что это помощь, но если меня сейчас туда заберут, то больше я оттуда никогда не вернусь.

– Если я тебя отпущу, ты сбежишь, начнешь метаться по городу и натворишь каких-нибудь очередных глупостей.

– Ничего не натворю. Правда.

– Правда? Ну а что ты собираешься делать? Вернешься домой?

– Нет, домой не могу.

– Вот видишь! – Он поднес трубку к уху. – Давай подгребай к выходу, где парковка. Я поймал ее.

Двери лифта раскрылись на нулевом этаже. Фил вывел меня.

– Все, стоим и ждем. Сейчас Бэзил подойдет, и мы тебя сдадим.

– Какой же ты, Краснов, гад! – Я так разозлилась на Фила, что совершенно потеряла чувство меры.

Укусив его за руку, сжала челюсти что было сил. Фил истошно заорал, но тут же выпустил. Наверное, прокусила до крови, об этом я подумала, когда гигантскими шагами мчалась вверх по эскалатору. Но жалеть Фила я стала бы в последнюю очередь.

– Ты еще здесь? – удивилась Катя, когда я очумело ворвалась к ней в салон. – Не встретилась с отцом?

Ее клиентка в кресле удивленно смотрела на меня через зеркало.

– Нет, – запыхавшись выдавила я, – он, наверное, заблудился и ждет меня в другом месте. Можно мне еще ненадолго телефон?

Катя милостиво, но без особой охоты протянула трубку. Я устроилась между сушкой и полудохлым фикусом в углу и перевела дыхание. Стоило признать, что творился полный треш. Даже если я действительно сошла с ума и по мне плакала психушка, сдаваться без боя я не собиралась. В запасе оставался вариант бегства через фитнес-центр, если код от их двери до сих пор не сменили, но что я буду делать в конце декабря на улице? Куда пойду? Где останусь ночевать, а если даже и найду каких-то знакомых на одну ночь, то что делать завтра, послезавтра, потом?..

После пребывания в «Пуговицах» мозги отказывались быстро ворочаться. Может, позвонить на телефон доверия? Или в социальную службу помощи сиротам? Жертвам насилия? Но как я докажу, что со мной происходит то, что происходит? Что бы я им ни рассказала, без доказательств это прозвучит как бред сумасшедшего. Вот бы записать что-нибудь на телефон – разговор или, еще лучше, как они гоняются за мной. И как будут пытаться насильно увезти. Наверное, Джена сделает укол… А Бэзил станет держать или просто затащит в машину.

Но, будь у меня запись и ее получится слить в интернет, то, даже если меня увезут, можно привлечь к себе внимание. И тогда Кощею со всеми его связями уже точно ничего не сделать. Однако для такого хода мне нужен был кто-то – помощник, человек, который снимет все это и потом, когда меня схватят, сможет опубликовать запись. Но кто? Кому я теперь могла доверять? У меня не осталось никого. Разве только Лиза… Но она, если и вышла из больницы, бегать с камерой по торговому центру точно не сможет. Внезапно возникла идея, которая при правильной реализации могла сделать этот план не просто осуществимым, а почти идеальным.

На мое счастье, Леша был в сети. «Привет. Помнится, ты хвастал, что рисковый парень. Хочешь челлендж – ночь в закрытом ТЦ?» – «Да ну… Это как-то уже старо», – ответил он почти сразу. «Нет, реально. Я все здесь знаю. Каждый закуток, каждый магазинчик. Спрячемся в «Коко» – это шмоточный бутик. Уже год не работает, но там есть лаз, а камер нет. Когда все закроется, выберемся. Будет прикольно. Обещаю. Можно в бассейн сходить или в батутный центр». – «Я подумаю. А когда ты это планируешь?» – «Предложение действительно только сегодня, прямо сейчас». – «Может, просто свидание?» – «Можно свидание, но в ТЦ и сейчас». – «На всю ночь?» – «Да». – «Вот, блин, соблазнительница… Через пять минут перезвоню».

Пять минут тянулись долго. Гудение фена нервировало. Отовсюду чудились оклики то Фила, то Бэзила. Но Леша действительно перезвонил. Настрой у него на удивление был бодрый, а голос приятный.

– Предупреждаю сразу, я мобильный только по Москве. За МКАД не поеду, даже если пришлешь «голые» фотки.

– Это в Москве. Рядом с метро.

– Тогда подходит. Ты что пьешь?

– Какое пьешь? Не та обстановка.

– А чего мы трезвые будем там всю ночь делать? Или ты уже под чем-то?

– Может, я и под чем-то, но это с рождения.

– В этом сомнений нет, подобные предложения адекватные люди не делают.

Еще один куратор моего психологического состояния!

– Так ты приедешь? Мне на тебя рассчитывать или, пока время есть, я кого-то еще позову?

Несколько секунд он молчал, потом сдался:

– Тебе очень повезло, что я такой добрый и легкий на подъем. А еще что ты блондинка. Напомни сколько тебе лет?

Мы договорились встретиться в семь. Возле женских примерочных в H&M. Там всегда стояла длинная очередь, закрывая сквозной обзор крайних секций. В том, что меня будут искать до последнего, я не сомневалась. Фил с Бэзилом точно. Особенно после укуса. Я могла бы спрятаться так, что они не нашли бы меня никогда. Отлежаться под какой-нибудь полкой или в складских помещениях. Но это ничего не решало. Мне нужны были факты и доказательства того, что я либо психичка, либо жертва.

Я проторчала почти час в примерочной «Нью-Йоркера», а потом столько же в «Терранова». Там вечно царили толкотня и неразбериха. И пожелай Бэзил пройтись по кабинкам, его быстро оттуда погнали бы. Где-то около половины седьмого, по громкоговорителю всего ТЦ прозвучало объявление: «Внимание! Мария Иванова, вас ожидают возле информационной стойки». Прерываясь противным пиликаньем, мужской голос повторил это объявление три раза. Ага, как же, так я и побежала. Однако стоящий на выходе из магазина охранник чересчур пристально посмотрел на меня и проводил взглядом. Значит, их тоже оповестили, что меня ищут. Размах операции становился нешуточным. Неужели они собирались ловить меня силами всего ТЦ?

Глава 30

– Ну, привет, девушка-кипиш! – Леша остановился в нескольких шагах от меня и, продолжая держать руки в карманах короткой дутой куртки, принялся демонстративно разглядывать. – Не могу сказать, что именно так тебя и представлял. Ты вообще готовилась к свиданию? Выглядишь как цыганский подкидыш. Это не в обиду, просто по факту.

– Сама знаю. Но мне очень нужна была помощь, а обратиться больше не к кому.

– Сейчас ты скажешь, что тебе негде жить, и попросишься ко мне? – Он подозрительно прищурился. – Шикарно! А ведь мама меня тысячу раз предупреждала не связываться с кем попало.

– Жить мне действительно негде, но проситься не буду.

– Ладно. – Одобрительно кивнув, он медленно расстегнул молнию на куртке. – Это я сразу обозначил границы, на случай если чего.

– «Если чего» не будет.

– Значит, романтика отменяется?

– Все равно я тебе не понравилась.

– Я этого не говорил. Просто прическа у тебя: я летела с самосвала, тормозила головой.

– Откуда летела?

– Мой отец так называет хайер, как у тебя.

– Давай мы больше не будем меня обсуждать?

– Можем обсудить меня. – Он распахнул куртку. – Зацени рубашку.

Рубашка была навыпуск, приталенная, нежно-голубая в синий цветочек. Смело, но стильно. Под ней без труда угадывалось наличие мышц и спортивного пресса. У меня и в планах не было с ним флиртовать или пытаться произвести впечатление, но Лиза все же не зря на него запала. В жизни Леша оказался намного приятнее, чем на фотках, и мне резко стало стыдно за то, что я так безобразно выгляжу.

– Рубашка красивая, – смущенно подтвердила я.

– Да не-е-е-т, это я и без тебя знаю. Зацени, как погладил. Сам, между прочим, чтобы мать не видела. Я ей сказал, что у друга ночую.

– Молодец.

Я огляделась по сторонам. Мы стояли возле полок с обувью. Покупатели закрывали нас от беглых взглядов.

– На самом деле я приехал уговорить тебя оставить эту затею с ТЦ. – Уловив мое замешательство, Леша сделал шаг вперед. – У друга квартира свободная. Можно на ночь, а если хорошенько попросить, то и на две. Зачем нам этот торговый центр? Как дети, честное слово.

– И как же нужно просить?

Длинный белый шрам у него на щеке притягивал взгляд.

– Ну как-как? Поныть, пожаловаться, слезу пустить. Тебе уж лучше знать.

Он так широко заулыбался, что мне немедленно захотелось согласиться на это предложение. В его панибратской манере держаться и ярко-синих смеющихся глазах читались уверенность и отсутствие каких-либо проблем. Было бы, наверное, здорово отправиться с ним куда-нибудь в другую жизнь и наплакать его другу столько, чтобы этих слез хватило на годовую аренду: уж чего-чего, а после случившегося это я могла сделать без труда. Но меня же все равно будут искать. Может, даже объявят в розыск. И потом… По большому счету я о нем ничего не знала, и вот так на раз купиться на обаятельную физиономию было не менее рисково, чем обратиться за помощью к Томашу.

– Давай решайся, – поторопил он, – пока ТЦ реально не закрылся.

– Сначала я расскажу, зачем тебя позвала.

– Может, по дороге расскажешь? – Он приобнял меня за плечи, как бы приглашая уйти, но я отпихнула его, обозначив дистанцию.

– Нет, сейчас.

– Это надолго? – не скрывая разочарования, кисло скривился он.

– Вообще, история длинная, но я постараюсь коротко.

– Прямо здесь?

– Нет. Идем в «Коко».

– Ладно. – Он скинул куртку и повесил на руку. – А потом поедем?

«Коко», небольшой магазинчик в конце четвертого этажа, уже больше года был закрыт из-за смены владельца. Витрина его задвигалась опускающейся сверху тяжелой металлической рольставней. Но замок сломали, и залезть внутрь не составляло труда. Об этом месте знали только мы с Лизой. В прошлом году случайно обнаружили. Напротив «Коко» тянулась глухая стена книжного магазина, и покупатели сюда заходили редко. А чуть ближе к выходу с эскалатора в центре улицы поставили большую, огороженную белым картоном елку, так что место получилось более чем надежное. Мы дождались, пока пара, шедшая позади нас, не свернет в книжный. Торговая улица была узкая, но очень освещенная: пол, стены, потолок – все сияло. И как только я приподняла ставню и нырнула внутрь, мне показалось, что я ослепла. За моей спиной тут же возник Леша. Лишних вопросов он не задавал и сразу включил фонарик на телефоне. Темноту разрезал белый луч, вокруг нас запрыгали уродливые тени. Пройдя через небольшой торговый зал, я зажгла свет в отсеке, где располагались две примерочные кабины с черными шторками. Леша прошел за мной и остановился.

