Алексей Птица

Керенский. В шаге от краха

Глава 1

Сон

«Революции никогда еще не облегчали бремя тирании, а лишь перекладывали его на другие плечи».

Бернард Шоу

Керенскому снился сон. Он стоял на палубе броненосного крейсера, медленно плывущего по бурному, почти чёрному морю. Вокруг вздымались волны и с силой обрушивались на корпус корабля. Беспокойные пенные барашки взлетали до самых верхних надстроек, оседая рваными клочьями на палубе и стволах орудий и пулемётов.

Волны бушующего моря сопровождали чёрных птиц, что носились над ними молчаливыми тенями. Нет, это были не чайки и не вороны, они были похожи скорее на альбатросов, такими огромными они были. «Вещуны», — прошелестел ветер в ушах и умчался в сторону, оставив Керенского в недоумении.

Сильный шторм трепал многочисленные флажки, прикрепленные к тросу, что протянулся между двумя трубами крейсера. В этом многообразии стягов присутствовали самые разнообразные флаги. Здесь находился и трёхцветный российский флаг, трепетал чёрный анархистский, а в самом конце троса, плескался на ветру кумачовый стяг. По соседству с ними развевались красно-белый и белый с синим крестом, но они находились далеко от вышеперечисленной группы, были там и зелёные с золотым полумесяцем, и сине-красные, и множество других, самых разных форм, оттенков и размеров.

В самом низу троса болтался, держась на последних волокнах пеньковой веревки, русский императорский чёрно-жёлтый штандарт. Он отчаянно хлопал целым полотнищем на сильном ветру, постепенно утрачивая одну за другой тонкие волокна фала, которые ещё удерживали его на общем тросе. Быстро таяли секунды и минуты, оставшиеся до того времени, когда он окончательно оборвется.

Керенский, будучи во сне, оглянулся. Кругом стояли мрачные фигуры с незнакомыми и полузнакомыми лицами. Одних он точно знал, о других лишь слышал. Многие неясные воспоминания и смутные образы замелькали в его голове, но он никак не мог сконцентрироваться на их понимании и в бессилии прекратил этого мучительное занятие.

Крейсер с названием «Гардарика» был не один, в его кильватере шли ещё несколько кораблей, но гораздо меньших размеров. Это были даже не крейсера, а скорее миноносцы. Впереди и слева, неся лёгкий и изящный корпус, скользил по волнам незнакомый крупный корабль.

Приблизив к нему взгляд, Керенский с удивлением смог прочитать название «Галлия». Цветом своего корпуса крейсер походил на цвета российского флага, с небольшой примесью чёрного пигмента. Как будто бы неизвестный маляр, разозлившись, брызнул на его корпус малярной кистью, покрытой чёрной краской.

Не успев ничего подумать по этому поводу, Керенский перевёл взгляд вправо, где тяжело переваливаясь на волнах, шёл параллельным курсом боевой корабль, размерами больше похожий на броненосец. Цвет, в который он был окрашен, казался очень странным. Местами чёрный, местами белый, местами серого, а то и синего цвета. Он был необычен, как своим цветом, так и формой. Его раскраска была до того нелепа, что в любом, смотрящем на него, пробуждала чувство дискомфорта и непонимания.

«Что за адский камуфляж?» — подумалось Керенскому. Напрягая зрение, он смог рассмотреть, что на борту военного корабля гордо красовалась надпись «Метрополия». Все башенные установки «Метрополии» в отличие от «Галлии», оказались развёрнуты в сторону «Гардарики», но орудия в них были зачехлены брезентом.

Грохот раздавшегося вдалеке выстрела заставил Керенского взглянуть вперёд на линию горизонта. Там он смог заметить несколько чёрных точек. Три корабля, пока отчётливо не различимых, двигались встречным курсом прямо на них. Они тяжело покачивались на волнах, шевеля стволами крупнокалиберных морских орудий, торопясь на долгожданную встречу. Названия их были не видны издалека, но Керенский откуда-то знал, что это «Алемания», «Цислейтания» и «Авзония».

Чужая эскадра стала разворачиваться к ним правым бортом и расцвечиваться огоньками пушечных выстрелов. Грохот снарядов, визг осколков и шум падающей воды от султанов разрывов накрыл всё вокруг.

В ответ «Гардарика» разразилась бортовым залпом. «Галлия» ещё раньше ощетинилась грохотом многочисленных выстрелов. Не осталась в долгу и «Метрополия», выдав по вражеским кораблям оглушительный залп всем бортом.

Вокруг закипел яростный бой. Керенский стоял на носу крейсера «Гардарика». Протяжно свистели осколки, его накрывала волна бурного моря, но он оставался полностью невредимым и даже сухим. Всё, как во сне. В это время вокруг начали падать люди.

Вскрикнул наводчик, зажав рукою рассечённое осколком лицо. Рухнул Керенскому под ноги обезглавленный снарядом матрос. Свистели осколки и гремели снарядные разрывы. Одна из болванок ударила прямо в командирский мостик, расшвыряв по сторонам куски обшивки и людей. От этого удара окончательно порвался фалреп, на котором ещё чудом держался императорский штандарт.

Кусок верёвки с чёрным двуглавым орлом на жёлто-чёрном фоне спланировал на скользкую от воды и крови поверхность крейсера и прилип к ней. Бой разгорался всё сильнее. Люди, перемещаясь по кораблю бегом, стали скользить по палубе, покрытой водой, свежей кровью и сгоревшими крупинками пороха. Надрывался в диком крике ужаса и боли раненый матрос, в тяжёлом бреду стонал молодой лейтенант, потерявший руку. Молча лежали трупы погибших.

А снаряды всё летели и летели в обе стороны. Задымил и стал выходить из боя крейсер «Галлия», ожесточённо отстреливаясь по врагу из всех уцелевших орудий. Маневрируя, он стал отставать, прячась за корпус «Гардарики», идущей полным ходом.

Русский крейсер, невзирая ни на что, шёл вперёд. На нём продолжали погибать люди, но он сопротивлялся, не сбавляя хода. В это время «Метрополия», шедшая справа, также стала отставать, давая возможность вражеским снарядам поражать корпус «Гардарики».

Союзный броненосец тоже горел. Испуская чадящий удушливый дым, он сбавил ход и стал в кильватер русского крейсера, который безжалостно расстреливала основательно потрёпанная тройка вражеских кораблей.

Мелкие вспомогательные кораблики терзали друг друга огнём мелкокалиберной артиллерии, но никто не обращал на них внимание. Лишь только один раз на них огрызнулась чёрная громадина под названием «Алемания», после чего кораблик с гордым названием «Трансильвания» резко замедлил ход и стал тонуть. На нём возник пожар, заметались люди, но это уже никому не было интересно.

А «Гардарика» тем временем горела от носа до кормы, корчась в попытках затушить пожары силами самоотверженной команды. Капитан крейсера, надрываясь, кричал в переговорное устройство, требуя от машинного отделения замедлить ход и сделать поворот оверштаг.

Но оттуда лишь слышались слова о том, что поворотные рули заклинило, их тросы перебило осколками снарядов и машинное отделение могло только замедлить ход, но возможности отвернуть у крейсера уже не было.

«Гардарика» стала замедлять ход, содрогаясь всем корпусом от выстрелов и разрывов снарядов. «Галлия» и «Метрополия» совсем отстали и стали поворачивать назад, бросая своего союзника на волю судьбы.

Керенский посмотрел вверх на флажковый фал. Флаги сместились, русский трёхцветный флаг стал отрываться, но пока ещё держался, зато чёрный и красный трепыхались совсем рядом друг с другом, как ни в чём не бывало. Он перевёл свой взгляд вниз.

Многочисленные пробоины и пожары покрывали весь корпус «Гардарики». Везде виднелись чёрные подпалины от бушевавшего огня, и бурела засохшая и свежая кровь. Неприятели постепенно сближались. Уже стали отчетливо видны следы многочисленных пожаров на корпусах кораблей врагов и пробоины в их бортах.

«Авзония» еле плелась, разбитая и дымящая многочисленными пожарами. Оттуда уже не были видны вспышки выстрелов, лишь только доносились отчаянные крики пытающихся справиться с пожарами людей.

«Цислейтания» пострадала не меньше, но все еще продолжала огрызаться огнём выстрелов из своих орудий. Лишь только тяжёлый крейсер «Алемания» по-прежнему шёл вперед, не обращая внимания на пробоины и разрушения. Огонь её башенных орудий в клочья разносил надстройки «Гардарики». Казалось, что быть русскому крейсеру на плаву осталось совсем недолго. Но команда русского корабля совершила чудо. Кренясь на левый борт, крейсер стал разворачиваться, и с его борта поочередно рухнули в воду ленивыми тюленями длинные сигары смертоносных торпед.

Оставляя за собой белые буруны, они устремились к назначенной цели. Две из них ударили в «Цислейтанию», а три — в «Алеманию». Оглушительные взрывы потрясли оба корабля. С них почти прекратился вестись огонь, а команды тут же кинулись спасать свои судна.

И «Галлия» и «Метрополия» сразу же после этого увеличили ход и помчались добивать врагов. Оставшиеся в живых на «Гардарике», только бессильно смотрели им вслед. «Гардарика» была абсолютно беспомощна и не могла участвовать в разделе победы. На её палубе вповалку лежали трупы людей и стонали раненые. Воевать больше было некому.

«Галлия» была уже далеко впереди и не обращала никакого внимания на погибающую «Гардарику». «Метрополия» тоже успела умчаться вперед, когда с неё упали в воду две блестящие чёрные торпеды. Цепь пузырьков воздуха сопровождала их ход.

Оба снаряда направлялись в сторону ничего не подозревающего русского крейсера. На нём слишком поздно заметили след от торпед и теперь, цепенея от ужаса, наблюдали за тем, как приближается сама смерть. Почти мгновенно ниже ватерлинии глухо рванули взрывы, вметнув вверх столбы воды вперемешку с кусками обшивки и брони.

Крейсер пошатнулся и, кренясь на правый борт, стал быстро набирать воду. Имперский штандарт, стремительно подгоняемый струей воды, несущейся по наклонной палубе, тихо соскользнул в воду и сразу пошёл на дно. Чёрный флажок, трепещущий некоторое время наверху, оборвался и также рухнул в воду.

На тросе остался лишь один красный флаг. Был он уже не кумачового цвета, а бурый и тяжёлый, пропитанный кровью погибших моряков. Он почти не трепыхался на ветру, отяжелевший и разбухший, а лишь безучастно висел на тросе, напоминая, скорее, знак поражения, чем победы.

Уже просыпаясь, Керенский смог рассмотреть, как к почти затонувшему кораблю подплыл английский броненосец и, взяв на буксир крейсер, полностью потерявший управление, потянул в неизвестность. На борту корабля спешно закрашивалось прежнее название и наносилось новое — «Сателлит». На этом Керенский окончательно проснулся.

«Что за хрень снится?» — подумалось ему. Сумбурный и исключительно неприятный сон навевал тоску. От пережитых потусторонних событий во рту была противная горечь. А горло саднило так, как будто он и на самом деле погружался вместе с кораблём в холодное Балтийское море.

Хотелось заглянуть в интернет и найти там все ответы на мучавшие его вопросы, но интернета не было, как и всей его прошлой жизни.

— А у нас есть сонник? — спросил он вслух, обращаясь к лежащей рядом жене, сладко зевающей во весь рот.

— Где-то был, — щурясь со сна, проговорила она.

— Ладно, не надо! — какой ещё сонник… Ни один сонник не сможет объяснить те абсолютно чёткие образы, которые Керенский увидел во сне. Вот только концовка его была весьма непонятна. Но всему можно найти объяснение, найдётся толкование и этому образу.

— Ольга, тебе придётся уехать.

— Куда? Зачем? Почему?

— Твоя жизнь в опасности, как и моя.

— Но почему, с чего ты взял?

— Меня вызывают на партийное совещание. Будут расследовать правомерность моих действий по роспуску заключённых в тюрьму царедворцев и жандармов.

— Но ведь это невозможно, ты же прав. Ты очень справедлив и гуманен. Они поймут и простят.

— «Поймут и простят! Где-то я уже слышал эту фразу, — подумал Керенский. — А… вспомнил! Саша Бородач с его коронной фразой: «Прошу понять и простить!» Вслед за ней обычно идут лечебные побои и водворение в камеру. Да, что тут скажешь. Не в бровь, а в глаз сказала супруга. Вот что значит женская интуиция. С одной фразы всё поняла. Но не хотелось бы».

А вслух он ответил:

— Не поймут и не простят. Этому сборищу, что заседает в Петросовете, не объяснишь ничего. Тебе с детьми нужно срочно уехать. Мало ли что. Милиция пока слаба, а анархия отнюдь не мать порядка. На меня могут напасть, но это ладно. А вот если нападут на тебя или детей, я этого не переживу. Собирайся, забирай детей и в течение недели выезжай в Финляндию, а оттуда уже в Швецию. В Швеции сядешь на пароход, который идёт в Испанию. Там осядешь в Мадриде. Будем с тобой переписываться. И мы с тобой, на всякий пожарный случай, разведёмся.

— Ты что, обомлел? Саша, ты сошёл с ума. Какой развод, какая Испания? Мы здесь уважаемые люди, а там я кто буду?

— Не переживай, с собой увезёшь десять тысяч золотом. Этих денег тебе хватит надолго. А, кроме того, приезжает Савинков и Ленин, ты не понимаешь, что это за люди. Здесь начнётся такая заваруха, что только брызги крови полетят в разные стороны. А ты мне связываешь руки. Они возьмут тебя и детей в заложники и будут меня шантажировать. Это революция, детка. Вспомни французов и гильотину. Ты думаешь, у нас будет не так?

— Они не посмеют, — в ужасе прошептала ошеломленная супруга.

— Не посмеют? — усмехнулся Алекс. — А сколько сейчас сидит в тюрьме некогда великих и всевластных людей? Разве они думали, что так будет, и с ними смогут так поступить? Молчишь? Теперь ты поняла, что мои жизнь и судьба каждый день весят на волоске, а вместе с моими и ваши?

— Но зачем же разводиться? — недоумевая, спросила Ольга Львовна.

— Чтобы тебя не смогли достать и в Испании. Эти люди все жили за границей. Разве трудно послать двух проверенных людей за тобой и уничтожить семью, чтобы отомстить мне? А так ты хоть немного будешь защищена. Соглашайся! Не ради себя, дорогая, а ради наших сыновей!

— А как же ты? — с благодарностью прошептала супруга.

— Разберусь! Меня так просто не возьмёшь! Подавятся, сволочи. Я… вождь революции, а не эти меньшевики да большевики. И в моих руках будет власть! Если, конечно, меня не убьют раньше, — оговорился он.

Это оговорка окончательно сломила сопротивление супруги, и она, покорная судьбе, поплелась в ванную умываться, размышляя о внезапно свалившейся на неё напасти. Керенского же без преувеличения ждали великие дела. По крайней мере, он на это надеялся.

Ехать в Петросовет решительно не хотелось, но накануне позвонил Коновалов и радостно известил, что они с Терещенко приняли все меры, чтобы всё прошло более-менее гладко. А заодно добавил, что его усилия не прошли даром и Керенского с нетерпением ждут в английском и французском посольстве. А Михайло, в смысле Терещенко, который знал пять иностранных языков, готов обеспечить синхронный перевод их встречи.

«Вот же, благодетели, — подумал Керенский. — Так и норовят помочь, когда их не просят. С корабля на бал, что называется». Не успев разобраться с Петросоветом, ему уже необходимо бежать в посольства пресмыкаться. «Ага, щазззз, бегу… волосы назад…» Уж он был научен собственным горьким опытом общения с англосаксами, эти помнят всё и не прощают ничего. Французы были не намного лучше со своей фантастической расчётливостью.

В общем, Алексу Керенскому пока надо думать не о послах, а о Петросовете. Как же он был сейчас на грани, ступая по тонкому политическому льду после переворотного хаоса! Очень тонкому льду.

Сегодня было уже третье апреля. До приезда главных эсеров Чернова и Савинкова оставалось совсем немного времени, меньше недели. А небезызвестный Ильич, он же Старик, он же Ильин, он же Якоб Рихтер, он же Вильям Фрей, он же Ильинский, Куприянов, Т., Б.М., и ещё больше ста псевдонимов, сокращений, партийных кличек, пока не запомнился всему миру, как В.И. Ленин, уже был в пути.

«Ленинский» поезд, на всех парах мчащийся в революцию, уже тронулся с вокзала в Цюрихе. В Швеции вождь был ласково встречен несколькими агентами, а на границе с Финляндией подвергся досмотру русских таможенников под командованием АНГЛИЙСКИХ офицеров (и это задокументированный реальный факт!) и был пропущен дальше, где благополучно сел в поезд, направляющийся в Петроград.

Алекс Керенский узнавал об этих передвижениях чуть ли не первым. Его министерства усиленно работали. Похожие сообщения шли и из Петросовета, да и много ещё откуда, например от того же Коновалова, который узнавал об этом у Терещенко или из других буржуазных источников. В общем, неважно сейчас всё это было.

Довольно урчащий автомобиль доставил Керенского прямиком к главному входу Таврического дворца, где и остановился. Замечая знаменитую личность, праздношатающиеся солдаты и матросы останавливались и громко приветствовали министра. Воспользовавшись случаем, совсем как участники передачи «Поле чудес», Керенский «толкнул» перед революционным электоратом в высшей степени эмоциональную речь.

Надрывая горло, яростно жестикулируя, он вдохновенно врал, напрягая память и фантазию, брызжа не только слюной, но и замечательными лозунгами эпохи позднего СССР. Обещая несбыточное, пропагандируя мир во всём мире, светлое будущее, напополам с оголтелой агитацией за себя любимого. Лозунги были простые: много хлеба, воли, денег и ба… и развлечений.

В общем и целом речь удалась. Удовлетворённо выслушав в свой адрес восторженные аплодисменты, Керенский прошёл в здание Государственной думы, сразу погрузившись в атмосферу вони и смрада помещения, разбомбленного за последний месяц дикой толпой.

Глава 2

Меньшиков

«Если кто погубит Россию, то это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералы.»

Ф.М. Достоевский

Быстро пройдя через загаженный окурками и плевками холл, Керенский направился сначала в зал заседаний, где проходило очередное собрание солдатских депутатов. Зная, что его ждут в библиотеке, он не торопился. Своим появлением в зале Керенский вызвал бурю приветственных криков. Поздоровавшись сразу со всеми, он быстро прошёл к трибуне, где ему сразу уступил место предыдущий оратор.

Хриплым, словно бы пропитым и прокуренным голосом, хотя не пил и не курил, Керенский начал выступление перед собравшимися депутатами, надрывая уже заболевшее горло. Предвосхищая вопросы солдат и рабочих, яростно жестикулируя, он описывал свои достижения на посту министра юстиции и внутренних дел.

Кратко его речь можно было уложить в несколько предложений: из тюрем всех выпустил, милицию организовал, оказывает посильную помощь ссыльным, защищает народ. А уж как несладко приходится царедворцам в тюрьме, это была отдельная песня, которую он пропел не хуже Кобзона или, скажем, Шнура.

Не сдерживаясь, где-то сгущая эмоциональные краски, где-то наоборот, обеляя себя, Алекс Керенский рассказывал о тюрьме и личных беседах с генералами и сенаторами. Под конец его спича зал почти ревел от восторга, многие вскочили с мест и, размахивая руками, радостно кричали, мстительно скалясь. Те, кто не вскочил, стучали прикладами винтовок по полу, доламывая кресла, на которых сидели.

Отовсюду слышались громкие окрики.

— Так им и надо, мироедам! Эксплуататоры! Изверги! Деспоты! Долой самодержавие! И прочие столь же вдохновляющие лозунги. Керенский же любуясь эффектом, вызванным его словами, про себя думал о потрясающей наивности протестного электората и о том, как им легко управлять.

Дождавшись, когда все более-менее успокоятся, он продолжил.

— Товарищи! Несмотря на всё вышесказанное, я хотел бы обратиться к вам с предложением: отпустить из тюрьмы тех людей, которые готовы работать на революцию и потом и кровью заслужить себе прощение. А многие, находясь в тюремных условиях, стали настолько больными, что надо им дать возможность помереть дома, в постели. Мы ведь не звери, товарищи?

Толпа депутатов недоумённо молчала. А Керенский, пользуясь паузой, продолжал.

— Это у них комплекс звериного оскала империализма, но мы, революционеры, живём другой жизнью и идеалами. Прошу вас, уважаемые солдаты и рабочие, воспользоваться данной вами властью, чтобы облегчить условия содержания некоторых заключённых и освободить тех, кто готов с нами сотрудничать на благо Свободной России.

Пауза была недолгой. Снова со всех сторон послышались возгласы.

— Разрешаем! Чего уж там! Мы же и вправду не звери! Только тех, кто полезен!

— Огромное вам человеческое спасибо, — отреагировал на это Керенский. — Я выполню ваш наказ, дорогие делегаты.

И, пуская скупую мужскую слезу от переполнявших его радостных эмоций, Керенский вышел из зала заседаний. Внутренне торжествуя, он отправился в библиотеку, где его ожидали господа-товарищи революционэры.

Его уже откровенно там заждались, что сразу же и показали. Как только он вошёл, к нему обратился председатель Петросовета Николай Чхеидзе.

— А ми вас ждём давно, товарыщ Керенский. Нэхорошо так поступать! У всех митинги и выступления.

— Извините, товарищи! — сразу же деланно покаялся Керенский. — Сначала меня задержали рабочие, что встретили у входа. А потом, в силу непреодолимых обстоятельств, меня буквально затащили в зал заседаний, чтобы заслушать доклад о проделанной работе министерства юстиции на благо революции.

— Ну, и что вы им сказали? — с усмешкой спросил Плеханов, приподняв подбородок с торчащей на нём редкой бородкой.

«Сидел бы ты молча, старый козёл, — нелицеприятно подумал о нём Керенский. — Размекался тут, французский ставленник. Прямиком из Ниццы мчался в Россию. Одни сюда, другие, опосля, обратно. Шило с мылом поменяли местами. С пляжа на революционный бал. Клоуны! Ладно, посмотрим».

— Вы меня вызвали для отчёта или поговорить на другие темы?

— Отчёт вы дадите князю Львову, — ответствовал ему Плеханов, с ходу взяв на себя обязанность быть главным в этом допросе. — Всех здесь присутствующих интересует один, но очень важный вопрос… А именно, на каком основании вы выпустили царских чиновников, заключённых в тюрьму за свои преступления перед народом Российской империи?

Керенский только усмехнулся про себя.

— Я только что получил на это разрешение делегатов Совета солдатских и рабочих депутатов. Они полностью поддержали моё решение. А, кроме того, мною были выпущены только те, против кого не было найдено ни одного факта злоупотребления властью. Большинство царских чиновников я заключил под стражу по своему собственному почину, дабы они не мешали свершиться Февральской революции (реальный факт).

Мне пришлось выдёргивать ядовитые зубы гадюке самодержавия, и после того, как ядовитые зубы выпали, змея реакционной власти больше не представляет опасности. Большинство из выпущенных мною согласились сотрудничать с новой революционной властью. Глупо не воспользоваться их умениями себе на пользу.

— Вы врёте! — не сдержал эмоций один из большевиков, кажется Залуцкий.

Керенский повернул к нему голову.

— Судя по вашей логике, я вру всегда. Но что сделали вы для революции? Где вы были в то время, когда я лично арестовывал царских министров? У себя дома или на партийной квартире, обсуждая программу своей партии?

Залуцкий опешил и не нашёлся сразу, что сказать.

— Ваши заслуги перед революцией всем ясны. Но непонятна цель освобождения царских преступников, — решил внести свою лепту в выяснение вопроса Генрих Эрлих, представляющий еврейский Бунд.

— Я уже объяснял. Все самые одиозные деятели сидят. Мы же не звери! Смертная казнь отменена, народ победил. Россия свободна!

— Александр Фёдорович, перестаньте говорить лозунгами, — мягко прервал его спич меньшевик Скобелев. — Вы отдаёте отчёт в своих поступках и их предполагаемых последствиях?

«Есссстессственно!» — усмехнулся про себя Керенский, но не стоило это говорить вслух, для расспрашивающих его господ-товарищей были заготовлены совсем другие фразы.

— Я уже говорил о своём отношении к мерзким царедворцам. Те, кого я посчитал нужным выпустить из тюрьмы, были отпущены либо под залог, либо под домашний арест. И следствие по многим из них продолжается.

— Ну, если так, — несколько разочарованно проговорил Скобелев, — тогда ладно. Мы не должны потворствовать «бывшим».

И тут Церетели, молчавший все время и вроде как бывший на стороне Чхеидзе и собственно самого Керенского, неожиданно показал зубы поднаторевшего в ссылке и тюрьмах кавказца.

— У меня есть сведения, уважаемый министр юстиции, что вами выпущены на свободу деятели русских монархических организаций: доктор Дубровин и боевик-черносотенец Юскевич-Красковский.

Это был серьёзный ход, оказавшийся для Керенского неприятным сюрпризом. На несколько секунд в помещении библиотеки повисла неловкая, даже можно сказать, угрожающая пауза. По губам членов Петросовета проскользнула улыбочка. У кого-то ехидная, у кого-то понимающая, а у кого-то злая или недоумённая.

— А вы в курсе того, что это мною лично были даны указания о задержании обоих этих деятелей? (реальный факт).

— Ммм…

— У вас есть время, вы можете проверить, если не знаете.

— Да, так и было, — подтвердил Чхеидзе, который хорошо знал все эти события, мимоходом взглянув на Церетели. Но тот не сдавался.

— Допустим! Но они ярые антисемиты и жизнь многих наших товарищей в связи с этим находится в опасности, — уставившись на Эрлиха, парировал Церетели.

Здесь у Керенского был неоспоримый козырь.

— Не передёргивайте, уважаемый Ираклий Георгиевич. Дубровин отродясь антисемитом не был, а потому и не опасен. Вся их организация разгромлена во время первых дней февраля (реальный факт) и они бессильны что-либо сделать. Народ отвернулся от них, от царя и от церкви. Поэтому я и отпустил Дубровина, увидев, что он осознал всю глубину провала, своего и своей партии «Союз русского народа». Нет ничего приятнее, чем смотреть на раздавленного поражением врага.

Эта фраза словно губкой смыла с лиц всех присутствующих разные улыбки.

— Что касается Юскевич-Красковского, то после ареста он перестал заниматься своей деятельностью и стал смотрителем архива партии, называемой «Русский народный сою́з и́мени Михаила Арха́нгела». Он уже давно отошёл от боевой деятельности, проиграв её эсерам во главе с Борисом Савинковым. Юскевич не представляет опасности. В крайнем случае, мы совместно с Борисом найдём его. Свободных камер полно и палачей тоже.

Упоминание о Савинкове и тюрьме сразу внесло большую ясность, и Церетели замолчал.

— Ну, что, товарищи? — продолжил разговор Чхеидзе, — у кого ещё какие вопросы остались к нашему министру?

— Вы единственный из социалистов находитесь в составе Временного правительства, что вы можете сказать о его работе? — задал вопрос Плеханов.

— Пока, товарищи, вокруг царит форменный хаос, и я приглашаю всех вас войти в состав обновлённого правительства при первой же возможности.

— А такая возможность разве будет? — сразу усомнился в этом Плеханов.

— Да, правительство слабо и противоречиво. Старые разногласия имеют место быть. А, кроме того, товарищи, для каждого из вас не является секретом, что власть в этой стране принадлежит целиком и полностью Петросовету, поэтому грядущие катаклизмы неизбежны.

— Гм, интересное видение назревших проблем, — хмыкнул Плеханов.

— Да, мне нужна ваша помощь, товарищи. И особенно глубокоуважаемого мною Георгия Валентиновича Плеханова, этого истинного светоча учения марксизма. Нашего учителя, почитаемого революционерами всех партий и народов. Человека, который указал на путь, с которого мы никогда не сойдём!

— Гм, — Плеханов не ожидал такого открытого восхваления, но будучи весьма самолюбивым, причём, до болезненного состояния, даже не заметил, как подался на эту ничем не прикрытую лесть.

— И кем бы вы хотели меня видеть в правительстве?

— Я уверен, что вы сможете справиться с любой предложенной должностью, и даже роль Председателя правительства вам будет впору, но боюсь, что другие министры будут саботировать ваше назначение на эту должность и всячески мешать работать.

— Да я бы и сам не согласился. Мне предстоит много работы и власть как таковая меня не прельщает.

— А как вы смотрите на то, чтобы стать обер-прокурором? Наша церковь просто вопиет о необходимости своего обновления. Уверен, на этой должности вы принесёте только благо русскому народу.

— Гм, это трудный вопрос, мне надо подумать над этим. Но всё же, это пока не является насущной необходимостью. Временное правительство не собирается подавать в отставку, а потому я считаю наш разговор исчерпанным и прошу всех здесь присутствующих отпустить работать товарища Керенского. Ведь на нём лежат две горы весьма непростых министерств. Как вы считаете, товарищи?

Ни у кого возражений не нашлось, и после взаимных прощаний и рукопожатий Керенский вышел из помещения библиотеки, с трудом сдерживая рвущееся наружу дыхание и учащенное сердцебиение.

Несмотря на ощутимый холод в Таврическом, Алекс был мокрым, как мышь, и столь же испуган. Он готовился к речи, глубоко заталкивая собственный страх. Но всё равно боялся, его неотступно преследовало ощущение неизбежности расплаты за свои поступки. Первый раунд внутрипартийной борьбы пока удалось выиграть, беда миновала. Теперь можно спокойно вздохнуть и начать реализовывать вторую часть своего плана. Ведь время не ждёт, оно одинаково безжалостно ко всем людям.

* * *

Выйдя из Таврического дворца, Керенский несколько замешкался. Его, что называется, тянуло в разные стороны. Нужно было везде успеть, а лучше сразу быть одновременно в нескольких местах. Так до конца и не определившись, он решил ехать в своё министерство и уже по дороге хорошо обдумать все, о чём услышал.

Завтра он всё же планировал посетить английское и французское посольство. Он не верил, что месье Палеолог и сэр Бьюкенен что-то могут пустить на самотёк. Не того формата люди, совсем не того.

Терещенко будет переводить, а он слушать и говорить в ответ. Да только дело было в том, что Керенский отлично знал английский и достаточно хорошо понимал французский. Этих знаний хватит для того, чтобы проверить правильность перевода а-ля Терещенко.

И это радовало. Страшно было то, что ему придётся улыбаться и образно говоря, «лизать задницы» этим господам. А что до этого дойдёт, уже было ясно. Иностранцам нужны были карманные революционеры и картонные диктаторы, иначе их игра не стоила тех свеч, которые они уже потратили.

Это не печеньки, а серьёзные деньги и ресурсы. Здесь была возможность свалить не неуклюжее правительство страны-лимитрофа, а целую империю, просуществовавшую без малого триста лет. Игра шла по-крупному. И Керенскому не хотелось быть жертвой сумасшедшего студента, в наркотических парах решившего убить его ради торжества справедливости этих господ.

Наёмные убийцы были всегда и во все времена, а уж в революционном Петрограде, так и подавно, их было предостаточно. А потому завтра ему предстояла операция подобострастия и униженного прошения, как бы ни противно это звучало. Но ничего, дайте только срок, он сполна расплатится с этими заносчивыми господами, а пока не время. Он только лишь начал разбрасывать камни, они ещё не проросли.

Уже подъезжая к министерству, в голову Керенскому пришла мысль, что у него нет собственного печатного органа, который был бы полностью ему подконтролен и потихоньку выдвигал выгодные ему определённые идеи.

Юридические газеты, вроде газеты «Право», или еженедельники, как например «Юридический вестник», мало подходили на эту роль. Нужно было что-то посильнее и напрямую к нему не относящееся. Эсеровские газеты категорически не подходили для этой роли.

Меньшевистские, большевистские, а также газеты, контролируемые либерально настроенными кадетами, тоже однозначно исключались из этого списка. А ведь Ленин говорил о том, что печатное слово — эта та сила, мощь которой очень часто была недооценена. И не случайно большевики, придя к власти, первым делом запретили всю свободную печать, оставив только подконтрольные им или союзнические газеты анархистов и левых эсеров.

Приехав в министерство и шествуя в свой кабинет, Керенский мимоходом обронил секретарю.

— Володя, найди и представь мне список всех газет и журналов, выпускаемых в Петрограде, а также их главных редакторов. Да, пожалуй, и главных публицистов. Надо посмотреть, кто есть кто.

Через час Володя Сомов занёс к Керенскому целый ворох самых распространённых газет. Отдельно был доставлен список редакторов и ведущих публицистов, а также партийная принадлежность того или иного печатного органа. Газет и журналов было великое множество, начиная от журнала «Вокруг света» и заканчивая чисто женским «Журналом для хозяек».

Листая пачку разномастных газет, от самого маленького «Петроградского листка», выходившего на одном листе, до художественных приложений к журналам вроде «Нивы», Керенский только хмыкал.

«Ах, какое самодержавие плохое, ах, какая реакционность, ах, какое разнообразие всевозможных печатных листков. И все эти газеты явно издавались не с марта 1917 года. Да кому это докажешь? Царь плохой, а большевики хорошие. Всё остальное от лукавого. То есть от атеиста».

Бегло просмотрев журналы, Керенский их отложил. Для его целей нужна была газета, причём максимально простая, на одном, максимум двух листках. Люди не должны много запоминать. Поданная информация должна быть короткой, как выстрел, и такой же хлёсткой. Всё остальное — лишь напрасно потраченные время и средства.

Люди, в основной своей массе, не интересуются ничем, кроме хлеба насущного, а полуграмотные и озабоченные — лишь своим выживанием, и не способны критически оценивать информацию. И чем яснее и чётче она будет подана, тем большим окажется нужный издателю эффект. А правда это будет или нет, уже не имеет никакого значения. Главное, чтобы верили.

Подходящих газет оказалось немного, и они либо принадлежали различным партиям, связываться с которыми Керенский не желал, либо были ему не интересны. Просмотрев пару десятков разных газет, он остановил свой выбор на довольно массовой газете «Новое время», главным редактором которой был Алексей Суворин. А главным публицистом газеты считался Михаил Осипович Меньшиков.

Прочитав некоторые из его статей, Алекс Керенский решил для себя, что этот человек ему как раз и нужен. Выйдя из кабинета и заметив дремавшего на стуле поручика Кованько, Керенский безжалостно растормошил его.

— Поезжай, доставь мне Михаила Меньшикова, публициста газеты «Новое время». Возьми с собой любого присяжного поверенного для сопровождения, найди адрес Меньшикова и привези его ко мне. Мне он нужен для определённого разговора.

Кованько кивнул и, потягиваясь на ходу, отправился искать себе попутчика. Ближе к вечеру известного публициста Михаила Меньшикова доставили в министерство.

Через порог кабинета Керенского переступил невысокий аккуратный человек с чеховской бородкой и усами, в очках с круглыми стёклами и головой настоящего мыслителя. Одет он был в коричневый сюртук, накинутый поверх светлой рубашки, повязанной синим галстуком.

— Прошу присаживаться! — радушно предложил ему стул Керенский.

— Благодарю! — коротко бросил в ответ Меньшиков. — С какой целью вы вызвали меня к себе?

— С самой обычной.

— Вы хотите посадить меня в тюрьму?

Керенский рассмеялся, но не очень весело. Честно говоря, смеяться ему и вовсе не хотелось, но надо было как-то снизить градус напряжения. Меньшиков не боялся, но и не ожидал для себя ничего хорошего. И это чувствовалось.

— Вы хороший публицист. И что главное! — Керенский высоко поднял указательный палец правой руки. — И самое главное, вы не революционный публицист и, в то же время, не либеральный. Мне как раз такой и нужен.

— Гм. Зачем вам я?

— Я хочу издавать свою газету.

— У вас есть свои печатные органы, «Земля и Воля» например, и не только они.

— Это не мои газеты, это моих товарищей по партии, — отмахнулся от этих обвинений Керенский. — Мне же нужна моя собственная газета, которая бы излагала то, что я считаю нужным доводить до простого народа, и не только.

— Боюсь, я не смогу вам в этом помочь.

— Не горячитесь, Михаил Осипович. Ваша газета будет исключительно патриотической направленности. И вы сможете в ней излагать свои собственные мысли, а не только мои. Я вам это не запрещаю.

— И всё равно, зная вас, я не смогу соучаствовать в развале России.

Керенский вздохнул.

— Ценю вашу прямоту. А с чего вы взяли, что я собираюсь разваливать Россию, Михаил Осипович?

— Судя по предыдущим действиям, у вас именно такая цель.

— Хорошо, я вас понял. Давайте я не буду вас разубеждать своими словами. Лучше всего переменить ваше мнение мне удастся исключительно делами. Вы это быстро поймёте. Я вас ни в чём стеснять не буду, и на первое время обеспечу денежными средствами. Дальше, надеюсь, вы сможете перейти на самоокупаемость. А, кроме того, я не собираюсь афишировать своё присутствие в этой газете. Даже статьи, которые я решу опубликовать в ней, планирую делать под псевдонимом.

— И каким же?

— Ну, скажем, «Гость из будущего».

— Что же, оригинально. А как бы вы тогда хотели назвать газету?

— Ммм, пускай будет… Нужно понятное всем и хлёсткое название. В русском языке много хороших и интуитивно понятных слов, но, к сожалению, они почти все заняты. «Правда» уже есть, «Известия» тоже. Хорошо бы назвать «Родиной», но и это название уже есть. Тогда пусть будет «Глас народа». И понятно, и хлёстко, как вам?

— Неплохо, но вы должны знать мои убеждения.

— Это какие же?

— Я за Россию, за русских!

— В смысле? — Керенский удивился такой постановке вопроса.

— Меня называют русским националистом и это в высшей степени так. Я не боюсь замалчивать эту проблему.

— Вы что имеете в виду? — снова не понял Керенский.

— Понимаете, нация — это когда люди чувствуют себя обладателями своей страны, её хозяевами. Но сознавать себя хозяевами могут только граждане, люди обеспеченные в свободе мнения и в праве некоторого закономерного участия в делах страны. Если нет этих основных условий гражданственности, нет и национальности.

— Гм, — Керенский не знал, что сказать на эти слова.

— Вы ведь умный человек, господин… О! Простите, товарищ Керенский! Государство принадлежит тому народу, душа и тело которого вложены в территорию. Если мы будем представлять инородцам равные с нами права, то они будут использовать их не для обустройства общего дела, а в интересах своих собственных дел. При этом они будут для этого устройства всячески разобщать основной народ, оставаясь между собой тесно сплочёнными в общины, диаспоры и прочее.

Керенский задумался. Он никогда не слышал о Меньшикове. Да и как бы он о нём услышал, если того расстреляли на Валдае в числе одних из первых. Это был 1918 год, и все произошло на глазах его трёх малолетних детей. Имя Михаила Осиповича было давно затоптано в болото коммунистической действительности. А его палачи сгинул в проклятом тридцать седьмом.

— Но вас же не услышат. Вокруг свобода, братство, интернационализм, китайцы, венгры и прочие туркестанцы, ну и так далее.

— Вы абсолютно правы, но я буду всё равно пытаться, пусть и из последних сил, чтобы достучаться до сердец и умов. Я хочу вам объяснить. Понимаете, я не восстаю против приезда к нам и даже против сожительства некоторого процента иноплеменников, давая им охотно среди себя почти все права гражданства. Я восстаю лишь против массового их нашествия, против заполнения ими наших государственных и культурных позиций. Я протестую против идущего заселения России нерусскими племенами, против постепенного отнимания у нас земли, веры и власти… Несчастие России не только в государственных должностях. Не менее тяжелое засилье инородчины идет в области общественного и частного труда. Разве самые выгодные промыслы не в руках чужих людей? Значит, они талантливее русских, если берут верх, так говорят… Какой вздор! В том-то и беда, что инородцы берут вовсе не талантом. Они проталкиваются менее благородными, но более стойкими качествами: пронырством, цепкостью, страшной поддержкой друг друга и бойкотом всего русского. (М.О. Меньшиков). (Дорогой читатель, это не мои мысли, это всего лишь цитата великого русского человека, сказанная сто с лишним лет назад.)

Сказать, что Керенский был в шоке, это значит, ничего не сказать. Вот ведь человек, сказал, как сквозь столетие посмотрел, и ведь ничего не добавить и не убавить. Все правда святая.

— Хорошо, организовывайте газету, я помогу вам, чем смогу. Не знал про вас я этого. Вы меня убедили. Я не против, но не надо выпячивать это так откровенно. Тоньше надо действовать, тоньше, уважаемый Михаил Осипович, а то убьют! Вы согласны возглавить новую газету «Глас народа»?

— Да, я подумаю.

— Прекрасно! Я с вами свяжусь. Не смею вас больше задерживать.

Уже уходя, Меньшиков обернулся и спросил.

— Вы будете бороться за власть. Я это вижу по вашим глазам. Но я хотел бы задать вам прямой вопрос. Вы будете биться за Россию или за интернационал?

Керенский отвёл глаза и нехотя буркнул: — За Россию! Интернационал и толерантность мне не интересны.

— Тогда я согласен. Вы должны помнить, что нельзя великому народу отказываться от элементарной необходимости иметь национальную власть. Это суровая необходимость.

И, плотно прикрыв за собой дверь, Меньшиков ушёл.

Глава 3

Протопопов

«Ни один народ не поддается так легко влиянию и внушению, как народ русский.»

Морис Палеолог.

Четвёртое апреля выдалось хмурым и неприветливым, и такой же была в этот день супруга Керенского, угрюмо собиравшая вещи для отъезда. Благодаря помощи обер-прокурора Синода и собственно революции, бракоразводный процесс у четы Керенских прошёл легко и безболезненно. Никто не ругался, но настроение у Ольги Львовны было тягостным.

Отъезд супруги был назначен через два дня, и всё это время она лила слёзы и хлюпала носом, собирая вещи. Втайне она радовалась, что Керенский перестал поддерживать отношения с её двоюродной сестрой Еленой. Он вел себя так, как будто бы её и не знал. В тоже время Ольга Львовна сама себя одёргивала, справедливо полагая, что эта радость преждевременная.

Всё же мысль, что она у Керенского единственная женщина, грела её чуть ли не больше, чем счёт в банке, реквизиты которого она держала в руках. Банк был Финский, как и вокзал, с которого она собиралась уехать поездом в Гельсингфорс. Дальнейший путь вёл Ольгу Львовну в Швецию, а затем в Испанию. Кроме банковского счета, муж выдал ей большую сумму золотыми монетами. Но много их взять с собой было весьма проблематично из-за тяжелого веса.

Была у Ольги Львовны и иностранная валюта. Финские марки, шведские кроны, американские доллары и английские фунты. Испанских песет не было, но в любом банке ей бы обменяли эту валюту по твёрдому курсу.

На новом месте, возможно, будет проблема с языком, но деньги творят чудеса и найти на первое время переводчика или русскоговорящую прислугу было всё-таки возможно.

Вздохнув, она снова стала собираться, укладывая теперь уже детские вещи. Саша был прав, оставаться в городе страшно. Не просто страшно, а очень страшно. Люди были растеряны, горожане ненавидели захвативших власть социалистов, наглых солдат и угрожающих всем и вся вооружённых матросов. Февралистов многие презирали, а общий тон можно было назвать элементарной растерянностью.

Революция произошла так быстро и с таким размахом, что никто к ней просто не был готов. Ах, как хорошо было ругать сложившийся порядок. Как хорошо было кулуарно обсуждать недостатки Николая II и всего самодержавия. Это было, в конце концов, модно. Европа сочувствовала социалистам и всячески поддерживала их за границей. В воздухе отчётливо пахло новым миром. Миром свободы, равенства и демократии. Об этом Ольга Львовна бесконечно дискутировала со своими подругами, такими же социалистками, как и она.

Но вот пришла долгожданная свобода. Увы, она пахла не запахом сирени или лаванды. Она пахла кровью, порохом, разбившимися надеждами и отсутствием элементарной уверенности в будущем.

Люди, пытаясь забыться и уйти от окружающей их действительности, посещали театры и синематографы. В цирке был аншлаг. Рестораны переполнены. Пользуясь внезапной отменой сухого закона, горожане напивались до бесчувствия. Империя пребывала в полной растерянности от содеянного.

Мещане, творческая интеллигенция, разночинцы, промышленники — все бравировали своим ожиданием революции, ударившись по этому поводу в агрессивный атеизм. Но вот она наступила и толпы людей, вооружённых и свободных от всего, ходили по улицам. И что теперь делать, многие не знали. Не знала этого и Ольга Львовна, и ее подруги, и даже их мужья.

Империя билась в конвульсиях свободы. Железнодорожный транспорт работал с перебоями, поезда приходилось брать штурмом. Деление вагонов на классы перестало быть таковым. Кто наглее и сильнее, тот залезал в вагоны первого класса, независимо от того, был ли у них билет в этот вагон, и был ли он куплен вообще.

Ствол винтовки и револьвера наглядно показывал, кто в поезде хозяин. Кондуктора не вмешивались, прячась в своих комнатах. Туалеты были сломаны, либо приведены в негодность, а также загажены до невообразимого состояния. На вокзалах не было видно ни одного жандарма либо полицейского, лишь редкие солдатские патрули, да ничего не боящиеся дезертиры бесцельно слонялись по путям, ожидая подходящего для них поезда.

Приличной даме присесть на стульчик вагонного туалета было просто невозможно и противно до отвращения. Но эти чувства культурных людей, приученных к порядку, не волновали ни солдат, ни рабочих, ни крестьян.

А ещё война, дороговизна, постепенный развал армии, бесконечная агитация за и против. Ольга Львовна полностью потерялась в этом хаосе. Всё было перевёрнуто с ног на голову. На кого надеяться, на что опереться? Полиция больше не существовала, а милиция была не в состоянии никого защитить.

Офицеры стали бояться солдат и матросов, солдаты и матросы, наоборот, перестали бояться офицеров, но при этом не знали, что им надо делать и какая собственно цель их существования. Домой нельзя, воевать неохота. В лучшем случае они ничего не делали, а в худшем — всё разрушали.

Фабрики и заводы постепенно стали останавливаться из-за стачек и отсутствия сырья и топлива. Это порождало низкую оплату труда рабочих и низкое производство товаров народного потребления. Деньги обесценивались, цены росли, особенно на фабричные товары. Железнодорожный транспорт медленно настигал коллапс.

Крестьяне и крупные сельскохозяйственные производители отказывались продавать хлеб, либо продавали его по спекулятивным ценам. Хлебопашцы были готовы обменивать хлеб на товары, но это никому было не надо. Точнее, никто не мог это организовать. Паралич власти порождал дополнительные проблемы во всех отраслях.

Царское правительство не справлялось с накопившимися проблемами, а новое Временное правительство просто не умело или, в отдельных случаях, не хотело этого делать. Петросовет издавал одни за другими всевозможные распоряжения и приказы, которые вносили ещё большую сумятицу в дополнение к той, что уже крутилась в водовороте хаоса.

Ольга Львовна Керенская была благодарна мужу, что он не растерялся в этом водовороте, а уверенно себя в нём чувствовал и смог успокоить и ее. Она боялась за себя и за сыновей, но раз он всё решил и подготовил её отъезд, значит так и надо.

* * *

В это самое время Керенский, «сбежав» от хмурой и расстроенной Ольги Львовны, которая уже не являлась его женой, ехал в министерство, чувствуя себя по-настоящему свободным. Чужая жена, чужой мир, чужое хмурое весеннее и промозглое Петроградское утро не смогли ухудшить его радужного настроения.

Ему явно стало легче, когда он избавился от довеска, полученного вместе с телом своего предшественника. Теперь Керенский мог без помех идти дальше к власти, а кроме этого, дать возможность себе любить других женщин. Он обещал заехать в гости к этому чуду, Нине Александровне Оболенской. Но вот всё дела и дела, даже заехать поухаживать возможности не было. Да и привлекать к этой девушке лишнее внимание пока было рано. А хотелось бы.

Несмотря на постоянные перипетии своей жизни и каждодневную готовность к отпору различным неприятностям, он иногда вспоминал эти чудесные васильковые глаза, белую фарфоровую кожу и светлые пушистые вьющиеся волосы, которые выбивались из-под кокетливой шляпки Ниночки Оболенской. Всё остальное женское естество было скрыто и недоступно его воображению. Но и вправду, так было даже лучше. Да и любовь ли это была? Может, тоска по прошлому миру или ностальгия по холёным, знающим себе цену, женщинам. Тяжело вздохнув, Керенский переключил внимание на предстоящие дела.

В Мариинском дворце его уже ждали и Коновалов, и Терещенко. Даже можно сказать, что с явным нетерпением. Не успел Алекс войти в свой кабинет, как, закрывая дверь, услышал, что его секретарь Володя Сомов уже разговаривал с Терещенко.

Не прошло и пяти минут, как дверь после еле слышного стука распахнулась, и в кабинет вбежал-вкатился министр торговли и промышленности.

— Саша?! Ну как так можно? Ты где так долго пропадал? Нас уже ждут в посольстве.

— Революционные дела, Александр Иванович. Весь в трудах, весь в заботах. Вот, развожусь! А ты: посольство, дипломаты, Россия. Всё это суета, суета…

— Саша! Опять ты лицедействуешь. Ну, нельзя же так, мы все ещё помним, как ты явился обряженный в греческую тогу, с деревянным мечом и с лавровым венком на голове. А ведь это был званый ужин. Ты же сейчас министр!

Керенский только усмехнулся про себя. Так вот откуда у него эта страсть к лицедейству, а также актёрский талант. А ведь он в прошлой жизни не сильно был склонен к подобному.

— Прости, друг, я и вправду развёлся. Но так надо. Ольга плачет, а в Петрограде опасно. Сейчас задействованы такие силы, что любой мой неосторожный поступок спровоцирует лавину непредсказуемых событий, которая, боюсь, что сможет подгрести под себя и мою семью. Кстати, я и тебе бы советовал отправить всех своих родственников куда-нибудь подальше от потрясений. Скажем, в Португалию или на Мадейру, можно на Канары или в Египет. САСШ не советую. Муторно, да и народ там не особо отзывчивый. А вот в глушь, на море… Карибское. Там интересно. Бермудский треугольник тот же. Ты не представляешь, как прекрасно на Мальте или на Гавайских островах.

— Представляю, — буркнул в ответ Коновалов. На Гавайях я и вправду не был. А вот на Мальте приходилось.

— Прекрасно, значит, ты меня понимаешь.

— Понимаю, но нас уже ждёт Михаил и сэр Бьюкенен с Морисом Палеологом.

«Подождут, не сдохнут!» — грубо про себя подумал Керенский. Ему было неохота ехать в посольство, но и другого выхода он пока не видел. Союзники — наше всё.

— Так поехали! Где Терещенко?

— Как где? — опешил Коновалов. — У себя! Тебя ждёт!

— Так чего же он ждёт, пусть сюда идёт. Я вас здесь жду. Торопился, с женой разводился. А вы тут меня сами же и задерживаете. Помчали. Звони ему на сотовый, только быстрее, а то времени, и правда, нет.

— Куда звонить? — не понял Коновалов.

— На сотов…. По телефону звони, — поняв свою ошибку, оговорился Керенский. — В общем, я уже почти готов, жду вас обоих внизу.

— Хорошо, хорошо, я его сейчас предупрежу, и мы спустимся.

Закончив разговор, Коновалов поднялся к Терещенко.

— Михаил Иванович, Керенский приехал, он нас ждёт.

Терещенко, задумчиво стоявший у рабочего стола, поднял голову и сказал.

— Мы никуда не едем, он не интересен никому. Быть может, когда-нибудь потом он и привлечёт к себе внимание, а сейчас для них он не более, чем человек момента. Поймал свой шанс и взлетел, также и упадёт.

— Но ты же говорил, что его ждут в посольстве?

— Говорил, но это была целиком моя идея. Я пытался обратить внимание сэра Бьюкенена на него. Но Саша не внял. На аудиенцию мы опоздали и это непоправимо.

— Как же так?

— Не стоит расстраиваться, Александр Иванович. Чуть позже нас вдвоём там примут. А Керенского, скорее всего, и не приняли бы. Подержали удверей полчаса, а потом, сославшись на отсутствие посла, отказали бы в аудиенции, чтобы знал своё место.

— Но, если ты это всё знал, зачем же настаивал?

— Дело в том, что я знаю, на кого делают одну из ставок англичане.

— Гм, и на кого же?

— На эсеров. Ты думаешь, зачем сюда плывут Чернов и Савинков? Не думаешь ли ты, что они плывут сюда просто по собственной инициативе и с пустыми руками?

— Нет, но…

— Вот именно, но… А наш Саша, калиф на час, и пока ничего путного ещё не совершил, кроме сбора денег на мифическую милицию и какие-то непонятные формирования. Много разговоров, но будет ли результат?

— Тогда что ему сказать?

— Скажи, что обстоятельства изменились и Бьюкенен уехал к американскому послу. Этого будет достаточно. Всё равно нашему Саше глубоко наплевать на всё это. Он весь в революции. Оно и к лучшему. Меньше интриг, больше дела.

— Да-да, — подтвердил Коновалов и, качая головой, вышел от Терещенко.

Дойдя до автомобиля, в котором уже развалился с независимым видом Керенский, Коновалов сказал:

— Саша, поездка отменяется.

— Даааа, — удивлённо протянул Керенский, — а почему?

— Посол уехал в Москву.

— Ну, это даже хорошо, ничего полезного я бы там для себя не услышал, а потому, всё просто прекрасно! Спасибо, что предупредил. Клементий! — обратился Керенский к шофёру, — гони в тюрьму! У нас, у прокуроров, там дела.

Шофёр кивнул, автомобиль фыркнул выхлопными газами и, развернувшись, укатил в Петропавловскую крепость, оставив растерявшегося от такой реакции Коновалова безмолвно стоять на пороге Мариинского дворца.

* * *

До тюрьмы доехали быстро, и на входе Керенский был встречен уже ожидающим его комендантом. Войдя в здание крепости, весьма знаменитой в России, Алекс быстро направился в знакомую до боли допросную комнату.

Комната была такой же унылой, грязной и пустой, как и в предыдущее посещение. Родителей, как и тело, не выбирают, а попадать в тело Керенского он и не планировал, поэтому работать надо там, где необходимо. Осмотревшись и достав небольшое карманное зеркало, Керенский рассмотрел себя.

Что же, его вид как нельзя кстати соответствовал человеку с диктаторскими наклонностями. Френч сидел на нём, как влитой. Портной-еврей мастер Шалман своё дело знал и постарался на славу. Даже потайной карман для револьвера почти не оттопыривался, умело скрытый тонкой накладкой. Симметрично ему, справа также располагался накладной карман, чтобы потайная кобура не бросалась в глаза.

Этот стиль в одежде впоследствии перенял и Сталин. И не военный, но и не гражданский, строгий, но не пафосный, понятный, но не простой. В общем — идеал. Быть похожим на Сталина Керенский не хотел. Гораздо ближе ему был Антониу ди Оливейра Салазар, тихий диктатор Португалии. Вот уж поистине незаменимый человек, переживший многих, вышедший победителем из той мясорубки, которая постоянно происходила в Португалии после революции тысяча девятьсот десятого года.

Сев за стол, Керенский стал размышлять о том, почему его не принял посол Англии. В принципе, ответ лежал на поверхности.

Англичане — мастера подковёрных интриг, подтасовки фактов, проведения многоходовых и неочевидных для многих операций. Тонкие ценители и великие мастера чёрного пиара. С истинно английской хладнокровностью рассматривающие людей, с которыми вели деловые переговоры, всего лишь, как вещь. Вещь, помогающую им зарабатывать себе на скромную жизнь. И при этом, они умудрялись сделать так, что все верили в их равноправное партнёрство. Правда, только до определённого этапа. Этапа, когда пеньковая верёвка или острая сталь топора касалась голой шеи незадачливого партнёра.

Как процитировал Карл Чапек в одной из своих книг выражение английского премьера, сказанное от имени всей нации: «Британский джентльмен покровительствует животным, но не вступает в соглашения с ними». Но, неважно это сейчас.

По приказу Керенского в комнату для допросов привели узника камеры номер 723, бывшего министра внутренних дел Протопопова Александра Дмитриевича. Это был человек весьма измождённого вида, с благообразным сухим лицом и некогда торчащими вверх, а сейчас уныло обвисшими усами. На его худощавом теле топорщился грязный мундир.

Его ввели и усадили на табурет напротив Керенского, но доставивший его надзиратель продолжал топтаться на месте и не уходил.

— Что вам угодно, товарищ? Почему не уходите?

— Эээ, мне поручено вам передать, что данный заключённый страдает припадками сумасшествия и может быть опасен.

— Действительно? — удивлённо приподняв бровь, переспросил Керенский.

— Вне всякого сомнения. Да вы и сами на него посмотрите. Он всё время что-то бормочет, бубнит, жалуется на галлюцинации. А вдруг он на вас набросится? Мне этого не простят.

— Спасибо, товарищ, за ваше беспокойство, принесите мне дубинку и можете подождать за дверью. Я умею громко кричать. Если возникнет в том необходимость, я вас вызову.

Надзиратель так и сделал. Принеся откуда-то дубинку, он вручил её Керенскому и, сняв наручники с Протопопова, удалился за дверь.

— Ну-с, любезный Александр Дмитриевич, это уже наша вторая встреча. А ведь не прошло и месяца, как мы с вами разговаривали в Таврическом дворце. Вы ведь тогда сами явились, опасаясь народного гнева. Никто вас не искал специально.

Протопопов молчал, раскачиваясь из стороны в сторону.

— А вы плохо выглядите, господин бывший министр внутренних дел. Очень плохо. Что же вы молчите?! — последнюю фразу Керенский уже почти выкрикнул царскому чиновнику прямо в бледное исхудавшее лицо.

Тот как будто очнулся. Встряхнулся и поднял на Керенского свой потерянный взгляд.

— Уберите из моей камеры аппарат для чтения мыслей.

— Что? — не понял Керенский. — Какой аппарат?

— Вы читаете мои мысли, вы установили в камере неизвестную машину и она читает мои мысли, читает, читает, читает, — забился в конвульсиях истерики Протопопов.

«Ни хрена себе, и вправду сумасшедший. И вот с такими людьми мне приходится работать!» — Керенский опешил от увиденного и услышанного. Впрочем, на разных дурачков он насмотрелся и в прошлой жизни, один из его сокурсников, не выдержав интенсивной подготовки к трудному экзамену, практически превратился в сумасшедшего. Нёс какую-то чушь и так и сошёл с дистанции, немало удивив этим юного Сашу. Зачем так готовиться, если всё равно не сдашь? Проще получить твёрдую, как камень, тройку, чем с ума сходить по пятёрке.

В том, что с ума сошёл царский чиновник, тоже особо ничего удивительного не было. Все мы люди, все мы человеки, а уж с золотого унитаза, да сразу в тюрьму, такое не каждый выдержит.

— Хорошо, Александр Дмитриевич, я пойду вам навстречу. Эй, служивый!

В комнату почти сразу заглянул охранник, стоящий за дверью.

— Передайте коменданту мой приказ, чтобы из камеры Протопопова убрали аппарат. Так и передайте: «Аппарат убрать!»

Охранник пытался что-то сказать в ответ. Но Керенский зверем взглянул на него, и вопрос застрял у того в глотке. Дверь захлопнулась и воцарилась полная тишина.

— Вы, господин бывший министр, должны мне ответить на все мои вопросы. Всё, как было, без утайки, и со всеми подробностями. А после этого можете спать дальше спокойно. И совесть будет у вас чиста, и аппарата больше не будет. Красота! Ну, что? Согласны?

— Согласен! — еле слышно пробормотал Протопопов и совсем обмяк на тюремном стуле.

На какую-то секунду Керенскому стало жалко его, но потом в его голову пришли мысли обо всём, что произошло позже. Из-за таких слюнтяев и предателей, Россия стала криптоколонией. Так что, не жалели его, не будет жалеть и он.

— А расскажите мне о ваших отношениях с англичанами.

— У меня не было никаких официальных отношений с чиновниками Британской империи, — сразу отмёл все подозрения Протопопов.

— Да, бросьте, Александр Дмитриевич. Мне ли не знать об этом. Не хотите рассказать вы, расскажет другой. Да и у всех нас рыло в пушку. Аппарат уберут. Но вам, я вижу, весьма нездоровится. В самый раз лечь в госпиталь, да не в тюремный, а военный. Там хорошо, сёстры милосердия, врачи, а не бездушные и волосатые тюремные санитары. Их ведь специально отбирают, чуть ли не из Африки. Может быть, будете лечиться, или собираетесь заживо гнить в тюрьме, медленно сходя с ума?

— Что вы хотели бы узнать?

— Король Георг V настоятельно рекомендовал вас Николаю II на пост министра внутренних дел. А почему?

— Ммм, я не могу вам на это ничего сказать. Я видел короля всего один раз, когда ездил в составе комиссии.

— Допустим. Вы виделись с Бьюкененом?

— Да, очень редко. Он грамотный человек и является моим другом, он давал мне советы, как поступать в том или ином случае.

— Так, значит, он вам дал совет, чтобы сначала не тревожили Николая II революционной обстановкой, а потом и вовсе сказал, чтобы вы всё пустили на самотёк?

— Это не так, я пытался справиться, но меня обманули. Мне говорили, что всё это профанация и никакой революции не будет.

— Перестаньте врать, господин бывший министр. Вы всё прекрасно знали. Охранник!

— Подождите! Да, я знал. И вы об этом знали!

— Конечно! — признал Керенский. — Самодержавие уже давно прогнило. Родзянко с Гучковым, Шульгиным и Милюковым готовили переворот. И в этом они смогли опередить даже Алексеева с Рузским с их военным переворотом.

— Да, вы правы, я не хотел говорить об этом императору, он всё равно бы не поверил мне.

— Вы по-прежнему стараетесь уйти от прямого ответа. Подумайте, тёплая постель или медленная мучительная смерть в каменном мешке. Бррр!

Протопопов вздрогнул и поднял на этот раз уже осмысленный взгляд.

— Меня всё равно убьют!

— Возможно, но вы богатый человек. Я помогу вам переехать в САСШ или в Аргентину. Вы спасётесь, но заплатите за это приличную сумму деньгами. Мне нужны деньги. Деньги для революции.

— Сколько вы хотите?

— Триста тысяч, и желательно золотом или драгоценностями. Вы человек богатый и можете это себе позволить. Ничто не стоит так дорого и так дёшево, как собственная жизнь! До этого времени вы будете находиться под охраной у себя на квартире, на случай непредвиденных эксцессов. После того, как вы переведёте на мой счёт деньги, сядете с охраной на поезд и уедете в Сибирь. Оттуда уже лучше добраться до Владивостока. А там, чемодан — морской вокзал — Америка. Вам же лучше, и семью всю захватите, вместе с нажитыми капиталами. Это совет. Совет очень доброго и гуманного человека, то есть, меня. И вы мне так ничего и не объяснили про англичан.

— Да, что же, лучше так. Англичане? А, англичане… Да, лорд Бьюкенен просил меня не горячиться и не принимать никаких мер для удержании ситуации под контролем. Он не требовал, он просил и объяснял мне, что так будет лучше для всех. Для империи, для императора, для народа.

«Ах, ты же прямодушный бессребреник», — только и подумал Керенский, вздохнув.

— Это всё? Так вы согласны платить? — спросил Керенский, поняв, что остальную информацию нужно будет выуживать под пытками. А тогда его имиджу был бы нанесён непоправимый ущерб. Как говорит популярный рекламный слоган: «Имидж ничто!» и дико ошибается. Так можно быстро скатиться до катастрофы.

— Да, согласен.

— Хорошо, тогда прошу вас написать письмо своему семейству и, при получении залога в десять тысяч, вы будете отпущены в госпиталь или домой, как вам будет угодно. Распоряжения я все отдам. Ну, и при получении остальной суммы с вас будет снят арест, при условии, что вы будете молчать об этом.

— Хорошо.

— Прекрасно! Служивый! Уведите!

Глава 4

Эсеры

«Никаких условий с эсерами и меньшевиками: либо подчиняются нам без всяких условий, либо будут арестованы»

В.И. Ленин

Торжественное прибытие Чернова с товарищами происходило на Финском вокзале. Огромная толпа людей, собравшихся по этому случаю, громко приветствовала прибытие лидеров партии социал-революционеров, так популярных в народе.

Да и как им не быть популярными в народе, если они и словом, и револьвером упорно боролись с самодержавием. Как в той пословице, что добрым словом и револьвером можно добиться большего, чем просто добрым словом. А их земельная программа была лучшим примером для всех остальных партий. С неё же были списаны и декреты о земле большевиков в будущем.

Стоял в этой толпе встречающих и Керенский. В нём боролись два чувства. Одно желало выхода его самолюбию и требовало доказать всем, что это он сейчас главный и его надо бояться. Чувство вождизма, почёта и уважения окружающих несколько туманило мозг. Хотелось подойти к выходящим из поезда эсерам Чернову и Савинкову и прямо сказать, что им тут совсем не рады. А революция продолжается и находится под контролем всё это время и без них, не все же шляются по заграницам.

Второе чувство было гораздо сильнее первого. Керенский хорошо знал, кто такой Савинков, и противопоставлять его себе было глупо. Этому человеку ничего не стоило послать убийц к любому деятелю, мотивируя это высшей справедливостью. Да и не дрогнула бы у Савинкова рука лично пристрелить любого, кто ему мешал. Савинков любил смерть, он ею бравировал и не боялся. Будь он рождён в двадцать первом веке, то, скорее всего, стал бы готом, а может быть, снова террористом.

Керенский так не мог, несмотря на спрятанный на груди револьвер. Одно дело — отдавать приказ, осознавая его последствия, и совсем другое дело — совершать это лично. Керенского передёрнуло от пронесшихся мыслей. Хорошо, что он успел отправить за границу супругу с детьми. Свой моральный долг перед предшественником он выполнил полностью, теперь нужно позаботиться и о себе.

Поколебавшись ещё несколько мгновений, Керенский нашёл в себе силы подавить глупую эйфорию. Кто он сейчас? Калиф на час или человек момента? Да, в сущности, пока ещё никто, и он это хорошо понимал. Здоровый прагматизм всё больше брал верх над наивным самолюбованием.

Как уже бывало не раз, сейчас нужно перетерпеть и затаиться. Набраться сил и, совершив несколько рокировок, взять вверх над всеми. Получилось же это у прежнего Керенского, почему тогда не получится у него? Вот только плодами этой победы надо было воспользоваться, а не оставлять их гнить на поле революции и складах власти.

Всё решив для себя и нацепив на лицо дежурную американскую улыбку, министр юстиции стал пробиваться в первые ряды, на ходу расталкивая восторженных встречающих и своих революционных коллег из всех левых партий. Узнавая, толпа расступалась перед ним, давая возможность пройти.

Возле прибывшего вагона стоял господин Чернов и слащаво улыбался встречающим. Рядом с ним стоял Председатель Петроградского бюро эсеров Абрам Гоц и что-то горячо рассказывал. Гоц был типичным евреем, самой что ни есть еврейской наружности. Это подчёркивала его классическая чёрная борода, круглые очки почтенного раввина и, особенно, широкополая тёмная шляпа. Для общей картины не хватало только обязательных для ортодоксальных евреев пейсов. Но это было уже лишнее.

Керенский приблизился к разговаривающим вплотную. Формально он не состоял в партии эсеров, а был «трудовиком» (не путать со школой). То есть лидером народнической трудовой группы, связанной с эсерами. Эта близость к эсерам гарантировала ему партийную поддержку в борьбе за умы и сердца трудового электората.

— Рад вас видеть в России, любезный Виктор Михайлович! — обратился Керенский к Чернову.

Тот, до этого не обращавший никакого внимания на Керенского, вместе с Гоцом обернулся с несколько удивлённым видом.

— А! Я слышал о вас, — обмерив подошедшего оценивающим взглядом, произнёс Чернов. — Рад, что вы рады меня видеть. Если всё, что я слышал в поезде и от моих соратников, — и Чернов кивнул на Гоца, — правда… То вы весьма серьёзно воспользовались представившейся вам возможностью. Это забавно. Но теперь прибыли настоящие лидеры, и мы снимем с вас непосильный груз двоевластия.

Керенский сначала опешил, а потом разозлился, глядя на обоих … нехороших людей, простите русского «крестьянина» и кошерного революционера-боевика. Но вступать в перепалку с ними было глупо.

— Весьма рад вашей оценке. Возможно, вы после общения со мной сможете переменить своё мнение.

— Да-да, — отмахиваясь от него, как от мухи, сказал Чернов. — Мы с вами ещё встретимся, и состав будет более широким, чем сейчас. Но я занят, дико занят! — и он принялся улыбаться ещё кому-то, напоследок одарив Керенского мерзкой полупрезрительной улыбочкой.

«Скот тупой», — про себя подумал Керенский и отошёл от них, быстро проходя через толпу встречающих. Его узнавали, здороваясь, расступались перед ним и сразу же забывали, как только он проходил дальше.

Что же, тем лучше. Первый раунд с коллегами закончился вничью. Но не все фигуры появились на шахматной доске. А потому, второй раунд будет тяжелее первого.

Широко шагая к выходу из вокзала, Керенский задумался, не обращая внимания ни на людей, ни на погоду, ни на ждущего его шофёра с адъютантом. Очнувшись от невеселых дум, он вскочил в автомобиль и дал отмашку.

— Домой!

— В Мариинский?

— Да, там теперь мой дом! — даже не играя, ответил Керенский (реальный факт).

Жена с детьми уехала. Квартира была пуста и неуютна. Да и он всерьёз стал опасаться за свою жизнь. А в министерстве ему было и проще, и лучше жить. И теперь свой кабинет он называл «домом», вызывая у своих подчинённых противоречивые чувства. Одни недоумевали по этому поводу, другие уважали. Ему же было наплевать как на тех, так и на других. Зато всё рядом: и деньги, и власть.

Сегодня было уже восьмое апреля. Время шло, время летело. За предыдущие дни он сделал очень много, или думал, что очень много. Но не всё зависело от него.

Шестого апреля пришлось участвовать в похоронах жертв революции. В них принимало участие всё руководство Временного правительства и все члены Петросовета. Люди стояли мрачные и хмурые. Может, кто-то и притворялся, но Керенскому было тоже грустно. На Марсовом поле с почестями похоронили пару десятков человек, а сколько их осталось лежать в канавах и в Неве, сосчитать было невозможно. Но это же не жертвы революции, их не надо считать. Пусть гниют в воде или в наскоро вырытых могилах.

Похоронные мероприятия были грандиозными. В одной только манифестации приняло участие до миллиона человек, включая весь Петроградский гарнизон.

Это было даже не скорбное провожание убитых, а торжество победившей революции. Кто-то этого не ожидал, кто-то об этом мечтал всю жизнь, но большинство людей были растеряны. Рухнул знакомый миропорядок, рухнуло всё, что до этого казалось привычным и незыблемым, а что они получили взамен — непонятно.

Потом начался митинг, но Керенский не стал на нём говорить революционную речь. Слишком много было желающих это сделать, и его слова на фоне всех остальных были бы сильно смазаны и обыденны. Достаточно было и того, что, подойдя к братской могиле, он застыл возле неё, и, как и Гучков до него, опустился на колени.

Грязная жижа, из перемешенной со снегом земли, мгновенно просочилась сквозь пальто и брюки, охолодив ноги мертвенным холодом. Сердце ёкнуло под взглядом многотысячной толпы. От него ждали слов, молитвы, ещё что-нибудь! Но вместо всего этого он внезапно закрыл лицо руками и зарыдал навзрыд, вспомнив, как попал в этот мир, и как ему сейчас было одиноко.

Он рыдал словно ребенок, взахлёб, не стыдясь своих слёз, потому как сейчас они были более, чем уместны. Можно даже сказать, что необходимы. Его плечи пошли мелкой дрожью, сотрясаемые бурными рыданиями. И толпа людей, собравшихся на похоронный митинг, оценила это.

Со всех сторон послышались изумлённые вздохи и сочувствующие реплики. Женщины, увидев такое явное проявление чувств, тоже зарыдали, судорожно всхлипывая и прижимая к глазам обрывки материи, платочки или просто полу своей юбки и платья. Мужчины сгорбившись, смотрели в землю, скрывая чувства или украдкой вытирая редкую скупую слезу. Все стали словно одна большая семья, охваченная единым горем.

В общем-то, не произнеся даже единого слова, он смог многое сказать. Интуитивное понимание момента подсказало самое правильное решение, дав ему ещё один козырь против своих конкурентов.

Толпа собравшихся на траурный митинг людей зашелестела разными голосами.

— Кто это?

— Керенский! Керенский! — еле слышно понеслось со всех сторон.

— Смотри, как переживает, как убивается человек. Горе народное ему к сердцу пришлось. Ну, за таким можно как за каменной стеной. Свой человек, свой в доску. До гробовой доски, что называется. Да…. Вот дела!

Выплакав все слёзы, Керенский одним скомканным движением шапки вытер влагу, выполнившую своё предназначение и, вроде как, ничего не видя перед собой, подошёл к членам Петросовета, изумлённо косившимся на него. Слегка подвинув Чхеидзе, он застыл соляным столбом, терпеливо дожидаясь окончания церемонии и последующего за ним митинга.

— Сильно, Александр Фёдорович! Сильно ты переживаешь за людей, — негромко сказал ему Чхеидзе.

— А как иначе, ради них и живём! — громко и хрипло проговорил Керенский, не глядя ни на кого. Но его услышали не только члены Петросовета, но и люди из толпы, стоящие достаточно близко.

Сам кабинет министров Временного правительства группировался отдельно от конкурирующего за власть органа и несколько угрюмо наблюдал за тем, как Керенский общается с Чхеидзе. Но поделать они ничего не могли. Никто из Временного правительства не принадлежал к социалистическим партиям, и оттолкнуть от себя Керенского означало для них потерю лица и доверия народа, который и так уже не сильно воспринимал их как власть, в отличие от Совета солдатских и рабочих депутатов.

После возвращения с траурного митинга было много разговоров, мелких дел, разбирательств и прочей необходимой суеты. В тюрьму больше съездить Керенский не успел. Ему неожиданно позвонил Председатель Чрезвычайной следственной комиссии при Временном правительстве Николай Константинович Муравьёв. Председатель ЧСК обладал правами его заместителя, и игнорировать такую фигуру Керенский не мог.

— Александр Фёдорович, — вежливо обратился к нему Муравьёв. — Нам надо с вами обязательно переговорить.

— Так за чем же дело стало? Давайте разговаривать! Или вы хотите лично?

— Да, обязательно лично.

Керенский насторожился, неприятно потянуло запахом неожиданных проблем.

— А по какому поводу вы хотели бы со мной переговорить, Николай Константинович?

— Дело в том, что появились две проблемы. Первая, это действия солдат Петропавловской крепости, и вторая, собственно, ваши действия, касающиеся освобождения арестованных.

— Да? Это серьёзно. Тогда… В общем, я жду вас завтра в девять, со всеми материалами, проблемами, путями решения этих проблем, предложениями и со всем прочим. Надеюсь, мы справимся.

— Несомненно, Александр Фёдорович. Я буду к назначенному вами сроку.

На следующий день, а это было седьмое апреля, ровно в девять часов Председатель ЧСК Муравьёв был уже на месте. Пожав ему руку, Керенский пригласил за стол и начал разговор.

— Так что за проблемы, уважаемый Николай Константинович?

— Дело в том, что если начать сразу со второго вопроса, то я считаю ваши действия неправильными. Вы не должны выпускать царских чиновников, пока они находятся под следствием.

— Неправильно или неправомочно?

— Ну…, - протянул Муравьёв, — всё же, неправильно.

— Согласен с вами, что неправильно, но мы же оба юристы. Состав их преступления трудно определить, потому как нет таких законов, чтобы осуждать за приверженность старой власти. Да-да, я вижу, вы хотите мне возразить, что они совершали должностные преступления, но где доказательства? — и Керенский тронул рукой кипу бумаг, лежащих перед ним на столе.

— Вот это отчёты вашей комиссии, и там практически нет никаких доказательств содеянного. А если и есть, то весьма слабые. Это несерьёзно. В конце концов, многих сажали под горячую руку, не разбираясь. Это тоже неправильно. И я горячился, не буду с вами спорить, но лучше подстраховаться, чем потом расхлёбывать кашу без топора. Мы боролись за свободу, так зачем же нам очернять её сейчас своими действиями, уподобляясь прежним сатрапам.

Я выпустил всех из тюрем, посадив царских чиновников, дабы показать им их сегодняшнее место и дать возможность раскаяться. Большинство так и сделало, так зачем же нам их мучить? А, кроме того, эти арестанты имеют весьма преклонный возраст и больны, не все, но очень многие. Это тоже фактор. Я дал указание многих посадить под домашний арест и приставить вооружённый караул, и вы и дальше сможете их допрашивать. Это будет удобно и им, и вам. Не надо сидеть в подземных казематах и глотать тюремную пыль и влагу. Или я не прав?

— Логика в ваших словах железная, хотя я бы поспорил, но боюсь, мне не удастся переубедить вас, — вздохнул Муравьёв. — Что же, это ваше распоряжение, и вы будете нести за него ответственность. Тогда позвольте мне перейти к первому вопросу, который мы опустили в самом начале нашего разговора.

— Да, я слушаю.

— Члены нашей комиссии и, чего уж греха таить, и я сам, Александр Фёдорович, столкнулись с диким непониманием со стороны солдат гарнизона Петропавловской крепости в отношении заключённых. Они препятствуют их допросу, а также отнимают все передачи от родственников. Шантажируют их и вымогают деньги, якобы чтобы помочь. Я понимаю, что они в своём праве, но этому нужно положить конец, так как такое отношение наводит тень на всю революцию.

— Вот как! Интересно. Нужно срочно принять меры.

— А какие мы можем принять меры?

— Сегодня же я дам распоряжение начальнику тюремного управления профессору Жижиленко, чтобы он подготовил камеры в Крестах для приёма новых заключённых. Тюрьмы у нас сейчас практически пустые, а в Крестах, если я не ошибаюсь, девятьсот девяносто девять камер. Вот в них мы и разместим всех арестантов из Петропавловки.

— Да, так будет определённо лучше.

— Да. Вы сможете не бояться наглого вмешательства в свои дела вооружённых людей, что путают такие понятия, как революция и свобода.

— Да, Александр Фёдорович, думаю, такое решение будет лучше всего.

— Вот и прекрасно, уважаемый Николай Константинович. Вы можете продолжать работать, а я всегда вам помогу и окажу любое содействие.

Пожав друг другу руки, они расстались, оставшись при своих мыслях.

«Вот же бл…», — думал Керенский. Не успели залезть в гору, а уже драконами стали. Ну, да ладно, человеческую природу не переделать.

Взяв трубку телефона, он дождался ответа телефонистки и попросил её соединить с Начальником тюремного управления. Разговор был недолгим. Получив от Керенского задачу, Жижиленко бодро ответил: «Есть! Сделаем!». На том разговор, собственно, и прекратился.

Седьмого апреля Керенский всё-таки смог доехать до Путиловского завода, что давно уже хотел сделать. Заранее предупредив администрацию завода о своём приезде, он встретился с толпой рабочих в одном из цехов.

Люди встретили Керенского приветливо, если не сказать больше. Многие видели его накануне на траурной церемонии и наблюдали, как он переживал, рассказав об этом всем тем, кого там не было, или кто не видел это собственными глазами.

В этот раз Алекс начал свой спич спокойно и обстоятельно, рассказывая, какие достижения принесла революция и какие меры приняты для этого. Дальше он говорил о свободе, революции, об изданном им законе, об обязательном восьмичасовом рабочем дне. Это известие было встречено бурными аплодисментами.

Воодушевлённый, Керенский продолжал изливать свои мысли, рассказывая обо всём подряд. Под конец выступления он вспомнил пламенные речи и жесты разных деятелей и стал бесноваться на импровизированной трибуне, стараясь не терять при этом лица.

Люди, стоявшие перед ним, быстро стали превращаться в толпу, движимую лишь чувством идейной принадлежности, во главе с оратором и вождём, выступающим сейчас в цеху. Керенский и сам стал понимать, что он входит в раж и еле смог вырваться из этого состояния, хотя уже почти был на грани безумия или экстаза. И даже наркотиков не надо было, чтобы чувствовать опьянение от внимания и любви толпы.

Это было намного ярче любых наркотиков, это опьяняло сильнее любого, самого дорогого алкоголя, даже любовь к женщине не могла сравниться с этим чувством.

Закончив речь, Керенский с трудом перевёл дух. В цеху было холодно, но его лоб блестел от капель пота, а всё тело дрожало мелкой дрожью.

— Спасибо, товарищи, что вы есть. Я оправдаю ваше доверие, можете в этом не сомневаться!

Глухой рокот толпы людей, радостно кричавших вслед, лёгкой печалью ложился на его сердце.

«Вот это я дал, вот это смог, вот теперь!» — и, не заметив кривую железку на полу, он зацепился за неё носком ботинка и, не удержав равновесия, неловко упал на бок, рассадив чем-то правую щёку.

Глубокий порез сразу же засочился свежей кровью и набух, а пальцы на ноге заныли тупой болью. Зло сплюнув и расставшись с глупыми иллюзиями, Керенский в сопровождении администрации завода быстро зашагал на выход.

Ему пытались задавать вопросы, но в ответ получали минимум информации и злой взгляд, и вскоре отстали, оставив его возле министерской машины. Водитель завёл мотор, и Керенский покатил к себе в министерство пить кофе и жевать нехитрый ужин.

Глава 5

Политическая полиция

«Никакого сепаратного мира с немецкими капиталистами мы не признаем, и ни в какие переговоры не вступим, но и никакого сепаратного мира с английскими и французскими капиталистами.»

В.И. Ленин (речь на 1 съезде СРКД 22.06.1917)

Девятое апреля началось как обычно, но не как обычно оно продолжилось. Сегодня Керенский решил заняться полицией, для чего запланировал поездку сначала к Кирпичникову, а уже после него — по явочным квартирам, где его посещения должны были ждать Юскевич-Красковский, генералы Климович, Ренненкампф и Беляев с Секретёвым.

Кирпичников оказался у себя в управлении. По прибытии Керенского без лишних промедлений проводили в нужный кабинет. В помещении управления был сделан лёгкий ремонт. Заштукатурены дырки и сколы от пуль, починены решётки на окнах. Это было показательно. Сам Кирпичников встретил прибывшего в коридоре, предупреждённый одним из подчинённых.

— Ну что, Аркадий Аркадьевич! Как обстановка, как работа? — войдя в кабинет, начал разговор Керенский.

— Вашей помощью, товарищ министр.

— Деньги исправно получаете, зарплаты подняли, людей новых набираете? — скороговоркой вопрошал Керенский.

Коллежский асессор Кирпичников поправил на носу очки и стал обстоятельно отвечать.

— Да, как мы с вами и говорили. Людей набираем, обучаем. Привлекли стариков, очень им наше предложение пришлось по вкусу. Некоторые со слезами на глазах благодарили. По нынешней дороговизне трудно старику на пенсию прожить. А ведь ещё и дети есть, им помогать надо. Зарплату положили хорошую, вот люди и пошли. Разные, правда.

— Мы же с вами уже говорили, нам разных не надо. Только лучших.

Кирпичников снял очки и проговорил.

— Не все готовы стрелять в убийц и насильников. Не каждый на это способен, тот же студент. Какой из него решительный человек? Не этому нас учили, а сейчас приходится и оружие применять, да и слабы мы пока ещё. Потери у нас стали появляться. Вот берём дезертиров из солдат, а кто и из матросов пришёл. Я прошение подал на ваше имя и на имя военного и морского министра, чтобы их демобилизовали и перевели в нашу службу. Как вы смотрите на это?