– Давай рассказывай скорее, во что я вляпался.

В зеркалах примерочных двигались наши отражения. Леопардовый полушубок и Лешина куртка валялись на полу. Мы устроились в проходе на маленьких круглых пуфиках из кабинок, и я выложила ему все. Почти все. Собиралась рассказать только основное, но слушал он внимательно, с интересом и, что я ненормальная, не говорил. Начала я с «Пуговиц», Кощея и директрисы, но потом перекочила на Надю, с нее – на Томаша, после на Бэзила, вспомнила про Лизу и рассказала заодно и про нее.

– Классная история, – иронично произнес он, когда я закончила. – Я уже почти не жалею, что приперся сюда на ночь глядя. Когда шубу твою увидел, пожалел. Но теперь понимаю, почему тебе и без алкоголя нормально.

Звучало это забавно. Мне бы на его месте тоже стало смешно, но я, к сожалению, была на своем.

– Значит, ты мне не веришь?

– Все зависит от того, чего ты хочешь. – Его синие глаза улыбались. – Если денег собираешься просить, считай не поверил.

Он был явно ушлый и стреляный. Это мне понравилось. Распинаться полчаса перед беспомощным дурачком было бы обидно.

– Нет, не денег! – Несколько секунд я обдумывала, как прозвучат мои слова в свете его оправданного скепсиса. – Я хочу записать обращение о том, что меня против воли отправляют даже не в лечебницу, а не пойми куда. В какую-то богадельню, которую и медучреждением считать нельзя. Силой запирают и держат. Это может сработать, чтобы хоть кто-нибудь значимый обратил на это внимание.

– Президент? – Леша насмешливо вскинул брови.

– Есть же разные организации, которые спасают людей.

– ООН, что ли?

– Считаешь меня совсем глупой? Или ненормальной?

– Честно? – Он пожал плечами. – Без понятия. Я тебя не знаю. От твоей истории у меня мозг вскипел. По правде говоря, есть у меня знакомые, которые специализируются на таких видосах, но сейчас они сюда точно не поедут.

– Мне и тебя достаточно. У тебя же куча подписчиков. Снимешь, выложишь, может, меня и вытащат.

– Да ну, брось. Не знаешь, как такое происходит? Все побомбят, поагрятся, посрутся между собой, а потом появится новая тема – и они пойдут хейтить там.

– Что же тогда делать?

– Просто поехать сейчас со мной, – ответил он и подался всем корпусом ко мне, лицо его резко посерьезнело. – А потом выследить их всех и убить.

– Чего?

– Я тебе помогу, – заверил он громким конспиративным шепотом, – на шухере постою.

Я рассмеялась:

– У тебя шутки, а мне жить негде.

– Я не шутил, когда предложил поехать со мной. – Взгляд его стал прямым. – Если это не твоя фантазия, то наспех такие дела не проворачиваются.

У него была странная манера разговаривать, вроде бы все по приколу и в то же время нет.

– А как? Как сделать так, чтобы хоть кто-то меня услышал и поверил?

Леша встал, потянулся, дошел до зеркала в кабинке, одернул рубашку, оглядел себя и, оставшись довольным увиденным, развернулся ко мне.

– Позвони на рандомный телефон доверия и скажи, что собираешься покончить с собой. Сейчас по этой теме всех на уши ставят. За тобой куда угодно всей толпой приедут, хоть в закрытый ТЦ, хоть в Белый дом. Главное, добавь, что ты школьница. Школу начнут трясти мама не горюй, и семью, и друзей. Хочешь отомстить всем – нужно сделать именно так.

– А что со мной потом будет? Ну, где мне жить и все такое…

– Если деда твоего арестуют, будешь жить одна.

– Он болеет. Сильно. Скорее всего, долго не проживет, как мне его в полицию сдавать?

– Слушай, не знаю. Хочешь обратно в дом престарелых – вперед.

– А меня не отправят в интернат?

– Куда? – Он поморщился. – Тебе же восемнадцать. Да? Нет? По-любому переросток. Им своих дармоедов девать некуда. Если обвинение против деда не накатаешь, останешься жить с ним, но он будет под наблюдением. Чуть что: тревожный звонок или жалоба от тебя – к нему сразу приедут. Потом закончишь школу, найдешь себе работу, снимешь комнату, и все вообще будет зашибись.

– Так легко?

– Конечно, легко. А чего усложнять?

– Спасибо! – Я почувствовала некое подобие облегчения. – Меня обычно все только запутывают, а ты распутал.

– Ну так, – он победно развел руками, – обращайся.

– Значит, видео снимать не нужно?

– Ничего не нужно. – Он поспешно опустился передо мной на корточки. – Просто поехали уже, и все.

– Ты нарочно втираешь, как все легко, чтобы побыстрее соскочить? – Чуть задремавшее недоверие снова было тут как тут.

– Соскочить я могу и без втираний, тебе просто повезло, что я такой добрый и отзывчивый оказался, другой бы тебя сразу послал, как только в этой шубе увидел.

Я засмеялась:

– Чего ты к шубе прицепился?

– А давай мы тебе здесь что-нибудь поприличнее подыщем? – Он поднялся. – Не хочу, чтобы мой друг меня потом этим всю оставшуюся жизнь стебал.

– Ты так говоришь, как будто я сама напрашиваюсь с тобой ехать.

– А разве нет?

Не дожидаясь моего ответа, Леша нырнул в темноту зала и несколько минут чем-то шуршал и громыхал, после вернулся с огромной охапкой курток и кинул ее мне к ногам.

– На, примерь.

– Я не буду красть шмотки. У меня и без этого неприятностей хватает.

– Ты чего, совсем? – Он посмотрел на меня так, как будто я предложила ему гангстерский налет. – Какое красть? Возьмешь напрокат. В долг. На пару дней. Потом вернешь. Чисто тест-драйв.

– У кого я возьму? Здесь никого нет.

– Напишешь расписку. Или… хочешь, я могу твое обращение записать, где ты пообещаешь все вернуть?

– Знаешь, – сказала я и встала, – ты извини, что я тебя сюда притащила. Это глупо и неправильно. У меня после этого лечения реально крыша уже едет. Спасибо, что потратил время.

– Ты всегда такая замороченная или это последствия лечения? – Он посмотрел на потолок. – Как думаешь, пожарные датчики не сработают, если я здесь покурю?

– Слушай, а давай я тебе заплачу, когда все закончится? Пять тысяч. Норм? За съемку и пост.

– Лучше натурой, – не раздумывая, выдал он.

– Все, пока! – Я подтолкнула его к выходу. – Твоя помощь мне больше не нужна.

– Прогоняешь?

– Для блогера ты очень сообразительный.

– Да ладно тебе, – изобразив глупое смущение, словно я сделала комплимент, отмахнулся он, – у меня десять троек в аттестате.

– Явно не по физ-ре.

– Ты тоже сообразительная! – Он нагло подмигнул. – Хочешь анекдот? Короче, догоняет маньяк девчонку и шепчет страшным голосом: «С такой задницей тебе не убежать». Девчонка, рыдая: «Вы говорите, как мой учитель по физкультуре». Маньяк удивленно: «Иванова?»

– Самое смешное в этом анекдоте – фамилия, – заметила я и ткнула Лешу в плечо. – Все, иди. Из-за твоих шуток я никак не могу сообразить, что делать.

– Я тебе уже сказал, что делать, но я ведь тупой блогер, поэтому меня можно не слушать. Да и если человек не хочет, чтобы его спасали, его никто не спасет.

Освещая себе дорогу телефонным фонариком, Леша прошел через темный зал.

– А ты типа собирался меня спасти? – окликнула я его перед тем, как он наклонился, чтобы приподнять ставню.

Он выпрямился и направил луч себе в лицо.

– Не собирался, конечно. Полтора часа назад я тебя еще в глаза не видел. И по телефону ты обещала батуты и бассейн, а сейчас пытаешься втянуть меня в мутную аферу. Я не сегодня родился, Микки, и моя жизнь, пускай и довольно короткая, научила меня не верить на слово первым встречным. Понимаешь, да? Сначала странная пропавшая подруга, теперь это… Кто ты на самом деле такая, я не знаю. Выглядишь чудной, рассказываешь небылицы и, по ходу, считаешь, что, ослепнув от твоей красоты, я сразу же потеряю сознание и мозги.

– То же самое касается и тебя.

– Ты ослепла от моей красоты?

– Я имею в виду доверие. Твой блог не гарантия того, что, поехав с тобой неизвестно куда, я ничем не рискую.

– А вот я, например, хоть и ослеп, но мозги не потерял, поэтому в последний раз предлагаю свалить отсюда, пока не поздно, и разобраться в спокойной дружеской обстановке.

Свет фонарика зловеще освещал лицо Леши, но опасности я не ощущала. Впрочем, когда мы с Женечкой отправились в «Пуговицы», никаких дурных предчувствий у меня тоже не было. Я колебалась. Уехать с ним было равносильно тому, чтобы выскочить из поезда на незнакомой станции без багажа и дальнейших планов.

– Я остаюсь, – все еще толком не определившись, сказала я. – Переночую здесь, а утром, может, что-нибудь придумаю.

– Ну, как знаешь! – Леша приподнял ставню и, нырнув под нее, сказал уже с другой стороны: – Напиши потом, чем дело кончилось.

Я услышала, как удаляются его шаги, и почти сразу пожалела о своем опрометчивом решении. В моем положении нужно хвататься за любую соломинку. Моя жизнь, моя запутанная ситуация, мои домыслы, мои догадки, мой дестрой – все это было только моим собственным. В Лешиной жизни дестроя не существовало, и он не собирался его впускать.

У меня нет ни мобильной связи, ни денег, ни даже еды. Утром ничего не изменится. Мне придется идти к Кате и снова просить телефон. Или, прислушавшись к Лешиному совету, поднять на уши соцслужбы, разыграв самоубийцу, или искать другую помощь, которая вряд ли окажется более эффективной.

Выбравшись из магазина, я выскочила на пустой этаж, но Леша уже скрылся за елкой. Однако, едва я добежала до елки, как тут же застыла, не в силах двинуться с места: бегом по эскалатору поднимался Томаш. Я кинулась назад. Так попасться нужно было уметь, но чем сильнее я паниковала, тем больше совершала ошибок.