— Положительно. Если человек решительный и справедливый, то почему нет? И с разгулом бандитизма тяжело справиться одной молодёжью. Одобряю. Набирайте, как можно больше, и отсев проводите. Да не мне вас учить. Вы и так всё знаете. Дерзайте.

Кирпичников невесело улыбнулся.

— Не справляемся мы, Александр Фёдорович, пока. Но если всё будет так и дальше, то мы выправим ситуацию.

Керенский нахмурился.

— Вы не одни будете. Будут вам в помощь ещё отряды быстрого реагирования. Они и будут громить все воровские малины. Ваше дело их обнаружить и указать, а те и без вас справятся. Этих отрядов пока нет, но они обязательно будут. Оружие есть у вас?

— Да, есть. Даже два пулемёта получили ручных, но ни к чему они. А так, у каждого и револьвер, и винтовка есть.

— Прекрасно, ещё проблемы есть?

— Статус наш непонятен.

— Вы работайте, а я закон приму, всё будет статусно, не сомневайтесь, Аркадий Аркадьевич. Всё будет тик-ток.

Кирпичников, погруженный в свои мысли, не обратил внимания на последнюю фразу Керенского. Лишь только пожал на прощание руку, и Керенский вышел от него.

Следующей целью посещения был бывший лидер боевой дружины черносотенцев Юскевич-Красковский. Неоднозначный персонаж, весьма склонный к авантюрам и провокациям. А казалось бы, монархист. Алекс Керенский уже давно понял, что не всегда чёрное кажется белым, а белое чёрным. Есть множество разных оттенков этих двух цветов.

До указанного Красковским адреса Керенский добрался довольно быстро. Чтобы не выдать самого себя и цели своего посещения, пришлось организовывать встречу на съёмной квартире. Побоявшись непредвиденных сюрпризов, Алекс прибыл туда в сопровождении двух адъютантов. Поручик и подпоручик остались в парадном, а Керенский один поднялся в квартиру, действуя на свой страх и риск.

Старая дверь из тёмного дерева приглашающе скрипнула, впуская его внутрь квартиры. Юскевич ждал посетителя и не пытался ни сбежать, ни напасть. Весьма похвальное здравомыслие. Впрочем, поляки им всегда отличались, если не задевать их шляхетскую честь, даже если таковой не имелось в принципе. Сегодняшняя встреча двух политических фигур смогла изменить многое в последующем, и очень многое буквально через пару недель.

Квартира, куда вошел Керенский, состояла из одной комнаты и использовалась, в основном, для конспиративных дел. Помещение было небольшим, к нему примыкала уборная и крохотная кухня. В единственное окно нехотя заглядывало хмурое Петроградское утро, освещая круглый стол, накрытый толстой зелёной скатертью, и два стула с высокими изогнутыми спинками. Остальное убранство было совершенно обыденным и не притягивало к себе пристального взгляда.

Пройдя к столу, Керенский взял один стул и отставил его подальше, а сам сел на другой, положив перед собой папку с личным делом Юскевича. Затем, с неприятной улыбкой, которая уже стала его фишкой, достал из кармана обычный наган и, раскрутив с озабоченным видом барабан, положил слева от себя.

— Рад вас видеть в добром здравии. Присаживайтесь, Николай Максимович, или вы больше не хотите?

— Гм, вы правы, я несколько засиделся у вас в гостях.

— Ну, это не я вас посадил, а революция, я лишь её слуга, да и то, второстепенный.

— А вы, значит, хотите стать первостепенным?

— То, что я хочу, вам знать не полагается, господин бывший монархист. Вы не Пуришкевич, вас любая собака сдаст с потрохами, а если не сможет с потрохами, то принесёт хотя бы вашу шкуру, надеясь на вознаграждение от меня.

— Гм, вы не лишены юмора, господин министр. Но я умный человек, я признаю за вами право так говорить. Я благодарю вас за своё освобождение и предлагаемую вами работу.

— Прекрасно! Значит ли это, что вы готовы выполнять все мои указания и приказы?

— Да.

— И даже те, отчего ваша жизнь будет подвергаться опасности?

— Да. А к чему вы меня готовите?

— К тому, что вы и так хорошо умеете.

— А конкретнее?

— Вы будете лидером моей боевой дружины, со всеми вытекающими из этого обязанностями, ответственностью и риском.

— Ваша боевая дружина? Но, позвольте, вы же министр юстиции и МВД?

— Да, и что? Сейчас не царское время, а революционное. Я прекрасно сознаю последствия. Вы же читали о Великой французской революции, сколько там было всего необычного и страшного. Не думаю, что у нас будет лучше.

— Но ведь революция у нас произошла практически бескровно?

— Сомневаюсь в этом лукавстве. А как же убитые полицейские и жандармы? Или они не считаются жертвами? Вы знаете, господин Юскевич, есть такое страшное правило: чем менее болезненно проходит первый этап революции, тем больше крови в её конце. И я готовлюсь к этому. У кого будет больше козырей в этой игре, тот и выиграет, если не убьют.

— Вот даже как?! — удивлённо протянул Юскевич. — А вы решительный человек, уважаю.

Керенский не стал обращать внимание на лесть.

— Это не я такой, это жизнь такая. Но дело не в этом. Как вам на свободе? Радостно?

Юскевич усмехнулся.

— И радостно, и гадостно. Всё круто изменилось. Некоторые друзья стали врагами, а враги — товарищами, как, например, вы. Но главное, что я жив и снова при деле. Да и выхода у меня никакого нет. Ваши слова только подтверждают это.

— Прекрасно, что вы отдаёте отчёт в своих поступках! — пожал плечами Керенский. — Это заставляет меня убеждаться в правильности своего выбора. Что же, стул для вас есть, берите его, садитесь и слушайте. Стоя вы ничего не поймёте.

Юскевич пожал плечами и, сев на стул, решил подвинуть его ближе к столу.

— Не надо приближаться, — осадил его Керенский. — Мы ещё не настолько доверяем друг другу, чтобы разговаривать на расстоянии броска.

— Как хотите, — пожал на это плечами бывший черносотенец. — Что я должен делать? И почему вы не взяли людей у эсеров? Ведь у них самая лучшая боевая дружина в России.

— У эсеров есть свои лидеры, которые поступают так, как считают нужным. Я для них не указ, и хватит об этом. Вы слишком много хотите знать. А те, кто много знают, долго не живут, особенно в наше многотрудное время. Для начала, я у вас спрашивал, можете ли вы найти людей для тайных операций?

— Да, могу. Это значит, что только мне будет подчинена тайная служба?

— Что-то типа того. Можете называть эту службой просто гвардией.

— А я могу придумать ей название?

— Можете. Но вам надо знать её цели.

— И какие же будут цели?

— Проведение операций по устранению некоторых людей, нападения на группы вооружённых граждан, защиташтаб-квартиры, указанной мною, и многое другое, с таким же и подобным содержанием. Для этого нужны люди с характерными особенностями. Умеющие обращаться с оружием, циничные, любящие деньги и умеющие держать язык за зубами. И последнее качество будет иметь наиглавнейшее значение. В противном случае, даже погибая сам, я найду способы и возможность всех вас уничтожить. И это не просто угроза, Николай Максимович. Поэтому подбирайте людей аккуратнее.

— Уголовников можно?

— Можно, но только крайне осторожно. Обещайте им прощение и деньги. И то, и другое будет только в том случае, если они в точности будут выполнять мои приказы и сразу же забывать обо всем. Жаль, Кирпичникову нельзя сказать об этом. У него наверняка есть задержанные, готовые на всё уголовники.

— Не беспокойтесь, я найду. Сейчас полно людей, готовых на всё, лишь бы получать за это большие деньги.

— Прекрасно, тогда вот счёт на предъявителя. Сюда будут перечисляться деньги на вашу службу. Продумайте систему паролей и моего оповещения. Можете нанять бедную старуху, чтобы она носила записки в мою приёмную, и лучше, если это будет женщина из благородных. Вдова или обедневшая. Говорите ей текст, который она сможет выучить наизусть и пароль, чтобы я знал от кого она. Всё это мы с вами согласуем. Срок на организацию — неделя. К шестнадцатому апреля у вас уже должны быть люди, а к началу мая их должно быть не меньше сотни человек.

— Ясно, сделаю. Оружие?

— Купите сами, солдаты и матросы, да и гражданские, награбили достаточно стволов и сейчас потихоньку начинают избавляться от них. Это не должно быть для вас проблемой. Можете совершить налёт на одну из частей. Например, на Петропавловскую крепость, и взять там из арсенала немного.

— Эээ, пока не смогу.

— Хорошо, тогда на любую мелкую часть и разоружить её. Убивать специально никого не надо, но в случае чего, повязать всех кровью, говорят, работает.

— А у вас обширные познания, господин министр. Не ожидал. Откуда такая беспринципность?

— Я же адвокат, уважаемый. Я много знаю. Клиент платит мне не за мои чувства, а за мою работу. Ну, да ладно. У вас остались ещё вопросы?

— Да, мы так и не решили, как будет называться моя организация.

— Не ваша, а моя организация, — усмехнулся Керенский. — Предлагайте название.

— Чёрная гвардия!

— Красиво, но чрезмерно. Это в вас ностальгия бродит?

— Нууу, — протянул смущённо Юскевич.

— Хорошо. Нет, «чёрная» не пойдёт. Будет «Красная гвардия».

— Так это, есть уже вроде такая, я слышал. У большевиков, вроде.

— У кого? — сделав вид, будто не знает, спросил Керенский.

— У большевиков.

— Ну и прекрасно. У них будет своя, а у нас своя. Если где какая акция и начнут разбираться, кто сделал? — Красная гвардия! А это? — Красная гвардия! А то? — Красная гвардия! Красота… А уж, какая из них, пусть разбираются заинтересованные в этом лица.

Юскевич, опешив, молчал, не ожидая такого подвоха.

— Я вижу, что вы смущены плагиатом. Хорошо, для себя мы будем называть вашу дружину Революционной Красной гвардией. РКГ, а для всех остальных она будет просто Красной гвардией, согласны?

— Согласен! — удивлённо выдавил из себя Юскевич.

— Вот и прекрасно. У вас ещё остались вопросы. Нет? Тогда, до новой встречи через неделю. И это вам… подарок! — и Алекс, откинув барабан револьвера, показал его пустые внутренности Юскевичу. Затем защёлкнул барабан на место и положил его на стол.

В глазах Юскевича что-то промелькнуло, но он промолчал. Керенский встал со стула и уже из другого кармана пальто достал ещё револьвер, на этот раз заряженный.

Задумчиво откинул барабан у извлеченного оружия, посмотрел на блестящие донышки боевых патронов, снова защёлкнул и вернул обратно в карман. Получилось несколько пафосно, но эффектно. Юскевич-Красковский намёк понял и поморщился.

— До встречи, Николай Максимович. Готовьтесь к первому заданию. Вы его получите через неделю, надеюсь, что справитесь. До свидания! — и Керенский ушёл, оставив новоиспеченного лидера Революционной Красной гвардии сидеть в глубокой задумчивости.

Следующей у Керенского состоялась встреча с генерал-майором Климовичем, жандармом, бывшим руководителем особого отдела. И этот человек ему был необходим гораздо больше, чем пресловутый Юскевич-Красковский.

По-прежнему в сопровождении своих телохранителей министр юстиции направился по новому адресу, который ему сообщил незнакомый приятный женский голос по телефону. Если бы телефонный разговор подслушивала телефонистка, то она поняла бы лишь то, что ему назначают встречу для любовных утех, а не для делового разговора.

Но звонков было много и каждый из них слушать не будешь, а значит, вероятность прослушивания была крайне мала. Алекс Керенский уже устал отвечать на телефонные звонки. Да и вообще уже устал. Грёбаная революция! Ни поспать, ни покувыркаться с благородными и не очень дамами.

А всё дело было в том, что Князь Львов постоянно устраивал заседания и совещания. Они начинались днём и длились до вечера или начинались вечером и растягивались до глубокой ночи. А присутствующие на них болтали, болтали и болтали, забалтывая проблему, и так и не приходя ни к какому решению. И это взрослые люди, сплошь промышленники и аристократы!

Керенский привык, что ему ставили конкретные задачи и требовали их выполнения, не то, чтобы дословно, а даже гораздо больше того, что значилось в его обязанностях. Не можешь — иди на…, не хочешь — пошёл вон. И хочешь и можешь — учись дальше или пошёл вон. Всё очень просто, а болтать можешь пьяным на корпоративе, но не то, что думаешь, а то, что передадут потом начальству и тебе за это ничего не будет. Западный прагматизм не жалеет и не любит пустопорожних разговоров.

После двух совещаний, где Керенский сорвал голос, до хрипоты доказывая своё мнение, он старался не посещать подобные мероприятия, будучи постоянно в разъездах, а если его всё же вечером ловили, то он откровенно дремал, изредка вставляя фразы, необходимые для обсуждения темы.

Пока он размышлял об этом, автомобиль подъехал к пятиэтажному доходному дому с вычурными барельефами по бокам и изогнутыми фронтонами с бронзовыми фигурами полуголых курчавых дядек.

Видимо, его всё-таки ждали. Как только Керенский подъехал и зашёл в подъезд, к нему направился некий субъект и, не обращая внимания на телохранителей, произнёс.

— Пожалуйте за мной, господин Керенский. Меня просили вас провести по нужному адресу, а то мало ли что нынче происходит, вдруг вы заблудитесь. А адъютанты смогут вас подождать в машине.

Керенский насторожился, в голове прояснилось, а в груди охолонуло стылым холодом. Идти или не идти? Вот в чём вопрос. Не имея от природы авантюрного характера, он боялся. Боялся, что одно движение руки, и у него в печени засядет нож или пуля, исключительно бандитская, и навеки пробьёт его пламенное сердце вождя революции.

Жалко себя было до слёз, даже не до слёз, а скорее до соплей. Но зубов бояться, с женщинами не общаться. Да и глупо останавливаться на полпути. Так можно всего бояться. Под крышей пройдёшь, снег башка попадёт, и привет, ну и так далее. А незнакомец произнес фразу условленного пароля.

Тяжело вздохнув, Алекс посмотрел на адъютантов, которые следовали вместе с ним и, утвердительно кивнув, зашагал вслед за сопровождающим. Адъютанты остались возле машины. Вместе с сопровождающим Керенский прошёл парадное, завернул в небольшой закуток, где в конце оказалась дверь, ключ от замка которой у незнакомца оказался в кармане.

Скрежетнула скважина, дверь отворилась, и они вошли во двор через чёрный ход. Пройдя несколько метров, зашли в другой подъезд и, поднявшись на последний этаж, остановились перед деревянной дверью с цифрой восемь, изображенной в виде вставшей на дыбы змеи. Человек дёрнул рычажок дверного звонка несколько раз, и дверь распахнулась. На пороге стоял очередной незнакомец в военной форме.

— Проходите, Александр Фёдорович, мы вас уже давно ждём.

Делать было нечего, бежать поздно, и Керенский вошёл в тёплую с улицы квартиру, не зная, сможет ли он выйти отсюда обратно живым. Но его сердце бывалого отельера подсказывало, что бояться, в принципе, нечего и нельзя показывать свой страх этим людям.

Подчиняться трусу в силу обстоятельств, конечно, будут, а защищать — нет. Не те люди здесь собрались, и не те задачи Керенский ставил перед собой и перед ними.

Войдя вслед за офицером в квартиру, Керенский вдруг оказался в большой комнате, где находились не меньше десяти человек. Растерявшись от увиденного, он не успел всех посчитать. Сдержав эмоции, Керенский подошёл к Климовичу, который стоял в центре комнаты, ожидая его.

— Ну, что же. Я смотрю, Евгений Константинович, вы сдержали своё обещание и привели ко мне знакомиться всех, кого смогли найти.

— Нет, не всех, — крепко пожимая протянутую руку, ответил Климович, — далеко не всех. Да это и незачем. Я привёл этих людей, чтобы вы смогли лично увидеть и запомнить. Возможно, вам ещё придётся не раз их увидеть, а возможно, что и нет. Наша работа, а я чувствую, что работа и служба, которую вы нам предложите, будет нам знакома; так вот, наша работа потребует, чтобы вы, не говоря ни слова, а увидев только знакомое лицо, все поняли. Поняли, что все задачи, вами поставленные, выполняются. А обстановка находится под нашим, или вашим, контролем, а это очень важно.

— Согласен, — коротко бросил в ответ Керенский и успокоился.

Больше не напрягаясь, он вытащил руку из правого кармана, где крепко сжимал рукоять заряженного револьвера и размял затёкшие пальцы.

— Тогда прошу представить мне ваших людей.

— Да. Сначала тех, кого вы освободили из заключения. Представляю генерал-майора Валентина Николаевича Брюн-де-Сент-Ипполита, бывшего начальника департамента полиции и бывшего сенатора судебного департамента. Теперь он уже бывший заключённый, а ныне безработный и без пенсии гражданин Российской империи.

Керенский протянул руку, одновременно внимательно рассматривая стоящего перед ним бывшего царского чиновника. Это был благородного вида человек, в чертах лица которого чувствовалась порода, а кроме того, просматривались французские корни. Нос с большой галльской горбинкой, мужественный подбородок, покрытый короткой бородой, и зачёсанные назад волосы дополняли его облик.

«Ну, облик обликом, а как он будет работать и где можно применить знания этого человека?» — размышлял Керенский. Глядя в спокойные голубые глаза генерала он понимал, что этот человек наверняка честен перед собой, и это качество подтверждалось и материалами, собранными на всех осуждённых в феврале жандармов.

— Рад, что вы согласились работать на меня.

— Я буду работать ради России и для неё. И прошу меня называть по первой части моей длинной фамилии, то есть, как у вас сейчас модно — товарищ Брюн.

— Как вам будет угодно. Но работать вы будете на меня, раз я уже представляю интересы России. Нравится это вам или нет. Я думаю, что вы понимаете, что в новом качестве сможете влиять на события, происходящие с нашим Отечеством. В противном случае ваша судьба была бы печальна, и вы ничем не смогли бы ему помочь. Да и себе тоже. Надеюсь, все господа, здесь присутствующие, понимают это?

Понимали все. К Керенскому стали подходить другие офицеры и представляться. Попель Иван Юлианович, ротмистр, представился следующим, затем полковник Герарди Борис Андреевич, подполковник Козловский Пётр Станиславович. Лица незнакомых людей мелькали перед глазами Алекса. Напрягая память, он старался их запомнить, насколько это было возможно.

Фамилии всех подходивших к нему жандармских офицеров не отложились у Керенского в памяти. Да это и не нужно было, главное, что он видел каждого в лицо. И этого было достаточно. Слишком много людей, слишком много забот. С этим трудно было справиться в одиночку. Но теперь можно было переложить часть работы на других.

В любых условиях, а особенно сейчас, на ключевых местах нужны компетентные люди. Керенский работал, как и англичане. То есть с тем человеческим материалом, который был, а не с тем, который только предстояло создать, как это сделали французы.

В комнате был один стол, а вокруг него и возле стен стояли стулья.

— Господа, прошу присаживаться, — объявил Климович, когда знакомство Керенского со всеми состоялось. Все разместились кто где. Керенский усмехнулся.

— Господа, в силу определённых причин, непосредственным участником которых я стал, настоятельно рекомендую не употреблять при незнакомых людях это обращение. Старайтесь привить у себя привычку обращаться к людям «товарищ» или «гражданин». Возможно, сначала это будет вам сделать неловко, но придётся. Рабочие и крестьяне для вас — это граждане, интеллигенция и прочие — товарищи, так будет правильнее. Между собой можете называть себя как угодно, но без ненужных свидетелей. Это новое правило.

— Понятно, — ответил за всех Климович. Что же, в империи поменялся политический строй и нам придётся меняться вместе с ним.

— Да, вы всё верно сказали, — подтвердил Керенский.

— Тогда приступим. Господа-товарищи, данной мне властью и, не буду от вас скрывать, моими личными амбициями, я собираюсь организовать две новые службы.

— Но вы говорили об одной! — удивился Климович.

— Я передумал, лучше больше и лучше, чем меньше и хуже.

— Гм, — только и смог сказать жандарм.

— Так вот, первая служба будет называться «Бюро особых поручений», и во главе её я хотел бы видеть вас, господин Климович.

— И что-то мне подсказывает, — в ответ на эти слова произнёс Климович, — это будет политическая полиция?

— Вы правы, это будет Отдел борьбы с контрреволюцией, в моём понимании.

Климович ещё раз хмыкнул, на этот раз понимающе. Так вот, для краткости и между нами это будет называться кратко — БОП, можно и УБОП, так гармоничнее. Буква «У» будет означать управление.

— Не вижу причин, чтобы отказать вам. А по кому будем работать?

— Да по тем же самым: меньшевики и большевики, эсеры и анархисты. Остальные мелочёвка, по ним работать особо пристально не надо, но и отпускать совсем без присмотра нельзя. Время нынче непредсказуемое.

Вторая же служба будет называться «Совет общественного порядка», и её руководителем я хочу видеть Валентина Николаевича Брюна.

— Но, — тут же отозвался тот, — как это будет выглядеть?

— А прекрасно будет выглядеть. Вам обоим необходимо найти зиц-председателей, то есть людей, которые будут посещать Петросовет, митинги, участвовать в различных заседаниях и конференциях. Быть, так сказать, лицом ваших служб. А в это время вы будете заниматься тем, чем и должны заниматься нормальные блюстители порядка. То есть приводить в действие диктатуру закона, и ничем иным.

Не хочу вас учить, но советую взять на эти должности людей пустых и недалёких, любящих много говорить ни о чём. В то же время они должны быть на остром крючке жёсткой действительности. Мздоимцы, растратчики, любители женщин и другие, не очень приятные, пороки должны у них наличествовать, для надёжного закрытия их ртов. Эти люди ничего не должны знать о настоящей деятельности служб, формальными руководителями которых они будут.

Эти пустоголовые Емели должны быть напыщенными болванами, осознающими себя, как минимум, спасителями Отечества и, как максимум, круглыми дураками. Дураками, верящими в то, что они в состоянии решить любую проблему в одиночку и одной рукой. Думается мне, что вы легко сможете подобрать кандидатуры на эти должности.

Все же проблемы и их решения должны проходить через вашу канцелярию и лично вас, как первых и единственных заместителей оных. Но, прошу вас, не появляйтесь никогда в своих мундирах. Забросьте их подальше, спрячьте свои награды, оденьтесь в полевую форму армейских офицеров. Только фуражки и шевроны, либо нарукавные повязки, сделайте другими, того цвета, который посчитаете для себя нужным.

Повисла тишина, оба генерала удивлённо смотрели на Керенского.

— Вот как-то так, господа. И думается мне, что мы сформируем в рамках ваших служб дополнительно ещё несколько отделов, но это после. После того, как я смогу захватить власть. А пока советую вам напрячь все силы. Впереди нас ждёт бескомпромиссная борьба всех со всеми.

— А как же собственно милиция?

— А, эти… Уголовный сыск будет работать, а собственно милиция так и останется в таком же виде, что и сейчас, а я ещё и урежу ей финансирование. Ибо нечего дурака валять за большие деньги. Совестно это. Посмотрим, как обыватель запоёт… А тут как раз и вы — «Совет общественного порядка». Всегда рядом, всегда готовы помочь, а кто вас курирует?

Как кто? Товарищ Керенский! А товарищ Керенский должен брать в свои руки и другие министерства. А почему? Да чтобы навести там порядок по многочисленным просьбам благодарных граждан. Вы меня понимаете?

Впрочем, я думаю, что для дальнейшей нашей беседы необходимо остаться в более узком кругу, а кроме того, у меня тоже накопились вопросы, которые я бы очень хотел вам задать, господа генералы.

— Ясно, — ответил за всех Климович, бывший среди собравшихся главным. Господа! То есть, товарищи! Прошу расходиться.

Все присутствующие, заворожённо слушавшие до этого речь Керенского, зашевелились и негромко переговариваясь, стали расходиться. Оба генерала встали и, разговаривая вполголоса с каждым по очереди, отпускали людей, выдавая каждому задание и прощаясь. Постепенно комната опустела. Наконец все ушли, и можно было приступать к более приватному разговору.

Глава 6

Хитросплетения империалистической политики

«Люди бывают разные, как и свечи: одни для света и тепла, а другие — в задницу.»

Ф. Раневская

«Керенский играет роль балалайки для обмана рабочих и крестьян.»

В.И. Ленин (Письма издалека)

Для дальнейшего разговора остались только трое: два генерала и полковник Герарди, который первым и задал вопрос, видимо, мучивший его весь вечер.

— Господин министр, а что будет с императором?

— Если я останусь жив, то и его жизнь будет в безопасности, — просто ответил на это Керенский.

— А отчего такая связь, — опешил Герарди.

— Оттого, что у меня нет никакого желания причинять зло ни самому императору, ни его потомству. Но я не уверен, что такого желания нет у остальных революционеров и, думаю, вы догадываетесь почему.

— Но…

— Я хотел бы вам напомнить, что свержение самодержавия поддержали все слои населения, остальные равнодушно молчали. Даже церковь не вмешивается. Если вы этого не видите, то вы слепы. Изменения уже произошли, их не повернёшь вспять. Армия поддержала и, возможно, и инспирировала государственный переворот. А потому у людей, поддерживающих монархический строй правления, нет никаких шансов. Абсолютно никаких. И я хочу, чтобы вы это отчётливо понимали, полковник. Судя по вашему вопросу, вы монархист. Увы, ни у меня, ни у вас не появится ни одного шанса в случае восстановлении монархии. Наше торжество будет недолгим и несчастливым. Мне не нужны предатели. Я хочу, чтобы вы здесь и сейчас полностью расстались со своими иллюзиями. Все другое меня не устраивает. Впрочем, вы ещё сможете послужить своему императору.

— Каким образом? — мрачно и глухо спросил Герарди.

— Вы поможете мне не дать его ликвидировать, о чём мечтают определённые круги, как среди военных, так и среди революционеров. Ведь он словно знамя для монархистов. И это будет изрядно волновать как революционеров, так и иностранные державы. Вы же этого не хотите?

— А кто эти круги? — фальшиво встрепенулся Климович.

— Ммм, противосамодержавные.

— А яснее можно?

Керенский пожал плечами, он и сам ничего не знал. В той каше, которую приготовила советская пропаганда, невозможно было понять, почему убили царя. Точнее, убили, подстраховавшись, но непонятно: если дело большевиков правое, то чем им мешал сверженный царь и всё его семейство? Ладно, наследник престола, а дочерей-то за что?

— А яснее нельзя, потому как это больше логика и интуиция, чем определённые знания. Да и какая разница, кто хочет смерти царя. Дело может дойти и до его ритуальной гибели. Всё может быть. Вы на своих постах и займётесь выяснением этого, но главным будет другое. А пока мне нужно задать вам пару вопросов.

— Что? Что вы сказали? — Герарди побледнел, его тёмно-карие глаза расширились и почернели, словно налились тьмой.

Керенский заглянул в эту бездну, и внезапно для себя смог рассмотреть какие-то знаки. В голове завихрились незнакомые образы и обрывки картинок, складываясь в цифры и буквы. Четырнадцатое марта 1613 года, Ипатьевский монастырь, призвание на царство Михаила Романова. Множество людей в старых одеждах и мехах, тёплое мерцания длинных свечей и гулкий голос священника, читающего длинные молитвы речитативом на старославянском языке.

Образ исчез, вместо него появился другой. Дом Ипатьева. Дата — семнадцатое июля 1918 года, день празднования святого Великого князя Андрея Боголюбского. Много разных людей, одеты в комиссарские кожанки, солдатские шинели, кто-то в гражданском костюме и несколько человек в непонятных чёрных балахонах. Послышались крики убиваемых, замелькали отрезанные головы и надпись на стене: «Belsatzar ward aber in selbiger Nacht Von seinen Knechten umgebracht.» «Белзацар был убит той же ночью его слугами». Алекс смог рассмотреть ещё и цифры в три строчки и неясные знаки, но не понял их смысл.

Видение резко исчезло, голова невыносимо заболела. То же самое произошло и с Герарди. Он вскрикнул и схватился за голову, видимо, его состояние оказалось гораздо хуже.

— Что с вами, Борис Андреевич?

Генерал Климович вскочил с кресла и подхватил полковника Герарди, застонавшего от невыносимой боли.

— Я верю вам, верю! — неожиданно для всех вскричал полковник и отошёл от всех в угол комнаты, массируя обеими руками виски.

Климович нахмурился и взглянул прямо в лицо Керенскому. Тому, правда, было не до него. Он был белый, как мел. Пальцы левой руки онемели почти полностью, правая рука дрожала как при приступе эпилепсии. Перед глазами плыли разноцветные круги. Справившись с собой, Керенской смог посмотреть в глаза генералу.

— Что вы хотели узнать у меня? — с непонятным выражением лица спросил Климович.

— Да, сейчас.

Керенский помассировал пальцами виски и, почувствовав себя значительно лучше, продолжил разговор, собираясь разобраться с произошедшими видениями гораздо позже.

— Вы, Евгений Константинович, работали по революционерам всю свою жизнь. Вы знаете о них гораздо больше, чем докладывали наверх. Да и не всё можно докладывать, и не всегда. Расскажите мне, кто и зачем нас, революционеров, создал?

Повисла неловкая пауза. Климович и остальные ожидали самых разных вопросов, начиная о деньгах и заканчивая родственниками. Тяжёлый, как чугун и неповоротливый, как валун, вопрос завис в воздухе и висел там довольно долго, отменяя закон притяжения.

— Почему вы спрашиваете и, главное, почему вас интересует то, о чём вы и сами должны догадываться либо знать наверняка? Ведь вы один из революционеров, пусть и присоединились к ним относительно недавно.

Керенский ожидал подобного вопроса и лишь пожал плечами в ответ.

— Видите ли. У меня однобокая картина мира революционеров, а хотелось бы знать больше. Особенно, если это будет мнение противоположной стороны. Это знание весьма ценно для меня. К тому же, сейчас, после того, как меня сбила лошадь, это очень сложный вопрос. Я частично потерял память, частично что-то интересное приобрёл для себя. А в совокупности несколько пересмотрел свои взгляды.

Все трое жандармов грустно рассмеялись. Общее мнение выразил генерал Брюн.

— То есть, мы сейчас полностью зависим от того, насколько быстро к вам вернётся ваша память, а также от возможности того, что вы кардинально поменяете свой нынешний взгляд на прежний.

Керенский невесело усмехнулся и улыбнулся, стараясь вложить в свою улыбку максимум теплоты, на которую только был способен.

— Нет, своих взглядов я не поменяю. Не все случайности — случайны! А потому, дабы не травмировать вашу психику, я уточню свой вопрос. Раз уже революция свершилась и уже ничего невозможно отыграть назад, мне нужно знать первопричины произошедшего. Для понимания, как это возможно использовать в своих целях, или наоборот, бояться, как огня. Расскажите мне, почему и для чего, по вашему мнению, была создана РСДРП?

— Ну, что же, тогда извольте, — тяжело вздохнул Климович.

— Дело в том, что я смогу немногое вам пояснить: всилу ряда различных обстоятельств рабочая партия в России, а именно РСДРП, с самого начала создавалась как шпионско-диверсионная организация. Вы в это, естественно, не поверите, но это и не идея, чтобы в неё верить.

Главным в истинной деятельности этой самой «рабочей» партии были усилия, направленные на срыв мобилизационных планов. Вы должны понимать, что в условиях жёсткой конкуренции буржуазных государств в военном противостоянии побеждал тот, кто первым отмобилизует свою армию, в которую входит весь первоочередной мобилизационный ресурс страны. То есть, выиграет тот, кто сможет быстрее всех собрать мощный кулак и ударить им по голове противника. И сделать это без малейшего промедления.

На любую мобилизацию требовалось от нескольких недель до месяца, в эти несколько недель и решался исход войны. Это всё не только мои мысли. Буквально накануне всего этого хаоса я разговаривал с военным министром генералом Беляевым на эту тему, и вот, что он мне объяснил. По замыслам генеральных штабов Германии, Франции, Великобритании и Австро-Венгрии, социал-демократические партии (а это, по сути, есть политизированные рабочие профсоюзы) смогут по приказам из лагеря противника заблокировать мобилизацию путём саботажа призыва и всеобщей забастовки на транспорте и на заводах. Грамотно организованный и проведённый локаут подорвёт возможности промышленности и стабильность грузоперевозок, что сразу скажется на общем положении дел.

А, кроме того, каждая из противоборствующих сторон стремилась поддерживать пацифистскую демагогию социал-демократии на определённом уровне и одновременно иметь защитные системы против экономического саботажа на уровне своего национального государства. Французы нас в этом переиграли. Они не мешали, когда немцы создавали своего национального социалистического лидера Жана Жореса, а потом, буквально накануне объявления войны Германией, уничтожили его.

Жореса убил французский националист тридцать первого июля тысяча девятьсот четырнадцатого года. А Германия объявила войну Франции уже третьего августа. Немецкая машина не смогла остановиться. Она уже была разогнана и стояла под всеми парами. Пар не должен был уйти в гудок, иначе все усилия для развязывания войны были бы потрачены Вильгельмом II впустую. А этого бы ему не простили ни рядовые немцы, ни немецкая промышленная элита, ни немецкие аристократы.

Разумеется, «революционная бомба» дополняется и социальным эффектом, имевшим положительное значение для рабочих масс. Социал-демократическое движение сделало очень многое для действительного улучшения положения рабочего класса в Германии, Австро-Венгрии, Италии, Франции, Бельгии и других европейских странах. У них, но не у нас.

Тут Климович тяжело вздохнул и, собираясь с мыслями, глубоко задумался. Керенский не поторапливал его, переваривая то, что сейчас узнал. Наконец, Климович снова собрался с мыслями и продолжил.

— Дело в том, и вы должны это знать, что капитализм в России стал развиваться позже и уже поэтому он развивался в более мягкой и цивилизованной форме. Мы не наступали на грабли дикого капитализма, так как имели возможность смотреть на страны Европы, которые прошли этот путь значительно раньше.

Наши рабочие не имели многих социальных проблем, которые были у старой Европы. Сейчас у русских трудящихся один из самых коротких рабочих дней в мире (третье место после Австрии и Швейцарии), а по количеству выходных Россия занимает первое место. Вы это прекрасно знаете. Вы же были за границей, да и знаете вы всё, только притворяетесь, что не знаете.

Поэтому так называемая «русская социал-демократическая рабочая партия» состоит из кого угодно, но только не из рабочих. Среди делегатов учредительного (формально второго) съезда РСДРП в 1903 году представители «пролетариата» составляли в ней всего десять процентов. Несмотря на все усилия и даже грубые окрики наших союзников, русским социал-демократам так и не удалось найти рабочих для своей «рабочей партии». Вплоть до 1917 года рабочий-партиец был диковинкой.

Те немногие, кто был в их рядах, целиком и полностью относились к старообрядцам. Эти люди, являясь русскими по духу и облику, тем не менее, ненавидели всё русское. Они мыли чашки после того, как из них пили русские, но не старообрядцы. Выкалывали глаза портрету императора. В общем, развлекались, как умели, или как их научили предки. Я могу только констатировать, месье Керенский, что у вас плохие друзья, — отчего-то в конце речи обратился к нему по-французски Климович.

Керенский лишь пожал плечами в ответ на этот пассаж.

— Ви! Что есть, то есть. Нет у меня друзей, господин Климович. Только коллеги по интересам. Весьма интересным интересам. А что поделать, как говорят в Ташкенте: «Хочешь жить, умей вертеться».

— Как, как вы сказали, господин министр?

— Я имел в виду, что надо быть в курсе всего происходящего, а потому, давайте закруглять нашу встречу, а то вы и так слишком много мне всего наговорили.

— Но вы же сказали, что ещё хотите задать вопросы?

— Да? Действительно. Вот тогда ещё один.

— Вы работали с черносотенцами?

— А что вы имеете в виду под работой, господин Керенский?

— Что? Да всё.

— Я не курировал их деятельность. Единственное, я знаю, что их деятельность спонсировалась из бюджета только на просветительские цели. Если вам необходимо узнать больше, я смогу подобрать материал по их деятельности.

— Да, спасибо. Особенно меня интересует господин Пуришкевич.

— А Дубровин вас не интересует?

— Дубровин? Нет. Именно Пуришкевич и его друг Юскевич-Красковский.

— Юскевич. Гм.

— Валентин Николаевич, — обратился Керенский к генерал-майору Брюну, — Вам, как бывшему Начальнику Департамента полиции предстоит набрать в кратчайшее время себе людей. Взаимодействуйте вместе с Кирпичниковым. На начальном этапе его уголовный сыск, названный мною уголовным розыском, будет подчиняться мне. Впоследствии, если ваш Совет общественной безопасности наберёт силу, он будет подчиняться снова вам, но в разумных пределах, а не полностью. Его задача — это поиск преступных элементов.

Ваша же — гораздо шире. Мы обсудим это позже. А пока вам предстоит много работы. Ищите людей. Для этого можно набирать раненых с госпиталей из числа выздоравливающих. Тех, кто снова поедет на фронт. Само собой, они туда не рвутся. А тут прекрасная перспектива получать хорошие деньги и жить в тылу, а не сидеть в холодных окопах. Многие, если не все, согласятся. Это люди обстрелянные, но, прошу, не берите распропагандированных. Впрочем, зачем вам объяснять прописные истины. Удачи!

Керенский снова перевёл взгляд на Климовича.

— Евгений Константинович, Юскевич-Красковский согласился работать на меня, но в несколько ином качестве. Вы должны найти несколько человек, которые смогут войти в его ближайшее окружение. А, кроме того, пора подбирать людей, готовых на всё. Вы меня понимаете?

— Пардон! Не совсем.

— Бескровная революция нанесла некоторым гражданам весьма чувствительные раны. Они болят и требуют выхода и мести. Нужно найти таких людей и организовать их. Идеально, чтобы это были юнкера или офицеры. Ещё лучше, если это будут женщины. Любые, от институток до весьма пожилых. Главное, чтобы они горели огнём мести и умели держать оружие в руках. И не только держать, но и умело им пользоваться. Вы в состоянии найти, обучить и организовать подобную группу.

— То есть, я так понял, вы хотите получить в своё распоряжение отряд убийц?

— Убийц? Вы шутите? Нет, не убийц. Всего лишь людей, которые смогут нам помочь избавиться от предателей в наших рядах и в рядах тех, кто готов нас предать. Это разные разности. К сожалению, на сегодняшний день обстановка имеет тенденцию только к ухудшению. Мы все ждём приезда Ленина и его тезисов. Вот тогда вы узнаете, что такое хаос. А пока всё идёт, как идёт.

Да, больше у меня вопросов пока не осталось. Впрочем, осталось вот ещё что! Подготовьте мне справки по всем большевикам и начинайте работу. Вот вам счета для финансирования.

И Керенский протянул несколько бумаг, достав их из внутреннего кармана френча.

— Вот это статья бюджета министерства внутренних дел, а этот вексель моего личного счёта. Набирайте людей. Советую взять их с фронта. И чем они будут злее, тем лучше. Кроме того, мне необходимо создать боеспособный и хорошо вооружённый отряд. Он должен быть небольшим, человек двести-триста, не больше. Желательно, состоять из казаков-пластунов. Я слышал, есть такой казачий офицер Шкуро. Вы слышали о таком?

— Смутно, но это не проблема. Найдём.

— Так вот. Данный отряд будет называться отрядом быстрого реагирования вашего Бюро по особым поручениям.

— Зачем же так длинно его называть?

— Да, чем сложнее и витиеватее будет название, тем меньше будут понимать окружающие его настоящую функцию. Можете назвать его ещё сложнее и путанее, будет только лучше.

— Нет уж, увольте. Это название вполне подойдёт.

— Ну, как хотите. Неволить не буду. Тогда, до встречи.

— Когда нам приступать к работе?

— Завтра. Вам нужно создать свои службы не позднее шестнадцатого апреля, то есть до приезда Ленина. Дальше будем только расширяться. Я надеюсь на вас и на себя. Либо я, либо вы со мной, но поплывём мы вместе, и на одном корабле. Всего хорошего, господа.

— Честь имею! — и оба генерала и полковник поднялись со своих мест. Прощаться с ними за руку Керенский не стал, а, развернувшись, быстро вышел из квартиры.

До автомобиля его проводил тот же господин и, ни слова не говоря, оставил в том же парадном, где и встретил. Больше в этот день Керенский никуда не ездил. А вернувшись в министерство, в очередной раз оказался на вечернем заседании Временного правительства.

Горло на нём он не драл, ничего не доказывал, а дремал с открытыми глазами, не обращая внимания ни на реплики своих коллег по правительству, ни на горячо обсуждаемые ими темы. Пока благополучно не заснул, прямо за столом.

— Александр Фёдорович! — толкнул его Коновалов. — Мы закончили, можно уходить.

— Но вот и славно, Александр Иванович. Тогда, до завтра.

Глава 7

В плену эмоций

«Я не поручусь за надежность и стойкость в борьбе тех женщин, у которых личный роман переплетается с политикой, и за мужчин, которые бегают за всякой юбкой и дают себя опутать каждой молодой бабенке. Нет, нет, это не вяжется с революцией.»

В.И. Ленин

Как ни хотелось Керенскому встать как можно позже, этого всё равно не случилось. Десятое апреля нагло вторглось в его безмятежный сон смертельно уставшего человека назойливой телефонной трелью. А так как он спал в служебном кабинете, то и трель издавал служебный телефон.

— Возьмите трубку, — хриплым после ночи голосом попросил Алекс пустоту. Ему никто не ответил. Девушка-телефонистка продолжала подавать питание на телефон, отчего тот нещадно верещал пронзительной трелью.

Да что же это такое! Спросонья Керенский не понимал ни где он, ни кто он. Судорожно обшаривая возле дивана руками, он искал телефон или подушку, чтобы придушить трель этого дикого аппарата. Ничего не находилось. Пальцы скользили по дорогому паркету, ничего не захватывая. А телефон всё не унимался.

В Мариинском дворце на службе ещё находились прежние лакеи, до сих пор получая жалованье. Но ни один из них не явился ни на крик министра, ни на телефонную трель. Все они сидели по домам и только изредка, да и то днём, а не ранним утром, спешили на работу, одевшись не в блестящие, как раньше, ливреи, а в кургузые пиджачки и косоворотки. Дабы не выделяться.