– Микки, стой! – крикнул он мне в спину.

Добежать до «Коко» я не успела. Он догнал меня через пару секунд, сгреб в охапку и, подхватив на руки, вдруг стал целовать: в щеки, в губы, в нос.

– Все хорошо. Я так боялся, что ты натворишь глупостей.

– Отпусти! – Я попыталась освободиться. – Я не хочу обратно в «Пуговицы».

– А со мной в Питер?

– Я же знаю, что ты специально это говоришь. Из всех, кто меня предал, твой поступок самый отвратительный. Ты больше всех твердил: «Доверяй мне, Маша», а сам… сам… сам…

Собравшись с силами, я попыталась расцепить его руки, но безуспешно. Он сжал еще крепче и понес к эскалатору.

– Будешь брыкаться – загремим вниз.

– Пожалуйста, не отдавай меня им. Я клянусь, что никому ничего не расскажу и в полицию не стану звонить.

– Пообещай лучше, что, если я тебя отпущу, ты не сбежишь.

– Обещаю, – заверила я не моргнув глазом, но, как только мои ноги коснулись пола, сразу же принялась прикидывать варианты побега.

Можно было нырнуть в книжный, спрятаться между стеллажами и, пока он меня там ищет, добежать до «Коко» либо свернуть в проход с туалетами, выскочить на черную лестницу, спуститься до третьего этажа, а оттуда через дверь с кодовым замком попасть в фитнес-центр. Однако Томаш продолжал крепко держать меня за руку, и, как его отвлечь, пока мы не дошли до эскалатора, я не понимала.

– Как ты узнал, что я здесь?

– Бэзил позвонил.

– Я знаю, что вы заодно! И вместе это сделали, да? Оба!

Томаш усмехнулся:

– Мы оба не хотим, чтобы с тобой что-то случилось, и это нас объединяет.

– Вас объединяет желание засадить меня в дурдом.

– Совсем не так, тем более сейчас многое изменилось.

– Что изменилось?

У Томаша зазвонил телефон. На мое счастье, он оказался в кармане его куртки с моей стороны. Слава машинально выпустил мою руку и полез за телефоном. Выждав пару секунд, пока он ответил: «Да, нашел. Она со мной», – я рванула в сторону туалетов и лестниц.

Разговаривая, Томаш слегка протормозил, и это давало мне маленький шанс, которому, увы, не суждено было сбыться. На повороте подошва ботинок заскользила, я не удержалась и, растянувшись на животе, проехала вперед. Подниматься бессмысленно. Томаш подбежал и остановился около меня. Вставать я не собиралась. Просто лежала лицом вниз, приняв решение сопротивляться до последнего, поэтому, когда он наклонился, чтобы поднять меня, так оглушительно завизжала, что стекла в витринах задрожали. Он присел на корточки.

– Умоляю, успокойся! Ничего плохого не происходит. Тебя никто никуда не забирает. Просто всем нужно с тобой поговорить и убедиться, что ты в порядке и ничего с собой не сделаешь.

– Почему я должна что-то с собой сделать? – не поднимая головы, пробубнила я.

– Но ты же оставила записку, что лучше умрешь, чем вернешься домой.

– Вранье! Кто тебе это сказал? Бэзил? Кощей?

– Давай спустимся, и ты всем все объяснишь. А потом, если захочешь, поедем ко мне. Я встречался с Марком и все ему рассказал. Про маму, про нас и вообще… Даша сейчас у него. Ты сможешь оставаться у меня сколько пожелаешь. Я могу что-нибудь приготовить, а могу заказать…

– Нет-нет-нет! – Я закрыла уши ладонями. – Кем бы я была, если бы купилась на такую дешевую разводку? Поверить, что после стольких лет ты вдруг решил отказаться от Даши? От всего самого главного, как ты говорил, в твоей жизни? Если ты сейчас же не отойдешь, я снова заору, и пусть все видят, что вы собираетесь со мной сделать. Вы сговорились, да? Ты, Бэзил, Тамара, Кощей? Я вам всем отравляла жизнь, потому что вы все виноваты в Надиной смерти! Я права?

– Нет. – Он посмотрел долгим, тяжелым взглядом, словно за этим «нет» скрывался какой-то совершенно другой смысл.

Перевернувшись, я села:

– Только не говори, что она и правда жива. Этого просто не может быть.

– Кощей умер, – тихо сказал Томаш.

Я задержала дыхание, не до конца понимая, то ли он действительно это сказал, то ли мне послышалось.

– Я не должен был говорить… – Резко поднявшись, Слава попытался снова взять меня на руки, но я вывернулась и повисла, яростно болтая ногами и извиваясь.

– Это тот твой парень? – Леша появился внезапно.

Он стоял чуть поодаль, не вынимая руки из карманов и наблюдая за происходящим, словно случайный прохожий.

– Доставай телефон! Снимай! – закричала я ему.

– Все в порядке, просто уйди, – процедил сквозь зубы Томаш.

– Это у вас по любви? – поинтересовался Леша с тем же беспечным видом.

– Записывай же! – снова завопила я.

Но он, не сводя с Томаша глаз, даже не пошевелился.

– Давай ты ее отпустишь и мы просто поговорим?

– Давай ты просто по-хорошему свалишь? – огрызнулся Слава.

– Это вряд ли. Моя мать считает, что я ничего по-хорошему не умею.

Томаш наконец опустил меня на пол и, продолжая прижимать к себе одной рукой, второй полез за телефоном.

– Он сейчас остальных позовет! – крикнула я.

Леша шагнул вперед, Томаш отступил. Я ударила его наотмашь по руке с телефоном, он выпал и гулко стукнулся о плитку. Не выпуская меня, Слава наклонился, чтобы его поднять, но Леша оказался быстрее. Стремительно подскочил и с хорошим футбольным замахом, словно собирался забить гол, пнул телефон так, что тот улетел под елку. Лицо Томаша потемнело. Оказывается, я еще никогда не видела его по-настоящему злым. В моем запутаном лабиринте он мог бы стать отличным Минотавром.

Я не хотела, чтобы так произошло, это неправильно – подставлять Лешу. Томаш был выше его на полголовы, и, вспомнив, как он уложил Фила, я испугалась. Но сделать ничего уже было нельзя. Томаш бросился первым. Я рванулась на помощь блогеру, но опоздала. Двумя резкими короткими ударами тот дал такой отпор, что стало ясно: преимущество не на Славиной стороне. Они сцепились и после непродолжительной борьбы переместились к елке. Томаш прижал Лешу к едва доходившему им до пояса картонному ограждению и принялся давить. Но тот, чуть присев, ухватил Славу за куртку и, чтобы высвободиться, резко дернул в сторону. Томаш ударился о бортик, ограждение треснуло, и они оба повалились под елку. Теперь я видела только их ноги.

Голос из динамиков сообщил, что через полчаса торговый центр закрывается. И я поняла, что лучшей возможности для побега может больше не представиться. Но едва успела сделать несколько шагов в сторону лестницы, как сзади послышались звон и глухой шелестящий удар. Я обернулась и потрясенно замерла: это свалилась елка. Нужно было использовать момент и бежать, но я зачем-то бросилась проверять, не пострадал ли кто. Из книжного магазина высыпали немногочисленные покупатели. Кто-то принялся собирать раскатившиеся пластиковые шарики, кто-то поспешил к месту происшествия. Леша выбрался из-под елки первым, отряхнулся и поправил рубашку.

– Все, погнали! – кинул он мне, не обращая внимания на обеспокоенных людей.

– Как там Слава? – Под густыми лапами искусственной елки я заметила легкое шевеление.

– Нормально. Отдыхает. – Леша схватил меня за руку и потянул. – Отвечаю, все в порядке. Не свалим – придется опять с ним драться, а я не особо хочу.

Глава 31

Сначала мы пытались покинуть торговый центр через центральный выход, поскольку Леша не сразу понял, как на самом деле обстоят дела, и до тех пор, пока на первом этаже нас не кинулись ловить сразу трое охранников, считал, что я «сгущаю краски».

Трудно сказать, что именно послужило причиной того, что мы вдруг стали всеобщим объектом преследования: то ли изначальная охота за мной, то ли опрокинутая елка, то ли закрытие ТЦ, то ли все вместе, однако вскоре стало ясно, что с легкостью выбраться наружу, как он рассчитывал, не выйдет. Охранники магазинов были предупреждены, на всех выходах нас ждали, вернуться в «Коко» мы уже не могли, поэтому метались по этажам, залам, эскалаторам и лестницам как очумелые. Я уже не чувствовала ни ног, ни своего тела, ни себя. Иногда нам удавалось ненадолго спрятаться и немного перевести дыхание, но потом нас снова кто-нибудь находил, и мы опять удирали. Безумная, остервенелая гонка. Одна я, вероятно, окончательно свихнулась бы, но Леше, казалось, все нипочем. Он отпускал забавные комментарии, подкалывал охранников и постоянно меня смешил, делая вид, будто это такой развлекательный квест, в котором нашей задачей было выбраться из населенного монстрами торгового центра.

– Вот это я понимаю челлендж, – сказал он, когда мы запрыгнули за прилавок-остров с парфюмерией, притаились в ожидании, пока не пройдут сотрудники ТЦ, затем достал свой телефон и сунул мне в руки. – Будешь меня снимать. Видео, фотки – неважно. Потом нарезку сделаю – и норм.

– Ты чего? – удивилась я. – Это же ты должен был меня снимать.

– Такой контент грех терять. – Нам приходилось сидеть на корточках, тесно прижавшись друг к другу, и это сильно мешало сосредоточиться на его словах. – Давай договоримся так, если вдруг тебя схватят, я тебя потом спасу. Обещаю!

– Знаю я таких спасителей… – Я попыталась отодвинуться, но он нарочно жарко дышал мне в шею.

– Меня не знаешь.

В моей ситуации только этого не хватало. Я с раздражением сняла его руку со своего колена.

– Ладно-ладно. – Он миролюбиво сдал назад, словно это была разведка территории и она принесла определенные результаты. – Я не такой тупой, как ты думаешь. Ситуация на самом деле дурацкая, но тебе она на руку. Теперь по-любому сначала в полицию заберут, мы на всех камерах засветились, и тайком тебя уже никто не увезет. А если я еще скажу, что ты тоже елку роняла и это была политическая акция протеста, то уже никакой Кощей ничего не сделает. Политическими совсем другие люди занимаются, поэтому снимай меня, чтобы я мог потом перед подписчиками оправдаться, за что попал в ментовку. Жаль только эпичное падение елки осталось за кадром.