А телефон всё не умолкал и не умолкал. Наконец, Керенский встал, и в этот момент совсем не музыкальные трели заглохли.

— Слава тебе… — договорить Керенский не успел потому, как телефон зазвонил снова. Громко чертыхаясь и выговаривая бранные слова сквозь сжатые зубы, он прошлёпал босыми ногами до телефона и снял с рычагов трубку новомодного аппарата.

— Керенский!

В трубке послышался знакомый голос.

— Александр Фёдорович, это Кирпичников, у меня проблемы.

— Какие? — рухнул в рядом стоящее кресло Керенский и сразу поджал под себя ноги, заледеневшие от стояния на холодном полу.

— Большие.

— Выражайтесь яснее, господин начальник УГРО, я не понимаю вас! — сразу же взбесился Алекс.

— Ко мне в управление сегодня ночью завалилась толпа милиционеров и стала требовать повышения зарплаты.

— Так гнали бы их в шею, вы-то тут при чём?

— Не было у меня такой возможности, господин министр. Да и не только в них дело. На моих подчинённых стали совершаться нападения. Патруль милиции вызывает моих специалистов на расследование очередного уголовного дела, кражи или убийства, а когда они добираются туда, на них нападают бандиты. А милиции рядом либо нет, либо они бездействуют. У меня уже один убитый и трое раненых. Ни я, ни мои люди не знают, что делать в таких случаях. Прошу вас помочь решить проблему с Крыжановским.

— А вы ему звонили?

— Звонил. Дмитрий Андреевич сказал, что его люди не могли так поступить. Это были переодетые негодяи. А вообще, он тоже возмущён вашим решением урезать им зарплаты и добавить нам.

— Почему у вас такие большие потери? — не обращая внимания на остальные слова, спросил Керенский, — Вы же получили оружие.

— Мои люди морально ещё не готовы стрелять по своим, и они просто не ожидали подобного развития событий.

— Ну, а теперь ожидайте! — разозлился на эти слова Керенский. — Вы же не думаете, что обстановка будет улучшаться? Вы же сами мне говорили, что в милицию идут все подряд, в том числе и уголовные элементы. Пусть не уголовные, но обитатели Петербургского дна. Чего от них ожидать?

— Я прикладываю все усилия, чтобы не допустить усиления грабежей и разбойных нападений, — немного обиженно произнёс в трубку Кирпичников.

— Я это знаю, господин коллежский асессор. Прекрасно знаю. Я буду говорить с Крыжановским, но очевидно, что он бессилен. Впрочем, потерпите пару недель. Я создаю вам в помощь ещё одну структуру, и она будет намного сильнее, чем милиция.

— А как же… — растерянно проговорил динамик голосом Кирпичникова.

— А милиция себя изжила и не проявила никаких положительных качеств. Петросовет ещё бы туда комиссаров вёл, чтобы они все вместе патрулировали город в поисках преступников. Вот это было бы дело. И познавательно и интересно.

Ощутили бы все прелести городского дна, послушали бы разговоры у ночных очередей за хлебом. Прониклись уголовным духом воровских малин. Романтика! Заодно бы постреляли по мракобесам и преступникам, красота, но нет. Господин Гучков назначил и отправил этих людей в войска. Наблюдать и контролировать. Контролёры…, кругом одни контролёры! А работать, кто будет?

Керенский еле сдержался от нецензурного высказывания, потому как очень не любил надзорные органы. Все эти Роспотребнадзоры, службы судебных приставов, пожарную инспекцию, санитарную и эпидемиологическую службы и множество других бюрократических организаций.

На том конце провода замолчали, пережидая гнев начальства.

— Я понял вас, Аркадий Аркадьевич. Помощь будет, помощь придёт. У меня есть резервы. Попробую прислать вам в помощь военную милицию. Всё, до встречи! — и Керенский бросил трубку.

Эх, Аркаша, Аркаша… Чип и Дейл поспешат на помощь, а я, пожалуй, поеду к своей Гаечке, то бишь, Ниночке Оболенской, — подумал он и стал натягивать на тощие бледные ноги шерстяные брюки от полувоенного костюма.

Через два часа Алекс уже ехал в сторону Васильевского острова, принимать смотр военной полиции, назначаемой из инвалидов. Дорога проходила мимо особняка Нины Оболенской, дочери бывшего градоначальника Петрограда. Шофёр знал к нему дорогу и, весело крутя руль автомобиля, насвистывал при этом неизвестную Керенскому мелодию.

Подкатив к самому входу в особняк, автомобиль резко затормозил и громко вякнул клаксоном. Через пару десятков секунд к окнам первого и второго этажа сразу же прилипли любопытные носы прислуги и хозяек. Сплющившись о стекло и щурясь, они старались рассмотреть приехавшего к ним гостя. И, видимо, узнали.

Началась суматоха. Керенский неторопливо вышел из автомобиля и, задумчиво глядя на окна, тихо защёлкнул за собой дверцу. Немного постояв, направился к воротам, где его уже встречал дворник.

Сняв с себя тёплый треух, дворник произнёс, — Добро пожаловать, господин министр.

— Угу. Хозяева дома, товарищ?

— Да-да! И хозяйка, и дочери, все дома, — разоткровенничался дворник. — А некуда идтить-то с утра. Учатся обе дома, а без хозяина, Ляксандра Николаевича, которого на войну упекли, и по городу ходить страшно.

— Всё так, всё так, — пробормотал Керенский. — А что же ты тогда не ведёшь меня.

— Так это, специально и вышел. Сейчас проведу, и хозяйка вас встретит. Со всем нашим почтением и благодарностью. А как же. Саломея Николаевна ждёт-с. И совсем давно, уж, вас в гости.

Сняв с головы мерлушковую шапку, Керенский вошёл в приоткрытую для него дворником дверь. За ней оказался небольшой холл с гардеробной, где у него приняли верхнюю одежду и откуда он сразу же шагнул в гостиную.

Здесь гостя уже ожидало всё благородное семейство. Вот, как ни крути, а на женщин дворянского рода было приятно посмотреть, по вполне объективным причинам. Красивые, в основной своей массе, ухоженные, получившие прекрасное домашнее или институтское образование, они были желанным подарком для любого мужчины.

Впереди всего семейства стояла хозяйка, грузинская княжна Саломея Николаевна Дадиане, происходившая из старинного рода мегрельских князей. За ней стояли дочери: старшая Нина и младшая Саломея. Обе девушки были тонкокостными и белокожими, выше среднего роста, с тёмными, почти чёрными волосами.

От отца им достались светлые глаза. Особенно яркими они были у Нины. Младшая была ещё подростком. Она с любопытством смотрела на Керенского, но не осмеливалась задать вопросы, которые просто физически были видны на её губах.

— Господин министр, — чопорно начала хозяйка. — Я благодарю вас за ту помощь, что вы оказали нашему семейству в эти дни и фактически спасли моих дочерей. Я успела пожить, но мои красавицы, — и мать с нежностью взглянула на обеих сестёр, — Ещё только вступили на нелёгкий жизненный путь и уже успели столкнуться с его чёрной изнанкой. Слава Богу, всё закончилось хорошо!

Мой муж приезжал и выделил нам охрану по своим знакомствам. Ныне моя жизнь и жизнь моих дочерей вне опасности. Но, если бы не вы, мне страшно представить, что могло бы произойти с нами.

Керенский, всё это время молча слушавший речь благодарной матери, счёл нужным вставить слово.

— Не стоит благодарностей. Революция свершилась и принесла нам свободу, но вместе с ней она принесла и много грязи. А мой долг, как министра юстиции и как министра МВД, оградить добропорядочных граждан от её побочных эффектов.

— Я поняла. Прошу вас разделить с нами завтрак, раз вы к нам заехали так неожиданно. Для вас я бы приготовила гораздо более благодарную встречу, но вот всё так неожиданно.

— Не стоит беспокоиться! — Керенский устремился за княжной. На хозяйку дома он больше не обращал внимания. Он смотрел на объект своих мечтаний. Нина Оболенская, скромно опустив голову с фигурной причёской, шла впереди матери. Шурша длинным платьем и держа за руку младшую сестрёнку, она устремилась вперёд, опережая гостя.

— Прошу вас, господин министр. Мы приготовили для вас весьма скромный завтрак. Но что тут поделать. В Петрограде ужасная дороговизна и большой дефицит продуктов. Очень трудно что-либо достать, а ещё труднее принести это в целости и сохранности домой. Всё происходящее вокруг нас — это просто ужасно. Просто ужасно.

Не сумев сдержать слёз, дама закрыла лицо шёлковым платком, зажатым в руке, и зарыдала, судорожно всхлипывая. Обе сестры встали и стали утешать мать.

— Не стоит так переживать. Вам муж не предлагал уехать отсюда на время?

— Да, он предлагал уехать в Финляндию, — закончив всхлипывать, ответила Саломея Оболенская. — Но это процесс долгий и мы никак не можем решиться на него, пока муж на фронте.

— Я бы не советовал вам Финляндию. Уж лучше уехать в Португалию или в любую другую страну, например, в Швейцарию. Целебный воздух Швейцарских Альп, несомненно, сможет исцелить ваши душевные раны.

— Да, спасибо. Мы бы со всем удовольствием, но… Это очень дорого, нам придётся многое продать и снять все деньги в банке.

— Ну, я бы сказал, что не дороже жизни. Но решать вам с вашим уважаемым мужем. От себя могу сказать, что в Петрограде становится опасно. Даже, можно сказать, что очень опасно. Мне очень приятно видеть вашу старшую дочь. Признаться, она очаровала меня своей отвагой и самопожертвованием, и потому мой долг министра и гражданина повелевает предупредить вас о возможных последствиях.

— Спасибо вам. Но вы же, господин министр, женаты?

— Да! Точнее, уже нет. Я, к великому моему сожалению, развёлся, сделав это для пользы дела и по велению сердца. Бывшая жена уже в Швеции. Прислала мне телеграмму, что всё хорошо. Увы, сердечный холод в наших отношениях вызван просто катастрофической занятостью. У меня нет времени ни на что. Да и так будет лучше: и для меня, и для супруги с детьми. Что же, раз у вас всё хорошо, то я спешу откланяться.

И, бросив мимолётный, но чрезвычайно пристальный взгляд на Нину Оболенскую, он встал, собираясь уйти. Девушка залилась жгучей краской смущения и спрятала взгляд, не решаясь посмотреть на Керенского в упор.

— У вас просто чудесный чай и воистину прекрасные дочери, но мне действительно пора. За сим, я прошу вашего разрешения удалиться. Дела, дела. Ужасно много дел.

— Нооо, господин министр, — попыталась его задержать хозяйка. — Впрочем, я вас понимаю и не смею задерживать. Спасибо вам за ваше участие и советы.

Бросив последний взгляд на хрупкую девушку, Керенский удалился в сопровождении слуги. Оделся и сразу вышел из особняка во двор, чтобы тут же сесть в автомобиль и уехать к контр-адмиралу Рыкову.

По дороге он вспоминал хрупкие плечи девушки, её горделивую осанку, шарм, который не выработать и годами, а только происхождением, и невольно вздыхал.

Вот так, наверное, и надо классически ухаживать за дамой своего сердца, начиная с ничего не значащих разговоров и нечастых посещений. Не настаивая на встречах, даря скромные, сначала, подарки, а потом всё более и более дорогие. Вот только шлейф разведённого человека, с двумя, по сути, брошенными, детьми, будет ему изрядно мешать. Да что тут поделать. Не он таков, жизнь такая. Подлая человеческая жизнь морального отщепенца и первостатейной мрази. Но с этим теперь жить, пока не отмоется.

А чем отмыться? Да и надо ли? Вариантов было немного, и он невольно вздрогнул от мыслей, которые сразу пришли ему на ум. Страшные мысли, очень страшные. Проводив взглядом вздувшийся труп, неспешно плывущий по реке вдоль берега, Керенский отвёл взгляд и зябко поёжился.

Кровь, кровь, везде кровь. Как выкрутиться из этого кровавого круга? Слабаки не выживают, сильные идут по трупам своих врагов. Идут… по трупам… своих… врагов…А иногда и по трупам своих друзей.

Пока друзей нет, да, наверное, никогда не и будет. У тирана и деспота нет друзей по определению. Не будет и у него. Но, как же поступить так, чтобы на нём было как можно меньше крови? Как? Наверное, только с помощью интриг и здравого смысла, и то, если получится. Нет, не отмыться. Так и придётся оставаться одиноким, беспощадным и никому не нужным. Он задумался. Внезапный порыв холодного ветра с Финского залива, обдав ледяной зябкостью, выдул из головы мрачные мысли, переключив внимание на обыденные дела.

Доехал Керенский быстро. Контр-адмирал Рыков встретил его радушно, выстроив на плацу первых набранных людей в уже довольно большой отряд инвалидов. В этом строю, который со стороны мог бы показаться убогим, стояли навытяжку одетые в старую, тщательно выстиранную форму люди разных возрастов и с различными увечьями.

Алекс Керенский помнил, каких успехов добивались на соревнованиях параолимпийцы. Да, они были объективно слабее аналогичных спортсменов, но и ему были нужны люди не сильные физически, а сильные морально. Сейчас ему просто было не на кого опираться.

Всё суета и неоднозначные фигуры. Приходилось идти на риск. Он не был уверен ни в Юскевиче, ни в Климовиче, ни в Секретёве или Беляеве. Ни в ком не было уверенности. Ведь он ничего не знал об этих людях. Их просто объединяло одно и то же. Все они получили свободу с его помощью или благодаря ему. И все они недолюбливали, а может, и ненавидели, его.

И ещё одно обстоятельство руководило им. Эти люди не оказались предателями. С вероятностью до семидесяти процентов, они не состояли в масонской ложе и не работали на французов, немцев или англичан. Работать нужно, как говорил Ленин: «С теми, кто есть, других людей никто не даст».

Сейчас перед Керенским стоял строй ветеранов русско-японской и первой мировой войны. Усатые немолодые лица, и совсем молодые, но со стариковскими глазами. Это были лица людей, видевших и свою и чужую смерть собственными глазами. Они умирали, идя в атаку, падали, пронзённые насквозь пулями на поле боя. Истекали кровью, моля Бога не дать им мучений, заочно прощаясь с жизнью навсегда. А потом?

Сколько сил им потребовалось на то, чтобы не покончить жизнь самоубийством и не висеть на шее родных и близких? Нет, перед ним стояли лучшие из тех, что он мог набрать сейчас, готовые выполнить любой его приказ. Для этого им надо было дать надежду и дать веру. И они будут в него верить, он добьётся этого. «Увечная гвардия» — вот как он будет их называть.

Колыхались на ветру подвёрнутые пустые брючины и пустые рукава, заткнутые за пояс. Бугрились уродливыми шрамами от ранений лица воинов. Стояли в строю потерявшие глаз или пальцы в жестоком бою, стояли все те, кто оказался выкинутым и позабытым в жизни. Все те, кто услышал, что они ещё нужны, что государство вспомнило о них. Все те, кто смог, кто захотел, кто не погиб, не спился и не ушёл из жизни, добровольно наложив на себя руки.

Впереди строя стоял одноногий контр-адмирал.

— Рааавняйсь! Смирно! — разнеслось на площадке перед зданием Дома инвалидов.

Идя хромающей походкой на деревянном протезе, Рыков прижал ладонь к козырьку форменной фуражки, собираясь представить доклад по всей форме. Керенский хотел было остановить его. Но, взглянув в глаза контр-адмирала, ярко блестевшие восторженной решимостью, передумал.

Выслушав доклад и поблагодарив Рыкова, он обратился с речью к стоявшим перед ним матросам и солдатам.

— Братцы! Тяжёлые времена настали для нашего государства. Самодержавие рухнуло. Революция победила! Но не все восприняли это с честью. Бесчестие и вседозволенность подменяют свободу выбора. Все обещания торжества справедливости забыты.

Вместо свободы мы получаем хаос и разгул преступности. Контрреволюционные силы и уголовные элементы терроризирует добропорядочных граждан. Грабят и убивают, насилуют и издеваются. Город полон мародёров и дезертиров. Они не хотят воевать, они сбежали с фронта. Вы проливали свою кровь. А они сидели в тылу и сразу сбежали, как только их отправили на передовую. Мы не можем дольше терпеть эти издевательства над горожанами, нашими братьями и сёстрами. Я призвал вас, как истинных героев своего времени, оказать помощь своему народу.

Помощь матерям и дочерям, детям и знакомым. Помощь всем тем, от кого зависит наша жизнь. Помощь тем, кто вопиет от ужаса и взывает к наведению порядка. Наш враг — хаос, наш враг — дезертирство, наш враг — уголовные элементы и хулиганы. Эти люди были выпущены на свободу революцией. Они обещали и клялись вступить на новый путь, путь свободы, равенства и справедливости. Они обманули нас. Они предали революцию, предали её сущность, её смысл, её идеалы.

А, значит, никакой пощады предателям. Я надеюсь на вас, как на героев, отдавших Отечеству самого себя, отдавших свою кровь на его защиту. Отечество вас не забыло и вновь призвало на борьбу со своими врагами. Всем, кто грабит народ, убивает и насилует — никакой пощады. Кто оказывает вооружённое сопротивление, тот должен быть уничтожен. Те, кто сдался — препровождены в тюрьму. Туда, откуда они и вышли, туда, где им нравится больше, чем на свободе. Туда, где им самое место.

Вместе с вами мы наведём порядок в Петрограде и будем это делать по всей стране. Только вместе, только в сомкнутом строю, только отдавая всего себя борьбе с бандитизмом, мы победим! Ура, товарищи!

Громовое УРА вспугнуло своей мощью ворон и чаек, круживших поблизости. Издавая визгливые крики противными голосами, они разлетелись во все стороны. Чайки — в Финский залив, а вороны — на окрестные здания, где их не смогли бы достать люди своими криками и стрельбой.

Керенский внимательно оглядел ряды стоявших перед ним инвалидов. Они все до одного были вооружены. Кому позволяло увечье, тот держал на плече винтовку, кому нет, носил на кобуре револьвер. В строю были даже два пулемётчика со станковым пулемётом.

Людей было немного, человек двести, но глядя на их решительные и мужественные лица, Керенский понимал, что они настроены выполнить свой долг до конца. И теперь только от него зависело, сможет ли он направить их туда, куда ему было необходимо. Это было сложно, но возможно.

Рыков негромко шепнул.

— Господин министр. Люди настроены решительно, но несколько ободряющих слов не помешают никому.

— Я понял, — кивнул Керенский и направился к ровным шеренгам бойцов инвалидной команды. Он не знал с чего начать. Просто не умел.

— Вас… Как зовут?

— Солдат 5 Сибирского стрелкового полка, а ныне демобилизованный, рядовой Серебрин.

— Чем могу Вам помочь?

— Ничем! Вы уже и так нам помогли, вашбродь.

— Не высокоблагородие, а товарищ министр, — мягко поправил его Керенский.

— Так точно, вашб… товарищ министр.

— Славно. Есть ли нужды? — обратился Алекс к следующему инвалиду.

— Никак нет, — отрапортовал, судя по нашивкам, бравый унтер с одной рукой. Нам главное быстрее к делу приступить. А то руки, ужо, чешутся с вражинами разобраться. С дезертирами энтими, да насильниками. Мы, значит, кровь свою за Отечество проливали, а они бегут, как крысы с тонущего корабля. Не допустим мы этого, ни в жизнь. Сами поляжем, а всю трусливую нечисть повыведем.

— Правильно вы думаете, товарищ. Как есть, правильно.

Отойдя от унтера, Керенский прошёл дальше вдоль строя, знакомясь с инвалидами. Он не решался похлопать их по плечу. Да и был выучен держать дистанцию с людьми. Здесь же поневоле приходилось эту дистанцию соблюдать. Потому как, глядя в эти яростные глаза, Керенскому становилось не по себе. Слишком он был слаб по сравнению с этими людьми. Но зато он хорошо знал, чего хочет, и знал, чего хотят они. Их цели совпадали, всё остальное несущественно.

— Есть ли у кого какие нужды? — спросил он у всей следующей шеренги.

— Протезы нужны, вашбродь, — проговорил немолодой солдат.

Керенский оглянулся на Рыкова. Тот демонстративно приподнял брючину и показал свой деревянный протез. Немного картинно Керенский полез во внутренний карман и достал оттуда пачку пятисотрублёвых ассигнаций и громко крикнул, чтобы все его услышали.

— Для ветеранов, для революции скидывались граждане Петербурга. Свято выполняю их наказ и отдаю эти деньги для производства для вас протезов. Деньги вручаю вашему командиру. Не хватит, привезу ещё. Никто, братцы, не забыт и ни что не забыто.

На последних словах что-то в его закалённой офисной душе надломилось. Может, вспомнил фотографию не вернувшегося с войны деда, может, любимую бабушку, которая каждый раз плакала, вспоминая погибшего на войне совсем молодым старшего брата отца. Хотел, как лучше, с пафосом, а получилось…

В общем, как получилось, так получилось. Голос на последних словах дрогнул, и дрогнули в ответ невозмутимые лица инвалидов. Их никто и никогда не жалел. Они были никому не нужны, были обузой. А здесь кто-то, абсолютно для них чужой, решил о них позаботиться. Им были неведомы его мотивы, да и никто не задумывался об этом.

— Спасибо вам, вашбродь! — прошептал в первой шеренге совсем молоденький солдатик с чёрной повязкой на правом глазу. — Спасибо вам за вашу заботу. Век вас не забудем. Всё сделаем за вас и Революцию.

Алекс, справившись с нахлынувшим волнением, нашёл в себе силы обойти всех солдат и если не спросить, то хотя бы посмотреть каждому в глаза, после чего адмирал Рыков распустил людей, и они вместе отправились в его кабинет. Рыков был спокоен и удовлетворен.

— Сколько вы смогли найти людей, Александр Николаевич? — обратился к нему Керенский.

— Пока немного, Александр Фёдорович, человек пятьсот. Сегодня вы видели самых лучших.

— Ммм, да, инвалидов у нас немного, это я погорячился, надеясь на них — признал Керенский.

— Нет, к сожалению, увечных много. Война жестокая штука, и она не щадит людей. А пуля или осколок снаряда не выбирает, куда ударить, и к чему это приведёт. Она бездушна и безжалостна. Странно, что в русском языке слово война и слово смерть женского рода, вы не находите, господин министр?

— Нет!

Керенский задумался.

— Нет, не нахожу. Но нам сейчас не до философских размышлений, господин адмирал. Сколько мы сможем поставить под ружьё по всей стране и в Петрограде?

— В Петрограде? Около тысячи, а если брать с госпиталей выздоравливающих, то около двух, может быть, больше. По стране тысяч десять, но там я не властен. Всё зависит от местных властей, а они, я думаю, не захотят заниматься этим вопросом.

— Я понимаю. Тогда организуйте инвалидную команду здесь, насколько это возможно, и в Москве. Пошлите отсюда надёжного человека или найдите уже там, по своим связям, и информируйте меня об этом. Я выделю из бюджета все необходимые вам средства. Это нужно сделать как можно быстрее. Формируйте команды и патрули и выставляйте их на всех вокзалах, а также возле почты и телеграфа. Но на почте и телеграфе патрули должны быть меньше, и состоять из совсем уж покалеченных. Они должны там вызывать лишь сочувствие и не мешать работать. И лучше, чтобы они находились внутри, как контролёры. Но это должны быть проверенные и умелые люди. Вручите им бомбы, чтобы они могли биться до конца, это будет самым правильным решением. Пусть бандиты не опасаются их, это нам на руку.

— Вы боитесь за телеграф?

— Я боюсь за всё, потому как я министр внутренних дел. Но надёжных людей нет, их катастрофически мало.

Рыков всё же не сдержался и сказал.

— Но я слышал, что уничтожение полицейских и жандармов поощрялось.

— Поощрялось? Возможно. За всех я отвечать не могу. Я думаю, это был гнев народа и происки чужеродных элементов, проникнувших в среду русской революции. Я не в силах был с ними бороться и потому только пытался смягчить последствия праведного гнева. И вот теперь настал момент собирать всё заново. Благо времени прошло мало и ещё есть возможность всё воссоздать. А потому, прошу вас мне помочь в этом многотяжком для меня деле, господин адмирал.

— Я всегда буду на страже Отчизны и останусь с ней навсегда, — без всякого пафоса ответил Рыков.

— Прекрасно, тогда я жду от вас уведомлений и надеюсь, что через два дня уже увижу на вокзалах и почте ваши патрули. Только не назначайте туда людей при приезде известных революционеров. Помочь они не смогут. Людей будет много, это лишь привлечёт ненужное нам внимание.

— Так и будет.

— Хорошо! — и Керенский, крепко пожав руку Рыкову, быстрым шагом вышел из его кабинета.

Глава 8

Вопрос о земле

«История революционной антрепризы едва ли будет когда-нибудь написана. Люди, сведущие по этой части, налгут, конечно, с три короба и не скажут настоящей правды. Но даже то, что они не скрывают, подчас характерно для них в высшей степени.»

Михаил Меньшиков

Уже устроившись в кресле на очередном вечернем совещании, Керенский достал и положил перед собой лист чистой бумаги и аккуратно, не спеша, стал выводить на нём буквы, изредка прислушиваясь к ожесточённой перепалке министров. Никто громко не кричал, скорее это был яростный спор непримиримых оппонентов. Речь шла о реформе образования, в частности, о том, чтобы брать на обучение детей всех сословий и делать это бесплатно.

— Нашли о чём сейчас спорить! — усмехнулся Алекс. И правда, ожесточённый спор вскоре сам по себе затих, завершившись выводом о том, что надо менять орфографию письма и брать на обучение всех. Благополучно закончившись, спор плавно перетёк к главному вопросу, который волновал и крестьян, и помещиков, и всех социалистов, то есть о земле.

Керенский же продолжал выводить пером слова придуманной себе мантры, изредка прислушиваясь к говорящим.

Первое: — Никто и ничего не должен понимать. Почему, отчего, кто и зачем.

Второе: — Это непонимание должно управляться.

Третье: — Каждый должен подозревать каждого и не верить другим.

Четвёртое: — Любая партия должна быть сама за себя. Постоянные союзы недопустимы, допустимы временные.

Пятое: — Обвинения, предъявляемые к своим оппонентам должны быть нелепыми и подчас абсурдными, дабы исключить всякую возможность аргументированного спора (вступая в спор с идиотом, сам становишься идиотом).

Шестое: — Бесконечные выбросы неподтверждённой информации из непонятных источников.

Седьмое: — Распространение нелепых слухов, направленных то против эсеров, то против большевиков, то против анархистов. Создание печатного органа, так называемой «жёлтой» прессы, вроде «Петербургского листка» (газета, выходящая на одном листке небольшого формата). Название будет — «Новый листок». А печататься там будут разные поклепы, полуправда или полное враньё, но чтобы интересно.

Восьмое: — Нагнетание нервозной обстановки в городе. А именно: немотивированная стрельба по ночам и даже днём. Нападение на одно из посольств с нулевым результатом, но с бешеной стрельбой во всё подряд.

Девятое: — Стрельба на вокзале при встрече Ильича в самый разгар митинга. Кто с кем? Надо подумать…

Десятое: Суметь остаться при этом ни при чём (весьма проблематично, но необходимо).

Одиннадцатое: Оказывать «моральную» помощь своим коллегам по революции. Любым. Эсерам, меньшевикам, большевикам.

Двенадцатое: Взять частные и госбанки под охрану подконтрольными подразделениями. Вроде всё или не всё?

Тринадцатое: Разобраться с Кронштадтом и анархистами, как можно быстрее.

Алекс очнулся, взглянул на белый лист бумаги с отпечатками своих «апрельских» тезисов. Чёртова дюжина тезисов. Лист оставался по-прежнему девственно чистым. Лишь неясные буквы, слегка выдавленные тупым концом перьевой ручки, выделялись на нём непонятными символами.

И вправду, то, что написано пером, не вырубишь потом и топором. А мысли в голове, кто их прочтёт? И Слава Богу!

Громкий голос министра земледелия Шингарёва отвлек Керенского от раздумий и привлёк его внимание.

— Мы делаем всё, что можем, и даже то, что не можем. «Правда» в своём номере от двадцать пятого марта написала, что у царя надо отобрать удельные земли. Критика обоснованная. И мы через четыре дня издали закон «О национализации земельных и других имуществ удельного ведомства и о порядке управления ими». Наша партия (кадеты) прикладывает все усилия, чтобы сгладить противоречия между крупными землевладельцами и крестьянскими хозяйствами. Не большевикам упрекать нас в этом.

«Ого! — подумал Керенский, — А почему я не в курсе?» И стал уже более внимательно прислушиваться к спору Шингарёва и Милюкова. Разговор между ними становился всё интересней и интересней.

— Но вопрос до сих пор не решён ни в чью пользу, — возразил оппоненту Милюков.

— Естественно. А как вы хотели? За два месяца решить огромный пласт проблем. А вы знаете, сколько там работы? И вообще, кто это всё будет делать? Сплошные вопросы. Не далее, как девятого апреля мною подписан очередной документ «О национализации земельных и других имуществ Кабинета бывшего императора». Но я хотел бы предупредить всех членов Временного правительства, что крестьяне не заметят этого закона, от слова совсем.

Тут Керенский не выдержал и, окончательно скинув дремоту и мысли о будущем, уставился на Шингарёва. Таких откровений он ещё ни от кого не слышал.

— Мы создали Главный земельный комитет и национализировали все удельные и кабинетные земли. Вопрос решается, но не так быстро, как бы вам всем хотелось. А особенно, лицам из Петросовета, не так ли, Александр Фёдорович? Вы же хотите вырваться вперёд на волне популизма, не задумываясь о последствиях?

— Гм. Я отвечаю только сам за себя. Я не нуждаюсь в популизме. Народ оценил мои усилия по аресту царских министров, так что, мимо цели, господин министр земледелия. Но партийная принадлежность членов Петросовета разная, возникают споры. И всем хочется результата. Ждать всегда проще, чем делать! — и Керенский, не выдержав, скептически хмыкнул.

— О! Я удивлён, очень удивлён вашими словами. У вас появился здравый смысл? Но это не поменяет отношения к нам ни со стороны большевиков, ни со стороны меньшевиков, да и всех остальных тоже! — с горечью заметил Шингарёв. — С нас требуют результата любой ценой и тут же вставляют нам палки в колёса. Они игнорируют все наши распоряжения и откровенно мешают. С этим я уже столкнулся, работая в Продовольственной комиссии.

Слова Шингарёва побудили Керенского задать следующий вопрос, раз уж пошёл такой разговор. Да и любопытство, и желание разобраться мучили его. Да и почему бы не спросить?

— А сколько у нас крестьян владеют своей землей?

— Вы имеете в виду, сколько пахотных земель является личной собственностью крестьян?

— Да, именно это. Я хотел бы услышать цифру владения ими землей в процентах. Это, верно, будет не больше сорока процентов?

— Вы шутите? Вы же представитель трудовой партии и весьма в хороших отношениях с эсерами, разве у вас нет данных от них?

— И что? — слегка разозлился Керенский. — Вы правы в одном, я лидер Трудовой партии, а ещё юрист и адвокат, а не представитель земства. Я занимался защитой крестьян, а не сбором сведений, кто и сколько из них владеет землёй. Я, в конце концов, министр юстиции, а не земледелия! Это ваша прерогатива!

Шингарёв пожал устало плечами на этот выпад и, откашлявшись, стал копаться в лежащей перед ним кожаной папке.

— Хорошо, я отвечу на ваш вопрос. Где же она, где? А! Вот! Сейчас я озвучу вам точные цифры, и не говорите потом, что вы не слышали или не запомнили их. Это весьма болезненный вопрос, но скорее не для крестьян, а для арендаторов и всех крупных землевладельцев.

— Слушаю вас внимательнейшим образом, — немного играя на публику, ответил ему Керенский.

— Вот, нашёл! — торжествующе вскричал Шингарёв и, тряся перед собой листками бумаги, стал громко читать уже охрипшим голосом. — Слушайте! В 1894 году крестьянам принадлежало 132 миллиона десятин, на сегодняшний момент — примерно двести сорок миллионов. То есть, на одну дворянскую десятину приходится две десятины в 1894 году и пять с половиной в 1917 году. Это ещё не всё, раз уж вы хотите подробных сведений, то извольте.

В 1916 году в руках крестьян и казаков Европейской части России было около 172 миллионов десятин, гражданам же всех других сословий принадлежало около 82 миллионов, из которых 18 миллионов принадлежало мелким собственникам, обрабатывающим землю собственным трудом, без помощи наёмной силы.

Большая часть остальных 67 миллионов десятин были под лесом или в аренде у крестьян же. То есть, мы видим, что сто процентов пахотной земли в Азиатской России и около девяноста процентов земли в Европейской части принадлежало крестьянам. Этому способствовал указ Столыпина от 9 ноября 1906 года, подтверждённый законом от 1910 года. Не будем углубляться в него, но каждый крестьянин мог выйти из общины вместе с землёй. Это кратко. Не буду утомлять вас подробностями, но проблема земли больше надумана эсерами и большевиками, чем является таковой.

Чтобы завершить земельную реформу без кривотолков и эксцессов, нам необходимо десять лет спокойствия. Все противоречия между крупными землевладельцами из числа крестьян и из числа других сословий, с одной стороны, и мелкого общинного крестьянства, с другой стороны, будут устранены. Но у нас нет этих десяти лет, господа. Нет. Совсем нет.

Шингарёв в полном изнеможении опустился обратно на свой стул и закрыл лицо дрожащими руками.

— А что же Государственный Крестьянский банк? — спросил государственный контролёр Годнев.

— Господа! Прошу вас! Давайте переадресуем этот вопрос министру финансов, господину Терещенко, — отозвался Шингарёв.

В ответ на это, всегда абсолютно спокойный и проницательный, министр финансов кивнул и ответил.

— Господа министры! Крестьянский банк передал мне сведения, где указано, что большинство дворянских и помещичьих земель давно заложено и перезаложено. Крестьянский банк уже выкупил все продаваемые помещичьи земли и перепродал их крестьянам на льготных условиях. Им предоставлялся долголетний кредит, доходивший до 90 % стоимости земли при очень низком проценте (4,5 %, включая погашение). Этот козырь давно бит, господа.

Все остальные помещичьи и удельные земли арендуются, и их национализация ничего не принесёт нам, кроме недовольства и проблем от тех же крестьян. И я ещё раз повторяю, господа, что эта проблема так просто не решаема.

После этих слов возникла долгая пауза.

— Тогда надо передать все удельные земли, принадлежавшие императору, в земства, с последующим их распределение между крестьянами и активно осветить это в прессе, — снова встрял в разговор Годнев.

Шингарёв только усмехнулся, услышав это дилетантское заявление.

— Я же уже говорил вам, господа. Закон принят и все земли, принадлежащие императору, мы передадим в земства и национализируем, перепродав через Крестьянский банк. Но… Император Николай II предвосхитил наши действия и давно уже передал ему 40 миллионов десятин, находящихся в Сибири. Так что, надо думать, господа, надо думать.

Задумался и Керенский. Об этом он никогда не слышал, да и разве ему был раньше интересен этот вопрос? Хватало и того, что указывалось в учебниках. Все крестьяне были нищими, все безземельными, все жаждали революции, а большевиков любили. Так это или не так, его не интересовало. Белогвардейцы воевали за землю, но чтобы не отдавать её крестьянам. Всё чётко и понятно, так зачем же тогда думать?

Керенский, что называется, «закипел». Столько вопросов, а ответы непривычны. А как же «Декрет о земле»? Всё национализируем и отберём? А что взамен? А ничего, как потом оказалось. Неудивительно, что в гражданской войне крестьяне-то практически и не участвовали. Моя хата с краю, ничего не знаю! Советские фильмы этому подтверждение: «Свадьба в Малиновке», «Бумбараш», где отлично показана психология крестьянина того времени. Главное, что и фильмы советские….

— Господа, — продолжил Шингарёв, — Я, как бывший председатель Продовольственной комиссии, настоятельно рекомендую, в связи с тяжёлым продовольственным положением в Петрограде, и предлагаю ввести хлебную монополию с твёрдыми ценами на хлеб.

Все загудели, выражая удивление, недовольство и даже негодование. Но в двух словах Шингарёв смог убедить всех в том, что это необходимо и является просто вынужденным шагом для качественного снабжения армии и гражданского населения. Время было позднее, всё уже сильно устали и, в конце концов, проведя голосование по этому вопросу, утвердили его.

Совещание, наконец, подошло к концу и уставшие министры стали расходиться по своим кабинетам, или расползаться, как кому было удобнее. Ушёл и Керенский, весь в раздумьях и переполняющих эмоциях. Ему надо было разобраться во всём самому. Но слишком противоречивая в его голове сложилась картина.

С одной стороны, «Декрет о земле», предложенный большевиками, отдавал всю землю крестьянам, не уточняя, правда, какая из них им и так принадлежала, и отменял частную собственность на землю. С другой стороны, а в чём тогда смысл сего действа? Зачем отменять частную собственность? Расчёт на крестьянскую общину или подмена понятий общего и своего личного? Непонятно.

В общем-то, исключительно популистский лозунг на самом деле оказался обманкой. У всех всё отняли, а потом стали делить и снова отняли, сделав землю ничейной. То есть государственной, то есть принадлежащей ЦК Компартии и никому больше. То есть, сколько ни работай, а всё равно отберут.

А может, так и надо было, и это правильно? Вроде земля твоя, живи и радуйся, никто ничего у тебя не отнимет. Была Егора, стала Власа, а власть безгласа. Всё твоё, всё общее, все одинаковые, все равные, хочешь быть более равным? Хвали общественный строй, работай до изнеможения и закладывай милиции своего неумеху соседа и будет тебе счастье! Воистину иезуитское решение. В общем, работай дурачок, дадим тебе значок. Ударнику колхоза имени Ленина. Смешно… Смешно было Алексу Керенскому, как легко можно обмануть такую массу народа обычными словами.

Всего лишь крикни: «Братцы, это всё ваше!», «Братцы, долой войну! Да здравствует мир!». И сразу, как в сказке, всё получится и всё срастётся. Судя по всему, профессор Кашпировский был жалкой недоучкой по сравнению с плеядой известных революционеров.

Они, как Наполеон, решили, что надо сначала ввязаться в сражение, а там, по ходу сражения, разбираться. Главное, не отступать и не бояться, не колебаться и не сомневаться. Победа будет за ними.

«Что же, — уже укладываясь спать, решил для себя Керенский, — значит, нужны люди, которые будут работать на него. Профессиональные революционеры подойдут как нельзя лучше. Без разницы, будут ли это большевики, меньшевики, эсеры или анархисты. Даже национальная принадлежность не будет помехой. Пусть будут евреи, пусть будут поляки, грузины, всё равно. Главное, что эти люди всё знают и всё умеют.

Большевики кричали, что религия — это опиум для народа! А на деле оказывается, что вместо религии ими был подсунут атеизм революции с громкими лозунгами. Счастье — это свобода! И вся свобода в счастье! Кто был ничем, тот станет всем! Красота! Вечная мечта любого человека. Ничего не делать и за это деньги получать. Отнять и поделить! Главное — это справедливо поделить на всех. Каждому по чуть-чуть, это лучше, чем ничего. Прекрасно и утопично!

Что же, это надо учитывать. Нужно разгромить все партии и надёргать из них для себя людей, разделить их по принципу личной преданности и использовать в своих целях. А там надо посмотреть, как Иосиф Виссарионович Сталин делал: кого в тюрьму, кого, пожалев, дал возможность сбежать в иммиграцию. Да и до него это было. Один «философский» пароход чего стоит?! Кто там погиб один из первых и по тихому? Кажется, Киров? Надо вспомнить и найти, вспомнить и найти.

Сон медленно стал наваливаться на Керенского. Мысли его стали путаться, становясь бессвязными и пугающими в своей необузданности, пока не исчезли окончательно.

«Бороться и искать, найти и не бояться!» — с этой мыслью, важной до абсурда, он и заснул. Снились ему разные вещи, страшные и не очень. Впрочем, к утру он уже ничего не помнил.

Глава 9

Вокруг собственных дел

«История русской революции — это сказание о граде Китеже, переделанное в рассказ об острове Сахалине.»

Дон-Аминадо

Утро одиннадцатого апреля было безрадостным и до тошнотворности однообразно повторяло все предыдущие дни, с одним лишь исключением, что возбуждало в Керенском непонятные опасения, которые сосали его сердце необъяснимой тревогой.

Как только он собрался и сел за стол работать с бумагами, тотчас зазвенел телефон.

— Аллё!

— Это Чхеидзе, дарагой. Ты всё спишь?! Нэт? Хорошо! И рэволюция тоже не спит. Заезжай к нам, разговор есть.

— Заеду, — не стал противиться Керенский, — а что за разговор, серьёзный?

— Вах! Я тебя не узнаю! Сейчас все разговоры серьёзные, дарагой! Ленин приезжает. Звонили наши товарищи из Финляндии. И Ленин, и остальные наши товарищи социалисты уже пересекли границу с Финляндией. Скоро будут.

— Когда?

— На днях. Приезжай, обсудим, как встречать будем, и не забывай, что ты мой товарищ. Ты отвечаешь за работу во Временном правительстве, продвигая нашу линию. Мы тебе помогаем, ты нас поддерживаешь. А то, как министром стал, савсэм другой человек. Жду тебя, Александр.

Керенский хмыкнул про себя. Это когда это кавказцы поддерживали кого-то, кроме самих себя? Фантастика, дарагой! Ну, да ладно.

— Я понял. Хорошо, завтра обязательно буду.

— Замечательно, дарагой, ждём тебя! — и в трубке послышались длинные гудки отбоя.

Трубка легла на своё место, а правая рука вцепилась в короткий и жёсткий ёжик волос, ероша их туда-сюда.