Леша был человеком из иного мира. Мира, где некогда дуть на разбитые коленки, потому что можно пропустить все самое интересное, где радость – не цель и не мечта, а среднестатистическая температура по больнице и где любой выбор всегда верен, потому что он твой собственный. Из мира, где крутизна ботинок оценивается по сухости, люди – по поступкам, а пуговицы – всего лишь элемент одежды. И когда, глядя в его синющие глаза, я подумала, что проблем у него нет, я ошиблась. Проблемы, может, у него и были, но с собой он их точно не носил.

План был простой – попасть в фитнес-центр. Передвигались мы перебежками: от одного укромного места к другому, иногда отсиживаясь в еще не закрывшихся магазинчиках, иногда прячась за колоннами и прилавками на торговых улицах. Пару раз пришлось обходить через другие этажи. Со съемками дело пошло веселее, я фотографировала Лешу в разных дурацких позах: с перекошенным лицом, закрытыми глазами или открытым ртом, на бегу, специально подлавливая нелепые и комичные моменты и представляя, как он будет смотреть эти фотки, отбирать лучшие и делать из них нарезку.

То был какой-то новый виток моего сюра, в котором меня все забавляло и казалось частью нелепого многосезонного ситкома с двумя отбитыми на голову придурками: параноидальной психичкой в леопардовой шубе и красавчиком со шрамом в пол-лица, больше всего переживающим за свою драгоценную рубашку. В «Бодишопе» мы рассыпали коробку с пенными шариками, в «Бершке» сбили стойку с ремнями, в «Гэпе» опрокинули два манекена. Не нарочно, конечно, но иначе бы нас точно поймали прежде, чем мы наконец выбрались на нужную лестницу и, пройдя по техническому коридору, попали в тамбур с тремя дверями. Две из них вели на склады, третья, с электронным кодовым замком, в фитнес-центр. К счастью, код с прошлой зимы не поменяли. Поморгав зеленым огоньком, дверь тихонечко пропищала, и мы просочились внутрь. В первый раз за последние четыре часа я выдохнула с облегчением. Оставалось только надеяться, что Фил с Бэзилом, углядевшие нас с другого конца этажа, не догадаются про фитнес, потому что этот код они тоже прекрасно знали.

С левой стороны от нас тянулись помещения залов, раздевалок и душевых, справа были перила балкона, а под ним – батутный зал: секционные квадраты, затянутые сетками, и бассейн с разноцветными поролоновыми шариками. С потолка свисали канаты.

Мы свернули к раздевалкам. Из одного зала доносились глухие удары, где-то гудел пылесос, но в раздевалке никого не оказалось. Упав на длинную деревянную скамью, я вытянулась во всю длину. Шуба свесилась до пола, я уже ненавидела ее всей душой.

– Все, я больше не могу. Давай просто сдадимся, и пусть нас заберут уже в полицию.

– Какое сдадимся? – Леша был красный, взмыленный и разгоряченный азартом погони. – Осталось всего ничего. Сейчас передохнем и сделаем последний рывок. А потом… потом поймаем тачку, домчимся до Тифа, и я напьюсь в хлам.

Он тоже лег на скамью.

– Только, может, перед уходом попрыгаем на батутах?

– Ты совсем ненормальный?

– Ну а чего? Рубашка все равно уже помялась.

Я лежала и улыбалась. Мне уже давно не было так легко. В голове ни единой мысли, ни страха или паники – только пульсирующие виски и беспечное детское «сейчас», почти такое же беззаботное и необъяснимое, как тогда в санях, когда чувствуешь жизнь не вокруг себя, а изнутри.

– Леш, скажи, а у тебя родители есть? – Я повернулась в его сторону.

Он неопределенно хмыкнул:

– Без родителей дети как бы не рождаются.

– И они живы?

– Когда я к тебе уходил, были живы.

– И они не в разводе? И никто никого не бросал?

– Насколько мне известно, нет. – Он приподнялся на локте.

– И тебя не наказывают, не бьют, мозг не выносят, отец не бухает и не унижает?

– С чего вдруг такие вопросы?

– Да так просто. Любопытно стало, откуда берутся такие счастливые люди, как ты.

– Во-первых, таких, как я, больше нет! – Он многозначительно помолчал. – А во‐вторых, не называй меня Лешей.

– Почему это?

– Леша – это так, для случайных, мимолетных, однодневных связей, а после того, что у нас сегодня было, – он нагло подмигнул, – можешь звать меня Лехой. Это такое секретное имя для своих.

Удивительно, но в нем не было фальши, напускной мутности или второго дна. Мне с моим вечным подозрительным недоверием прежде не доводилось встречать столь гармоничное сочетание адекватности и открытости.

– Леха, – произнесла я вслух, прислушиваясь, как звучит. – Ну, такое.

– В смысле? – Он настороженно покосился.

– …Как тебе сказать, буква «ш» она такая приятная, мягкая, что ли… Как шуршание, как шелест, как шепот, а «х»… «х»… – Я задумалась, подбирая слова.

– …Хуже, – охотно подсказал Леша и тут же, оживившись, сел. – Короче, училка в классе: «Сегодня, дети, мы проходим букву «х». У кого есть примеры?» Вовочка тянет руку. Училка: «Нет, Вовочка, тебя я спрашивать не буду, ты еще за букву «б» папу не привел!»

И тут внезапно я закатилась. Громко, в голос, совершенно позабыв об осторожности. Смеялась и смеялась, не в силах остановиться. Живот свело, по щекам потекли слезы. Я билась на лавочке, как выброшенная на берег рыба. И дело было не в глупом детском анекдоте и не в том, что у Лехи неожиданно получилось его смешно рассказать, виной всему были скопившееся напряжение, стресс и нервы. Он явно не ожидал такой реакции.

– Тише ты! Ща народ сбежится. Прекращай. Выберемся, я еще тебе тысячу таких расскажу.

Но я, вытирая слезы локтем, продолжала задыхаться от смеха. Вскочив со скамейки, он подбежал, схватил за шубу на плечах и усадил, прислонив к стене.

– По ходу, у тебя истерика. – Плюхнувшись рядом, он обнял меня за плечи. – Ладно, шутки кончились. Давай сваливать отсюда. Сейчас спустимся и просто уйдем. Здесь никто про нас еще ничего не знает. Залы работают, а значит, выход еще не заперли.

От него очень вкусно пахло шоколадом, и именно этот запах, а не утешительное заговаривание зубов вернул меня к действительности.

– У тебя есть шоколадка?

Несколько секунд он недоуменно смотрел, потом, спохватившись, шлепнул себя по лбу и вытащил из кармана плитку зверски измятого молочного шоколада с фундуком.

– Совсем забыл! Это тебе.

Мы двинулись в сторону лестницы. Где-то хлопнула дверь, звук пылесоса переместился ближе. Позади нас в глубине помещений послышались мужские голоса, в них мне почудились нотки Бэзила. Я прибавила шагу, почти побежала. Леха тоже прибавил скорость. Ковролиновое покрытие мягко пружинило под ногами. До лестницы, ведущей на первый этаж, оставалось чуть меньше половины пути, как вдруг дверь одного из залов распахнулась, и оттуда вышел накачанный татуированный бугай в черной майке.

– Вы кто? – крикнул он издалека.

Я остановилась, Леха продолжал идти ему навстречу.

– О, наконец-то хоть кто-то живой, – дружелюбно отозвался он. – Заблудились чуток. Не подскажешь, где у вас здесь выход?

Бугай угрожающе преградил ему дорогу:

– По раздевалкам шаритесь?

– Какое по раздевалкам? – Леха с негодованием развел руками. – В такое-то время?

– А как оказались тут?

– Сам не пойму, туда пошли, сюда. Девчонка моя туалет искала, короче, ты нам просто скажи, как выйти.

– Вы че, нарики? – Бугай сквозь него пристально смотрел на меня.

– Да чего ты такой подозрительный? Нормальные мы! – Леха притормозил на безопасном расстоянии от него.

– Вам перепихнуться больше негде? – продолжал допытываться мужик.

– Негде. Давай мы просто уйдем, и все?

Сзади послышались торопливые шаги. Я обернулась.

От торгового центра по коридору к нам неслись Фил с Бэзилом. Я кинулась вперед, намереваясь проскочить мимо бугая, но Леха, схватив меня за руку, потянул к перилам. Объяснять ничего не потребовалось. Как по команде мы оба забрались на них и уселись, свесив ноги в сторону батутного зала. Внизу, метрах в шести от нас был бассейн с поролоновыми шариками.

– Эй, алле, – завопил бугай, – отсюда прыгать нельзя.

– Разобьемся? – по-деловому уточнил Леша.

– Поломаетесь, – в голосе бугая послышалось беспокойство, но тут подоспели Фил с Бэзилом, и он переключился на них: – Вы вместе?

Не обращая на него внимания, Бэзил перегнулся через перила неподалеку от меня.

– Микки, не дури. Никто ничего тебе не сделает. Пойдем с нами, я тебя выведу, а то там ментов уже вызвали, приедут, заберут же. Поверь мне, потом такие проблемы будут…

– А ты типа главный специалист по ментам? – фыркнул Леха с вызовом. – Тогда ты, наверное, в курсе, что похищение человека – срок до пяти лет, а с применением насилия, да еще группой лиц на все пятнадцать потянет.

– Я сейчас вам устрою применение насилия. – Бугай пер на нас.

– На счет три прыгаем, – сказал мне Леха.

– А если поломаемся?

– Поломаешься – починим.

Мы переглянулись. Ему, скорее всего, было что терять, а мне уже нет.

– Раз, два, три! – скомандовал он, и мы прыгнули.

Дух захватило. Сердце вылетело, но погружение в шарики оказалось мягким и приятным.

Первая мысль была о том, что бугай соврал, сломать здесь ничего нельзя. Просто, если бы всем разрешили прыгать с балкона, очередь стояла бы до самого метро. Однако долго расслабляться не пришлось. Грубым рывком Леха выдернул меня из шариков, поставил на ноги и потащил за собой. Наверху, пока бугай, вцепившись в Фила, что-то истошно орал, Бэзил проворно перекочил перила и сиганул за нами.

– Блин, – проворчал Леха, – какой настырный. Разве твой парень не тот, что под елкой?

– Тот.

– А этот кто?

– Друг детства.

– О да, от друзей детства гораздо сложнее отделаться, чем от парней. По себе знаю.