«Сшить себе, что ли, широкие штаны и носить их? — подумал Керенский. Прическа, называемая в наше время «площадка», уже есть — привет группе «Кар-Мен». Известность есть, фанаты есть. Осталось стильные брюки сшить и песни разучить, и вся власть его будет. Однозначно, крестьяне и рабочие это оценят. А министры и товарищи по Петросовету и так знают, что Керенский немного того… любит театральные эффекты, так что всё в канву его образа. Но не солидно, да, не солидно.

А тут ещё Ленин приезжает… Вождь мирового пролетариата, по слухам… Борьба начинается. Тяжеловесы в деле. Вот уж теперь начнётся потеха. А что может предложить месье Керенский? А ничего пока. Кто-то же будет стоять за Лениным, как стоят за кадетами и меньшевиками. И кто-то стоит и за ним, или будет стоять».

Керенский закончил ерошить волосы и снова занялся работой, вороша на столе целую кипу бумаг. Ладно, всех к ЛГБТ: и левых, и крайне левых, и центристов и октябристов. Туда же прогрессистов, анархистов и мазохистов. Но что же делать? Что же делать?

Вскочив, Керенский заметался по кабинету, обдумывая полученную информацию. Чуяло его сердце, что настоящие проблемы ещё только впереди.

Тогда так. Подскочив к двери и распахнув её резким движением, он уставился злобной фурией на вздрогнувшего от неожиданности Владимира Сомова.

— Владимир, оповести всех, через три часа у меня совещание с моими замами, начальником УГРО и начальником милиции. Явка строго обязательна и попрошу передать, чтобы без опозданий. В ответ Сомов кивнул и схватился за телефон.

Через три часа все его замы были на месте. Зарудный, Скарятин и Гальперн уселись за стол совещаний в кабинете Керенского, вслед за ними в помещение вошли Кирпичников с Крыжановским. Рыкова и Климовича по понятным причинам не было.

— Товарищи! — начал совещание Керенский. — У нас была весьма напряжённая неделя, прошу каждого представить отчёт о проделанных действиях. Первым я хотел бы услышать вас, Григорий Николаевич, — обратился Керенский к Скарятину.

Тот достал пачку бумаг и стал отчитываться. Поправки к законам, новые указы, планируемые декреты, а кроме того, распоряжения, циркуляры и приказы. И в каждом документе цифры, цифры, цифры.

— Достаточно, спасибо за то, что быстро приняли закон о восьмичасовом рабочем дне. Теперь у нас самое либеральное законодательство в мире. Россия, благодаря революции, стала идти впереди всех передовых стран. Даже в САСШ всё намного хуже.

Все сдержано заулыбались, понимая, что похвала и экспрессия Керенского была заслуженна и уместна.

«Но, что-то не слышно громких оваций! И не видно понурых завистников, — Керенский скептически усмехнулся собственным мыслям».

— Александр Сергеевич, прошу вас, докладывайте.

Зарудный уткнулся в принесенные бумаги и начал отчитываться по вопросам, которые курировал. Работы было много, работа была трудная, но она делалась. Мировые судьи, вопросы земства, работа совместно с министерством земледелия по вопросам национализации земель и их учёта, кооперативные и акционерные общества и все вопросы по ним. Плюс имущественные вопросы о принадлежащей императорской семье недвижимости и другое недвижимое имущество.

— Спасибо, прошу теперь вас, Александр Яковлевич.

Гальперн улыбнулся и, не вставая, в двух словах охарактеризовал свою работу.

— Законы об основах самодержавия от двадцать третьего апреля 1906 года окончательно упразднены, мы можем переходить к республике. Работа проделана грандиозная и я счастлив вам доложить, что она полностью закончена. Возврата к самодержавию больше не будет. У меня всё.

— Ммм, — Алекс опешил от такой краткой речи. И это было естественно, он ведь не был юристом, он был отельером. Да если бы он и был юристом, то откуда ему было знать законы 1906 года?

— Напомните мне, Александр Яковлевич, пожалуйста, пункты этого свода законов, которые вы подготовили к отмене.

— Они уже отменены.

— Когда же это произошло? Я не помню такого.

— Да?! Это было, примерно, с неделю назад. Я вам принёс много документов с проектами и готовыми законами, вы всё подписали, а Председатель Временного правительства утвердил. Законы в упразднении самодержавия не терпят отлагательств, и по распоряжению князя Львова мы опубликовали новые законы.

— Да? Интересно. И какие именно пункты? — произнес Керенский вслух, про себя матерясь и ругая себя за халатность и невнимательность.

— Вот, пожалуйте! — и Гальперн протянул Керенскому бумагу с текстом старых и новых положений (посмотреть можно здесь: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/apr1906.htm). Полностью отменены пункты с четвёртого по двадцать шестой в главе первой Основных законов Российской империи. Все изменения указаны на листе, который я вам передал.

— Спасибо, — только и смог сказать Керенский, уткнувшись глазами в переданный ему Гальперном листок. Сказать было нечего. Прочитав текст до конца, Керенский откинулся и посмотрел на двоих заместителей, оставшихся не заслушанными.

Начальник уголовного розыска Кирпичников Аркадий Аркадьевич и начальник доблестной милиции Крыжановский Дмитрий Андреевич, профессор, преподаватель, архитектор и просто хороший человек.

— Дмитрий Андреевич, а что за конфликт произошёл между вашими людьми и людьми из уголовного сыска?

Взгляды всех присутствующих сразу же обратились на обоих фигурантов этого конфликта.

Начальник милиции пытался быть невозмутимым, но у него это плохо получалось.

— Дело в том, что часть моих людей, к сожалению, самых несознательных, возмутились снижением заработной платы. А узнав, что людям из уголовного сыска её не уменьшили, а наоборот, увеличили, они возмутились несправедливостью и попытались решить это всё на своём уровне. Сейчас конфликт полностью исчерпан.

— А вы что скажете, Аркадий Аркадьевич?

— Я не могу этого подтвердить, скорее, конфликт перешёл в скрытую фазу, в результате чего я теряю людей в непонятных перестрелках.

— Так, и что вы можете сказать об этом инциденте, Дмитрий Андреевич?

— Это были не мои люди. Несколько человек, которые были опознаны и участвовали в провокации, уволились из милиции и об их местонахождении я ничего не знаю.

— То есть, они не задержаны?

— Нет, они просто исчезли, не вернувшись после патрулирования, во время которого были пострадавшие.

Все переглянулись, а бывший архитектор и профессор, а ныне начальник милиции, виновато молчал.

— Всё ясно. А потом я слушаю от горожан, что милиция ни на что не способна. Ладно. Аркадий Аркадьевич, как идёт борьба с марафетчиками?

Кирпичников встряхнулся и, поправив на носу пенсне, ответил.

— Работа по этому вопросу идёт, но пока никаких положительных результатов не достигнуто. О проблеме зависимости от кокаина и морфина наши медики знают, как и, собственно, люди из старорежимной полиции. В 1916 году были разосланы различные циркуляры о запрете посевов опиумного мака. Это касается особенно Азиатской России в Уссурийском казачьем округе, но положение на сегодняшний день сложно исправить. У меня катастрофически не хватает людей. А тут ещё и… — и Кирпичников бросил выразительный взгляд на Крыжановского. Тот тяжело вздохнул, глядя прямо перед собой.

— Поэтому результат пока нулевой. А, кроме того, Кронштадт для нас закрыт. У них самоуправление и своя милиция, мы туда не можем приехать. Застрелят. А вы прекрасно знаете, господин министр, что они главные потребители «Балтийского чая».

— Какого чая? — не понял Керенский.

— Наркотического. Это такой весьма экзотический коктейль, чисто русское изобретение. Водка с кокаином. Человек, выпивший сей коктейль, может не спать несколько суток, он не чувствует ни страха, ни усталости. Идеальное средство для весьма непростых дел. Особенно, на войне. Употребляют его и грабители, и налётчики, когда идут на дело.

Но некоторые меры мы, всё же, смогли принять. Например, провели рейд по притонам и предупредили проституток об опасности использования кокаина и морфина. Но это малоэффективно, скорее, для очистки совести. Мало кого сейчас можно испугать пристрастием к наркотикам, когда вокруг можно умереть от пули или голода.

Кроме того, некоторые из проституток, видимо, самые умные или ленивые, добавляют опиаты в водку для опаивания клиентов. У них этот коктейль называется «Малинка».

«А! Так это «клофелинщицы» в двадцать первом веке», — догадался Алекс Керенский. Слышал он о таких случаях от своих друзей ещё в пору студенчества. Действительно, ничто не ново под этим солнцем.

— Балтийский чай, — продолжал Кирпичников, — употребляют не только матросы, но и множество флотских офицеров. «Кокс», «кошка», «марафет» так они их называют. В основном, кокаин поставляется к нам из Германии, через Ригу, Псков и из Финляндии, напрямую через Кронштадт. Но я ещё раз повторяю, у меня нет никакой возможности разобраться с ними. Абсолютно никакой возможности. Мне в Кронштадт хода нет.

— Я вас понял, Аркадий Аркадьевич, я вас понял. Не только у вас нет никакой возможности повлиять на них. Члены Петросовета тоже не могут туда попасть без разрешения. А если и попадают, то только в качестве почётных гостей, а не как руководящие товарищи.

Петросовет, как и Временное правительство, вынужден общаться с жителями Кронштадта только через Кронштадтский совет матросских и рабочих депутатов. Даже я там ещё ни разу не был после свершения революции. И не тороплюсь. А пока, раз у вас всё, то советую вам набираться сил и принимать людей отовсюду, откуда сможете. Например, из числа солдат учебных и тыловых рот, и даже из матросов. Вдруг среди них окажутся сознательные элементы или склонные к сыскной деятельности. Всё может быть.

Керенский пожал плечами, особо не веря в собственные слова.

— Благодарю вас, я так и сделаю, — ответил Кирпичников.

— Так, если больше ни у кого нет вопросов или предложений, подкупающих своей новизной, то, пожалуй, я могу объявить об окончании нашего совещания.

— Есть один вопрос, — обратил на себя внимание Гальперн.

Керенский удивился.

— Да, тогда, пожалуйста, Александр Яковлевич, в чём вопрос?

— Вы упоминали, что собираетесь сохранить железнодорожный отдел жандармского полицейского управления, переименовав его в железнодорожную полицию?

— Да. Я давал такое распоряжение и на днях его подпишу.

— Но большинство чинов из этого отдела до вашего решения собирались отправить на фронт.

— Собирались, — сощурив глаза, подтвердил Керенский, — И что?

— Но разве, Александр Фёдорович, это не противоречит духу революции?

— Нисколько. Эти люди будут возвращены в свои управления, но больше не смогут быть начальниками. Их главная функция будет состоять в подготовке людей для милиции. Оказании консультативных услуг, а возможно, если мы не найдём им замену, то они продолжат работать и в прежнем качестве, но уже на благо революции.

Вы можете, Александр Яковлевич, не беспокоиться. Самодержавие рухнуло окончательно и возврата к нему не будет. Это, впрочем, не значит, что мы не должны использовать людей, которые умеют ловить немецких шпионов. Германский шпионаж захлестнул нас, и вы все это прекрасно знаете.

А потому, чтобы выполнить наши обязательства перед союзниками, я намерен увеличить штат железнодорожной милиции и принять все меры для борьбы с германским шпионажем. На сегодняшний день в её штате, согласно данных докладной записки, около семи тысяч человек. И это на всю империю! Этого явно недостаточно!

Мною принято решение уволить всех генералов, которых числится по ведомству двадцать человек. Думаю, достаточно будет и одного человека, назначенного из числа армейских офицеров. Я постараюсь найти подходящего. Дальше будет ясно. Я ответил на ваш вопрос, коллега?

— Да, — признал Гальперн, который не нашёл, что сказать. — Спасибо, тогда у меня всё.

— Прекрасно! Если на этом всё, то по рабочим местам, дорогие товарищи. Захлопали закрываемые папки, заскрипели отодвигаемые от стола стулья, и в скором времени кабинет опустел, оставив Керенского наедине со своими мыслями и делами.

После всех этих совещаний, дел и разговоров, Алексу страстно хотелось отдохнуть, если не душой, то хотя бы телом. Но Нина Оболенская была ему недоступна, а значит, надо было ехать в номера…

Или как тут назывались все эти сауны, эротические массажи, стрипклубы и прочая побочная развлекуха? Перебрав все выше перечисленные варианты, Керенский отмёл все эти изыски, как нереальные. Ехать в публичный дом ему претило и, откровенно говоря, было страшно и стыдно. Наркоманки, венерические болезни, неадекватная прислуга, весь этот калейдоскоп разврата дополнялся ещё и отсутствием защитных контрацептивов. Что вообще лишало всякого смысла данный поход по злачным местам и местным вертепам.

А в нынешнем его качестве министра внутренних дел вообще смотрелось гротеском. Это было моветоном и потерей лица из-за глупого поиска приключений на свою тощую задницу. Нет-с, господа, будем терпеть и работать, работать и ещё раз работать.

Впрочем, оставался один, чисто классический, вариант отдыха, который, и Керенский был в этом уверен, использовал до него истинный Керенский, а именно, морфий. Но уж до этого Алекс скатываться совершенно не хотел. Но выход есть из любой ситуации, например, хорошенько напиться.

Очередное вечернее заседание Керенский нагло проигнорировал. Пусть господа франкомасоны сами друг другу выносят мозг, а он уехал в народ. На всякий случай, позвонив Коновалову, он убедился, что тот на заседании. Не повезло. Больше пить было не с кем. Основная масса людей, работавших в юридической консультации в его министерстве, включая приёмную, уже разошлись по домам.

Но рестораны ещё работали, а потому, ему туда. Но вот выбор оказался небогат. Известный ресторан «Палкин» стал общественной столовой. Ресторан «Доминик», вроде, закрылся, а может, нет.

А не поехать ли мне в «Медведя»? И в самом деле, ресторан, находившийся совсем недалеко, на Большой Конюшенной, 27, был весьма приличным заведением и работал допоздна, закрываясь на ночь для случайных посетителей.

Вызвав машину, взяв денег и одевшись в шерстяное пальто и кепку, как у Ильича, для завершения образа вождя такой-то революции, Керенский вышел из кабинета.

Автомобиль домчал его до входа в ресторан за пять минут. Швейцар, прятавшийся за дверью, узнал министра и быстро впустил в тёплое и ярко освещённое нутро дорогого ресторана.

Глава 10

Ресторан

Молчанье — щит от многих бед,

А болтовня всегда во вред.

Язык у человека мал,

А сколько жизней он сломал.

Омар Хайям

Один из самых фешенебельных и дорогих ресторанов Петрограда, ресторан «Медведь» манил к себе посетителей своим гостеприимством, роскошным антуражем, обособленностью и закрытостью от многих.

Неплохо, очень даже неплохо! Переступив порог элитного питейного заведения, Алекс оглядел большое помещение, сплошь уставленное столами, стульями и набитое до отказа разнообразной праздной публикой. Разглядывая присутствующих, вполне можно было составить мнение о срезе местного общества.

Здесь находились яркие представители столичного бомонда: от актрис и завзятых театралов до художников и новомодных фотографов. Приятно проводили время господа промышленники и фабриканты. Пропивали шальные деньги мелкие купцы и подрядчики. Гуляли неизвестно чем занимающиеся господа, одетые в полувоенные костюмы. Весьма мутные личности, больше похожие на авантюристов и уголовную элиту, знакомились с людьми, к которым их раньше и на пушечный выстрел бы не подпустили. Были тут и социалисты, чопорные господа, одетые в строгие «тройки», громко разговаривающие и поглядывающие на публику с нескрываемым презрением. Даже промелькнул офицерский мундир, но он оказался одинок в элитном заведении.

Столик для Алекса нашёлся быстро. Скорее всего, его принесли специально для Керенского, заняв одну из ниш, видимо, специально подготовленную на случай такого рода форс-мажоров. Своего рода резерв.

Алекс огляделся. Вокруг нависала покрытая сусальным золотом вычурная лепнина, и колыхались от лёгкого сквозняка тяжёлые шторы.

— Что желаете? — тут же подскочил к нему официант.

— Ммм, всё желаю, да побольше. А что есть из вина?

— О! У нас прекрасная винная карта. Вы не пожалеете! Есть испанские, французские, итальянские вина. Можем предложить вам вино и из Нового света на выбор. Какое желаете? Красное сухое, полусухое, креплёное? Есть и белые. Желаете напитки покрепче? Тогда к вашей любезности мы можем предложить коньяк, бренди, водку самых лучших марок. Желаете разнообразия? Тогда смею направить ваше внимание на ром, джин, ликёры, но вы без дамы, поэтому не настаиваю. Есть пять сортов виски, односолодовый или купаж, американский, шотландский, ирландский, любой! Для вас всё, что угодно, господин министр.

И официант угодливо улыбнулся, склонившись в полупоклоне. В правой руке он держал меню, напечатанное на дорогой бумаге, а на его левой руке, согнутой в локте, висело бумажное полотенце.

«Угу. Чем бы напиться? Сильно напиться, но не до тошноты? И чтобы не сразу опьянеть? Водка для этого дела не подойдёт. Коньяк жалко переводить, дорогой, собака. Джин и виски с бренди, однозначно, нет. Шампанское коварно, сухое белое не подойдёт, это с дамами, да под виноград. От красного сухого голова сильно болит утром, если много его выпьешь, и язык синий. А то, вдруг, спьяну, покажешь кому, скажет: «Демон» и пристрелит. Тогда что?» — вихрем пронеслось в голове у Алекса.

— А херес есть? Или портвейн?

— Есть и то, и другое, а также мадера, господин министр! — и официант проникновенно улыбнулся.

«Намадериться, что ли? — подумал Алекс. — Или портвешка дерябнуть, как в студенческие годы? Нет, тогда уж лучше нахереситься. Самое то будет!»

— Несите херес!

— Сию минуту. Вам бутылку или две?

— Оценил… — Керенский удивлённо мотнул головой. — У вас тут, я полагаю, из мелкой посуды не пьют. И по сто грамм не продают?

— Ммм, наши клиенты понемногу не пьют. А зачем по два раза бегать? Чем больше первоначальный заказ, тем он дешевле. И мы держимся за честь заведения. Пьяному и море по колено, и деньгами сорит, а у нас честные чаевые. Шушеры не держим.

— Да, уважаю. — Керенский не переставал удивляться.

— Что кушать будете заказывать?

— На ваше усмотрение, лучшее, но не самое дорогое. Впрочем, я вам доверяю, если у вас тут всё строго. А я уж думал: «Если обманут, сразу в тюрьму».

Официант от этой угрозы переменился в лице и тут же исчез, торопясь выполнить заказ. Столик, предложенный Керенскому, был небольшим, но два человека без труда могли уместиться за ним.

Алекс оглядел зал, ища жадным взглядом не проституток, а светских львиц, надеясь отдохнуть телом. Как в том анекдоте, где спрашивают, чем отличается светская львица от дорогой проститутки. А армянское радио отвечает: — Ничем, это просто дань политкорректности.

Женщин было много. Одетые в яркие или дорогие наряды, они жеманничали, пили, громко смеялись и не стесняли себя ни в чём, особенно те, которые уже изрядно «накидались». Представительницы бомонда и здесь выделялись своей «скромностью». Аристократок было мало, и они терялись на общем фоне, как серые мышки среди огромных белых крыс.

Впрочем, Керенскому было всё равно, кем были эти женщины, и кто были их кавалеры. Все гуляли и пили в своих компаниях, а потому, дождавшись принесенного заказа, в гордом одиночестве он приступил к еде. Херес принесли ещё раньше. Ароматная огненная жидкость с привкусом калёных орешков понравилась ему. Куда там жалкой крымской подделке.

Медленно проваливаясь в желудок, херес насыщал тело теплом и светом, потихоньку снимая стресс прошедших дней. После трёх рюмок Алекс перестал обращать внимание на женщин, полностью сосредоточившись на своих ощущениях покоя и моральной пустоты. Было тепло и хорошо.

Его психика постепенно выходила из жёстких объятий воли и жизненных обстоятельств. И он наслаждался этим чувством. Но, к сожалению, Алекса и здесь не оставили в покое. Неожиданно в его поле зрения появился некий ироничный субъект.

Это был пухлый мужчина, довольно маленького роста, больше похожий на сдобный пончик. На его круглом лице торчали тоненькие усики, тонкие губы сластолюбца приветливо улыбались. Весь облик этого человека излучал жизнелюбие и умение комфортно жить в любых условиях.

— Что вам угодно? — отвлёкся от созерцания своей душевной пустоты Керенский.

— Ровным счётом ничего! — человек улыбнулся — Я видел вас мельком, будучи с вами знакомый заочно, и вот, неожиданно для себя, заметил вас здесь. О! Как я обрадовался! «Какая встреча!» — подумал я и не смог отказать в удовольствии подойти к вам.

«Вот же принесло его!» — Керенскому было сейчас глубоко всё равно и не хотелось никого видеть. Душевная пустота желала и дальше владеть им безраздельно и не отпускала от себя. Располосовав кусок жареного мяса в грибном соусе, и неторопливо сделав очередной глоток хереса, Алекс задумался, глядя куда-то внутрь себя.

— Мне вы неинтересны, и соблаговолите удалиться, пока не пришлось вызвать кого-нибудь из администрации ресторана, чтобы вас вышвырнули отсюда вон.

— О! Я покорнейше прошу прощения за своё вмешательство в ваше личное пространство. Но мне хотелось бы обсудить с вами несколько вопросов. Судя по всему, вы не узнали меня, что даже обидно. Вы должны меня знать. Не лично, но из газет обязательно. Или от ваших друзей-жандармов.

Возможно, что ещё месяц назад Керенский бы вздрогнул. Но напряжение последних дней и херес замедлили его реакцию, а после определённого времени она уже была никому не интересна.

— Кто вы? — морщась от подобной навязчивости, произнёс Керенский.

— О! — приподнял бровь человечек. — Я, оказывается, действительно прав. Что же, хочу вам тогда представиться, меня зовут Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов.

— Ммм, Иван Фёдорович, говорите, Манасевич-Мануйлов, уже смешно. Вы разбираетесь в винной карте?

— Обижаете, господин министр. Могу вам посоветовать вот это бесподобное испанское вино. Оно похоже на поцелуй женщ…

— Человек! — неожиданно позвал Керенский, оборвав Манасевича. Через десяток секунд к их столу подбежал официант.

— Мой товарищ желает угостить меня вином. Принесите его и запишите в его счёт.

— Гм. А вы скряга, месье министр.

Керенскому нестерпимо хотелось послать далеко и надолго этого незнакомца, больше похожего на Израэля Давидовича, чем на Ивана Фёдоровича. Лучше всего ему бы подошла фраза: «Поди вон, убогий!». Но херес был хорош, ужин великолепен, а человек непонятен.

— Революция не терпит расточительства. А вот вы не иначе, как еврей! Вы же платите для себя, а не за меня. Раз вы сами подошли ко мне, значит, я вам нужен. Вы же мне не интересны.

Керенский пожал плечами.

— И так слишком много людей вокруг ищут встречи со мной. У меня очень мало времени и жаль его тратить на вас.

Маленький человечек удивился.

— А вы и вправду изменились. Вы же не были антисемитом? Впрочем, я не буду заострять внимание на ваших словах. Вы действительно сейчас очень заняты. Понимаю, а тут я со своими желаниями. Но моя надежда не напрасна. Аллилуйя! Прежний бы Керенский уже либо арестовал меня, либо сильно удивился, увидев. Да и сидел бы он сейчас не в гордом одиночестве, а в самом центре внимания. Например, вон в той группе! — и человечек кивнул подбородком на шумную кампанию дам и кавалеров.

— Излагайте суть своего вопроса, — холодно попросил Керенский и глотнул из небольшого фужера ещё хереса. Плевать он хотел на соседнюю кампанию. Женщины страшные, мужчины самодовольные. Не его.

— Я думаю, что мог бы вам помочь в вашем нелёгком деле.

— Угу. Это, в каком же?

— В деле укрепления своей личной власти.

— У меня нет никакой потребности в личной власти. Я служу революции! — и Керенский взглянул поверх бокала на Манасевича, а потом перевел глаза в сторону, отслеживая юную даму, только что зашедшую в помещение, держа под руку своего кавалера.

Вот же еврей… Крутится, вертится. Как в той присказке напёрсточников: «Кручу, верчу, обмануть хочу».

Иван Фёдорович расплылся в слащавой, всё понимающей улыбке.

— Ну, естественно, вы правы. Всё на алтарь революции. Но вы же любите твёрдую власть, свою твёрдую власть. Вы министр внутренних дел, вам надо навести порядок в городе. А я всегда был за твёрдую власть. Я несколько имею отношение к бывшей власти. У меня есть необходимый вам опыт и необходимые связи, вы в этом убедитесь, если возьмёте меня на службу. Я никогда не подводил своё руководство, работая на благо империи. Готов и сейчас поступить на службу.

Жизнь скучна и не приносит столь ярких впечатлений, как раньше. Хотелось бы быть в курсе событий. Возьмёте меня к себе в министерство нештатным сотрудником? Я ведь ещё журналист, могу написать любую статью, на любую тему. За свои услуги я беру немного, хватит и тысячи в месяц.

«Угу, — кивнул своим мыслям Керенский, в голове у него зашумело. — Газетчик мне нужен, особенно если он без стыда и совести, к тому же, маниакально жаден. Этот человек, сидящий прямо перед Керенским, очень сильно напоминал ему некоторых людей, на всё готовых ради славы и денег. Их объединяли с Манасевичем похожие ужимки, стремление к авантюризму и склонностью к патологическому распутству. Слава Аллаху, он видел их издалека в той, прошлой жизни, а теперь вот, и познакомился вплотную.

— Хороший херес, рекомендую, — и Керенский кивнул на полупустую бутылку. — А вот подоспело и вино, столь обласканное вами. Спасибо, заверните в бумагу, я возьму его с собой. Так как вас зовут, а то я запамятовал? — обратился он вновь к незнакомцу, — Это всё из-за хереса, отличный напиток, не смог устоять перед ним.

— Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов, — снова улыбнулся навязчивый собеседник, нисколько не шокированный таким отношением. — Вы просто не представляете, от чего отказываетесь… Я слышал, вы развелись? Весьма прискорбно, — заметив слегка озадаченное этим вопросом лицо Керенского, он улыбнулся.

— Да, я много знаю и многое слышу. А я вас уважаю, против самой природы не пойдёшь. Мужское начало в нас сильно. Что мы без женщин?! Аки птицы без крыльев, — театрально закатив глаза и взмахнув маленькими ручонками, буквально пропел Мануйлов. — А я могу вам помочь. Я знаю много прекрасных женщин, готовых вам отдаться за одно внимание к себе… Или за сущие гроши и лишь из любви к настоящему вождю революции. Представляете? Да-да. Не упустите свой шанс!

— Кто вам больше всего нравится? Белокурые красотки или темноволосые гурии? О, я вижу по вашим глазам, вы предпочитаете в любви томных рыжеволосых красавиц. Да, я согласен с вами, белая, как китайский фарфор кожа, тёплые голубые глаза и ярко-медных цвет длинных волос. И это ещё не всё, я лишь расписал три самых популярных типажа женской красоты. А может, для вас имеет значение рост?

— Вы любите высоких…, маленьких? Длинноногих или предпочитаете миниатюрных? Для вас имеет значение верхние округлости или пышность бёдер. Боже, ну что же вы молчите? Я помогу вам найти искомое, и вы не пожалеете об этом. Все женщины Петрограда раскроют перед вами свои объятия!

«Иван Фёдорович, — скажете вы мне с благодарностью… Вы бесподобный гений и непревзойдённый искуситель. Спасибо вам!» Видите! Всё в ваших руках, и не только в руках, всего лишь одно слово. Слово: «Да», и многие двери откроются перед вами, и многое вы сможете сделать…

Исключительно на благо Революции, я готов основать вашу газету и работать в ней до изнеможения. Готов писать статьи на злободневные темы. Готов ругать ваших врагов, смеяться над недругами, хвалить друзей, искать союзников, сталкивать лбами неугодных. Всё, я могу всё! Я на всё готов!

«Потому, что я Бог и залезу вам куда угодно и без мыла, — закончил за ним мысленно фразу Керенский. — Замечательный малый, настоящий еврей. Наплёл с три короба, наобещал сверх всякой меры, а сам, возможно, натуральный провокатор. Всё он может, всё умеет и всё хочет. «Муха», короче. Могу, Умею, Хочу, Аааа на всё остальное наплевать».

— Ясно. Но я вынужден вас оставить на некоторое время. Мне нужно в уборную. Херес очень хороший попался. Ждите, я приду, — и Керенский с трудом встал и, слегка качаясь, побрёл в сторону уборной.

Сильно пьян он не был, но как хорошо было чувствовать в себе пустоту и душевное равновесие, которое захватило его полностью. Даже притворяться не пришлось. Крепкое вино пьянило, но не до той степени, чтобы забыть кто он и где он. Голова продолжала чётко работать, анализируя разговор, несмотря на пары алкоголя. Чем лучше напиток, тем быстрее трезвеешь. А херес был хорош.

Керенский действительно посетил чистую и прибранную уборную, без брошенных на пол окурков, вечно грязных унитазов и, оправившись, вышел из неё, повернув не в общий зал, а в другую сторону.

Встретив первого попавшегося официанта, он спросил у него.

— Где ваш шеф?

Насторожившийся «человек» провёл его в небольшую комнату, где сидел ресторатор.

— Ааа, господин министр, что вы хотели?

— Дело государственной важности. Где у вас телефон?

— Прошу сюда! — и ресторатор повёл его в другую комнату, где находился телефонный аппарат, закреплённый на стене. Аппарат был раздельный, совсем старой модели.

Покрутив динамо, Керенский вызвал телефонистку.

— Алло, барышня. Соедините меня с номером 123–456.

Тут Керенский оглянулся и, заметив стоявшего рядом ресторатора, посоветовал ему удалиться.

— У меня важный разговор.

— Виноват! Прошу прощения! — и ресторатор удалился из комнаты, плотно притворив за собой дверь.

Вскоре на другом конце провода раздался знакомый голос Климовича.

— Алло?

— Алле, Евгений Константинович? Я вас категорически приветствую! — слегка заплетающимся языком проговорил Керенский в трубку микрофона, плотно прижав его к губам.

— Да, я слушаю вас, господин министр, — слегка удивлённо проговорил Климович.

— У меня к вам вопрос индивидуального характера, — еле выговорил Керенский полузабытое слово.

— Слушаю вас внимательно!

— Вы знаете некоего Манасевича — Мануйлова?

— Маленький, пухлый, наглый и готовый пролезть куда угодно?

— Да, именно так.

— Гоните его в шею. А лучше посадите. Впрочем, это бесполезно, уже завтра абсолютно неведомым образом он окажется на свободе. Чтобы вы с ним не делали, он обязательно вывернется. Он работал на нас и одновременно против нас. Ему, конечно, далеко до Евно Азефа и он ненавидит большевиков, но при всём при этом, он патологический врун и предатель. За деньги и за искусство предаст не только других, но и себя. Любит крепкую власть, работает на неё, но в любой момент может начать работать и против. Стать двойным и тройным агентом для него не проблема.

— Ясно, это всё?

— Нет, это только часть информации, но и этого более достаточно, чтобы понять, что он за человек. Вы министр, вам и решать.

— Спасибо, Евгений Константинович, я вас услышал. Всего хорошего.

Изогнутый рожок трубки зацепился за предназначенный ей крючок, а Керенский снова отправился в зал допивать свой херес. Ему было над чем поразмыслить. Манасевич-Мануйлов сидел на прежнем месте, а возле него стояла дама в тонком платье, плотно облегающем фигуру.

Херес был почти допит.

— А мы вас с Элеонорой уже основательно заждались, — расплылся в сладкой улыбке Иван Фёдорович.

— Прекрасно. Элеонора, прошу присаживаться. А с вами мы можем встретиться завтра, господин Манасевич-Мануйлов. Скажем, в час пополудни в «Крестах». Жду вас там с нетерпением. Элеонора… — и взяв за руку женщину, но, не целуя её, Керенский усадил даму на стул, на котором до этого мгновения сидел Манасевич.

— Что же, не буду вам мешать общаться. Возможно, мы сможем с вами встретиться и в другом месте, — нисколько не подав вида, что он огорчён или расстроен, или просто удивлён, проговорил бывший зарубежный агент охранного отделения жандармского корпуса.

— Вина?

— Ну, я не знаю… — начала жеманиться светская дама.

— Что там знать, наливаете да пьёте! — несколько грубо сказал Керенский.

Взяв бутылку хереса, Керенский, ни секунды не раздумывая, налил пьянящей жидкости даме в чистый бокал.

— Ммм, — поджав тонкие напомаженные губки, промычала красотка, трогая рукой волосы.

— Ммм, — повторил за ней насмешливо Керенский. — Не ммм, а херес.

— Я не пью крепкое вино. Лучше пейте его вы.

— Мне, пожалуй, уже хватит пить. Завтра дела, протоколы, реееволюция. Мне надо быть в форме. Ну, да ладно. Не хотите хер… еса, пожалуйте вина. И приготовленная с собой бутылка вина, рекомендованного хитрым евреем, тут же была откупорена официантом и разлита в свежий бокал, поставленный возле дамы.

Элеонора пригубила вино, демонстрируя обнажённые плечи.

«Так себе дамочка, можно было и получше мамзель подогнать, — решил про себя Керенский. — Не уважают тут министра юстиции. Дешёвок подсылают, а зря!» И он принялся доедать превосходно приготовленный ужин.

Элеонора попыталась завязать разговор. Но о чём с ней было разговаривать? Пара слов о революции, ахи и вздохи, шевеление голых грудей под платьем и всё на этом. Керенскому захотелось спать.

Снова подозванный официант получил заказ на еду с собой и ещё на одну бутылку хереса, после чего скрылся готовить заказанное и вызывать из Мариинского дворца машину с охраной.

Элеонора засуетилась, торопливо допивая дармовое вино и заедая разнообразной закуской. Керенский пьяно ей улыбался: «Дура, пей, ешь, да и иди к своему «окурку», постель ему греть. Провалила задание, не умеешь работать головой…»

Алексу же предстояло провести ещё один поздний вечер в гордом одиночестве, наедине с вкусной едой и другом-хересом.

«Эх, хорошо, наверное, сейчас в Испании, а здесь плохо. Но херес поможет, херес спасёт, херес в новую жизнь поведёт».

Забрав заказанную еду и бутылку, он помахал рукой растерянной даме на виду у всех посетителей ресторана и, крикнув пьяным голосом: «Но пасаран», убыл к себе в министерство на приехавшем «моторе». (Что интересно, тогда автомобили тоже называли «мотор», так написано у Набокова).

Остаток вечера прошёл в тёплой душевной компании молчаливого хереса и жареной дурочки, тьфу, жареной курочки. Неплохая, кстати, получилась компания и неплохой вечер, особенно по сравнению с предыдущими.

Глава 11

Разговор между собою

«Революции происходят не тогда, когда народу тяжело. Тогда он молится. А когда он переходит «в облегчение»… В «облегчении» он преобразуется из человека в свинью, и тогда «бьет посуду», «гадит хлев», «зажигает дом».

В.В. Розанов

Двенадцатое апреля вступило в свои права, неумолимо отсчитывая время, оставшееся до разрушения Российской империи. Время никуда не торопилось, ибо оно вечно. Люди лишь жалкие её спутники.

Генерал-майор жандармерии Евгений Климович сидел напротив своего друга и собрата по несчастиям. Как мог догадаться каждый, это был бывший глава Департамента полиции Российской империи Валентин Брюн де Сент-Ипполит. Разговор проходил на съемной квартире в доходном доме. Оба генерала сидели напротив друг друга и тихо беседовали, обсуждая насущные дела и предпринимаемые действия.

— Вчера звонил наш «спаситель». Был пьян, но не вусмерть, — сообщил Климович.

— И что? — с живостью переспросил его бывший глава полиции.

— Хм. Наш общий знакомец Мангасевич-Мануйлов предлагал ему свои услуги.

— Каков наглец! Хотя, это неудивительно.

— Да, наш пострел везде поспел, иного я от него и не ожидал. Я отсоветовал Керенскому с ним связываться.

— А почему? Пусть он бы с ним намучился. Недолго, правда.

— Валентин! Ты это сейчас сказал с холодным рассудком или сгоряча?

— Ммм, пожалуй, ты прав. Я сказал не подумав. Но ты ведь понимаешь, что работать на революционера мне претит. Я ему просто не верю.

— Ты так говоришь, как будто я сам с радостью бросился к нему на службу.

— Но он разговаривал с тобой, а не со мной.

— Да, и я взял на себя ответственность, в том числе, и за тебя. Сколько нам ещё пришлось бы гнить в тюрьме? И почему ты так уверен, что вышел бы оттуда живым? Ты?… Глава Департамента полиции. Сколько твоих подчинённых сейчас закопано в канавах, как бездомных собак? Сколько кормят собою рыб? Ты этого, надеюсь, не забыл! А как их расстреливали прямо на набережной? А давили и рвали автомобилями? Ты не забыл ещё ту звериную ненависть толпы, опьянённой безнаказанностью?

— Не забыл! — угрюмо бросил в ответ Брюн. — Я буду помнить об этом всю жизнь. Люди были в наркотическом и алкогольном опьянении.

— Да, ты ещё их оправдай! Помни! И ради своих товарищей, и ради императора мы с тобой здесь. Мы в ответе за семьи погибших. Ка ты им собираешься помогать? На какие деньги? Ты не понимаешь, что и сам чудом остался в живых. А каково твоей жене и детям?

— Я всё понял, перестань, пожалуйста. Ты всё ещё надеешься спасти императора?

— Нет, — с тяжёлым вздохом произнес Климович. — Не надеюсь. Ты же понимаешь, что у нас просто нет на это сил? Нас никто в этом не поддержит. Россия сменила вектор развития и у нас нет того стрелочника, который переведёт наш поезд обратно. Вернуться на ту ветку, по которой мы до этого времени ехали, уже не возможно. Наш поезд ушёл безвозвратно, ты это понимаешь?

— Понимаю. Тогда зачем нам работать на Керенского? Ведь он тоже не собирается спасать императора. А его слова о России это, всего лишь, слова. Все они любители говорить и бросаться красивыми фразами ни о чём. Все эти лозунги: о свободе, о равенстве, о братстве — они не стоят и выеденного яйца. Всё это, всего лишь, лозунги. Они просто не способны ничего создавать. Они способны лишь разрушать. Разрушать, не строить. Для того, чтобы строить, нужен ум государственного масштаба, а они трепачи и политиканы.

— Все эти Гучковы, Милюковы, Родзянко, Шульгины. Они хотят лишь одного — власти! Им не нужна Россия, как таковая, им мешает император. Они скинули его, чтобы дорваться до власти. Им не нужна аристократия, они использовали лояльность великих князей лишь для того, чтобы убрать Николая II. А убрав его, сразу же избавились и от самодержавия, как такового.

— Ты прав, Валентин. Все они предатели. Но и мы с тобой недалеко от них ушли. Сколько подковёрной возни мы с тобой видели. Сколько идиотских провокаций и заигрываний с революционерами мы организовывали? Надо было жёстко пресекать всю их агитацию.

— Заигрывания…Мы с тобой, Женя, этим не занимались, но ты прав. Мы и не препятствовали в этом другим. Империя начала катиться в тартарары уже давно. Один эсеровский террор чего стоит. А помнишь, как Столыпин просил Милюкова осудить левый террор? Он ведь лидер кадетов, а не эсэров. И что тот ему ответил? «Нет никакой возможности это сделать!» Кровопийцы! Ему и всем остальным плевать на пролитую кровь и человеческие жизни. Стыдливые Иуды. Сколько чиновников было убито, и за что? Да и другие не лучше.

Тот же Марков называл Милюкова мерзавцем, а потом заключил с ним соглашение. Пуришкевич пожал руку. Шульгин, предводитель националистической партии, помог скинуть царя. Это ли не фарс? Горлопаны. А ведь Пуришкевич создавал «Книгу скорби», внеся туда всех, кого убили террористы. И переметнулся, в конце концов, к ним же. Участвовал в убийстве Распутина. А зачем?

— Зачем? Затем, чтобы убрать одиозную фигуру, на которую все вешали ярлыки пособничества Германии, разврата и наплевательского отношения к моральным устоям. И вот Распутина нет. А за ним сразу же встаёт фигура императрицы, а за ней и императора. Ура! Можно поливать помоями теперь и их. Вся свободная пресса с яростью набросилась на императрицу, обвиняя её в связях с кайзером. И это во время войны с Германией? А если императрица предаст, то и император, получается, тоже?

— Да, Женя, нам надо было бороться с прессой, закрывать особо оголтелых. Вообще всех запретить. Я не представляю, что сделали бы англичане, если бы их короля и его супругу обвинили в связях с немцами. Трупы этих горе журналистов ещё долго бы смешили добропорядочных горожан Лондона и Ливерпуля.

— Мы не смогли этого сделать. Наш министр Протопопов вёл свою игру и, скорее всего, внимательно прислушивался к господам из Лондона. Эх! Дураки мы с тобой. А либералы и остальные левые партии лишь смеялись над нами. Помнишь, как в Государственной Думе Пуришкевич растерянно объявил, что в Кишинёве убит председатель «Союза русского народа». А в ответ на это послышался довольный смех. Либералы радовались, конец мракобесу и черносотенцу.

А сколько приписывают черносотенцам политических убийств? Три? А сколько убили эсеры? Больше пяти тысяч. А это знаменитое убийство Гершензона. Ты же участвовал в его расследовании? Кто его убил, ты думаешь, черносотенцы?

— Нет, все ниточки ведут к Петербургскому градоначальнику, фон дер Лауницу, скорее всего, это он нанял убийцу, которого так и не нашли. А обвинили в этом Краскевича, который даже был осуждён. Лауница позже убили боевики из группы Зильберберга и, скорее всего, это было сделано в отместку. А за что убили Гершензона, ты помнишь?

— За то, что он пылающие помещичьи усадьбы в 1905 году назвал иллюминациями. Это он сказал в своей знаменитой речи по земельному вопросу на трибуне Государственной Думы. Для кого-то страдания и потеря имущества, нередко и смерть, а для кого-то это, прости Господи, иллюминация. Развлечение и праздничный фейерверк. Такого простить было нельзя.