– У тебя есть парень?

– У меня есть друзья детства.

Мы выбрались на дорожку, проходящую между батутами, и поспешили к выходу.

Бэзил нагнал нас в самом конце. Напрыгнул сзади Лехе на плечи и вместе с ним улетел на батут. Несколько раз отпружинив, они распались в разные стороны, после чего оба довольно быстро поднялись, и то, что дальше за этим последовало, стало самым смешным представлением в моей жизни. Драка на батутах не могла сравниться ни с одним комедийным шоу, ни с одной самой идиотской клоунадой. Едва держась на ногах и не в состоянии нормально замахнуться, они качались, падали, отскакивали, как неваляшки, хватали друг друга за ноги, руки, куртки, но, едва поднявшись, снова заваливались и возились уже лежа. Потом опять расползались и пытались встать. Победителя в такой свалке быть не могло, но оба заметно завелись, и происходящее уже скорее напоминало баловство, нежели оправданное противостояние, а когда они в какой-то момент вдруг стали ржать друг над другом и все шло к попытке примирения, на балконе, где остался Фил с бугаем, появились другие люди, среди которых была и Джена.

Я бросилась к выходу. Бэзил крикнул: «Она здесь» – но мне было не до него. Выбежав в зону ресепшен с гардеробной и высокой администраторской стойкой, за которой сидел пожилой охранник, я еще толком не успела сообразить, куда дальше податься, как в стеклянную входную кто-то постучал. Охранник встрепенулся и пошел открывать. Через стекло я увидела троих. Одним из них был Томаш, а в плечистом силуэте другого я отчетливо различила парня из «Пуговиц».

Путей для отступления было два: лестница, которая отлично просматривалась от входа, и длинный темный проход справа от лестницы с табличкой «Зона бассейна». Я выбрала его и снова понеслась по коридору мимо закрытых дверей, будто все еще нахожусь в «Пуговицах». И так же, как и там, мне чудились быстрые приближающиеся шаги сзади. Панически боясь обернуться и убедиться, что за спиной действительно кто-то есть, я металась от двери к двери, дергая за все ручки подряд, наконец одна из них поддалась. Забежав внутрь, я стремительно закрыла за собой дверь, и в тот же момент мимо нее кто-то прошел. Мне хотелось думать, что это было лишь моей фантазией или галлюцинацией, к которым я постепенно начинала привыкать, однако шаги звучали отчетливо и гулко. Затаив дыхание я прислушивалась, как они удаляются. Сильно пахло водой и хлоркой.

Эти несколько часов, начиная с момента, когда мы встретились с Лешей в H&M, до потасовки на батутах, меня словно выкинуло в параллельную реальность: если не считать разговора с Томашем, я ни разу не вспомнила о Наде, не проваливалась в прошлое, ничего не анализировала и не искала ответы. Времени остановиться и подумать не было. Теперь же я снова осталась одна. Привычное непреходящее состояние независимо от того, кто был рядом: Бэзил, Томаш, Лиза… Как бы мне ни хотелось, никто из них так и не заполнил эту пустоту.

Наверное, поэтому я так спокойно приняла их предательство. В глубине души я всегда его ждала. Знала, что наступит момент, когда они обязательно меня бросят или обманут – по очереди или все вместе. Это было лишь вопросом времени.

Но что имел в виду Бэзил, сказав: «Она здесь»? Вряд ли он имел в виду Джену. Когда они появились на балконе, он не поднимал головы и, скорее всего, даже не знал ее, однако в его тоне прозвучала какая-то особая значимость и важность, будто только я должна была знать, о чем идет речь. Неужели физручка все же была жива? В таком случае получалось, что общего сговора быть не могло. Я полагала, что их объединяет необходимость скрыть собственное участие в преступлении, но если его не было, то отчего все так настойчиво хотят засадить меня в «Пуговицы»?

А что, если они и правда не желали мне зла? Вдруг они хотели помочь? Спасти или спрятать? Подобное допущение прежде не приходило мне в голову. Кощей умер. Я не поверила Томашу, просто отказываясь верить всему, что он говорил. Но зачем ему врать о таком? Чтобы я доверилась ему, решив, будто опасность миновала? Ну, это было уже из области детской фантастики, где злобные пришельцы вселяются во всех, кого ты знаешь, и заставляют совершать их ужасные поступки.

Получается, Кощей действительно умер. И от этого, по словам Томаша, многое изменилось. Но что? Конечно, я и сама какое-то время допускала, что Надя не умерла, я даже постоянно слышала ее шаги у себя за спиной, однако поверить в общий заговор и предательство было гораздо проще, нежели в то, что она может оказаться здесь. И если допустить, что все так переполошились именно из-за нее, то от кого на самом деле мне стоило бежать? А если это не Кощей с Тамарой упрятали меня в «Пуговицы»? Надя знала там всех и вся. Ей ничего не стоило договориться и организовать все так, чтобы меня превратили в сумасшедшую. Не увидев ее на похоронах, я расслабилась, но это совершенно ничего не доказывало. Кощей умер, Тамара уехала, меня некому было искать.

Стало жарко. Помещение, в котором я находилась, оказалось раздевалкой при бассейне. Свет фонарей проникал через узкие окна под потолком и сумрачно освещал высокие металлические шкафчики, скамейки и двери. Одна из них была выходом в бассейн, а другая – в душевые. Где-то с неприятной размеренностью капала вода. Я осмотрела окна. Если залезть на шкафчики, можно до них достать, но вероятности, что они не глухие, не было никакой. Однако пацаны из двора Бэзила рассказывали, что в мужской раздевалке есть такие окна, которые можно открыть. Я же была в женской, и, чтобы попасть в мужскую, требовалось либо выйти в коридор, либо обойти через бассейн. Коридор пугал. И пусть шагов я больше не слышала, мне по-прежнему казалось, что там кто-то есть.

В бассейне, в нескольких местах у подножья стен и у потолка, горели небольшие, напоминающие ночники белые лампочки. Сверху нависал такой же балкон, как и в батутном зале. Я представила, что нам с Лешей пришлось бы прыгать не в поролоновые шарики, а в воду. Она была прозрачная и пахла теплом. Однако только я подошла к бортику и успела разглядеть свое отражение, как в женской раздевалке, откуда я только что вышла, раздался странный громкий щелчок, и я поспешила к мужской. Плитка была мокрая, подошвы скользили.

– Микки! – Неожиданный оклик заставил обернуться, и я, поскользнувшись, еле удержалась на ногах.

На другой стороне бассейна стоял Томаш. Откуда он там взялся, неизвестно. Нас разделяла дрожащая гладь воды.

– Можешь объяснить, от чего ты убегаешь?

Голос у него был ровный, лицо манекенское. Теперь я знала: он сдерживался.

– Чего ты боишься?

Любой ответ прозвучал бы глупо.

– Собираешься уговаривать меня добровольно отправиться в эту психушку?

– Нет, конечно.

– Тогда чего тебе надо?

– Послушай, – он подошел к самому краю бассейна, – я не знал, что они отправят тебя в «Пуговицы», меня никто не спросил. Я просто предложил твоему деду спрятать тебя на время.

– От кого спрятать?

– Сама знаешь.

На балконе вспыхнул свет, и, судя по голосам, появились люди.

Из женской раздевалки показалась Джена со своим сопровождающим.

– Оставьте ее в покое, – крикнул им Томаш и бросился обегать бассейн. – Дайте нам поговорить.

Стремительно метнувшись к мужской раздевалке, я проскочила через нее насквозь в коридор, добежала до лестницы и, перемахивая сразу через две ступеньки, взлетела по ней лишь до второго этажа, потому что с третьего мне навстречу уже спускались те, кто был на балконе. Фил крикнул: «Вон она!» Я прекрасно осознавала, что у меня уже не получится никуда убежать. Дело было в злости и отчаянии. Что там плел Томаш и какие у них были причины ловить меня, уже не имело никакого значения. Бежать или драться до смерти.

Кто-то сбил меня с ног подсечкой и придавил сверху собственным весом. Было очень больно. Зал наполнился голосами, но я уже ничего не соображала. Там что-то происходило, но я, уткнувшись лицом в пол, ничего не видела. Внезапно вдруг все стихло. Все резко замолчали. Тот, кто держал меня, слез. Еле-еле поднявшись на четвереньки, я просто поползла вперед и сквозь застилавшую глаза пелену различила приближающуюся ко мне женскую фигуру, только лицо разглядеть никак не могла. Силилась, силилась, но ресницы дрожали, и скапливающиеся на них слезы затуманивали все вокруг. Стук ее каблуков по ламинату гулко звучал в наступившей тишине. Меня затрясло. И чем ближе подходила эта женщина, тем сильнее трясло. Воздух в легких закончился, и я почувствовала, что вот-вот отключусь.

Однако, когда она оказалась от меня на расстоянии вытянутой руки, я поняла, что прекрасно вижу ее лицо. Каждую черточку, каждую прядь волос, каждую новую морщинку возле глаз, знакомую родинку и теплую улыбку. Все-все вижу так, словно и не прошло столько долгих лет после нашего расставания.

– Мамочка, прости меня, пожалуйста! – Я кинулась ей в ноги, обняла колени и разрыдалась. – Это я виновата. Во всем-во всем виновата. Я плохая. Только умоляю, прости! Спаси меня. Забери с собой в хороший мир с голубым небом. Пожалуйста, не отдавай меня им. Я выбираю тебя. Только тебя. Я исправлюсь, честное слово.

Она присела на корточки и погладила меня по голове.

– Как же ты выросла, мышонок, я бы тебя не узнала и на улице, прошла мимо. – Мама осторожно высвободилась из тисков моих истерических объятий. – Здесь никто не желает тебе зла. Тут все твои друзья. Посмотри!

Я посмотрела туда, куда она показывала, но не увидела ничего, кроме ее глаз.

– Мамочка, я так тебя люблю, не бросай меня больше!

Глава 32

Чего бы мы о себе ни воображали, мы никогда не знаем себя до самого конца.

Почему нам снятся пугающие или повторяющиеся сны? В чем причина необъяснимых, навязчивых идей? Отчего мы считаем себя плохими, никому не доверяем или боимся любить? Откуда берутся страхи и в какой именно клеточке нашего мозга или частичке души рождается и начинает разрастаться дестрой?

Какими бы сильными, смелыми и независимыми мы себе ни казались, внутри нас, где-то очень глубоко, иногда так глубоко, что даже не разглядеть, продолжают жить маленькие, напуганные и растерянные дети. Обиженные, жалкие и незащищенные. Дети, которым, кроме любви и радости, ничего и не было нужно, но которых изгнали из рая задолго до того, как они были готовы принять эту неизбежность.