Климович горько усмехнулся.

— А помнишь, как Гучков признал, что партия «октябристов» на девять десятых состоит из отпетых сволочей? Что уже говорить о других?! А состав второй Государственной Думы? Такое впечатление, что туда набрали людей прямо с улицы, хватая всех подряд. Всё их достоинство было в том, что они умели только кричать лозунги и лезть в драку. И вот к чему мы, в конце концов, пришли…

Бывший жандарм, не сдержав эмоций, встал и стал неторопливо ходить туда-сюда. Эмоции, как петля, душили его. Шагая по комнате, он время от времени стучал кулаком по раскрытой ладони левой руки, шепотом выговаривая ругательства.

— Согласен. Мы виноваты с тобой. Мы не смогли. А ведь нас предупреждал и Дубровин, и Никольский. Ну, да делать сейчас нечего. Надо выпутываться из этой ситуации.

— Керенскому я всё равно не доверяю, — отозвался Брюн.

— Да пойми ты, Валентин. Сейчас никому нельзя доверять, НИКОМУ! Понимаешь?! Никто не вступится за императора. Никто не встанет на его защиту. А те, кто захотят это сделать, сейчас далеко, и они разобщены. Генералитет предал его. Конечно, из грязи да в князи! Что Алексеев, что Корнилов сделали при императоре головокружительную карьеру. Но ведь всегда хочется большего. Больше власти, больше денег, больше силы.

Власть, она хуже наркотиков засасывает в себя. Ты никогда не стоял на плацу перед строем своих полицейских?

— Ты смеёшься, Женя? Конечно, стоял.

— Вот, а в большой мороз?

— Да.

— А что ты чувствовал? Я сам отвечу тебе. Ты чувствовал подъём, ты чувствовал свою силу. Чувствовал, что все эти люди будут стоять и мёрзнуть, покорные твоей воле. Будут стоять, пока будешь стоять перед ними и ты, и заставлять их своей волей выполнять твои приказы. Ты не чувствуешь холода. Тебе тепло. Это они мёрзнут, стоя в строю, а ты наслаждаешься этим, даже когда и тебе холодно. Вот так вот и они поддались этому чувству, и совсем не собираются с ним расставаться.

— Ты утрируешь, Женя!

— Нет, я не утрирую, а наоборот, преуменьшаю горечь сложившейся ситуации и их посыл.

— И что ты предлагаешь делать дальше?

— А что нам остаётся? Ты можешь пойти с протянутой рукой к купцам и банкирам и попросить у них денег на свою организацию. Можешь обойти своих подчинённых и призвать их на службу Отечеству. Только вот, что они тебе скажут после того, когда их буквально растерзала толпа? Наверное, поблагодарят. А, кроме того, ты забываешь, что ещё многие до сих пор находятся в тюрьме. Увы, мы никому не нужны. Мы можем только бежать. Сейчас идет борьба между двумя силами: «питерскими» банкирами кадетской партии и «московскими» купцами партии октябристов. А есть ещё и эсеры, и анархисты. И у каждого свои планы.

Ты представляешь, сколько у них боевиков? Пока кадеты с октябристами борются между собой, эсеры зачищают всех остальных. У них есть твёрдая поддержка крестьянства, их поддерживают рабочие. У них многое есть. А, кроме того, ещё есть деньги англичан и французов. И совсем уже недоказуемые деньги Германского Генерального штаба.

Кто их получает? Все или единицы? И в каком объёме? Всё это мы можем узнать только косвенно. Никто и никогда не скажет об этом открыто, а все документы будут либо уничтожены, либо запрятаны настолько глубоко, что их невозможно будет найти.

— Согласен с тобой. Ты забыл ещё РСДРП.

— А, эти… Если ты имеешь в виду меньшевиков, то они просто наслаждаются ситуацией. Они тоже хотят власти, но власти безвольной, они берут деньги у всех. Им нравится просто сидеть и ничего не делать, а только пользоваться своим исключительным положением. Это пусть кадеты с октябристами борются за разделение сфер влияния, а им достаточно и того, что у них уже есть. Другое дело большевики, во главе со своим лидером Лениным.

Ленин — тёмная лошадка, он пока никак себя не проявил. Но это пока. Представляю, как он бесился за границей, понимая, что сейчас за власть борются другие люди, а он остался не у дел. Но вот ему дали разрешение. Кто и почему, я не знаю. Знает это только он сам и те люди, которые помогли ему проехать через Германию. Немцев я понимаю. Ленин за прекращение войны и, в первую очередь, за прекращение войны со стороны России. Я бы тоже на месте кайзера пропустил его. Всё для мира. Но Ленин не один, с ним ещё целая свора революционеров всех мастей и марок.

Я смотрел список приезжающих. Такое впечатление, что все польские и украинские евреи решили переехать в Петроград. Их тут ждут, на них рассчитывают. Ух, какой закипит скоро здесь котёл. И неизвестно, что сделает Ленин. Вся эта шайка больше похожа на острую приправу к супу, который заварили кадеты с октябристами, а меньшевики усиленно его помешивают.

Боюсь, что после добавления этой приправы суп закипит и выльется из котелка, ошпарив всех, кто подкидывает под него дрова и подливает воды. Достанется всем: и левым, и правым, и беспартийным. Даже анархисты будут хлебать это крутое варево.

А мы никому не нужны, Валентин. НИКОМУ! У нас нет ни денег, ни организации, нам не предоставят политическую поддержку, а без неё за нами никто не пойдёт. У нас нет административного прикрытия. Мы голые, а ты предлагаешь уйти от Керенского или предать его. Я знаю, что он моральный урод, но он правильный урод, он наш. Он также жаждет своей личной власти, как и все остальные. Так давай поможем ему в этом, встанем рядом с ним и разделаемся с его помощью со всеми своими врагами. Попытаемся исправить то, что мы с тобой натворили.

А если не получится, всегда можно либо застрелиться, либо застрелить того, от кого всё это и получилось. Мы не имеем больше права на проигрыш. Катастрофически не имеем. Я прошу тебя направить все свои силы на скорейшее создание своего Совета общественного порядка. Только, ради Бога, не светись. Поставь молодого и неопытного чиновника и руководи им.

— Хорошо Женя, ты меня убедил, но ведь нам придётся полностью принять игру Керенского и встать на его сторону. А если он опять проиграет?

— Что же, это весьма возможно, но нам поздно менять лошадей. Нам предложили, мы согласились. Он выполнил наши условия. Мы выполним его.

— Да, но мы не можем освободить всех своих товарищей официально. Их держит Следственная комиссия. И сам солдатский гарнизон уже препятствует любому освобождению заключённых.

— Значит, нам надо поторопиться с организацией наших служб и освободить их обманным или силовым путём. Если мы сможем создать крепкую организацию и подобрать людей, готовых сражаться до конца, мы сможем многое изменить.

— Согласен. Деньги уже пошли, я ищу повсюду людей, но не могу, как ты и сказал, «светиться».

— Хорошо, действуй через агентов и измени своё лицо. Даже если тебе придётся каждый день накладывать на него грим, это всё равно будет того стоить. Я тоже придумаю что-нибудь. Но деньги идут, поспевает и оружие. В первую очередь мы возьмём под охрану государственные и коммерческие банки. Они оценят такую заботу.

А дальше, дальше будет видно. Нам ещё нужно предложить Керенскому подходящую кандидатуру на должность руководителя железнодорожной полицией. Ты можешь кого-нибудь предложить? Это не должен быть ни бывший жандарм, ни бывший полицейский.

Валентин Брюн задумался.

— А, пожалуй, смогу. Есть у меня товарищ, его родственник был главой военной разведки в 1916 году. Сейчас он воюет в Одесском пехотном полку, надо вызвать его оттуда и предложить эту должность. Имея огромный опыт, он сможет стать нашим человеком и наведёт порядок на железной дороге. К тому же, он принципиально не лезет в политику и у него трое малолетних детей. Он, думаю, подойдёт нам.

— Отлично, как его зовут?

— Это полковник Николай Карлович Раша, он закончил академию Генштаба, прошёл много должностей, имеет боевые награды.

— Хорошо, я предложу его кандидатуру Керенскому. Думаю, что смогу убедить его утвердить эту кандидатуру.

— Почему ты так уверен в этом, Евгений?

— Потому что выбирать ему больше не из кого. Назначать кого-то из своих товарищей он опасается, да и кого там можно поставить?! А больше людей ему взять и неоткуда. Все будут абсолютно случайными и непредсказуемыми. А железная дорога — это ключ к России. Тот, кто держит его в руках, тот управляет и всей империей. Все перевозки, весь хлеб, уголь, металл и остальное в их руках, всё передвигается по ней. Останови грузопоток, и всё рухнет в течение месяца.

— Тогда понятно. Согласен. Давай посмотрим прессу.

— А что ты там хочешь увидеть?

— Ответы на свои вопросы. У меня много вопросов, а ответов на них нет. Почему не пытаются сопротивляться черносотенцы?

— Они уже поняли, что проиграли. И народ больше не поднимется на защиту императора. Он будет выжидать. А император в своём манифесте отказался развязывать гражданскую войну. Да и кто будет организовывать сопротивление. Все их небольшие дружины разгромлены. Всех лидеров, кроме писателей и других общественных деятелей, арестовали и посадили в тюрьму. Лишь только Марков и Пуришкевич продолжают молоть языками, но и их уже выгнали из стен Государственной Думы.

Так что, они знают, что проиграли и будут лишь отстранённо наблюдать за тем, кто победит в это заварухе. Правые просто ещё надеются, что победит здравомыслие, но я в это не верю. И думаю, что не веришь и ты.

— Не верю, — подтвердил генерал Брюн.

— Вот и то-то и оно. А нам ещё за Юскевичем-Красковским присматривать. Он как будто ни при чём, но вот не верю я обрусевшим полякам. Вроде и за Россию, и за царя, а стоит чуть их толкнуть, и вот они уже за тех, кто сильнее. Пуришкевич не даст соврать.

Брюн только поморщился, сознавая правоту товарища.

— Согласен. У нас очень много работы. Я собираюсь. До встречи.

— До встречи, друг!

Обнявшись, они расстались.

Глава 12

Пресса

«Нет, в политике не так важно, КТО отстаивает непосредственно известные взгляды. Важно то, КОМУ выгодны эти взгляды, эти предложения, эти меры.»

В.И.Ленин

В это же самое время Керенский сидел в типографии Михаила Меньшикова и ждал, когда тот принесет первый номер «Гласа народа». Название, безусловно, было пафосным, но и время было под стать названию. Кругом просто царил пафос, вперемешку с хаосом. Лозунги, лозунги и ещё раз лозунги. Но это всё было в Петрограде, как обстояли дела в провинциях и деревнях, Керенский пока не знал, но уже догадывался.

Новый экземпляр газеты запаздывал, и чтобы не терять время, Алекс потянулся к стопке разных газет и журналов, лежащих на редакторском столе.

Покопавшись в кипе разнообразной прессы, купленной накануне, он выудил очередной номер «Известий», газеты, являвшейся официальным печатным органом Петросовета.

«Ага, сегодняшний выпуск. Так, и что тут? Угу. «Общее собрание в восемь вечера Совета Рабочих и Солдатских депутатов в зале Оперы Народного дома. Не курить!» Ага, ясно, курить не будем! — с усмешкой подумал Керенский. Совещание делегатов. Понятно. Статья «Как улучшить железнодорожное дело?». Угу, да, очень интересно. И как? А Петросовет отвечает всем желающим это узнать. «Назначить выборные органы для управления железной дорогой». Гениально! Наберём солдат, крестьян, обывателей и будем заседать, и учить инженеров и машинистов тому, как им правильно водить поезда и организовывать работу станций. Молодцы! Зачем учиться? Зачем опыт работы? Так, и что дальше?

«Мучные купоны получить каждому гражданину. По купону дают два фунта муки. В честь Пасхи дают дополнительно по одному фунту». Отлично, чья-то жена напечёт куличей к православному празднику.

Ещё что интересного? «Гарнизонный комитет выслушал героев Думы, товарищей Рамишвили, Мухарадзе и Анисимова». О, как! Это как же здесь русский-то затесался. Удивительно. Ник, наверное, скорее всего, не Анисимов, а Анисимошвили. Но, не суть.

«Матросы отказываются отдавать арестованных флотских офицеров в «Кресты»». Действительно, а вдруг сбегут или сдохнут раньше времени. Их же в «Кресты» как на свободу передают. Будут там музицировать в камерах, а у них в Кронштадте не забалуешь».

Дальше шли резолюции и постановления всевозможных комитетов. Затем сообщение из Ставки. «На Западном, Кавказском и Румынском фронтах перестрелки и поиски разведчиков». «Угу. Затишье.

Раздел «Телеграммы». «Пта. Во Пте, Ндя… «В Новой Бухаре (Пта) сгорел громадный хлопкоочистительный завод. Убытки в двести тысяч рублей».

Ну, что же, наверняка немцы постарались. Сделали-таки диверсию с помощью подкупленных местных хлопкоробов. Вот такие они, узбекские дехкане, отзывчивые. Да как докажешь? Хлопок загорелся и всё. Вся фабрика стратегического сырья сгорела, отапливая воздух.

«Украинскую секцию депутатов просят собраться отдельно». Угу. Началось отделение. Ну-ну, они ещё вам покажут Петлюру, вместе с Махно.

А вот, интересная заметка. «Подпоручик Коваль просит вора вернуть его документы, которые тот украл вместе с чемоданом из его квартиры. Поручик однорукий инвалид. Жить не на что. Документы украдены, и на детей тоже, а значит, мучных талонов тоже нет». Так, надо взять к Рыкову. Руки нет, но голова-то есть. Вот так и сражайся за Родину. А она тебя в землю заживо…» Керенский сделал для себя пометку, а потом, сняв трубку телефона, стоявшего рядом, набрал номер Рыкова.

— Алле, Александр Николаевич! А ты прессу читаешь?

— Нет? Прискорбно. Дай указание своему секретарю, чтобы просматривал все газеты в поисках объявлений, там инвалидов обкрадывают. Надо брать всех к себе. Ты представляешь его благодарность? Вот! И дайте заметку во все газеты, особенно дешёвые и однолистковые: «Принимаем на службу военных в отставке. В любом чине и звании. Главное, чтобы голова была на месте».

Я согласен, что безногих трудно приспособить к делу. Делайте их писарями. Поставьте у окон охранять. Не смешно. Револьвер в руке и острый глаз поможет лучше здорового бугая. Да, брать всех! Кто совсем калека, тому давать любую посильную работу и пусть пишет письма родственникам или диктует их, рассказывая, что его взял на службу министр юстиции.

И, кстати, появилась новая газета «Глас народа», туда пишите. Напечатайте рассказ о своей службе. Привлекайте и здоровых к себе, не только инвалидов. Агитируйте! И организовывайте свой госпиталь. Как на что? Деньги собирайте с пожертвований и используйте те, которые я вам выделил. Размещайте в Зимнем, возьмите уже развернутый под свой патронаж, раз императорскую семью арестовали. Раненых-то меньше не становится. В общем, думайте. Да, проявляйте разумную инициативу. У меня голова не Петросовет, я обо всём могу и не упомнить. Да, вот так и никак иначе. Хорошо. Жду.

Вернув трубку аппарата на место, Керенский вновь взялся за газеты.

«Так, что ещё пишут? Да, собственно, и всё. Много всякой чепухи и воззваний. Дети вот только пропадают. Мальчик шести лет, девочка двенадцати. Найден другой мальчик, плохо говорит». Керенский задумался, на душе стало погано. Своих детей у него не было. Но он ещё помнил себя совсем пацаном.

Столько нечисти развелось. Ловят, глумятся, убивают. Во все времена уродов хватает, особенно во время войны. Война ожесточает, а революция заставляет ненавидеть. «Куда мы все катимся? Куда нас тянут, туда и катимся», — сам себе задал вопрос и ответил он.

Керенский начал негромко разговаривать вслух. Так было даже легче. Ведь он разговаривал с самым умным и уважающим его собеседником, то есть с самим собой. Поделиться сокровенными мыслями ему было не с кем. Кругом одни враги: и те, которые сейчас являются ему друзьями и коллегами — враги, и те, которые станут ему соратниками, тоже пока враги.

— Ладно, а что «Правда» пишет? Угу.

«Нужен второй шаг» — так называлась статья, в которой выдвигались требования к правительству о немедленном вступлении в переговоры о мире. Предсказуемо. Следующей шла статья: «О братании» В этой статье Керенский прочитал откровенный трёп про гадкую буржуазию и о нежелании всех пролетариев проливать за них кровь. Ну, это и так ясно, никто не хочет проливать свою кровь. Да только никого и не спрашивают.

Всё в этой статье, в принципе, было верно, только таким образом лучше бы разлагать чужую армию, а не свою. А то, уничтожив своих гадких буржуев, зазываешь к себе чужих, ещё более гадких и злобных… В конце статья была подписана «А.У». Прикольно, конечно, но ведь не в лесу же живём, чтобы АУ кричать!

Следующая статья освещала финансовую политику. Подписана она была неким О. Ломовым (Г.И.Оппоков, сын дворянина и управляющего банком, член РСДРП с 1903 г. … Я даже не знаю, что и сказать). В статье клеймилась позором финансовая политика, и критиковалось увеличение количества бумажных денег в марте на 2 миллиарда рублей. (В марте 1917, прошу обратить внимание, дальше печатали больше, а до марта — намного меньше).

Было ещё множество статей, но уже более мелких и незначительных. В том числе, напечатан отчёт о пожертвованиях в Железный Фонд «Правды». Посильная лепта рабочих за месяц составила 14988 р.

— ???

Керенский, отбросив газету, стал размышлять о прочитанном. Интересная информация, но что же делать дальше? Открыв еженедельный журнал «Нива», он просмотрел и его. В этом журнале все политически события описывались с большим опозданием. Журнал по-прежнему был насыщен рекламой, особенно дамской модой, несмотря на произошедшие события.

Жизнь, как будто была прежней. Вот только Керенский хорошо знал, что скоро она совершенно изменится. В журнале также были сводки с фронта и фронтовые фотографии. Печатались и стихи, и очерки, и рассказы. Всё, как и полагается литературному журналу.

Но Керенского заинтересовало «Политическое обозрение» от некоего профессора Соколова. Текст статьи гласил:

«Страна критиковала Думу, ворчала на неё за её чрезмерную осторожность, требовала от неё большей энергии в борьбе с правительством. Но всё-таки берегла и поддерживала её, и окружала почти мистическим ореолом. Оглядываясь теперь на революционную неделю, нужно беспристрастно признать, что четвёртая Госдума оказалась на высоте положения.

Дума не сделала революцию. Судьбу революции решили войска Петроградского гарнизона. Но, присоединяясь к народному восстанию, Дума спасла дело революции. Без Думы революция могла выродиться в кровавую междоусобицу.

Не будь Думы, петроградской революции угрожала бы опасность быть непонятой и непризнанной остальной Россией.

Между прогрессивным блоком и правительством завязалась глухая борьба и, хотя по форме Дума боролась с министрами, по духу было ясно, что Дума борется с самим царём. Вынужденный считаться с армией и союзниками, Николай II избегал решительных мер против Думы. Дума ограничивалась обличительными речами и протестующими резолюциями. Царь то прерывал, то созывал, то закрывал думские сессии и беспрестанно сменял своих министров. Но они не пользовались доверием Думы. И вот грянула революция».

Дальше было ещё много строк восхищения самоотверженной работой прогрессивной части Думы и восхваление простых людей, которые приносили в Таврический дворец продукты и воду, а также оружие и бомбы. Кстати, некие военные принесли туда в конце февраля столько пироксилина, что при последующем разминировании зданий его пришлось не вывозить из-за опасности подрыва, а сбрасывать в пруды возле дворца.

Отбросив и этот журнал, Керенский только хмыкал про себя. Весьма откровенные и «говорящие» строки он подчеркнул карандашом. Лучше и не скажешь. Дума вела глухую борьбу с правительством. Это как? Во время войны! А если бы это было во времена Сталина? Где бы эти депутаты сидели после своих выступлений? Наверное, даже не на Колыме, а находились на два метра под землёй, закопанные живьём. А если бы это происходило в двадцать первом веке? Неизвестно, но догадаться можно! Но и Российская Федерация не вела такой масштабной войны.

И после этих правдивых слов Николая II кто-то называет кровавым? Взял бы, да разогнал всю Думу, а самых одиозных судил военно-полевым судом или, как при Сталине, тройками, и расстреливал. И мы сразу переходим к пункту: «…не будь Думы, Россия бы не поняла и не признала». И опять вывод тот же: «Сталина на вас не было, ироды!»

Ожидая Меньшикова, Керенский задавался вопросом: «Кто стоит за большевиками? А кто стоит за анархистами?» Это предстояло только узнать.

Керенскому из разговоров с Коноваловым и Терещенко было уже ясно, кто стоит за кадетами. Всё сплошь промышленники и банкиры.

Кто стоит за октябристами и приближёнными к ним, тоже было ясно, это старообрядческие структуры. Купцы и рабочие. Купцы из старообрядцев набирали на фабрики преимущественно своих же единоверцев, для пользы дела, так сказать. Они же и составляли костяк революционно настроенного пролетариата.

Кто стоит за эсерами, которые поддерживают и его самого, он пока не знал, но догадывался, что это, скорее всего, англичане. Они же помогали и анархистам, коих было великое множество. Анархо-коммунисты, анархо-синдикалисты, анархисты-ассоционеры, а также совершенно обычные, доморощенные, так сказать.

Его размышления прервал Михаил Меньшиков, наконец появившийся в помещении типографии.

— Скучаете, Александр Фёдорович?

— Не до скуки, раз есть руки, — отшутился Керенский. — Смотрю прессу.

— Да, я вижу. А вот и наш с вами первый экземпляр газеты «Глас народа».

— Великолепно! Я рад! Денег вам пока должно хватить, минимум, на пять номеров.

— Да, господин министр, выделенной суммы должно хватить, но я намереваюсь выпуска с пятого перейти на самоокупаемость.

— Прекрасно! Я вас только буду поддерживать в этом. Но нам нужна реклама нашей газеты.

— Да, но…

— Нужно дать платные объявления во всех издательствах, причём позиционировать её как газету для всех. И подтверждать это материалами, хотя бы первое время. Помещать исторический очерк, рассказ модного писателя на злободневную тему. Обязательно печатать сводку с фронта. Политическую жизнь освещать, но пока аккуратно и обтекаемо. Никого не ругать, но и не хвалить. Так, всего понемногу. Ругать будем позже, когда наступит популярность, а пока подождём. Кроме того, первый выпуск надо продать по чисто символической цене. Бесплатно не надо, это вызывает недоверие, а выпуск озаглавить: «Первый выпуск новой революционной газеты. Свобода, равенство, братство!» Можно ещё указать про победоносный мир. Но… — Керенский прервался, напряжённо размышляя.

— Я думаю, что и так слишком много пафоса и не стоит усугублять. И победоносный мир, это как-то сейчас не звучит, — заметил на это Меньшиков.

— Ну, нет и нет. Нам татарам всё равно, — вспомнил присказку друга Керенский.

— А вы татарин? — живо отозвался Меньшиков.

— Скорее еврей, чем татарин, и скорее русский, чем поляк.

— Ммм, — озадачился Меньшиков.

— Не суть, давайте ближе к делу, Михаил Осипович. Меня интересует возможность ещё одного издания. В смысле, надо издать ещё одну газету. Одностраничную, массовую и дешёвую. Но, чтобы она вас не касалась, и вообще, мне нужно от вас только одно: чтобы вы посоветовали мне в качестве её редактора газетчика, не обременённого совестью и падкого на любую недостоверную, но весьма «импозантную», информацию. Посоветуйте мне такого.

— Но я никогда не связывался с такими людьми.

— А я и не прошу вас с ними связываться. Связываться с ними буду я, а вы только подскажите мне подходящего редактора, и всё.

— Но это как-то не сочетается с вашей политикой, Александр Фёдорович.

— Что вы знаете о политике, любезный Михаил Осипович? Вы же публицист, а не политик. Я бы вам советовал, Михаил Осипович, заниматься своим любимым делом, а мне предоставьте возможность заниматься своим, не любимым. Я работаю на результат. А результат достигается самыми разными способами и редко когда эти способы являются приемлемыми для основной части населения. Поэтому, давайте я буду решать сам, что мне делать, а от чего воздержаться. У политиков руки никогда не бывают чистыми. Увы, это специфика политической деятельности. Надеюсь, что вы это понимаете?

— Понимаю, — обречённо вздохнул Меньшиков. — Хорошо, я подумаю сейчас и подскажу вам. А, вот! Могу вам посоветовать газетёнку жёлтой прессы, это «Газета-копейка». Выпускается у нас В.А. Анзимировым.

— Угу. Но вы же понимаете, что я не смогу без своего непосредственного участия взять контроль над ней. Как только заинтересованные против меня люди узнают об этом, доступ к газете для меня будет закончен. Мне бы не хотелось этого. Это мы с вами можем вместе планировать, так как чуть-чуть доверяем друг другу! Или нет?

— Доверяем! — признал Меньшиков, — но, действительно, пока чуть-чуть.

— Этого достаточно, — отмёл вялые подозрения Керенский. — С той же газетой я буду работать несколько по-другому, чем с вашей. Оттого и моё публичное участие в ней крайне нежелательно.

— Тогда вам нужно создать свою собственную.

— Я же вам об этом и говорю. Мне нужен лояльный мне редактор и издательство, к которому не будет лишних вопросов.

Меньшиков задумался.

— Пожалуй… Я слышал, что в издательстве Борозина собираются создавать новый сатирический журнал под названием «Пугач». Редактором его будет Алексей Александрович Дрождинин. Возможно, он и согласится работать с новой газетой или подскажет кого-то другого.

— Хорошо, обращусь туда. Номер хорош, печатайте его большим тиражом и с тем заголовком, что я вам указал. Но я хотел бы задать вам вопрос. Что вы видите в будущем? Что нас ждёт впереди, по вашему мнению?

Меньшиков задумался всего лишь на мгновение, а потом сказал.

— Я отвечу вам словами известного «черносотенного» деятеля. Увы, я не принадлежал к ним в своё время, а теперь уже и поздно. Он обратился к Думе в 1916 году с такими словами: «Вы готовите могилу не царскому режиму, но бессознательно вы готовите могилу себе и миллионам ни в чем не повинных граждан. Вы создадите такие погромы, такие Варфоломеевские ночи, от которых содрогнутся даже одержимые революционной магией демагоги бунта, социал-демократии и трудовиков».

— Гм, то есть под трудовиками он имел в виду меня?

— Я не могу вам сказать это точно, но, судя по этой реплике, возможно.

— Угу. Я не люблю критику, но прислушиваюсь к ней. Большинству же политиканов на это наплевать. Им всё божья роса. Ясно. Что же, не буду у вас задерживаться. Делайте, как мы с вами и договаривались, и пусть весь мир подождёт.

— Спасибо. Все ваши указания я выполню, господин министр. Но позволено ли будет мне более активно выражать своё мнение на страницах моей газеты?

— Да, вы можете самовыражаться чаще и пространнее, но я вас предупреждаю держаться в определённых рамках, иначе мне придётся тяжело, защищая вас от нападок либеральной прессы других партий. Прошу вас учесть это, Михаил Осипович.

— Я вас не подведу.

— Ну, тогда, до свидания! — и пожав редактору руку, Керенский вышел из помещения типографии, подавив желание сразу броситься искать этого самого издателя «Пугача». Но от Меньшикова Керенский поехал не в другую редакцию, а в министерство. Дел у него накопилось столько, что впору было хвататься за голову.

Глава 13

Происшествия

«Если гаснет свет — я ничего не вижу.

Если человек зверь — я его ненавижу.

Если человек хуже зверя — я его убиваю.

Если кончена моя Россия — я умираю.»

З. Гиппиус

Тринадцатое апреля, как и положено тринадцатому числу, началось со звонков и лихорадочного решения разнообразных проблем: начиная от разбора обращений граждан, выслушивания рыдающих дамочек по телефону и заканчивая подписанием юридических документов.

А между тем, уже пора было ехать в Петросовет. Собравшись, Керенский вызвал «мотор» и отправился в Таврический дворец на встречу со своим «другом» Чхеидзе. Ещё до переворота с этим грузинским фруктом прежний Керенский часто встречался у него на квартире.

Удивительным было то, что значительную часть информации о себе любимом Керенский узнавал уже постфактум. Выяснилось, что в друзьях у него были разнообразные лица, как из числа революционеров, так и из числа либерально настроенного бомонда. А вообще, литературно-театральный бомонд бывает каким-нибудь другим?

К этим друзьям причислялись и Зинаида Гиппиус, вместе с мужем Дмитрием Мережковским. «Их надо было бы тоже посетить», — подумал Керенский. — Но когда и зачем?»

Как бы то ни было, сейчас автомобиль нёс его прямиком в Петросовет.

Подъехав к Таврическому дворцу, машина остановилась у парадного подъезда, выходившего на Шпалерную улицу. Керенский, легко спрыгнув на землю, захлопнул дверцу и отправился внутрь здания на встречу с Чхеидзе.

Таврический дворец производил унылое впечатление и за всё время отсутствия Керенского стал только грязнее. Паркетные полы с трудом выносили не свойственную им нагрузку, а залы на втором этаже только чудом не проваливались вниз, держась благодаря архитекторскому гению и большому запасу прочности. А ведь там заседали тысячи людей.

Попав в здание, Керенский отправился на поиски Чхеидзе. В зале заседаний его не было, в актовом зале тоже. В библиотеке находились совсем посторонние люди. В конце концов, Керенский нашёл своего партийного «товарища» в одном из кабинетов, где тот разговаривал с большевиком Шляпниковым.

Шляпников был ещё тем оригиналом, выходцем из староверческой среды. Рос он в приёмной семье и работал вроде как рабочим. Но с началом своей революционной деятельности большей частью жил в Европе, будучи рабочим и там. Отчего отлично знал и немецкий, и французский языки. Не правда ли, полезное умение?

— А вот и наш уважаемый Александр Фёдорович! Весь в делах, весь в заботах, — тепло, но иронично обратился Чхеидзе к подошедшему Керенскому. — А мы тут с большевиками обсуждаем приезд их товарищей во главе с Владимиром Лениным. Совсем недолго ждать осталось.

— Когда они приезжают? — осведомился Керенский.

— Приезжают шестнадцатого апреля.

— Угу, значит, осталось всего лишь три дня, — кивнул сам себе головой Керенский.

— Ты, Саша, встречать-то пойдёшь их делегацию?

— Я? Зачем? Своих товарищей по партии я встретил с удовольствием, а лидеры других партий, которые проводят всё своё время за границей, меня интересуют слабо.

— Ну что ты, право! — рассмеялся Чхеидзе. — Все мы делаем одно дело — революцию! Ты — здесь, он — там!

— Не согласен с тобой, Карло (грузинское имя Чхеидзе). Мы с тобой непосредственно участвовали в организации революции. Рисковали, волновались. Нас могли и арестовать, и сослать, и убить, наконец. А кто-то в это время руководил своей партией из Швейцарии, катаясь на лыжах в Альпах.

Шляпников, всё это время стоявший рядом и внимательно прислушивающийся к словам Керенского, на этой фразе вскинулся и уже приготовился сказать что-то резкое, но Чхеидзе остановил его рукой.

— Падажди, нэ горячись, дорогой. Для этого были определённые обстоятельства. Мы же должны уважать друг друга и помогать своему брату революционеру.

— Что? Кто будет помогать мне? Ленин? Руководить министерством? Фантастика!

Тут Шляпников уже не выдержал и встрял в разговор, разразившись длинной, высокопафосной тирадой.

— Наш вождь, Владимир Ленин, неимоверными усилиями пробивается к нам, чтобы помочь разжечь огонь революции дальше и не допустить того, чтобы он угас. Монархисты и контрреволюция уже готовы поднять свою многоликую голову. Вы же, товарищ Керенский, не способны управлять ничем. Да и не только вы. ВСЁ Временное правительство не справляется. В городе орудуют банды, а милиция бессильна. Возле булочных стоят неимоверные очереди. Хлеба на всех не хватает, а вы даже своего собрата по оружию не хотите встречать. Но ничего. Приедет Ленин, и мы наведём везде порядок. Железной рукой заставим всех плясать под нашу дудку. Всех к ногтю. И…

— Хватит, — жёстко оборвал его Керенский. — Когда приедет, тогда и посмотрим, а сейчас я попрошу оставить нас, у меня сугубо конфиденциальная информация для Председателя Петросовета, и вас она не касается. Мне, как его товарищу, неудобно обсуждать служебные вопросы в присутствии всего лишь члена Петросовета, — почеркнул предпоследнее слово Керенский. Но Шляпников подтекста не понял.

Нахмурившись и процедив несколько мало разборчивых слов, он медленно удалился из кабинета, демонстративно и громко хлопнув дверью. С многострадальной стены кабинета Таврического дворца мелкой струйкой посыпалась штукатурка. Плотно закрывшаяся дверь отгородила посторонние звуки и дала возможность Керенскому пообщаться наедине с Чхеидзе.

— Послушай, Карло! Зачем тебе конкуренты? Зачем с помпой их встречать? Они же сразу приступят к самой оголтелой агитации, никого и ничего не стесняясь. Ты же меньшевик, у вас с ними идейные разногласия. Ты «оборонец», а Ленин за сепаратный мир, он против войны вообще, и против войны до победы, в частности. Что будет, когда он приедет? Его надо арестовать, а не встречать с оркестром и под барабанный бой.

— Эээ, друг, не всё так просто. У нас с ним идейные разногласия, но мы по-прежнему состоим в одной партии. Нас попросили не мешать его приезду, а если ты его арестуешь, то у тебя возникнут проблемы и прервётся твоё восхождение к власти. У него свои задачи, у тебя свои. Так не будем никому мешать в этом. Всем власти хватит. Пусть и он получит свой кусок славы. Победим всё равно мы вместе.

Керенский только хмыкнул на эти слова, он-то хорошо знал, кто и как победит.

— Ты ошибаешься, Карло, они возьмут всё, не оставив нам ничего.

— Перестань, — уже разозлившись, ответил Чхеидзе. — Ничего они не возьмут. Мы не дадим им взять власть полностью. Пусть тешатся своими иллюзиями. Пусть агитируют армию и рабочих. Всё это играет нам только на руку. Армия и флот и так почти деградировали, и в этом есть и твоя с профессором Соколовым заслуга. Вы вместе создали гениальный приказ № 1.

Война долго продолжаться не будет, а если офицеры поймут, куда их ведут, они совершат военный переворот и разгонят Петросовет и Правительство. И тогда ни ты, ни я не сможем получить того, ради чего это всё и затевалось. Столько усилий, столько страданий, и всё ради чего? Ради пшика? Нет, ты не прав, Сандро, так дела не делаются. Сказали нам Ленина не трогать, значит, не будем трогать. Да тебе это и князь Львов скажет. Ну, что? Встречать поедешь?

— Я подумаю, — нехотя произнес Керенский, выслушав Чхеидзе. — Я подумаю… Может быть, приеду. Но обниматься с ним не буду, не по чину вождю революции обниматься с «отдыхающим».

— Эээ, вот только не надо обид, дарагой. Все мы люди, все мы человеки. Не хочешь, не приезжай, но и мешать не надо.

— Хорошо. Твои слова для меня, как бальзам на истерзанную самодержавием душу.

Чхеидзе довольно рассмеялся.

— Вот и хорошо, дарагой! — и хлопнул Керенского по плечу. — Вот таким ты мне и нравишься. У тебя всё получается?

— Почти.

— Э, всегда всё почти. Всё у тебя получится. Мы поможем. Чернов поможет, Савинков поможет. Мы сила, и Львов будет слушать только нас. Остальные тоже побоятся или просто связываться не будут. У всех свои интересы, дарагой, у всех. Не переживай, работай и всё получится. До свидания, Саша.

— До свидания, Карло.

От Чхеидзе Керенский сразу же поехал к себе. Зайдя в кабинет, позвонил и назначил встречу с Юскевичем. С ним нужно было обсудить много назревших вопросов, а заодно узнать, готов ли он к проведению акций.

Но не успел Керенский выйти из кабинета, как в очередной раз зазвонил телефон.

— Алле?

— Саша, это Гиппиус. Ты почему к нам домой не захаживаешь? Есть о чём поговорить с тобой и мне, и Диме (Мережковскому). Ты совсем забыл, как мы весело проводили время в «Кабаре бродячая собака». А ведь было весело.

— Эээ, Зинаида.

— Брось ты этот официоз, Саша. Можешь приезжать на нашу квартиру в любое время. А можешь посетить «Привал комедиантов». Ты помнишь, где он сейчас обосновался, после закрытия «Бродячей собаки»? Нет? Ты просто ужасен. Марсовое поле, 7. Каждый день после полуночи тебя там ждут. Не спорь! Ты сможешь общаться, смотреть театральные постановки, и многое узнаешь, если конечно, захочешь.

— У меня сейчас очень мало времени. Буквально каждая минута на весу, но я обязательно буду, обязательно. Спасибо, Зин….

— Ну, будь. Несомненно, это должно пойти на пользу, господин министр.

И в трубке послышался громкий хохот рыжей близорукой ведьмы. Бросив трубку, Керенский ещё несколько секунд ошарашенно прислушивался к самому себе и никак не мог понять, почему он так легко повёлся на этот разговор. С этой женщиной он словно бы общался буквально вчера, словно знал её всю жизнь и продолжал удивляться.

— Вот же, ведьма, — вслух сказал он. Надо же так влезть в мозги абсолютно простым способом. Так и самые изощрённые красотки не умеют. Ведьма, не иначе ведьма.

Но нет, не поедет он в этот самый «Приют комедиантов», ему нужно подготовиться к приезду более суровых лицедеев, чем те, которых он может встретить там.

Керенский усмехнулся собственным мыслям.

«Но где бы взять подходящего журналиста и обойтись при этом без посредников. Вот в чём вопрос. И ведь не спросишь больше ни у кого. Доверия потому как нет. Надо ехать к этому издателю, кажется, Борозину, может, он подскажет кого погаже. А пока необходимо нанести визит Юскевичу».

Усевшись в подъехавший автомобиль, Керенский был доставлен к углу одного из неприметных зданий. Нырнул в колодец двора, прошёл насквозь ещё один двор, и уже в парадном совсем другого дома встретился с Юскевичем. Они кивнули друг другу и, не выпуская из кармана пальто рукоятки двух заряженных пистолетов, Керенский проследовал за ним в подъезд.

Чувствуя себя, как исполнитель роли в плохом детективе, Алекс шёл за своим провожатым. Уверенности он не чувствовал. Только страх и ожидание худшего. Но для себя он давно решил, что будет продолжать плести интриги и сопротивляться, насколько сможет. Слава армии родной! За тот год, что он с трудом и без всякой радости отдал ей, его научили стрелять. Там, правда, это учили делать из автомата, но пистолет был проще.

По вечерам Керенский даже тренировался, стреляя по воронам из револьвера и браунинга. После того, как были убиты несколько птиц, они перестали подлетать к окнам Мариинского дворца. Кошек, к сожалению, не было, а то можно было потренироваться и на них. Но так, скорее, для острастки, чем для тренировки. Недаром народ пословицу придумал, что надо сначала на кошках тренироваться. Видимо, все дневники Николая II читали.

Оказываясь на набережной, Керенский расстреливал любую щепку, проплывающую по реке, тренируя точность. В том, что личное оружие может пригодиться, он не сомневался. Время сейчас было такое. На пост министра надейся, а револьвер, всё же, держи наготове и под рукой. Мало ли что. Или, точнее, кто!

Жаль, Алексу, как и многим, нравился маузер, да и парочка гранат не помешали бы. Но местные «бомбы» были плохого качества, и Керенский опасался их у себя держать. Маузер же был большим, и его невозможно было носить скрытно. Вот он и довольствовался браунингом и револьвером.

Револьвер был надёжнее, а браунинг скорострельнее, с ними Алекс чувствовал себя вершителем судеб людей. Был у него и запасной американский револьвер, небольшого размера, на всякий, самый последний случай. Боялся он дико, вот и пытался подстраховаться. В общем, Керенский себя чувствовал вооружённым и очень опасным, вплоть до идиотизма, но ничего с этим поделать не мог.

Он очень боялся, что его убьют и боялся стрелять сам, потому что не убивал никогда. Оттого так и потели руки, крепко сжимающие рукояти пистолетов. Осознавая в глубине души, что не во всех случаях они могут спасти, он, тем не менее, с оружием не расставался. Тяжёлый воронённый металл смертельной игрушки придавал Алексу уверенности в своих силах и заставлял бросаться в самые отчаянные авантюры.

Зайдя в пустую квартиру, Керенский начал разговор с Юскевичем.

— Вы набрали людей в свои ряды?

— Да.

— Сколько?

— Пока двадцать пять человек.

— Сколько планируете набрать к концу месяца?

— Слух уже пошёл, оплата тоже. Думаю, человек девяносто, может сто, наберу.

— Пока достаточно, но вы должны быть готовы набрать сразу ещё, как минимум, вдвое больше.

— Не сомневайтесь, сделаю!

— Прекрасно! С вами можно работать. И вот вам и вашим людям первое задание.

— Какое, позвольте узнать?

— Шестнадцатого апреля на Финский вокзал прибывает ряд известных революционеров.

— И?

— И вам надо будет…

— Убить их?

— …

— Убить всех?

— …

— Убить кого-то определённого?

— Нет.

— Тогда что же нам делать? Встречать, размахивая розами? — и Юскевич недоумённо развёл руками.

— Вы всё упрощаете. Зачем сразу убивать? Не все акции должны быть кровавыми. Я вам не Савинков и не Гершуни. А приезжающие революционеры и так будут под охраной толпы.

— Толпа никого охранять не может уже по самой своей сути, скорее, наоборот.