Я заболела. Простудилась, наверное, когда ждала автобус утром на остановке, и три дня валялась в слезах и соплях в темной, зашторенной комнате. Мама приходила, ставила на столик очередную чашку с чаем и, не задерживаясь возле моей постели надолго, исчезала. После случившегося мы толком и не поговорили.

Нет, я знала, что она приехала, потому что умер Кощей и что в «Пуговицах» якобы меня насильно не держали, но о нас с ней мы не говорили. У меня болело горло, я много кашляла, и мама уверяла, что разговаривать мне нельзя. Она очень изменилась – стала какая-то чужая и ненастоящая. Но не оттого, что мы так долго не виделись и совсем отдалились. И не потому, что я так долго ее ненавидела и в моей голове она могла превратиться в кого угодно, даже в Надю. Она стала другой от своей другой жизни. Искусственные улыбки, поддельная мимика, штампованные фразы, как будто нарезка из сериала. В ней не осталось почти ничего ни от той мамы, которую я когда-то любила, ни от той, что потом ненавидела. Ухоженная, манерная, брезгливая. Она выкинула всю нашу посуду и купила новую. Как только мне стало чуть лучше, мама пригнала местных дворников, чтобы унесли кровать Кощея, а потом с легкостью отправила на помойку все его вещи и собиралась так же поступить с книгами. Но я не дала. И пускай желанием их перечитывать я не горела, а шкаф с ними занимал полкомнаты, где-то среди этих корешков обитала Яга, точнее, мои воспоминания о ней, и они мне были нужны. За архивом и документами Кощея приехал его коллега и около часа разгребал эти бумажки, сортируя нужное и на выброс. И пока он с ними возился, мне удалось выяснить, что запрос насчет Нади Кощей все же отправил и получил положительный ответ. В колодце действительно находилась Надя – это установила экспертиза перед тем, как ее похоронили, так что ошибки быть не могло.

Первыми ко мне пришли Лиза и Липа. Остальных после позорной беготни в торговом центре я видеть не торопилась. Лиза выглядела успокоенной и отдохнувшей. Больница определенно пошла ей на пользу. И хотя она все еще немного прихрамывала, сказать, что с ней случилось нечто ужасное, было невозможно. Липа же, напротив, очень сильно побледнел и исхудал. На его лице остались только глаза, а форма губ приобрела какой-то новый, трагический изгиб. То, что они пришли вместе, меня не удивило. Пусть я и осуждала Лизу за это виктимное прощение, но это был ее выбор. Впрочем, я и сама отчасти винила себя в том, что не сообразила вовремя, что происходит с Липой, а ведь он много раз просил о помощи. И все же его поступка это не отменяло.

Они устроились на табуретках напротив окна и в свете зимнего воскресного утра напоминали черно-белую семейную фотографию девятнадцатого века. Лиза принесла два пакетика картошки: один – мне, второй – им двоим. О «Пуговицах» они ничего не знали, и рассказывать я не торопилась.

– Я перевожусь в другую школу, – сказал Липа. – Директриса вернется – заберу документы.

– Понятно, – спрашивать «почему» было глупо, хотя переводиться за четыре месяца до ЕГЭ не самый удачный вариант. И я не сомневалась, что, вернувшись из поездки, Тамара Андреевна уговорит его остаться.

– Расскажи Микки то, что ты собирался. – Лиза подтолкнула его локтем. – Чего тянуть?

Липа встрепенулся, как воробей, и огляделся по сторонам, словно кто-то мог нас подслушать.

– В принципе я уже рассказал Томашу, и ты, наверное, все знаешь.

– Не знаю. Мы с Томашем не разговаривали почти неделю. Может, больше. – Из-за больного горла мне приходилось говорить полушепотом.

– У тебя депрессняк, да? – Лиза понимающе покивала. – Поэтому ты телефон отключила?

– Уже гораздо лучше. – Я переключилась на Липу. – Так что ты хотел рассказать?

– Это про физручку, – осторожно произнес он. – Лиза сказала, что тебе нужно знать. Раньше я не собирался об этом никому говорить. Боялся. Но теперь хочу стать другим человеком. Понимаешь?

Он с надеждой посмотрел на меня. Похоже, Липа тоже затеял борьбу со своим собственным дестроем. Я кивнула.

– Помнишь, я тебе говорил, что, когда Надя уходила от директрисы, я из окна в туалете выскочил? Выпрыгнул и спрятался там, за кустами. Ждал, пока Надя совсем не свалит, попадаться ей на глаза мне не особо хотелось. Я же слышал, как она на тебя орала. Подождал-подождал чуток, а потом потихоньку стал обходить школу. Старался в тени держаться, не хотел, чтобы вы меня тоже заметили. И тут вижу: Надежда Эдуардовна от автомобильной парковки по дорожке за забором идет и в руках что-то держит. Я очень удивился, что возвращалась она с этой стороны, где мы с тобой ходим. И тут ее кто-то окликнул. Женщина какая-то со стороны метро подошла. Они почти у калитки встретились. И сразу отошли под деревья – разговаривать. Я обрадовался, решил, что Надя сейчас болтать с ней начнет и я как раз в школу прошмыгну. Но не тут-то было! Без понятия, что там произошло, но то, что Надя держала в руках, оказалось какой-то банкой, содержимое которой она неожиданно попыталась выплеснуть на женщину. Было темно, но я почему-то все очень отчетливо видел. Прежде чем жидкость вылилась, женщина успела перехватить руку физручки так, что содержимое банки попало на нее саму. Ой, как она заорала, я с перепугу даже в куст свалился. А потом Надежда как кинется на тетку, и они стали драться. Физручка несколько раз ударила ее банкой по голове, а потом схватила за волосы и потащила в палисадник за школой. Мне было ужасно страшно, и не знаю, как так получилось, что я пошел за ними. Ноги просто сами понесли, неосознанно. Дошел до угла и под окнами столовки спрятался. Вы все в это время уже уходить собирались. Это мы с Лизой уже прикинули, когда я ей рассказал.

Так вот, как-то Надежда Эдуардовна эту женщину прибила или придушила, потому что вдруг она резко направилась к забору. Я даже глазом моргнуть не успел, как, схватившись за прутья, она подтянулась и перемахнула на другую сторону. У меня прям все опустилось, подумал, заметила, и убежал. Глупость, конечно, потому что, когда побежал, она уже точно увидела. Догнала за пару секунд, схватила за шиворот и так дернула, что я язык прикусил.

Оглянулся на нее и вообще офигел: половина лица у нее была обожжена, олимпийка на плечах скукожилась, а глаза светились такой ненавистью, что мне до сих пор жутко об этом вспоминать. И она такая: если ты, блин, Липатов, хоть слово вякнешь, я клянусь, что убью тебя. Несколько раз потрясла меня, пока я хоть что-то связное в ответ промычать смог. Короче, я сразу домой помчался. Без куртки. Всю ночь ужасы мерещились, будто Надежда за мной приходит. И рассказать кому-то страшно и не рассказывать тоже. Решил подождать, посмотреть, что будет. Но Надежда Эдуардовна пропала, и я постарался эту тему забыть.

– Короче, Надя жива, – сообщила мне потерявшая терпение Лиза.

Вероятно, она слышала эту историю уже много раз.

– Я рассказал про это Томашу, – добавил Липа, – и он тоже забеспокоился. Сказал, что если Надежда Эдуардовна жива, то способна сделать тебе что-нибудь плохое.

– Сеня может пойти с этим в полицию, и ее начнут искать. – Лиза оживилась. – Потому что, пока Надю не поймают, тебе постоянно будет угрожать опасность. Не можешь же ты всю оставшуюся жизнь дома сидеть. Все-таки поразительно: твой сон и в самом деле был вещий. Ну, или как это называется? Интуитивный?

– Надя мертва, – прохрипела я, едва сдерживаясь, чтобы не закашлять, – в полиции это подтвердили.

– Не может быть! – воскликнул Липа. – Я ее видел собственными глазами. На светофоре возле «Фикс прайса». Это ужасное, обожженное лицо…

– Нет, – сказала я уверенно, – Надя мертва.

– Ладно. – Липа пожал плечами, – так всем проще. Но кто же тогда ее убил?

– Получается, что Светка. Та женщина, с которой Надя подралась. Тамара Андреевна договорилась с ней встретиться и ждала, но не дождалась. Теперь понятно почему. Надя кинула Светку на деньги, и та хотела их вернуть. Так все и произошло. С учетом того, в каком состоянии в тот вечер была Надя и что она собиралась сделать, это неудивительно.

– Но как же? – Лиза недоуменно похлопала глазами. – Сеня ведь сам видел, что это Надя победила Светку.

– А как Надя растяжку забрала из контейнера? Как вернулась в палисадник он видел?

– Нет, – признался Липа. – Я сразу домой побежал.

– Спасибо! – Я посмотрела на Липатова. – Ты мне очень помог. Я теперь хотя бы поняла, что там случилось. А как Светке удалось расправиться с Надей, уже совершенно неважно. Главное, что никто из наших тут ни при чем.

Пришла мама, она ездила к нотариусу. Поздоровалась с ребятами, после чего принюхалась и скривилась.

– Чем это у вас тут воняет?

Мы тоже принюхались, но ничего не почувствовали. Лиза с Липой пожали плечами, но мама уже увидела у них в руках пакетик с картошкой и, брезгливо передернувшись, исчезла на кухне.

– Мы пойдем, – сказала Лиза, – поправляйся. И включи телефон. Меня твой Томаш достал.

– А чего он?

– Про тебя спрашивает, говорит, твоя мама ни его, ни Бэзила не пускает.

– Нет настроения общаться.

– Это я понимаю, – на прощание Лиза ободряюще потрясла мою руку, – когда мне было плохо, я тоже никого не хотела видеть. Потом пройдет.

Трудно сказать, почему сцена в туалете, которую закатила Надя, на меня так подействовала. Вероятно, копившееся долгие годы чувство вины перед мамой требовало выхода, и подсознание просто воспользовалось образом Нади, пытаясь предостеречь меня от саморазрушения.

Когда все успокоилось и я поняла, что предавать меня никто не собирался и к случившемуся с Надей по большому счету близкие не имели отношения, все мои подозрения и страхи стали выглядеть параноидально и глупо. Неудивительно, что другим я казалась зацикленной и одержимой. Объективно говоря, я действительно была не в себе.

Однако то, что мы с Сеней и Лизой так спокойно обсудили страшную Липину историю, обнадеживало. Я уже могла говорить и думать об этом без лишних эмоций и домыслов. Конечно, у меня оставалось еще много вопросов, особенно о том, что касалось моего принудительного заключения в «Пуговицах», но мама клялась, что ничего об этом не знала. Когда она приехала и не обнаружила меня дома, отправилась в школу, а там Ольга Олеговна посоветовала ей позвонить директрисе. Тамара Андреевна рассказала, что у меня была затянувшаяся депрессия, навязчивые состояния и апатия, из-за которых Кощею пришлось отправить меня на пару недель в пансионат.

Мама решила меня не «травмировать», ничего не рассказывать про Кощея и оставила в «Пуговицах», где в общей сложности я провела почти неделю. А когда Тамаре Андреевне позвонили и сообщили, что я сбежала и состояние у меня очень «нестабильное», она моментально поставила на уши всех, включая моего отца, который в тот момент находился в Казахстане и должен был подыграть мне так, чтобы не спугнуть. Все считали, что я собираюсь покончить с собой.

Близняшки зачем-то рассказали, будто я неоднократно грозилась это сделать, поэтому Тамара Андреевна выдала Славе и Филу с Бэзилом четкие инструкции, что сообщать мне о Кощее ни в коем случае нельзя, так же как и раскрывать приезд матери. От них требовалось лишь найти меня, успокоить и, если понадобится медицинское вмешательство, уговорить вернуться в «Пуговицы». Джену и ее помощника тоже вызвала директриса. Даже из Минска ей удавалось неплохо руководить.

Томаш пришел в тот же вечер, после ухода Лизы и Липы. Я включила телефон и позвала его. Обида за то, что он не нашел для моего освобождения деньги и вообще ничего не сделал, все еще сидела во мне, но уже не так болезненно и остро. Я скучала по нему. Мне не хватало его взглядов, рук, успокаивающей ровности и уверенности. Кроме того, я до сих пор не знала, куда он пропал после нашей ссоры, что было в Дашиной переписке с Надей и что это вообще за переписка, раз Надя, как выяснилось, если и могла писать, то только с того света.

Мама приняла Славу с бόльшим радушием, нежели Сеню и Лизу, что неудивительно, ведь Слава был из тех, кто производит на родителей исключительно хорошее впечатление. Сначала он сел на табуретку у стены, где до этого сидела Лиза, однако, как только мама вышла, тут же перебрался ко мне на диван и потянулся, чтобы поцеловать, но я отодвинулась.

– Ты обижаешься? – удивился он.

– Я болею и могу быть заразной.

– Понятно! – Он взял мою руку и поцеловал ее. – Я соскучился.

В его темном серьезном взгляде читалась искренность. Мне нужно было что-то ответить, но я вдруг вспомнила, как они с Лехой валялись под елкой, и невольно расхохоталась.

– Ты чего? – удивился он.

– Елку вспомнила.

– Да, – он улыбнулся, – задала ты всем жару.

– А нечего было меня ловить.

– И где ты только этого гопника откопала?

– Леха не гопник.

– А кто же?

– Да так. – Я улыбнулась. Воспоминания о Лехе заметно скрашивали весь произошедший со мной дурдом. – Нарисованный парень из другого мира.

– И кто он тебе? – Томаш нахмурился.

– Ты ревнуешь?

– Да.

– Слав, давай начистоту! – Я забрала у него руку. – Это ведь из-за тебя меня туда упекли?

– В «Пуговицы»? – зачем-то уточнил он. – Не совсем. До тех пор пока та девушка-близняшка не пришла ко мне, я не догадывался, что ты там. Клянусь! Да, я знал, что твой дед отправил тебя куда-то, но понятия не имел куда. Он не хотел говорить. Боялся, что я разболтаю кому-нибудь.

– Кому ты мог разболтать?

– Ну, понимаешь, получилось так, что после того нашего с тобой разговора я взял у Даши телефон и почитал ту переписку, о которой ты рассказывала. Ее переписку с якобы Надей. И это действительно был Надин номер, и писала она такие вещи, от которых у меня волосы дыбом встали. Как будто это и правда она. Упоминала какие-то старые истории, моменты, нашу маму, деда, «Пуговицы». Спрашивала про тебя и про нас. Я испугался – за Дашу и за тебя тоже. Надя была ненормальной и могла задумать что угодно, в том числе и какую-нибудь месть. Я даже допускал, что у нее хватило терпения отсиживаться в тени полгода и просто наблюдать. Я сразу поехал в наш старый дом в Ивантеевке. Там она спрятала деньги Корсакова. Надя боялась банков как огня из серии, что все нужно хранить под матрасом. У нее не было ни одной карты и ни одного счета. Так вот, я был уверен: если Надя жива, она забрала деньги. Или даже живет в том доме. С тех пор как мы оттуда уехали, я не возвращался, и она могла быть уверена, что я не нагряну, а ключи от дома у нее были свои. В общем, когда я приехал, то обнаружил, что деньги действительно исчезли. И никаких следов взлома или проникновения. Ну, ты понимаешь, что я почувствовал. Я действительно запаниковал. И все твои слова и подозрения стали выглядеть совсем по-другому. Надя спокойно могла попытаться столкнуть тебя в яму. Я позвонил Лизе, умолял рассказать, что она помнит.

Томаш перевел дыхание. Было заметно, что он продумывал этот рассказ давно и теперь боялся что-то упустить.

– Лиза отправила тебя к Липе, и тот рассказал, что видел, как Надя дралась со Светкой, а потом поймала его и запугала, – пришла я ему на помощь.

– Ты уже знаешь?

Я кивнула.

– Тогда ты должна понять, почему я сразу обратился к твоему деду. – Слава попытался снова нашарить мою руку. – Я хотел, чтобы он связался с полицейскими и объяснил им ситуацию: Надя может быть опасной, ее нужно найти. И да, это я попросил его спрятать тебя где-нибудь. Но я ни слова не говорил про «Пуговицы». Если бы я знал, что они в итоге придумают, то ни за что на свете не разрешил бы им этого делать. Это была идея Тамары Андреевны. Это же она оплачивала содержание Лидии Михайловны последние полгода, и после ее смерти там оставались какие-то деньги. Она договорилась, чтобы они пошли на твое проживание, и попросила, чтобы тебя поместили в закрытое отделение, потому что понимала, что Надя знает «Пуговицы» как свои пять пальцев. С тобой не должны были делать ничего плохого и телефон отбирать тоже, но это такое место, где свои собственные правила. Да еще эти девки-аферистки тебе попались.

– Ты про близняшек?

– После ухода Яны я сразу же пошел к твоему деду, но дверь мне никто не открыл, и я поехал в «Пуговицы» сам. К тебе меня не пустили, пришлось подключать Марго. Она рассказала, что отделение закрытое и про него ходят страшные истории. Тогда я написал тебе записку и попросил передать. Но она не успела – ты сбежала. А на следующий день исчезли и сестры. Откуда они взялись и куда потом делись, никто не знал. Они проработали в «Пуговицах» совсем недолго. Марго сказала, что они специально делали тебе такие уколы или, может, подмешивали что-то в еду, чтобы тебе казалось, что ты сходишь с ума, и уцепилась за побег как за единственную возможность спастись. Понятия не имею, откуда такая информация, но ты же знаешь Марго. Говорит через зеркало.

– Но если Надя мертва, то кто взял деньги?

– Светка. Упрятав Надю в колодец, она забрала ее ключи от квартиры и телефон.

А потом, прикинувшись Надей, написала Даше и наплела ей о некоем таинственном деле, о котором она пока рассказать не может, но умоляет помочь. Светка знала нас по «Пуговицам» и очень рассчитывала на Дашкину наивность. Вот только Даша не сильно доверяла Наде, и Светке потребовалось около месяца, чтобы догадаться, в каком месте она могла спрятать деньги, а потом еще и отправиться за ключами от дома, которые Надя вместе со всеми своими самыми важными вещами хранила у Лидии Михайловны.

– Получается, Светка и ее убила? – удивилась я.

– Да как теперь это узнаешь? – Слава пожал плечами. – Даше она больше не писала. А я с перепугу сам поехал к Марку и выложил ему все, начиная от смерти матери и заканчивая Надей и ее «воскрешением».

– Ничего себе! Я думала, ты это просто так мне сказал…

– Я ждал, что он начнет орать и психовать, но ничего подобного. Очень спокойно выслушал. Только сразу объявил, что Дашу забирает, а я как захочу: могу с ними, а могу и сам по себе. С деньгами обещал помочь, но главное – он должен был вытащить тебя из «Пуговиц».

– Ты правда сделал это для меня? – Я протянула к нему руки. – Это так круто, Слава! Прости, что не верила тебе.

Томаш подался вперед и крепко обнял. Так крепко, что я закашлялась, но сама сцепила руки за его спиной и отпускать не хотела. Даже когда в комнату вошла мама и удивленно застыла в дверях, не зная, как реагировать на наши объятья. Да и откуда ей было знать, если у нее никогда не было дочери-подростка?

Глава 33

Через несколько дней, когда мне уже значительно полегчало, мама разбудила меня в восемь утра. Зажгла свет, и первое, что я увидела, разлепив глаза, – ее чемодан в Кощеевой комнате.

– Ты уезжаешь? – сразу догадалась я, хотя она была не накрашена и в домашнем.

– Машенька, пожалуйста, – она мялась, как ребенок, получивший двойку, – мне правда очень нужно. У меня же там работа, не хочу ее потерять.

– Я понимаю. Когда самолет?

– В три часа.

– Ты не предупредила, что сегодня.

– Я не знала. Вчера поздно вечером письмо пришло, что нужно срочно вернуться.

Но по бегающим глазам было видно, что знала и, скорее всего, давно.

– А как же я? – спросила я без капли драматизма. Было интересно, что она насочиняет.

Сколько мама была в Москве, она избегала меня и как будто боялась. Вероятно, полагая, будто я снова стану рыдать и выпрашивать ее любовь. Но я не собиралась. Приступ жалкой детской слабости прошел. Остался лишь стыд, что я так валялась у нее в ногах. И пусть маленькая девочка внутри меня по-прежнему любила ее и побежала бы за ней хоть на край света, чувство вины отступило, а вместе с ним новая, взрослая я, как бы горько это ни было, теперь все понимала. Просто голубое небо для нее было важнее. Важнее папы, меня, всего, что нас связывало.