— Я знаю, — оборвал демагогию Юскевича Керенский. — Знаю. Но я имел в виду не собственно охрану, а политический и моральный эффект от данной акции. А теперь слушайте меня, господин Юскевич, внимательно. Ваша задача отправить на Финский вокзал пятёрку самых умных своих людей. Идиотов там быть не должно.

На вокзале будут размещены усиленные патрули милиции, будет очень много встречающих. Ваши люди должны напасть на милицию и обстрелять их, но никого при этом не убивать. Максимум, допускается ранение кого-либо, и то, если это произойдёт случайно. Эта пятёрка боевиков должна уметь отлично стрелять, так, чтобы ненароком никого не зацепить, как милиционеров, так и случайных прохожих.

Как только они нападут, милиция станет стрелять в ответ, после чего ваши боевики должны исчезнуть. Геройствовать не надо. Разрядили весь барабан в стены и мостовую и бросились бежать врассыпную. А чтобы акция прошла ещё более серьёзно, предлагаю вам отправить на подступы к вокзалу ещё две боевые тройки. Как только они услышат выстрелы от первой пятёрки, то тоже открывают огонь из револьверов, но в воздух.

Только в воздух, по людям стрелять не надо. Можно кинуть бомбу. — Но, одну! — заметив оживившийся взгляд Юскевича, предупредил Керенский. Подняв указательный палец, он снова повторил: — Только одну, не больше.

Главное, чтобы все эти действия были согласованы между собой. Никто ничего не напутал и не ошибся, иначе нас ждёт провал. И если я ещё смогу отойти в сторону, то вам это не удастся, и вы окажетесь в числе виновников. А дальше, сами понимаете… Тюрьма и расстрел за контрреволюционную деятельность. Этого факта никто не осудит, я вас в этом уверяю.

— Гм, я понял. А вы точно знаете, что революционеры приезжают шестнадцатого?

— Да, вы можете отследить это по новостям из газет. В любой будет указано время приезда поезда из Финляндии. Вы поймёте. И ещё, в каждой группе должен быть ликвидатор. Ему вы будете обещать премию за убийство своего.

— Что вы имеете в виду?

— Это подстраховка на случай непредвиденных обстоятельств. Возможно, кого-то из ваших агентов ранят, или рикошетом, или случайными ответными выстрелами. Что тогда прикажете делать? Вот на этот случай и должны быть ликвидаторы. Они не должны лезть вперёд и в случае форс-мажора добить своего товарища, чтобы он не смог ничего рассказать.

— А вы жестокий человек, господин министр.

— Обыкновенный революционер, я бы так себя охарактеризовал. У меня не будет возможности закрыть им рот в милиции, это вызовет лишние подозрения. Проблему нужно отсекать на начальном этапе, а не ждать, когда она перерастёт во что-то большее. Вы согласны со мной?

— Как скажете. Во всех трёх группах это сделать не получится. В первой пятёрке уж точно. А вот во вспомогательных тройках сделать сможем.

— Хорошо. Главное, чтобы все молчали на допросах, если кого-то не добили вовремя и его поймали. Не смогут молчать, пусть говорят чепуху. Что собирались ограбить пассажиров, совершить налёт на железнодорожную кассу или на кого-то конкретного, потому что слышали, что этот человек везёт с собой много золота. Но указывайте не на тех, кто приезжает, а на тех, кто уезжает.

— Я вас понял, сделаем! — и Юскевич согласно кивнул.

— Ну, вот вроде и всё. Оружие у вас подходящее есть? Вопросы остались?

— Оружие есть, вопросов нет.

— Угу. Тогда встретимся с вами восемнадцатого, если всё пройдёт прекрасно. Если же будет провал, то вам придётся затаиться, а людей ваших временно распустить.

— Ясно.

Обратно Керенский уже отправился один и, войдя в подворотню, вытащил руку с браунингом, готовясь в любой момент стрелять в кого угодно. Потому как время было уже поздним, двор пустынен, а его авто с адъютантом находилось далеко. И ведь, как чувствовал!

— О, барчик!

От тёмной стены арки проходного двора неслышно отделились две фигуры. Одна была в шинели, накинутой на кургузый пиджачок, а другая напоминала типичный уголовный элемент, одетый в обноски с чужого плеча.

Чиркнула спичка, остро запахло крепкой махоркой, сгорающей в её огне. В свете тлеющей самокрутки в руках у уголовника блеснуло лезвие широкого тесака, а у бандита, одетого в серую шинель, солдатский штык.

— Постой, прохожий, не видим твоей рожи. Если хочешь жить, то пора заплатить! Доставай кошелёк дорогой и можешь идти своей дорогой, — в рифму и с издевательским подпевом протянул уголовник.

В первое мгновение Керенский застыл в ступоре. Он ожидал нападения, готовился к нему, но когда оно всё-таки произошло, то оказалось совсем не таким, каким он его представлял.

— Ты что, глухой? Или язык проглотил? — спросил тот, что был в шинели.

— Нет, он испугался, — пояснил подельнику уголовник. — Страшно тебе, барчик, да?

Эта фраза вывела Керенского из оцепенения, и он пошевелил рукой с зажатым в ней пистолетом.

Длинный рукав пальто, прикрывающий браунинг, от этого движения задрался вверх, обнажив ствол пистолета. Сейчас Алекс вспомнил о нём и поднял руку. Рукав соскользнул ещё выше к плечу, полностью показав оружие.

— О, а барчик-то вооружён, оказывается, братан!

— А пользоваться он им умеет? — спросил тот, кто был со штыком.

— А вот это мы сейчас и проверим, — ухмыльнулся уголовник и, не говоря ни слова, резко взмахнул тесаком, целясь в грудь Керенскому. Тесак, описав небольшой полукруг, врезался в плотную шерсть отличного пальто. Треск ткани и чувствительный удар заставили Керенского отшатнуться назад и прижаться к стене.

На счастье, нож оказался недостаточно острым и смог лишь разорвать плотную шерстяную ткань пальто, застряв в ткани английского френча, продырявив его своим кончиком.

Замечая, как тесак быстро поднимается для нанесения следующего удара, Керенский опомнился. Время как будто замедлило свой неумолимый бег и перед тем, как снять с предохранителя пистолет, о котором он только вспомнил, Керенский окинул взглядом обоих грабителей. Лица их были практически не видны, и лишь светлели в полумраке арки белым неясным пятном.

Бандит, одетый в шинель, расслабленно смотрел на Керенского, дрожащего в страхе за свою, может быть и никчёмную, жизнь. В успехе дела своего подельника бандит ни капельки не сомневался, как не сомневался в этом и второй грабитель, уже нацелившийся в горло Керенскому тупым тесаком.

Браунинг Керенским был снят с ручного предохранителя заранее. Оставалось только сильнее сжать рукоятку, чтобы снять пистолет с автоматического предохранителя и нажать на спуск, производя выстрел. Сжав изо всех сил рукоять и зажмурив при этом глаза от страха, Керенский надавил на спусковой крючок.

Грохот выстрела разорвал гулкую тишину полуночной проходной арки. Проводя пистолетом перед собой, Керенский продолжал неистово нажимать на спусковой крючок, пока все семь патронов магазина не были израсходованы. И только тогда он открыл глаза, совершенно оглохнув от эха выстрелов.

У его ног корчился в смертельных муках грабитель с тесаком. Сам нож валялся неподалёку, темнея на булыжной мостовой. Второй грабитель, тот, что был вооружен штыком, в это время делал мелкие шаги назад, стремясь уйти с линии огня. Но так как пули шли веером, отрикошечивая от поверхностей, то он застыл на месте, не рискуя двигаться.

Увидев, что магазин браунинга опустел, бандит не стал больше предпринимать попыток напасть, а развернулся и бросился к выходу. В состоянии полнейшего шока от сделанного, Керенский посмотрел ему вслед.

«Уйдёт же, гад! А вдруг он узнал и расскажет?!»

Уже позже Керенский сам себе признавался, что ничего страшного в этом бы и не было. Ну, узнал бы, и что? Побежал бы рассказывать? А кто бы ему поверил? А если и поверил, то всем было наплевать на смерть обитателя петербургского дна.

Но в тот момент ход мыслей Керенского был совершенно другим. «Уйдёт, расскажет, меня убьют». Страх и желание выжить любой ценой захватили его. Времени, чтобы зарядить браунинг, не было. Зато в другом кармане пальто лежал наган с шестью патронами в барабане.

Руки тряслись, а время стремительно утекало. Грабителю оставалось буквально три шага до выхода из арки и ещё два, чтобы окончательно скрыться за ней. Керенский, так и не сумев выпутать из кармана наган, взвёл большим пальцем его курок и, подняв полу пальто, выстрелил из оружия сквозь карман.

Пуля чиркнула по мостовой, но в грабителя не попала, а тот уже развернулся, чтобы скрыться за углом, когда Керенский выстрелил во второй раз. Этот выстрел оказался намного удачнее, и вторая пуля пронзила икру убегающего бандита.

Издав невнятный крик, человек в солдатской шинели рухнул на землю. Страх подстегнул Керенского и, рванув револьвер из кармана, он бросился к упавшему грабителю. Треснула шерстяная ткань, разорванная в клочья, и револьвер оказался в руке Керенского.

Выставив его перед собой, Алекс стал лихорадочно нажимать на спуск, целясь в лежащую и пытающуюся уползти фигуру. Сухо щёлкал курок, боёк ударял по капсюлю патрона, грохот выстрела извещал о том, что пуля покинула ствол револьвера. А лежащий на земле грабитель содрогался от попадания в тело безжалостных пуль.

Лязгнул пустой барабан, грохот выстрелов прекратился, и наступила оглушающая тишина. Под неподвижно лежащим телом человека медленно растекалась тёмная лужа крови. Он не шевелился.

— Ааа! — закричал Керенский и бросился бежать, не разбирая дороги, и не выпуская из обеих рук пистолетов. Куда бежал, он и сам не знал. Успокоился он только тогда, когда пробежал пару кварталов. Оглянувшись, он даже не понял, где находится. Вокруг никого не было.

Одна неясная тень, заметив его, подалась было навстречу, но, увидев растрёпанный вид, разорванное в клочья пальто и оружие, крепко зажатое в обеих руках, шарахнулась обратно и, заскочив в ближайшую подворотню, исчезла из вида.

С трудом сориентировавшись, где находится, Керенский обходной дорогой добрался до ждущего его автомобиля. На все расспросы адъютанта и шофёра он только отмахивался, говоря.

— Темно было, поскользнулся, упал. Тут кто-то крикнул, я рванул пистолет, вот разорвал карман.

— А кто вам пальто разрезал?

— Да не знаю, бандиты совсем распоясались. Милиция-то не работает! — не понимая, что говорит бред, вещал Керенский. Он совсем не обращал внимания на то, как в удивлении от его слов вытягиваются лица подчинённых.

— На вас напали бандиты? — протянул шофёр.

— Нет, не знаю, я не видел, там было темно. Не помню, не знаю. Ну и что? Какие-то непонятные люди попались мне навстречу. Я к ним с речью, а они напали на меня, хотели избить, но я смог вырваться. Не всем нравится революция. Не знаю, кто это был. Бандиты или анархисты, а может, меня уже кто-нибудь и выслеживает. Надо дать знать об этом Савинкову.

Я даже стрелял потом, но, кажется, ни в кого не попал. Да и стрелял я в воздух, а потому никак и не мог попасть. Нет, ни в кого не попал! — бормотал Керенский вслух жалкие оправдания для своей совести.

Он нёс откровенную чепуху, даже не осознавая этого. Его руки тряслись мелкой дрожью. Уже ни шофёр, ни адъютант не удивлялись, сочтя его реакцию неожиданным испугом из-за немотивированного нападения неизвестных.

А Алекс всё никак не мог успокоиться.

Всё случилось настолько быстро и неожиданно, что он вновь и вновь прокручивал в голове картины произошедшего. Лиц убитых он не видел, лишь только неясные белые пятна и неподвижные фигуры проплывали перед его глазами.

Да, дело было сделано, и грех на душу он уже принял. «Зачем он достал пистолет? Можно же было просто отдать деньги и идти спокойно дальше. Нет, он же решил, что так нельзя, и убил. С другой стороны, раз он повёл себя так, то мог быть убитым и сам. В конце концов, не он же первым напал?» Успокоение было слабым, но другого и не было.

Раздираемый этими противоречивыми чувствами, Алекс доехал до министерства. Войдя в свой кабинет, он первым делом зашвырнул оба разряженных пистолета в угол, открыл личный сейф и достал с его нижней полки полную бутылку французского коньяка. Вскрыв бутылку быстрым движением, Алекс торопливо приложился к горлышку, судорожно сглатывая крепкую ароматную жидкость.

Довольно быстро бутылка почти опустела, и на Керенского навалилось долгожданное алкогольное забытье. Он так и заснул, сидя на диване и сбросив с себя только разрезанное пальто и грязные окровавленные ботинки.

Глава 14

Газетчик

«Средства массовой информации не менее опасны, чем средства массового уничтожения.»

С. Капица

«Выгоднее вложить один доллар в прессу, чем десять долларов в оружие: оружие вряд ли заговорит вообще, а пресса с утра до вечера не закрывает рта.»

Р. Никсон

Четырнадцатое апреля для Алекса оказалось самым мучительным из всех дней, прожитых им в этом мире. С утра совесть уже не мучила, как и голова, после вчерашнего алкогольного опьянения. Но на душе было очень тяжело и плохо. Встав с дивана, Керенский поплёлся искать оружие.

Отыскав оба пистолета, он разобрал их и, достав маслёнку с оружейным маслом из коробки от браунинга, стал тщательнейшим образом смазывать детали. На душе было совершенно пусто и холодно, словно в космическом пространстве.

За этим, весьма необычным для министра занятием его и застал Вова Сомов.

— Александр Фёдорович?

Керенский очнулся от невеселых мыслей и нехотя поднял голову.

— А! Это ты, Вова. С сегодняшнего дня ты коллежский секретарь.

— А! О! Спасибо!

— Ты зачем пришёл? — переждав проявления восторга секретаря, равнодушным тоном спросил его Керенский.

— Да, вот, тут я… документы принёс.

— Оставляй и найди мне солидного купца, который вином торговал до сухого закона.

— А зачем вам он, Александр Фёдорович? Сейчас же сухой закон отменили.

— Ну, тогда найди того, который и сейчас вином торгует.

— А зачем?

— Не твоего ума дело, Сомов. Сказал найти, значит надо найти и вызвать его ко мне. А если заартачится, то конвой вышли, но чтобы эта паскуда прибыла ко мне! — не на шутку разозлился Керенский, сам не зная с чего. Хотя знал… чего уже себя обманывать.

— А, будет сделано, господин министр. — и Сомов, от греха подальше, быстро испарился из кабинета Керенского.

Первым делом он поделился радостной новостью о своём повышении с коллегами, а потом уже стал искать подходящего купца.

К обеду нужный купец был найден и препровожден в кабинет Керенского. Торговца вином звали Филимон Растратов, он был владельцем нескольких довольно больших винных лавок.

На вид это был крупный коренастый мужик, с рыжей бородой и рыжими же кудрями, непослушно выбивающимися у него из-под шапки.

Керенский взглянул на него и произнёс.

— Уважаемый, я хочу доверить вам и возложить на вас продажу запасов царского вина. Это великий соблазн и большие деньги, но революция не мелочится. Вам я предлагаю организовать продажу нескольких сот бутылок элитного алкоголя среди богатой публики. Вина коллекционные, есть дорогие, а есть и очень дорогие. А потому, я вам настоятельно рекомендую вникнуть в это дело самому. Справитесь?

Купец от такого предложения мгновенно вспотел и, запустив руку в непокорные рыжие кудри, крепко задумался на несколько десятков секунд. Керенский молча смотрел на него, ожидая ответ.

— Да как же не справиться? Дело-то знакомое. Конечно, связей среди аристократии у меня нет, но вот и купцы, и заводчики, и фабриканты от дорогого вина из царских погребов ни в жизнь не откажутся.

— Вы шире берите себе аудиторию. Оповестите через газеты о начале проведения аукциона. Привлеките иностранцев, волею судьбы проживающих у нас. Дайте знать в Москву, тамошним богатым винным гурманам. Чем больше привлечёте к этому людей, тем выше будет прибыль.

Ведь не уксус продаёте, а коллекционное вино. Да и не его цена представляет интерес. Вино-то из царских погребов! Такое раз в триста лет бывает! Представляете? Любой купивший потом своим детям и внукам будет рассказывать, как вкушал царское вино. Улавливаете?

Филимон Растратов вспотел ещё сильнее. Перед его глазами начали отчётливо вырисовываться перспективы подобной сделки и его проняло.

— Благодарствую, господин министр. Всё исполню, всё сделаю! Ни копеечки не утаю.

— Прекрасно! — кивнул Керенский. — Если вам нужна будет охрана, то я её обеспечу. Все деньги от продажи царских запасов вы перечислите на счёт в банке, который я укажу. Часть из них вручите лично мне. Эти деньги пойдут на благо революции и на поддержку милиции. Ваши комиссионные составят ровно десять процентов. Это более, чем достаточно, не правда ли?

— А как же, как же, всё по-честному, — купец согласно покивал головой.

«Явно недавно выбился в люди, ещё не облагородился», — подумал про него Керенский и продолжил.

— Обычное вино продадите через свои лавки, деньги также перечислите, комиссионные те же. Одна выгода, не так ли?

— Так, так, ваша правда, господин министр, — согласился купец.

— Реквизиты денежных счетов и остальные бумаги, такие, как разрешение на торговлю царским вином и другими винами получите у моего секретаря. С этим вопросов нет? Вам всё ясно?

— Всё, как есть, понятно.

— Прекрасно, тогда у меня остался ещё один вопрос. Мне нужен журналист, остро нуждающийся в деньгах. Вы знаете подходящего? Вы же рекламу даёте своих лавок через газеты?

— А то, как же, конечно, реклама нужна, — кивнул Растратов. — А и есть такой бумагомаратель. Зовут его Апоксин Модест. Мелкий корреспондент, я всегда через него объявления делаю. Он и не богат, и не кичлив, за любую работу берётся. Детишек трое, всех кормить надо, а денег-то и нет.

— Мм, хорошо, где его можно найти?

— Так он сейчас возле моей лавки и трётся. Позвать его к вам?

— Да, пришлёте его ко мне и желательно сегодня. Скажите ему, что есть для него непыльная и высокооплачиваемая работа, заодно и покровительство будет. Понятно вам?

— А то, как же, как есть, понятно. Сделаем-с.

— Хорошо, я жду его сегодня в пять вечера. Пусть возьмёт с собой свои работы, в качестве доказательства умений и желания получать деньги.

— Всенепременно, всенепременно сообщу ему об этом. Ох, уж он обрадуется, уж обрадуется.

— Прекрасно! Вы свободны и я жду от вас бумаги с описью царских вин, условиями проведения аукциона, а также места и время его проведения. Не забудьте дать хорошую рекламу, ну и так далее. Если всё пойдёт хорошо, то вам достанутся деньги и слава, а если вы попробуете утаить деньги, то тюрьма и конфискация имущества.

— А! Эээ! Я понял, всё будет сделано. Не сомневайтесь!

— А я и не сомневаюсь. Революция не прощает ошибок.

Купец ничего не ответил, а стал быстро пятиться мелкими шажками и, открыв дверь, чуть ли не задом скрылся за ней, вскоре совсем исчезнув из поля зрения Керенского.

День неспешно шёл своим чередом. Звонки шли за звонками, бумаги за бумагами, совещание за совещанием. Ровно без пяти минут пять в дверь постучали, и Вова Сомов сообщил, что прибыл некий господин корреспондент по имени Модест Апоксин.

— Да, зови, я его жду.

Через минуту, робко комкая и прижимая к груди старый «котелок», в кабинет пожаловал некий мужичонка неопределённого возраста. Худой и нескладный, с большими глазами навыкат, он время от времени касался рукой жидкого пробора на голове, словно черпая в нём свои силы.

— Эээ, господин министр, — жалко проблеял он.

— Товарищ министр, — тут же поправил его Керенский.

— Да, да. Простите меня, я по старой привычке.

— Угу. Старое вышло вон, товарищ, и теперь нас ждёт впереди только новое.

— Да, да, конечно, конечно, я с вами полностью согласен, я с…

— Вы знаете, зачем я вас вызвал к себе? — перебил его Керенский.

— Да-да, мне говорил Филимон. Вы хотите предложить мне работу.

— Всё так, товарищ Апоксин. Вам предлагается великая честь создать абсолютно новую бульварную газету. Она будет, правда, мала и неказиста. Но, как и всякая правда, большой она быть не может. Вы готовы стать её главным редактором и по совместительству корреспондентом?

— Я? Я?

— Вы! Вы! — Керенского уже стала раздражать манера этого человека постоянно повторять слова.

— Как я могу отказаться от такого? Да я ни в жизнь. Да я ни в жизнь.

— Хватит! Говорите слова по одному разу.

— Простите, прост… — осёкся на втором слове Апоксин.

— Вот-вот! Вы меня радуете своим пониманием. Ну, что же, раз вы поддаётесь дресс… пониманию, мы с вами сработаемся. А пока, для начала, — и Керенский, подойдя к столу, вытащил из его ящика пачку сторублёвых купюр и протянул Апоксину. — Это вам на текущие расходы и зарплату. Печататься будете в типографии Борозина. И, кстати, я говорил торговцу вином, чтобы он вас предупредил о том, что я вас жду с доказательствами вашего профессионализма.

— Да, да. Конечно, вот я принёс с собой.

И на свет божий был явлен кусок газеты, потом ещё один и ещё. Таких газетных клочков и вырезок набралось десятка с три. Большинство из них были посвящены весьма незначительным фактам повседневной жизни, а также достаточно топорной рекламе, автором которой, без сомнения, и был данный субъект.

— Ну, что же, достаточно неплохо. Но надо ещё лучше. Больше перца и соли, больше «жареных» фактов. Не надо стесняться своей фантазии, если сюжет достаточно обыден. Вокруг царит и цветёт красным и белым цветом революция. Не стоит сдерживать свой революционный порыв и революционную фантазию. Пишите, бумага всё стерпит.

— Но…, - робко попытался что-то возразить бедный журналист.

— Не нокайте, это недостойно будущего редактора самой крупнотиражной газеты Петрограда. Дерзайте, и к вам придут и слава, и деньги. И того и другого будет выше крыши. Вам же предстоит самому нанять подходящих для вас журналистов и корреспондентов, и обязательно… Я подчёркиваю, обязательно! Фотографа!

И не мелочитесь. Это должен быть профессионал своего дела. Главным образом, он должен уметь схватывать интересные и курьёзные моменты. Публика должна смеяться и развлекаться. Вам ясно?

— А?! Да! Почти. Но я должен вас спросить, товарищ министр, на сколько листов должна быть выпускаемая мною газета?

— На один.

— Этого будет недостаточно! — возмутился Апоксин, тряся руками. Вид крупной суммы денег буквально преобразил тщедушного посетителя. Он словно бы получил прилив сил и уверенности. Керенский заметил это и немедленно придвинул к нему всю пачку банкнот, которая тут же была схвачена цепкими руками газетчика.

— Присаживайтесь, любезный. Я вижу, что вы настоящий профессионал своего дела. Ну, что же. Тогда давайте сделаем так. Вы сначала создаёте маленькую газету с названием, скажем, «Новый листок», а к нему приложение «Революционное время». Я думаю, так будет лучше. «Новый листок» должен стоить очень дёшево, а приложение к нему, наоборот, намного дороже, чтобы компенсировать дешевизну листка, но и материалы приложения должны быть более хлёсткими и интересными.

— Ммм, — озадачился очевидным Апоксин.

— А какие темы там должны печататься?

— Самые злободневные, товарищ Модест, — перешёл на личное обращение Керенский. — Пишите обо всём. О людских страстях, о всяких развлечениях, смакуя при этом неприглядные подробности. Выискивайте неблагожелательные факты о личной жизни царских чиновников. Можете писать и о нынешних министрах и, обязательно, о заседающих в Петросовете революционерах. Но осторожно. Выбирайте не самые крупные фигуры. Смейтесь над теми, кто у них на подхвате.

— Но, как же?

— Никаких как же. Я вам плачу деньги, а не они. Что скажу, то и будете печатать. Не хотите, проваливайте! Дверь позади вас! — и Керенский протянул руку, намереваясь отобрать у Модеста деньги.

— Нет, вы что?! Я не отдам!

— Чтооо!

— Ой-ой. Я хотел сказать, что не отдам такую хлебную должность никому. А не будет ли это опасно? И про вас писать можно?

— Не будет, если вы небылицы будете перемежать с былью. К тому же, вы будете пользоваться моей защитой и поддержкой. Обо мне писать можно, но с состраданием. Человек без жены и детей. Развёлся ради революции, так как посвятил всю свою жизнь новому времени, а жена не поняла. Иээх!

— Это правда? — усомнился Модест.

— Вам какое дело до этого, любезный? — нахмурился в ответ Керенский. — Вы пишите, что вам скажут. Много будете думать, мало денег заработаете. Легче надо к жизни относиться, легче. Ммм. А в качестве подстраховки советую вам указывать адрес не типографии Борозина, а любой другой, не имеющей к вам отношения. Я распоряжусь об этом. Вы слышали о большевиках?

— Да.

— Вот и узнайте адрес их типографии и печатайте в своём листке адрес ближайшего к ней здания, чтобы был намёк, но не сама типография. Можете снять там подвал и набросать старый типографский хлам, вроде поломанных печатных станков, старой газетной бумаги и другой никому не нужной гадости. Да, и периодически подкидывайте туда свежие номера своей газеты.

Деньги вам буду давать я, перечислять через счет, на который укажете. Это будет происходить до тех пор, пока вы не перейдёте на самоокупаемость. С этой поры весь доход можете оставлять себе на увеличение тиража и найма новых сотрудников. Основное направление газеты — это весьма безобразные, но интересные факты. Например, ммм, вы можете писать об огромных крысах, живущих в подвалах домов и трюмах кораблей. Об оборотнях, притаившихся в особняке Кшесинской. О людоедах Кронштадта.

— А что, такие разве есть?

— Может быть, и есть. Тело адмирала Вирена сбросили в овраг уже обглоданным. Так и напишите, что убили и съели живьём, и не его одного, а ещё многих убитых там же. Чем больше чудовищных подробностей вы придумаете или узнаете, тем лучше.

— А! Э! — Апоксин испугался. — Это правда? А если со мной придут разбираться?

— А вы подберите с городского дна несколько индивидуумов, любящих употреблять кокаин, и насытьте их этой информацией, покупая им бесплатные дозы. Возможно, они это увидят и в действительности, или изобразят, а вы сфотографируете.

— А оборотни?

— А, эти…, - устало махнул рукой Керенский. — Да, бывают. Это так называемые оборотни в погонах. Тоже весьма бытовая вещь. Но о них мы напишем немного позже, когда я добуду несколько фактов о наших доблестных военных. Точнее, о некоторых из них. А ещё, возможно, будет информация о проведении чёрной мессы в зданиях иностранных посольств. Вы представляете себе масштаб разоблачений?

Апоксин осознав, задрожал всем телом. Тут Керенский внезапно перегнулся через стол и, уставившись прямо в глаза газетчику, начал тихо ему говорить.

— Я буду вам доплачивать за вопиющие факты, которые только может породить человеческая фантазия. Вы будете это красиво оформлять и печатать. Найдите подходящих людей, у которых мало денег, но есть огромное желание их получить, и используйте на полную катушку. Я помогу вам. Начните сначала с обычных фактов, а потом будем переходить и к более необычным. Вы должны быть готовы к этому.

— Вы меня пугаете! — проговорил Модест, как только Керенский снова уселся в своё кресло.

— Что поделать, не я такой, жизнь такая. Революция не терпит слабости и слабых. Так вы согласны?

— Да, мне некуда деваться, — поделился своими проблемами Апоксин. — У меня трое детей, жена беременная четвёртым и давно уже не работает.

— Сочувствую! Я вот тут подумал, а не сделать ли нам фотоколлаж. Нужно переодеть морфиниста в матросскую форму и сфотографировать рядом с трупом, который он вроде как ест. Как вам идея?

Апоксин застыл и немигающими глазами уставился на Керенского. В этот момент он был очень похож на рака. Керенский молча пожал плечами и, достав из ящика стола ещё одну пачку денег, небрежно бросил перед Модестом. Тот перевёл взгляд на них, но продолжал молчать, что-то лихорадочно соображая.

Керенский вздохнул. «Вот же, наивные люди, ничего не понимают в газетной шумихе и в том, как делаются острые репортажи. Придется учить, буквально на коленке». Секунду подумав, он выудил из ящика несколько золотых червонцев и швырнул их на стол.

Жёлто-оранжевые кружки покатились, подпрыгивая, с лёгким звоном по столешнице из красного дерева и, покружившись в лёгком танце богатства, легли на стол неровной стопкой, поблескивая гладкими гранями.

Вид золотых монет вывел Апоксина из состояния глубокой задумчивости. Его рука мягко накрыла деньги и он ответил.

— А почему бы и нет. Много происходит в этой жизни гадкого и отвратительного. Почему бы и нет.

— Вот именно! А ещё пропадают дети. В этом деле вы можете своими репортажами оказать помощь уголовному розыску и совместно с ним найти похитителей, а то и убийц. Я слышал, появились сатанисты, это насчёт иностранных посольств вам намёк. Вот сколько материала я вам уже накопал, дерзайте, и помощь придёт.

— Да-да, я всё понял.

— Тогда я вас не задерживаю, вас ждет очень много работы. Деньги я дал, наймите извозчика и приступайте к делу. Да, раз у вас появились деньги, то вы можете отправить беременную жену и детишек подальше от социальных потрясений. Куда-нибудь в глушь, в деревню. О! В Саратов! Ну, или ещё куда пожелаете, главное, чтобы не в крупный город. Сейчас это нецелесообразно.

— Я подумаю, спасибо.

И Апоксин, забрав деньги, задумчиво встал и водрузил дрожащими руками на голову свой «котёлок», беспрестанно при этом бормоча благодарности. Голос его хоть и был дрожащим, но осознание подвернувшейся удачи придавало ему радости. Споткнувшись на ходу о стул, он удалился из кабинета. А Керенский откинулся на спинку кресла и, сцепив руки над головой в крепкий замок, задумался.

«Вот это я змей! Самый настоящий, гадкий и ужасно ядовитый, искуситель. Да, по-другому и нельзя. Не укусишь ты, укусят тебя. А если кусать одновременно с врагом, то и слюна должна быть ядовитее. Да, плевать! Нам нужен результат, а то убьют».

Алекс Керенский сейчас отчётливо сознавал, что он никому не нужен. Его в любой момент могли легко сбросить со счетов, как никому не нужную пешку. А ему это было надо? Естественно, нет, как и любому на его месте. Подойдя к окну, он стал вглядываться в чёрную воду канала. Горькие муки отчаяния и гнева душили его.

«Какой же сволочью он стал! Подстрекатель, убийца, провокатор! Но другого пути нет, и не будет. Политику не делают чистыми руками. Для достижения своей цели все средства хороши».

Да только и другие играли неплохо, а то и лучше, а некоторые ещё и втёмную. Отойдя от окна, Керенский разделся и упал на диван. Нащупав холодный бок стеклянной бутылки, он быстро допил остатки вчерашнего коньяка. Марочный алкоголь постепенно принёс успокоение, и он провалился в крепкий сон уверенного в своей правоте человека.

Глава 15

Юскевич-Красковский

«Политика есть дело грязное: ей надо людей практических, не брезгающих кровью, торговлей трупами и скупкой нечистот… Но избиратели доселе верят в возможность из трех сотен негодяев построить честное правительство в стране.»

М.Волошин

«Не следует устраивать волокит с судебными разбирательствами. Это революция, доказательства тут вторичны. Мы должны действовать по убеждению. Они все — банда преступников и убийц».

Че Гевара

Пятнадцатое апреля вышло не менее хлопотным, чем предыдущий день. И Керенский с самого раннего утра заново окунулся в сумбурную лихорадку действий и противодействий. Первым позвонил Климович и сообщил, что нашел человека на должность начальника железнодорожной милиции.

— И кого вы мне предлагаете? Полковник Николай Карлович Раш? Раша? В смысле Раша? Наша Раша? Нет, вы не поняли! Ааа! Это я не понял? Так, это у него фамилия такая необычная. Немецкая? А он русский? Немец? Русский немец? В смысле остзейский немец? Ладно, я понял. Был начальником военной контрразведки в 1916 году? Хорошо. Немец, начальник контрразведки? Да, Бог с ним, главное, что не еврей. Беру! Я сказал, заверните, беру. Согласен. Что нужно для этого сделать? Понял, сделаю запрос. Хорошо. А что с казаком, этим, как его? Шкуро? Угу, есаул, угу, в Карпатах. Сколько с ним нужно казаков? Двести хватит? Лучше полк? Нет, здесь и так три полка. Ясно, хорошо.

— Сомов! — Керенский, положив трубку на телефонный аппарат, громко прокричал в закрытую дверь.

— Александр Фёдорович?! — Нарисовался перед кабинетом Сомов.

— Скачи в канцелярию и скажи, чтобы сделали запрос в военное министерство для откомандирования командира Одесского полка Николая Карловича Раша в моё распоряжение для отработки расследования. С пометкой «Срочно». Только без сопровождения и со всеми документами, чтобы его там не арестовали, перепугавшись, а то я уже ничему не удивлюсь. И ещё, отправь запрос в военное министерство с требованием откомандировать в моё распоряжение есаула Андрея Шкуро и вместе с ним двести казаков-пластунов.

— Будет сделано! — бодро рявкнул Сомов и сразу же исчез.

«Так-с, неплохо. Будем брать контроль над железнодорожниками, а ещё и в министерство путей сообщения охрану введём свою, мало ли, что да как, саботаж легко организовать, — размышлял Керенский. — Сто процентов, это кадеты и организовали продуктовый голод в Петрограде, да много ещё чего. Надо до армии добраться, но Гучкова не свалить. Они тут все повязаны, да и я с ними, но по-другому.

Так-с. Что там ещё большевики захватывали? Почту, телеграф, вокзалы, госбанк. Справится ли с этим Юскевич? Может, и не справиться. Да, надо ещё банковскую охрану придумать и подчинить её опять же себе, любимому. Чтобы золото народное не расхищали. Да пулемётов, пулемётов им побольше. Угу, железнодорожная милиция, военная милиция, Совет общественного порядка, Бюро особых поручений, банковская охрана, Угро». Керенский задумался.

Ничего больше не забыл и для собственного контроля стал загибать пальцы на руке, тихо бубня названия всех созданных и создаваемых им структур. «Хорошо бы ещё создать карательные отряды. Юскевич со своей «Революционной красной гвардией» это так, скорее, для запутанности, чем для нужного эффекта. Его бандиты и боевики не потянут, если он раньше ничего путного создать не сумел, то сейчас и подавно прогорит, не тот человек.

Нужен более решительный человек, и на кураже, чтобы всех сразу к ногтю. Климович не подойдёт, Брюн тоже. Кирпичникова просить, только насторожить. Пусть лучше с преступниками борется. Есть ещё возможность использовать наркоманов, анархистов и прочую шваль. Но как с ними сноситься, я же вам не дядька с улицы, а министр. Всё узнают, всё увидят. Да ещё Савинков крутится везде и нос свой суёт. Страшно!» — и Керенский зябко повёл плечами.

Он вспомнил всегда радостно улыбающегося Савинкова, который словно жил смертью, играя в неведомую Керенскому страшную игру. В его руках почти всегда был револьвер, который он держал с лёгкой небрежностью, как руку давно известной и любимой женщины. Раз — и в твоём теле лишняя дырка, раз — и ты уже не министр, а труп. Нехорошо-с!

* * *

Николай Максимович Юскевич-Красковский в это время инструктировал недавно нанятых боевиков. Естественно, они недоумевали, зачем всё это и почему. Но оплата была шикарной, а пострелять в стену, да создать переполох у вокзала, так почему бы и нет? Сплошные развлечения, а не жизнь! Всегда бы так! Сплошной синематограф.

Инструктаж быстро закончился, половина оговорённой суммы выдана налетчикам на руки, пора было расходиться.

Нанятые боевики почти все вышли, когда Юскевич крикнул им вслед: — Шнырь! Керчь!

Двое из одиннадцати остановились.

— Останьтесь, разговор есть.

Переглянувшись между собой, оба бандита задержались, остальные же вышли. Все трое находились в подвалеодного из зданий на Литейном проспекте. Здесь было что-то вроде явочной квартиры или пункта найма и сбора боевиков или, проще говоря, уголовников.

Эти двое как раз были самыми отмороженными из всей братии, по их виду не трудно было догадаться, что они представляют собой на самом деле. Остальные тоже были не лучше, но в целом имели хоть какие-то моральные принципы, у этих же их не было совершенно.

— Что скажешь, начальник? — начал Шнырь, а Керчь стал внимательно прислушиваться в ожидании явно непростого предложения.

— Что тут скажешь? Будьте там осторожнее, — со смешком сказал им Юскевич, прищурив холодные голубые глаза.

— Что-то не верится в твои пожелания, — насторожился Шнырь. — Не бывает добрых нанимателей, бывают хитрые, либо глупые. Ты «Белый» явно нам не то хотел сказать, говори, что нужно, а то мы уже напрягаемся.

— Вот вам за молчание! — и два мелких золотых круглых пятирублёвика блеснули на столе. Две руки почти мгновенно перехватили сверкнувшие монетки и утащили их.

— Кого на тот свет отправить надо, говори! — изрёк Керчь.

— Того, кто сбежит, или ранен будет и не сможет убежать. Мне надо меньше свидетелей, меньше кипишу. Работать следует аккуратно, чтобы не замели. Ясно?

— Да кто там заметёт? — улыбнулся Шнырь. — Студентики энти из милиции?

— Там люди посерьёзнее будут назначены, и как бы не из вашего роду-племени, могут и узнать, коли поймают, тогда и допросят по-свойски и дознаются обо всех остальных. Те пятеро уже учёные, они не проговорятся. Да и не из вашего коленкора они. А вот ваши подельники могут и проговориться. Боль не все выдерживают. А пока до милиции их дотянут, всё и расскажут.

Потому только и остаётся, что добить. Вы вперёд не лезьте, мало ли что, и вас могут зацепить. Страхуйте их сзади. Главное, чтобы никто в случае форс-мажора в руки не попал живым. Ясно?

— Так это завсегда ясно. Жалко подельников, но и нас жалеть никто не стал бы, а потому, сколько платишь за результат?

— Червонец, ещё золотой сверху.

— Давай два?!

— За два я и сам вас завалю! — Юскевич ткнул браунингом, который мгновенно вытянул из пиджака. Ствол пистолета немым укором уставился в лицо Шныря.

— Да всё, согласны мы. Замётано. Пошли мы. Керчь?

— Пошли, дело ясное. Но червонец лишним не будет! — и они оба поднялись из подвала. Выйдя на улицу и щурясь от яркого света после подвального сумрака, быстро пошли по улице, догоняя остальных.

Первым заговорил Керчь, что было для него не характерно.

— Деньги нужны. Золото в самый раз.

— Ха, так мы же их уже получили за задание?

— Мало, нужно ещё! Подруга моя, Манька, больно любит монетки, не могу отказать ей.

— Так и что? Найди другую шлюху. Ты богач сейчас, любая с тобой рада будет.

— Нет, другие не нужны. Манька меня во всём устраивает. Легко мне с ней. Всё понимает и в постели хороша. Надо уважить.

— Так и заработаешь ты ещё червонец, коли кого-то пуля ненароком ткнёт.

— А ежели не ткнёт?

— Ну, тогда другой случай подвернётся. Белый, чую, не последнее дело организовывает.

— Мне сейчас деньги нужны, Шнырь. Если сам не сможешь, скажешь мне, я прибегу, даже у милиции завалю несчастливца. Мне не в первой.

— Замётано, Керчь, а то мне стрёмно добивать.

И они ускорили шаг, догоняя подельников.

Юскевич, оставшись один, задумчиво перебирал в руках пистолетные патроны, чувствуя пальцами суровую холодность бездушного металла. Он размышлял, как поступать дальше.

Перспективы сотрудничества с Керенским были весьма туманны, особенно непонятной была отведённая роль. Ему хотелось обратиться к Пуришкевичу, которого хорошо знал. Вот только тот сейчас был фактически не удел и не мог никак помочь.

Пока Юскевич сидел в тюрьме, никто не озаботился его спасением и даже не предпринял к этому никаких действий. Сейчас же он был востребован, причём для весьма специфического занятия. Да только и выбора у него не было. Или согласиться или продолжать сидеть в тюрьме.

С досады он грохнул кулаком по столу и несколько раз раскрутил барабан револьвера, отчего тот обиженно заклацал всеми своими подвижными частями. Положив револьвер рядом с браунингом, он опять задумался, рассматривая отсветы на вороненых частях корпусов оружия.

Ничего не надумав, он пока решил действовать так, как они и договаривались лично с Керенским, а там уже посмотреть, кто будет брать верх и почему. А к Пуришкевичу можно завсегда подойти и рассказать о бригаде Керенского. И название же этот Керенский придумал: «Революционная Красная гвардия». Вверх цинизма, учитывая те цели и задачи, которые, как он уловил, им предстоит выполнять. А впрочем, почему бы и нет. Деньги есть, прикрытие есть, чего ещё желать? Он встряхнулся.

Патроны из ладони перекочевали обратно в магазин пистолета. Передёрнув затвор, Юскевич сунул браунинг и револьвер за пояс и вышел из подвала. Ему ещё предстояло многое сделать, очень многое.

Выйдя из подвала, он оглянулся, выискивая взглядом, не следит ли кто за ним. Не обнаружив ничего подозрительного, двинулся дальше по своим делам. Юскевич-Красковский не привык к слежке, так как не являлся профессиональным революционером. А потому не увидел, как за ним, совершенно незаметно, скользнул филер, сопровождая его в дороге.