Так бывает. Может, этот Люк пришел и спас маму из разрушающего ее мира? Кому, как не мне, такое понять? Но я-то всегда думала, что никого не люблю. Значит, она тоже нас не любила. А с этим уже ничего не поделаешь.

– Слушай! – Мама подошла к моему дивану, но не присела. – Ты тут побудешь немножко одна, хорошо? Хотя бы пару месяцев. Сможешь?

– А что, у меня есть варианты?

– Я поговорила с Тамарой Андреевной. Она обещала тебе во всем помогать. Деньги я буду переводить. Папа тоже. Весной сдашь ЕГЭ и… – Она замялась. – Если захочешь, сможешь переехать к нам.

– ЕГЭ через шесть месяцев.

– Но ты же согласна, что нужно окончить школу?

– Ты мне когда-то сказала, что я разбила тебе сердце и сама во всем виновата, что я плохая и никого не могу любить. И я поверила. А как по-другому? Ты же была моей мамой, и я во всем тебе верила. Но ты меня обманула. Вот как сейчас обманываешь. И пусть я, возможно, плохая, но я умею любить, и я ни в чем не виновата. Тебе просто было так легче меня бросить. И я всегда жила с уверенностью, что заслужила этот окружающий меня дестрой. А сейчас вижу, что дестрой – это ты и есть.

– Не понимаю, о чем ты! – Мама поджала губы и, глубоко вдохнув, приготовилась защищаться.

– О том, что можешь не волноваться. Я никогда к вам не перееду. Ни через два месяца, ни через шесть. Там, в торговом центре, я была не в себе. Думаешь, я не понимаю, почему ты сказала про два месяца? Потому что в феврале мне будет восемнадцать и ты больше не обязана будешь за меня отвечать.

– Летом вступит в силу дедушкино завещание по квартире, ты станешь совершенно самостоятельным человеком и сможешь выстраивать свою жизнь так, как захочется тебе.

Мы разговаривали на разных языках.

– Отлично. – Я смотрела на нее прямо, но она предпочитала не смотреть мне в глаза. – Потому что я планирую выстроить свою жизнь так, чтобы быть счастливой.

Конечно, когда она уехала, маленькая девочка во мне прорыдала всю ночь, но мы с этим справились. Взрослая я была наконец-то свободна. Я отпустила маму, а она меня.

Отмечать Новый год Томаш предложил вместе в Питере. Звучало заманчиво и волшебно. Мы взяли билеты на тридцатое декабря, а двадцать седьмого он отправил Дашу с Марком и его женой на Мальдивы. Они предлагали ему поехать с ними, но Слава выбрал Питер со мной.

В этот день я не трогала его. Не звонила и почти не писала, поняв по коротким ответам, что он не настроен общаться. Но двадцать восьмого в школе проходил праздничный концерт, и Слава должен был его вести, однако он не пришел. А из всех моих сообщений ответил только на одно, написав: «Я тебе позвоню завтра». Все это было очень странно и непохоже на Томаша. Вместо концерта я отправилась к нему домой.

Было уже два часа дня, но он открыл мне в трусах – только вскочил с кровати. Повсюду царили разгром и бардак, как бывало у нас с Кощеем во времена противостояния. Даже в «маминой спальне» все было перевернуто вверх тормашками, а в раковине на кухне скопилась гора посуды.

– Ты чего это? – Пока он натягивал штаны и пытался пригладить перед зеркалом волосы, я обошла квартиру. – Заболел?

– Да, наверное. – Он неуверенно опустил глаза. – Плохо себя чувствую.

– Температура? – Я потрогала его лоб, но он был совершенно холодный. – Что у тебя болит?

– Неважно, – он отмахнулся, – просто плохо, и все.

– Это из-за Даши? – догадалась я. – Переживаешь?

– Нужно как-то свыкнуться с тем, что ее нет и больше не будет, – сказал он так, словно речь шла о покойнике.

– Как это не будет? Прекрати! Она просто переехала.

– Да, наверное, ты права. – Он мрачно посмотрел исподлобья.

– У тебя есть вечером работа? – Я отдернула шторы, впуская зимний свет.

– Я уволился оттуда.

– Вот это новость! Когда?

– Сегодня. Позвонил и сказал, что больше не приду.

– Эй! – Я села рядом с ним на диван. – Ну-ка перестань! Все наладится, ты привыкнешь. Так бывает. Я понимаю. Сначала всегда грустно и пусто. Я вон даже по Кощею своему скучаю. И по Яге. Не думала, что вообще любила их. А выходит, все же любила капельку.

– Нет, ты не понимаешь, – категорично отрезал он. – Ты почти всю жизнь одна, ты ни к кому не была привязана, никто не был для тебя смыслом жизни. Если бы ты потеряла вдруг смысл жизни, как бы ты себя чувствовала?

– У меня нет смысла жизни, поэтому и терять нечего. – Я попыталась отшутиться, но получилось немного наигранно. – Вечером в школе танцы. Пойдем?

– Иди одна. Я сейчас не могу веселиться.

– Типа ты в трауре?

– Просто нет настроения.

– Без тебя мне там делать нечего. Я хочу пойти с тобой. – Обхватив его за шею, я прижалась к нему всем телом. – Хочешь, я здесь уберу? Я теперь профи.

Слава медленно снял мои руки и отодвинулся.

– Даша сегодня закидала меня сообщениями о том, как скучает, и от этого совсем тошно.

– Ты жалеешь, что пошел к Марку?

– Да, очень. Знаю, что так было правильно, но все равно жалею.

– Даша еще маленькая. Ей не так сложно перестроиться.

– Перестроить что? Любить других людей? Забыть, что у нее есть я? Выкинуть меня из своей жизни?

– Перестроить к новой жизни. Думаешь, ей легко было жить со всеми этими странностями: без матери, с психической Надей, скрываясь и постоянно опасаясь проверки?

– Тебе легко говорить. – Мне показалось, что в его глазах стоят слезы. – Ты никого не любишь, а если не любишь, то все легко.

Я встала. Серые тени на стенах сбились в хоровод. День стремительно гас. Опечаленный Томаш на фоне смятой постели был насквозь пропитан дестроем.

На комоде лежала горсть пуговиц. Машинально я взяла одну.

– Все срезал к чертовой матери, – пояснил он, – нужно выбросить.

Я провела ладонью по пуговицам, разравнивая их, затем, после некоторого молчания, все-таки сказала то, что должна была:

– Вам с Дашей нельзя разделяться. Тебе нужно поехать к ним.

– Нет-нет! – По тому, как Томаш засуетился, стало ясно, что он думал об этом. – Они о Даше позаботятся. Ты же не останешься одна. Ты же не сможешь.

– Ты назначил себя на роль моего опекуна?

– Я просто знаю, что тебе я нужнее, чем ей.

Его взгляд будто тоже погрузился в мир теней. Ничего не отвечая, я сходила в коридор, достала из кармана серую Дашину пуговицу, пришитую «на любовь», принесла и бросила к остальным.

– Даша пришила, чтобы я влюбилась в тебя. Еще тогда, в самом начале. Какое-то время это работало, но потом я ее отрезала. И если я и думала, что люблю тебя, то теперь этого нет. Все прошло. Ты был прав, когда сказал, что я никого не люблю. Ты мне не нужен, Слава. Смешно вообще, что ты так подумал.

– Но Микки, – он встрепенулся, – у нас же все хорошо.

– Я ни с кем не встречалась дольше месяца, и с тобой тоже не получится. Лучше сразу поезжай к ним.

– Я тебя люблю, – тихо, но уверенно сказал Томаш.

– Это здорово, конечно. Но я-то никого не люблю. Забыл? – Я попыталась вложить в эти слова весь цинизм, на какой только была способна.

– Погоди, – не моргая, он уставился на меня, – а как же Питер?

– Сдашь оба наших билета и купишь один на Мальдивы. Делов-то?

– Нет-нет, я уже все решил, я настроился и…

– Слав, хочешь честно? – резко перебила его я. – В любом случае, у нас ничего хорошего не получится. Мы с тобой оба как оторванные, потерянные пуговицы, замороченные и загруженные. Грустные, взрослые и несчастливые. И как бы ты ни хотел меня спасти: вытащить на свет или вылечить, – у тебя никогда не получится. Я утяну тебя в свое унылое болото, где мы оба будем страдать. А я мечтаю о радости и счастье. Понимаешь?

Он недоуменно пожал плечами.

– Я даже не рассматривал вариант, в котором ты можешь передумать. Не потому что я слишком самоуверенный, а потому что…

– Ты слишком самоуверенный, Слава, – снова перебила я, – и мне всегда в тебе это очень нравилось. Давай не тяни, просто собирайся и поезжай к ним.

– Ну а как же ты?

– За меня не волнуйся. Я до тебя прекрасно жила и, если бы Даша не пришила мне эту дурацкую пуговицу, жила бы и дальше.

– Ты теперь в них тоже веришь?

– Теперь я верю только в себя.

Затягивать прощание не стоило, я же могла передумать, дать слабину, пойти на попятную и потом следующий десяток лет мучиться очередным чувством вины.

Томаш просил остаться, предлагал провести этот день вместе, пытался пообещать, что вернется за мной, и много чего еще, но я не стала слушать.

Возле подъезда я остановилась и посмотрела в окно его квартиры. Он стоял там и помахал мне рукой. На лицо сыпались пушистые снежные хлопья. Сердце мучительно ныло, предательски призывая вернуться. И я уже чуть было не поддалась ему, как вдруг в кармане завибрировал телефон.

– Привет. Не надумала?

– Ты мне пятый раз за эти два дня звонишь.

– И чего?

– Я же объяснила, что у меня планы.

– Знаешь, мы в такое время живем, когда планы меняются каждые два часа.

– Хочешь взять меня измором?

– Измор работает в восьми случаях из десяти… – Он сделал короткую театральную паузу. – Остальные два решаются силой.

Лехе снова удалось рассмешить меня в самый неподходящий момент.

– Не понимаю, зачем тебе это нужно. У тебя наверняка там полно вариантов поинтереснее.

– Ну не скажи… Такой интриги, какую ты закрутила своей шубой, у меня никогда не было.

– Что ж! – Я снова посмотрела на окна. – Тогда договорились. Я приеду к вам на Новый год, но только в той самой шубе.

Закончив разговор, я сунула телефон в карман и быстро пошла сквозь густо валящий снег, не оборачиваясь и ни о чем не жалея. Нет, я не приносила себя в жертву ради счастья Томаша, я все еще рассчитывала на свое собственное.

Конец

Content

Ида Мартин
Пуговицы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33