* * *

Генерал-майор жандармерии, а сейчас всего лишь заместитель начальника «Бюро особых поручений», Евгений Константинович Климович лихорадочно искал людей себе в службу, набирая их отовсюду. Кто-то шёл с охотой, кто-то с опаской. Многие вообще первое время отказывались, но постепенно он набирал в штат людей, и их становилось всё больше и больше. То же самое происходило и с «Советом общественной безопасности», которым руководил подконтрольный генералу Брюну человек, недоучившейся студент весьма сомнительной репутации, по имени Пётр Омульский. Жил он в основном случайными заработками, да авантюрными предприятиями. Был одно время и анархистом, но потом, что называется, бросил.

«Бюро особых поручений», в свою очередь, имело во главе прапорщика военного времени, а до этого сельского учителя Ефима Смородинова. Смородинов выполнял все поручения Климовича и никуда не лез. Все условия отвлечения внимания посторонних были соблюдены, да и бюро только начало образовываться, и о нём ещё практически никто не знал. Но это всё пока.

* * *

Контр-адмирал Рыков каждый день проводил строевые смотры с теми, кого вновь набирали на службу. К нему отовсюду стекались увечные, калеки и просто офицеры, находящиеся в отставке, а также солдаты и матросы.

Приходили и уволившиеся с флота кондукторы и сверхсрочники, из числа тех, кого уволило Временное правительство, или сбежавшие от массовых расстрелов. Он брал всех. Единственным условием было полное подчинение и преданность ему, как командиру, а через него и министру внутренних дел Керенскому.

О Керенском слышали уже все и относились к нему по-разному. Кто противился, того не брали, а также не принимали чересчур склонных к революционным настроениям. Но таких почти и не было. Увечье очень сильно вправляет мозги любому, даже если их до этого там не было. Когда у тебя нет руки или ноги, уже не так тянет участвовать в митингах и выступлениях. Всё больше и больше людей становились в строй, но пока их как реальную силу не воспринимали, что дико злило инвалидов.

Рыков стал постепенно выпускать патрули военной милиции, но их было ещё мало и три человека могли задержать только одиночных солдат и матросов, и то, на короткое время, потому как это было весьма опасно.

Но он не отчаивался. Через пару дней уже выставлялись патрули по пять человек, а дальше планировалось их увеличение и до десяти. Дело было правое, и вскоре вокруг инвалидного дома не рисковали появляться ни солдаты, ни матросы. И всё из-за одного случая.

Три бывших матроса Балтийского флота, успевших сдружиться за этот небольшой срок, патрулировали улицу, прилегавшую к дому инвалидов. Поначалу на них удивлённо смотрели, а потом равнодушно отворачивались. Мало ли кто идёт с оружием.

Повернув за угол, патрульные заметили, как навстречу внезапно вывернула пятёрка молодых распоясанных матросов, на ленточках бескозырок которых красовалась надпись «Африка». Так называлось учебное судно с мрачной репутацией, имеющее одну из самых жестоких команд в Кронштадте.

— Эва, смотри! Инвалиды! Ха-ха! — и один из молодых матросов стал хохотать во все горло. Расхлёстанные, с лицами, набелёнными по последней моде, в обрезанных бушлатах, внизу которых болтались револьверы на цепочках, они производили довольно неприятное впечатление.

От них шарахались горожане и особенно горожанки, резонно опасаясь за свою жизнь, честь и достаток. Зато сами матросы чувствовали себя неприкасаемыми, оттого и желали поглумиться.

— Попрошу вас остановиться! — обратился к ним старший патруля, седой кондуктор, хромающий на правую ногу.

— Ещё чего! Кто ты такой, чтобы останавливать революционных матросов?

— Я старший патруля военной милиции, — ответил тот строго, без тени злости.

— Какая ещё военная милиция? Не знаем такую, идите мимо, пока мы вас не постреляли.

Но за внешней бравадой было заметно, что матросы озадачены и не знают, как поступить. Ведь патруль был вооружён, а на решительных и злых лицах патрульных отчётливо читалось негодование.

— Стоять, щенки! — внезапно заорал старший патруля. Его крик подстегнул к действию одного из матросов «Африки», который, вскинув револьвер, несколько раз нажал на курок, целясь прямо в грудь старому моряку.

Грянуло несколько выстрелов, и старый кондуктор упал, обливаясь кровью.

— Ах, вы ж, твари! — закричали патрульные, оставшиеся в живых, и, сорвав короткие карабины, не раздумывая, стали производить выстрелы в ответ. Засвистели пули, поплыл пороховой дым.

Молодые матросы стали оказывать сопротивление, но недолго, через пару минут убийца и два его товарища были ранены, а остальные убежали.

Через несколько минут вся военная милиция по тревоге поднялась с базы и ринулась на поиск напавших матросов, попутно задерживая всех, бесцельно шатающихся по Каменноостровскому району. Патрульные действовали решительно, и если им оказывалось сопротивление или предпринимались хотя бы такие попытки, то в ответ сразу раздавались выстрелы и отборный мат.

Всего за время рейда было задержано человек пятнадцать, членов команды «Африки» среди них не оказалось. Продержав на гауптвахте всех задержанных в течение суток, их отпустили, предварительно сообщив, что команде «Африки» наступил «звиздец», и что это им надо передать.

Может, дело бы и закончилось по-другому, но вот во дворе инвалидного дома присутствовали и орудия, а в составе каждого патруля находилось и по ручному пулемёту, чего никак не ожидали ни матросы-анархисты, ни другие нарушители.

Об этом происшествии слухи стали постепенно расползаться по всему Петрограду, достигнув и Кронштадта, но так как никакой реакции от Временного правительства не последовало, а Петросовет просто проигнорировал данный факт, то дело потихоньку и затихло.

А матросы Кронштадта больше старались не связываться с военными патрулями, так же как и солдаты революционных полков. А ряды военной милиции продолжали пополняться новобранцами из числа госпитальных выздоравливающих и инвалидов, приехавших из ближних городов. Штат увеличивался, люди начали чувствовать уверенность в своих силах, а солдаты и матросы уже не рисковали бродить по окрестностям в одиночку. Но этих мер всё равно было явно недостаточно, а сил ещё очень мало. Главная борьба ожидала впереди.

Глава 16

Ленин

«Нельзя великороссам «защищать отечество» иначе, чем желая поражения во всякой войне царизму; неверен лозунг: «Мира», лозунгом должно быть превращение национальной войны в гражданскую войну».

В. И. Ленин

Утро шестнадцатого апреля обещало быть знаменательным, и Керенский, заснувший накануне буквально за столом, хорошо помнил, что должно случиться этим вечером. Именно сегодня должны закрутиться все винтики и механизмы, скрытые до этого. Сегодня будет дан толчок всему тому, что начнётся в самое ближайшее время.

С самого утра всё ожидаемо завертелось и закрутилось, начиная с телефонных звонков. Начавшийся день так и продолжился в суматохе, ибо к вечеру ожидалось прибытие поезда с Лениным.

Утром Керенский позвонил Крыжановскому в управление милицией.

— Ну что, Дмитрий Андреевич, людей выделил? Да? Хорошо. Как мы и обговаривали. Что там у тебя ещё есть интересного? Всё также, бандиты, проститутки, подделка продуктовых талонов и денег. Отлично! То есть, я хотел сказать, что ожидаемо.

— У нас мало людей, — послышался из трубки голос профессора Крыжановского.

— Я понимаю, но зато у вас есть горячие революционные сердца, а это в нынешнее время весьма много значит. Весьма много. В общем, я вас понял, присылайте людей на Финский вокзал для охраны митинга, посвящённого приезду Ленина. Это весьма ответственное мероприятие. Мы не должны допустить ни малейшего нарушения правопорядка. Ваши люди — это сейчас лицо всего министерства внутренних дел. Но я в вас уверен, вы справитесь.

— Я понимаю, люди подготовятся.

— Вот и хорошо. До вечера, Дмитрий Андреевич.

И Керенский, опустив трубку на рычаги, тут же снова поднял её.

— Алле, девушка?! Начальника УГРо.

— Аркадий Аркадьевич, здравствуй! Как обстоят дела с наркотиками? Меньше стало и уже появляются проблемы с хранением? Тогда отвозите всё конфискованное и скупленное в какой-нибудь подвал. А там будем выдавать страждущим, или не выдавать, или всё уничтожим. Будем действовать по обстоятельствам. Главное, чтобы местонахождение склада никто не знал.

Кирпичников запыхтел в трубку, он хотел возразить, и в то же время не решался это сделать, не зная какой ожидать реакции от Керенского. Дело нужно было делать, а заявления Керенского попахивали дилетантством.

— Каким образом вы предлагаете это мне сделать? — решился спросить Кирпичников.

— Как это сделать? — Керенский хмыкнул в трубку. — Да очень просто. Сначала всё к себе в управление везите, а потом специально назначенная пара человек будет всё грузить и отправлять туда, куда ты определишь, Аркадий Аркадьевич. А лучше поручи это дело какому-нибудь ветерану полиции. Через него и делай всё. Сначала морфий и кокаин к тебе в управление привозят. Потом из него — в любой подвал, а оттуда — старичок с помощниками, которые ничего не знают и не ведают, забирают к себе и хранят. И к тебе претензий нет, и наркотики неизвестно у кого, если вообще существуют. Сказано, что уничтожено или продано. Да и не тонны же их там у тебя? Если тонны, то всё в Неву, и до свидания.

— Я понял, — отозвался Кирпичников. — А как быть с китайцами? У них сеть подпольных курилен и распространителей марафета.

— Китайцы? Угу. Ни хрена себе! Откуда взялись? Рабочие и беженцы? Тоже марафетом промышляют? Сволочи! Ещё и с ними бороться. Ладно, Аркадий Аркадьевич, разберёмся и с ними. Пока некогда! — И Керенский положил трубку. Сморщив нос, как маленький ребёнок, он задумался.

«Китайцы?! Вот ещё, не было печали, так черти накачали. Ещё с триадами доморощенными бороться. А может, расстрелять их всех? Подстроить убийство, а лучше несколько, и всё. Всех схватить и посадить. А почему бы и нет? Всех в Петропавловскую крепость на замок. А потом, вроде как спасти и освободить, и всех на службу взять. Тоже тема. Так, у них есть главари и преступное сообщество, значит, всё гораздо легче пройдёт. Ясно. Разберёмся позже».

Через пару часов позвонил Чхеидзе.

— Как дела, дарагой? Ты не забыл, Ленин сегодня приезжает, вечером будет. Заедешь, чтобы посмотреть на него?

— Отчего нет, заеду! — Керенский мысленно пожал плечами. — Посмотрю, кто, как и почему.

— Вот это хорошо, вот это правильно, тогда подъезжай, как сможешь. Там митинг будет и всё остальное. Сам, быть может, речь двинешь. У тебя хорошо получается. Ждём тебя.

— Хорошо, на месте разберусь.

— Молодец, тогда до вечера.

* * *

Финский вокзал встретил Керенского многолюдной толпой рабочих, солдат и матросов. Все жаждали увидеть вождя большевиков и встретить весь кагал приехавших с ним Зиновьевых и Мартовых. Уже совершенно стемнело, когда стал заметен прибывающий паровоз, шумно вздыхающий паровой машиной. Клубы белого пара почти полностью закрыли встречающих на перроне, создав гротескную картину чёрного и белого. Наконец, паровоз издал последний вздох, свистнул и остановился.

По этому негласному сигналу люди бросились к вагонам, и вот, под приветственные крики толпы, в одном из плацкартных вагонов на выходе появилась узнаваемая фигура Ленина, в неизменной кепке. Подняв руку, он стал громко кричать.

— Товарищи!

Дальше Керенского оттиснула толпа людей, желающих придвинуться поближе к прибывшим, и он уже издали, войдя в здание вокзала, смотрел, как начался митинг. Ему там явно было нечего делать, да он и не стремился. Сейчас ему нужно было алиби, а не поклонение толпы. Это у него уже было.

Люди, толпившиеся на вокзале, ликовали, и с каждым лозунгом их крики становились всё громче и громче. Откуда-то пригнали броневик, Ленин тут же забрался на него и продолжал вещать о свободе, о революции, и о своём отношении к империалистической войне. Его слова поддерживались радостными громогласными криками толпы.

И вдруг со стороны вокзала неясно послышались одиночные выстрелы. Сначала их было плохо слышно, но постепенно перестрелка начала разгораться всё сильнее и сильнее, пока трескотня револьверных и винтовочных выстрелов не докатилась и до толпы.

Некоторое время собравшиеся были поглощены словами ораторов и словно не слышали других звуков, но постепенно эхо выстрелов стало более явным, и толпа, осознав внезапную опасность, всколыхнулась. Внутри неё родился крик: «Убивают!», сразу многократно продублированный со всех сторон. Началась паника. Ленин быстро спрыгнул с броневика и его спешно увели соратники в здание вокзала. Подальше от паники и риска.

С окраины толпы послышались одиночные выстрелы. Броневик завёлся, затарахтел двигателем и медленно двинулся в ту сторону. Оба его пулемёта задвигали стволами в пулемётных башенках, выискивая врага, готовясь немедленно открыть огонь.

Толпа продолжала панически разбегаться в разные стороны. В броневике тем временем разглядели цель, и оттуда резанула короткая очередь. Затем вторая, третья. Послышался визг тормозов, отчаянные крики. Кто-то заголосил дурным голосом, громко визжала какая-то баба, заплакал неведомо откуда взявшийся ребёнок. В общем, начался полнейший хаос и неразбериха. И всё это под покровом вечерней темноты.

Бой продолжался ещё довольно долго, но было совершенно непонятно, кто воевал и с кем. Наконец, часа через полтора всё успокоилось, и милиция, срочно вызванная со всех сторон, стала подсчитывать убитых, как своих, так и чужих.

Всё это время Керенский отсиживался в здании Финского вокзала, в помещении для императорских персон, находясь под усиленной охраной патруля военной милиции. Здесь же постепенно собирались и все остальные партийные деятели, пришедшие на митинг.

После активной стрельбы сюда же заскочил и Ленин, с преданными ему большевиками Шляпниковым, Мартовым, Зиновьевым и группой неизвестных Керенскому товарищей. Все возбуждённо переговаривались и высказывали предположения о том, кто бы это мог стрелять. Чхеидзе, который также был здесь, волнуясь и коверкая русские слова, стал громко кричать.

— Это контррэвалюционные элементы, монархисты. Вот уже до чего дошло. Рэволюция в опасности. Гдэ милыция? Гдэ армия?

— Милиция уже в пути, я позвонил Крыжановскому, — отозвался на эти крики Керенский. Он находился недалеко от Чхеидзе и всё хорошо слышал. Услышали Чхеидзе и все остальные.

— Это чёрт знает что! — подключился к разговору Ленин. — Так не должно быть, это возмутительно! Раз полицию всю разогнали, значит, милиция должна быть лучше и сильнее. Наши жизни в опасности. Кто бы это ни был, нужны отряды самообороны. Надо быть жёстче с врагами революции и обыкновенными бандитами.

— Да, Владимир Ильич, так и будет! — Керенский, пристально глядя на Ленина, продолжал оправдываться. — Я создаю новую структуру общественного порядка вместо милиции. Она не оправдала наших надежд, к сожалению.

— А вы кто будете, голубчик? — прищурился Ленин. — Что-то я вас не припоминаю.

— Это Керенский, — шепнул ему на ухо Шляпников.

— А…. Так это вы тот Керенский, что выдвинулся вперёд на волне революции и стал министром юстиции во Временном правительстве. Понятненько…

— Да, Владимир Ильич, тот самый. А помните, мы с вами в одной гимназии учились? — максимально вежливо поинтересовался Керенский.

— Я не должен помнить всех, кто учился в младших классах, — фыркнул Ильич. — Да ещё и тех, кого выдвинула вперёд, неожиданно даже для них самих, революционная стихия. Вы примерили на себя чужую славу.

— Я, в отличие от вас, работаю министром юстиции и МВД.

— Вот-вот, голубчик. Вы работаете, и работа ваша видна. Можете полюбоваться на неё! — И Ленин широко развёл руками вокруг, обозначив множество людей, испуганных и встревоженных выстрелами.

Керенский не успел ничего ответить. В этот момент в помещение вокзала буквально ворвался начальник милиции Петрограда с двумя десятками милиционеров, вооружённых до зубов.

— О, вот мы кого сейчас и спросим! — воскликнул Чхеидзе и подбежал к Крыжановскому.

— Кто стрелял, кто напал? Почему и где вы были? Почему вы опоздали? — тут же посыпались от него вопросы и обвинения.

Крыжановский сначала растерянно молчал, выслушивая бесконечные вопросы, но, наконец, нашёл в них паузу и ответил.

— Это бандиты. Хотели напасть на богатых пассажиров и отнять ценности и золото. Нарвались на милицейский патруль и вступили с ним в перестрелку. К этому делу, неизвестно почему, присоединились ещё две мелкие шайки и обстреляли других милиционеров. Наверное, испугались. Милиция стала отвечать им. Во всеобщей суматохе начали стрелять вооружённые солдаты и матросы, паля и по тем, и по другим. У нас много раненых и убитых, а также есть многочисленные пострадавшие среди мирных граждан.

— Вот, я же говорю! — воскликнул Ленин. — Господин, а нет, товарищ Керенский не в состоянии справиться даже с таким простым делом, как организация общественного порядка. Чего уж тут говорить обо всём остальном. И это на вокзале?!

Керенский на эту тираду лишь пожал плечами и выразительно посмотрел на Крыжановского, взглядом давая тому понять, что пора писать заявление на увольнение.

Слова Ленина были произнесены в присутствии многочисленных революционеров и находившихся тут же лидеров разных партий. В том числе Чхеидзе, Нахамкиса, Мартова, Церетели и остальных.

— Милиция будет расформирована, а на её базе будет сформирован «Совет общественной безопасности», — холодно произнёс Керенский, без тени эмоций рассматривая живого вождя мировой революции.

— Вот о чём я и говорю. Я вижу у вас одни Советы, а нужно решать здесь и сейчас. Это несистемный и несерьёзный подход к делу. Больших слов нельзя бросать на ветер. Наша партия большевиков прошла все испытания, и теперь МЫ возьмёмся за работу. И тогда посмотрим, кто из нас за народ, а кто хочет лишь личной власти и продолжения империалистической войны. Пойдёмте, товарищи, отсюда скорее.

Ленин резко развернулся и в окружении своих соратников удалился из здания вокзала. Выйдя, он сел в уже ожидавшую машину и убыл в сторону особняка Кшесинской, где и сосредоточилась пока база большевиков.

Керенский лишь пожал на это плечами. Подойдя к бледному и расстроенному этим происшествием Крыжановскому, он сказал.

— Прошу вас подсчитать потери и передать все дела Совету общественной безопасности. В течение недели весь личной состав, дела и документы должны быть сданы туда. Там же примут решение о дальнейшей судьбе ваших кадров. Кому-то предложат и дальше работать, кого-то выгонят, а кого-то попросят не заниматься не своим делом. Вам это понятно?

— Да, господин министр.

— Прекрасно! Телефонируйте мне о том, как идут дела по расформированию милиции.

И Керенский так же, как и Ленин, до него, быстро вышел из здания вокзала в сопровождении своих адъютантов.

* * *

Шнырь и Керчь в составе своих групп заняли удобные позиции, откуда можно было легко совершить нападение на беззаботные милицейские патрули. Которые, казалось, даже и не знали толком, как стрелять из винтовок. Выждав время, когда на улице почти стемнело, группы налетчиков переместились ещё ближе, спрятавшись в подворотнях.

С Финского вокзала слышался гомон многочисленной толпы. Оттуда доносились резкие свистки маневренных паровозов, протяжные гудки прибывающих составов, скрежет тормозных колодок и другие шумы, присущие железнодорожному вокзалу.

В воздухе пахло сгоревшим углём и будущими приключениями. Видимо, ведущая пятёрка получила сигнал на нападение, потому что от вокзала послышались частые револьверные выстрелы. Через несколько мгновений в ответ послышалась ружейная стрельба.

— Пора, — кивнул Шнырь подельникам. — Наш выход, господа разбойнички.

И они бросились в ту сторону, куда побежал и ближайший милицейский патруль. Достав на ходу револьверы, они открыли по стражам порядка огонь, специально ни в кого не целясь.

Милиционеры, которых было четыре человека, на огонь в их сторону среагировали по-разному. Один просто упал на землю, подмяв под себя винтовку и закрыв руками лицо, второй бросился бежать в проулок, третий, наоборот, кинулся в сторону вокзала, и лишь четвёртый судорожно передёрнул затвор винтовки и сделал выстрел, но ни в кого не попал.

«Ну как в такого неумеху не выстрелить?» И Шнырь выстрелил.

Милиционер согнулся пополам, а налетчики, резко развернувшись, кинулись в сторону вокзала. И Шныря, и двух других бандитов охватил азарт беспредела. Увидев ещё один патруль, они стали стрелять и в него.

Но здесь им уже повезло не так, как с предыдущими милиционерами. Рядом оказались матросы, которым не понравилась такая ситуация, и они тоже открыли огонь из пистолетов по нападающим. Но хорошо прицелиться им помешал возникший хаос, дым и неразбериха. Бандиты же, быстро сообразив, что запахло жареным, бросились врассыпную, продолжая, при этом, не жалея патронов, стрелять по всем подряд.

Паника на вокзале уже полностью овладела людской толпой, собравшейся на митинг. Где-то слева громко разрезала воздух очередь, и крупнокалиберные пули вонзались в стены домов, оставляя на них зазубрины и отлетая рикошетом обратно в толпу.

Шнырь, убегая от вокзала, на ходу перезаряжал револьвер, впереди неслись два его подельника. Вдруг из-за поворота вылетел автомобиль и, проезжая, на полном ходу вскользь задел одного из бандитов, тот упал, второй, по случайному стечению обстоятельств, в этот момент также споткнулся и упал.

Автомобиль, не останавливаясь, поехал дальше, непрерывно сигналя. А Шнырь подумал: «Вот он, шанс заработать. Плевать он хотел на своих подельников. Как сказал Керчь, ему деньги нужны на Маню. А ему что, разве не нужны?»

Первым он застрелил того, которого сбил автомобиль, представив, что стреляет в куклу. Три выстрела подряд не оставили никаких шансов. Со вторым бандитом чуть не произошла осечка. Он, увидев, как Шнырь застрелил подельника, быстро встал и, хромая, попытался убежать.

Поняв, что это не удастся, он повернулся и выстрелил в Шныря, но промахнулся. Он снова нажал на курок, но сухой лязг бойка по барабану безжалостно известил, что патроны закончились.

Шнырь, жутко оскалившись, разрядил в подельника, которого так и не смог толком рассмотреть, оставшиеся три патрона и, бросив себе под ноги револьвер, быстро ретировался с места расстрела. Его никто не задерживал и не мешал скрыться. Во все стороны бежали люди, крича от ужаса. Ничего не было понятно.

Из-за волнения и суматохи Шнырь ошибся проулком и выбежал не туда, куда хотел. Впереди он заметил пятно убитого с вытекающей из-под него кровью. Рядом стояли два солдата. Уже пробегая мимо, Шнырь мельком бросил взгляд на убитого и обомлел, это был Керчь. «Не повезло Мане. Зато повезло мне. Была твоя, будет моя!» — и, кинув мимолетный прощальный взгляд на тело своего «друга», Шнырь побежал дальше, размышляя о деньгах и новых заданиях.

Глава 17

Первые действия

«Если вы хотите построить социализм, выберите страну, которую не жалко».

Отто фон Бисмарк.

На следующий день весь Петербург гудел, требуя подробностей произошедшей перестрелки у Финского вокзала. К утру стало ясно, что погибли три милиционера, пятеро ранены, кроме милиционеров пострадали ещё около тридцати горожан, двое из которых скончались на месте, а остальные были отправлены в больницу.

Вернувшись с вокзала, Керенский лег отдохнуть, но поспать ему удалось от силы часа два. Беспрерывно звонил телефон, докладывали то о потерях, то о принятых мерах, то просили помощи, а больше требовали, ругались и пытались что-то объяснить. Только под утро телефон перестал беспокоить министра своими пронзительными трелями. И Керенский забылся коротким тревожным сном.

Наутро, проснувшись, Керенский ощущал, что сил у него совершенно нет, а ведь надо было ковать железо, пока горячо. Не время распускать сопли или требовать комфорта. За то, что не сделаешь сейчас, придется расплачиваться потом. Отодвинув ящик рабочего стола, Алекс уставился на пузырёк с кокаином. Очень хотелось поддержать работоспособность с помощью наркотиков.

Но он хорошо знал, что за первой дозой обычно следовала вторая, а за ней и третья. Остановиться было очень тяжело, а подчас просто невозможно. Разозлившись на самого себя, он резко задвинул ящичек обратно, отчего тот недовольно скрипнул, а пузырёк с кокаином жалобно звякнул, ударившись о боковую деревяшку.

Керенскому требовалось срочно взбодриться. Но экстрактов гуараны и таурина здесь в чистом виде ещё не было, как не было и листьев коки, которые можно пожевать без привыкания. Оставался только кофе, много кофе. Разослав гонцов по всем ресторанам, Керенский оказался счастливым обладателем литра свежесваренного крепкого кофе, который он и стал употреблять до тех пор, пока, что называется, не взбодрился.

Более-менее придя в себя, Керенский запланировал поездки сразу в несколько мест, где присутствие адъютантов ему совсем не требовалось. Позвонив Климовичу, он приказал ждать в бывшем управлении жандармерии, которое отдали под Совет общественной безопасности и туда же пригласить всех руководителей, назначенных Керенским.

Сев в подъехавший автомобиль, Керенский махнул рукой водителю и назвал адрес дома, находящегося недалеко от типографии Меньшикова. Доехав до указанного адреса, он выскочил из машины и быстрым шагом направился в типографию. Войдя в помещение, он тут же встретил редактора «Гласа народа», находящегося в крайне возбуждённом состоянии.

— О! Как я рад вас видеть, товарищ министр. Вы мне очень нужны. Прямо-таки необходимы. У меня очень много вопросов к вам, и все они касаются вчерашнего митинга на Финском вокзале. Что печатать в свежем номере? Я имею в виду то, что произошло вчера вечером. Я специально оставил под эту статью целую колонку.

— Что писать? Пишите правду, как всё было, и не надо жалеть ни министерство внутренних дел, ни меня лично, — браво усмехнулся Керенский.

— Но…

— Пишите правду, это в моих интересах. Напали бандиты, милиция не справилась. Что тут поделать. Всё, как есть. Сурово, но по-другому нельзя.

— Да? Что же, если вы не против, то тогда… Хорошо, Александр Фёдорович, я вас понял.

— Замечательно! Тогда, до свидания! У меня очень много дел, очень много.

И Керенский, быстро пожав руку Михаилу Меньшикову, вышел из типографии и, сев в поджидавший автомобиль, помчался по следующему адресу, в типографию Борозенко. Там его никто не ждал, а сам Апоксин отсутствовал. Обнаружив этот факт, Керенский разбушевался, требуя от типографских рабочих и самого владельца типографии немедленно его найти.

Спустя тридцать минут томительного ожидания, наконец, примчался несчастный Модест, который так быстро успел добраться на трамвае от своего дома только потому, что к нему был отправлен мальчишка из ресторана, ближайшего к дому Апоксина, где оказался телефон.

— Ваше, ваше, высокобл…

— Чегооо?

— Товарищ, товарищ министр, что случилось?

— Почему вы не на работе? Материал газеты готов?

— Какккой, какккой материал?

— Каккой, коккой, — вне себя передразнил его Керенский. — Что вы кудахтаете, как курица… или как петух, — добавил он с гадкой усмешкой. — Где материал о вчерашнем митинге и беспорядках на нём? Где данные об убитых и раненых в вашем листке?

— Яяяаа не знал, — заблеял в ответ Модест.

— Не знал? — леденея от гнева, прошипел, словно кот, Керенский. — Не знааал он оказывается, — ещё более мерзко протянул Керенский и, прищурив глаза, яростно взглянул на газетчика.

Апоксин ощутимо задрожал от страха.

— Это кто тут у нас получается репортёр и редактор? Я или всё же вы? — продолжал негодовать Керенский.

— Простите! — упал на колени Модест, — Ради Бога, простите!

Керенский еле удержался от желания пнуть данного субъекта. А хотелось очень сильно.

— Аааа! Апоксин, вашу мать в церковь послать! Вы позволяете себе не ходить на работу! И это после всего того, что я для вас сделал? Яаааа! Поднял вас на ноги, вручил газету, дал кучу денег. И всё это только ради того, чтобы услышать жалкое «простите»…

— Я, я, я…

— Вы, вы, вы — уже вовсю орал на Модеста Керенский. — По миру пущу, сделаю ваших детей сиротами, сгною в тюрьме. Расстреляю, как сукина кота!

— Аааа!

Привлечённый дикими криками, в кабинет заглянул типографский рабочий. Увидев разъярённого Керенского, он предпочел поспешно закрыть дверь и бесследно исчезнуть.

Не обращая ни на кого внимания, Апоксин рефлекторно сделал попытку обнять ноги благодетеля, пышущего яростью и злостью. Но Керенский не позволил ему это сделать.

— Марш работать. Сука! К вечеру каждый мальчишка должен бегать по городу, размахивая вашим поганым листком. В нём вы укажете и распишете в самых густых красках бессилие милиции, а вскользь упомянете большевика Ленина, из-за которого и произошёл весь сыр-бор. Можете рисовать в нём карикатуры, можете лить слёзы, можете писать пасквили, стихи, орать матом, всё что хотите, но листок просто должен сочиться возмущением. Вам ясно?

— Ясно, благодетель, ясно! — часто закивал Апоксин и тут же расплакался, по-прежнему стоя на коленях перед Керенским.

— Ну, раз ясно, то всё, адью, сеньор! — и Керенский, не теряя ни секунды, выбежал из типографии, уж не видя, как вскочивший на ноги и перепуганный до смерти Апоксин развил бурную деятельность. Но Керенскому было не до него.

В управлении жандармерии его давно ждали. На фасаде здания красовалась новая вывеска, четко выписанная крупными чёрными буквами: «Бюро особых поручений». Усатый унтер, стоявший на входе и вооружённый практически до зубов, окинув министра узнающим взглядом, посторонился и отдал честь.

Керенский, быстро пройдя в фойе, краем глаза зацепил два пулемётных расчёта с самым серьёзным видом находящихся на оборудованных для этого местах возле окон. Про себя Алекс порадовался, что люди усвоили прошлые ошибки и не допустят новых.

Керенского терпеливо ожидали в зале совещаний, тихо переговариваясь между собой. Войдя в огромный кабинет, Керенский сразу занял свое место, усевшись во главе прямоугольного стола. Климович поочерёдно представил ему всех собравшихся.

— Так, господа-товарищи, — обведя взглядом всех присутствующих за столом, произнёс Керенский. — Вот и наступили для нас весьма напряжённые времена. Милиция в очередной раз оказалась бессильна, и теперь нам предстоит создать штаб спасения Родины и империи, уж простите за пафос.

Я прошу всех максимально сосредоточить свои усилия на организации достойного отпора организованной и неорганизованной преступности, и не только. «Совет общественной безопасности» объявляется мной новой и основной структурой, вместо полиции, милиции и всего остального. Милиция будет расформирована, а все свои дела и людей она должна будет передать вам в течение недели. Отнеситесь с пристальным вниманием к их кадрам, там есть много сволочей. Всех уволить.

Ваша цель — это наведение в городе максимально жёсткого порядка. Соответствующий указ и приказ я подпишу сегодня же у Председателя Временного правительства. Для выполнения этой задачи вы должны набрать достаточное количество людей, которых хватит для решения всех проблем и пресечения бандитизма. Нужно вам две тысячи человек, набирайте две тысячи. Нужно десять тысяч, рекрутируйте десять тысяч. Деньги на это будут.

— А что должно делать Бюро особых поручений? — задал вопрос со своего места Климович.

— Бюро? Бюро должно готовить людей. Готовить ко всему. У вас в штате должны быть сыщики, филеры, группы захвата, группы уничтожения, аналитики, осведомители, криминалисты, медики. Все должны быть настроены весьма решительно и не бояться применения самых жёстких мер. У некоторых появится шанс отомстить за своих товарищей и родственников. И это я прошу вас тоже учитывать.

Обращаюсь сейчас ко всем. Нам нужны кадры. Опытные и решительные. Ищите людей. Ищите везде: в среде сенаторов, в среде молодых военных и морских офицеров, привлекайте на свою сторону всех, вплоть до финансистов. Юристов я беру на себя. Нам предстоит очень много работы и сейчас мы вместе делаем первый шаг к новому государству. Революция смела старый порядок, но не дала нового.

Из ничего ничего не рождается. Кадры решают всё! Но я предупреждаю, что в рядах людей, которые будут подчиняться мне, я не потерплю тех, кто запятнал своё имя мутными делами, а также олицетворяет собой самодержавие. Возвращения назад не будет, сами народные массы уже вкусили свободы и не поймут нас. Кто этого не понимает, прошу удалиться и уволиться самому. Есть такие?

Все переглянулись, но из-за стола никто не встал.

— Тем лучше! Вы можете меня ненавидеть, презирать, недолюбливать. Мне всё равно. Главная моя цель — это вытащить Империю из ямы, в которую она угодила. Нужно отринуть все: ошибки императора, продажное чиновничество, устаревший строй, войну, глупости первых революционных дней и взять себе на вооружение только лучшее из этого. Даже, скажу я вам, не лучшее, а действенное. Не важно, как это будет выглядеть со стороны, главное — результат.

Все молчали.

— Какого результата вы хотите? — спросил бывший полицмейстер, генерал Брюн.

— Я хочу порядка, а не анархии. Я хочу нового строя, я хочу, чтобы мы сохранили то, что имеем, а не пустили всё на преступный самотёк. А всё к этому идёт. Власть неожиданно упала в руки демагогам и болтунам, абсолютно к этому не готовым, уж поверьте мне на слово.

Временное правительство сформировалось весьма быстро, туда попали люди, слабо владеющие предметом управления. А, кроме того, они и сами не ожидали такого поворота. Всё произошло слишком быстро. Но и это не всё. Своими решениями Петросовет активно вставляет Правительству палки в колёса.

Это сборище политических тунеядцев и аморальных болтунов продолжает жить за счёт государства, требуя всё новых и новых денег на своё содержание. С самого начала они потребовали себе двадцать миллионов, пообещав, в случае отказа, через Советы солдатских и рабочих депутатов на местах противиться решениям правительства. Деньги им были выделены, но им мало, им нужно ещё. Пока мне не на кого опираться, я ничего не могу с этим поделать.

Вы спросите: «А что они делают? Управляют?» Смешно! Через кого они это делают? Через своих комиссаров, разосланных во все структуры? Так они только мешают. Я знаю это, я сам такой, но и моя чаша терпения уже переполнена. Я государственный человек, я состою и министром, и товарищем Председателя Петросовета.

Впрочем, вы и так это знаете. Я свои требования довёл и жду от вас самого деятельного участия. Кстати, когда прибудет полковник Раша?

— Он приехал в Петроград, но не успел прибыть, потому как размещается, — ответил Климович.

— Хорошо, тогда передайте ему самые подробные инструкции. Его бывший жандармский корпус будет самым многочисленным, на него будет возложена и охрана железнодорожных путей, и поимка дезертиров, и борьба со шпионажем, и много ещё чего. А главное, на нём будет лежать ответственность за охрану персонала железной дороги. Называться он будет транспортной милицией. Деньги на его содержание также будут выделены. У кого какие есть вопросы?

Вопросы были, но скорее общие и частные, чем глобальные. Все поняли, что Керенский взялся за дело всерьёз и основательно. Никто открыто не показал своего отношение к нему. Восторгов и страхов тоже не было. Все напряжённо думали, а если думать, то и результат будет. По крайней мере, Керенский на это надеялся. У него пока всё ещё оставался страх предательства и страх за свою жизнь, но… другого выхода он не видел.

Ему ещё партию эсеров нужно будет помогать разделять. Как он помнил из прошлой жизни, эсеры к концу октября разделились на левых, правых и центристов. Но кто за кого, почему и зачем, тогда он совершенно не интересовался. Опора на партию эсеров ему была нужна, так как она имела поддержку крестьянства, и тогда у большевиков и других партий, включая кадетов, шансов на власть абсолютно не было.

— Если вопросов больше нет, то расходимся все по рабочим местам. И кто знает, кому сейчас подчиняются пограничники?

— Корпус пограничной стражи подчинялся министру финансов, а сейчас военному министерству, — ответил офицер, незнакомый Керенскому.

— Ясно, понятно, будем выцарапывать его под себя, — пробормотал Керенский еле слышно и, порывисто встав, быстро пожал руки присутствующим, бегом спустился к машине и уехал, на этот раз в министерство.

В Мариинском дворце, вызвав к себе Скарятина, стал совместно с ним ваять приказы о расформировании милиции и передаче её функций «Совету общественного порядка» и о формировании транспортной милиции

Приказ № 101 Временного правительства.

«О создании транспортной милиции и Совета общественного порядка, и расформировании городской и земской милиции».

В целях улучшения общественного порядка, борьбы с бандитизмом, дезертирством и защите граждан Российской империи от посягательств на их личную жизнь, имущество, жизнь и здоровье, Временное правительство постановило:

Создать в каждом городе и населённом пункте, где имеются железнодорожные, речные, морские, автомобильные, извозные и любые другие станции, отделы транспортной милиции. Переподчинить этим отделам все железнодорожные жандармские управления в полном составе. Набрать дополнительно к ним личного состава до половины численности, имеющейся до этого. В случае недостаточного количества бывших жандармов, оставшихся в наличии, дополнительно набрать штат до восполнения отсутствующего личного состава и увеличить его до численности, указанной выше. Вернуть всех бывших жандармских и полицейских чинов, отправленных на фронт, в данные отделы, оставив их перераспределение на усмотрение Начальника транспортной милиции. Закрепить за транспортной милицией функции надзора за перемещением иностранцев, поиск и задержание шпионов иностранных разведок и дезертиров, оставивших свои части на фронте. А также поддержания общественного порядка и борьбы с бандитизмом. В целях активной борьбы с грабежами и диверсиями на транспортных артериях нашего государства, каждому начальнику отдела создать летучие боевые группы, вооружив их не хуже, чем отправляемые в бой пехотные подразделения. Придать к этим летучим отрядам пулемётные команды. При нахождении транспортных отделов милиции непосредственно возле границ ведения боевых действий придать летучим отрядам по аэроплану, укомплектовав его всем необходимым для жизнедеятельности имуществом. Состав этих летучих отрядов оставить на усмотрение начальников транспортных отделов милиции, в зависимости от протяжённости охраняемых путей, но не больше одной трети от всего личного состава дополнительно к нему. Во всех населённых пунктах Российской империи создать Совет общественного порядка и переподчинить ему всю милицию, созданную на базе бывших полицейских управлений. Упразднить все отделения милиции без исключения (земские, городские, сельские и прочие). Вывести их из подчинения местным органам самоуправления, таких как земства, городские и сельские советы и любые другие государственные организации. На всей территории Российской империи расформировать городскую и другие виды милиции и переподчинить ее Совету общественного порядка. Личный состав либо взять в новую государственную структуру, либо уволить, если он был замешен в противоправной деятельности. Данный приказ довести до всех, его касающихся, в том числе главам земств, начальникам железнодорожных жандармских управлений, начальникам территориальных милицейских правлений и прочим должностным лицам. Действие данного приказа вводится в действие с семнадцатого апреля тысяча девятьсот семнадцатого года.

Подписал председатель Временного правительства князь Г. Львов

Министр юстиции и внутренних дел А. Керенский

Окончив работу над документом, Керенский окинул взглядом новый приказ, только что отпечатанный на типографской машинке, и несколько раз бережно взмахнул им, давая возможность краске высохнуть, а потом, положив на стол, аккуратно расписался перед своей фамилией.

— Ну, что же, господа-товарищи! — обратился он с усмешкой к своему заместителю Скарятину. — С почином вас и меня. Ленин сказал мне в лицо, что он наведёт порядок. Да только власть пока на мне держится, а не на нём!

— Я на подпись к Львову, — проговорил Керенский уже на пороге и с силой захлопнул за собой дверь.

«Доскакав» до Львова, располагавшегося этажом выше, Керенский постучался в кабинет и, отворив настежь дверь, буквально заскочил внутрь.

— Георгий Евгеньевич, я к вам с приказом.

— Присаживайтесь, Александр Фёдорович, — устало произнёс бывший председатель земства.

— Я вас слушаю. С чем вы пришли? Какой приказ?

— Это в связи с тем, что произошло вчера. Вы же в курсе того, что произошло вчера на Финском вокзале?

— Да, об этом «кричат» все газеты, трудно этого не знать. И я собирался сегодня поговорить с вами на эту тему, но вы меня предвосхитили.

— Хороший министр — это тот министр, который предугадывает действия своего начальника, — отозвался Керенский.

Губы князя Львова тронула слабая улыбка.

— Так что вы хотите предложить мне?

— Вот, посмотрите. В связи со вчерашними событиями я предлагаю усилить позиции нашего правительства созданием двух новых структур, вместо бессильной милиции. За них я ручаюсь. Эти силовые структуры помогут Временному правительству стать реальной силой, а не «плюшевой» властью.

— Как вы сказали? «Плюшевой» властью? Весьма необычное определение. Вы видимо имели в виду «мягкой» властью. Да, к сожалению, я с вами полностью согласен. Но я не могу быть жёстким. Вы? Вы! Это другое дело. Хорошо, давайте я подпишу, — бегло просмотрев текст, сказал князь Львов и добавил. — Я надеюсь на вас.

— И я оправдаю ваше доверие.

— Да… А кого вы хотите поставить начальниками?

— Кого? Людей, исключительно преданных делу революции. У меня уже есть подходящие кандидатуры. Я проведу с ними кастинг, тьфу, проведу с ними собеседование, познакомлюсь со всеми их данными и тогда приму решение. Это займёт от силы два дня.

— Что же, я только буду этому рад, Александр Фёдорович! — и князь размашисто расписался в приказе.

Схватив приказ, как коршун, Керенский пожал руку князю и буквально выбежал из кабинета, уже краем уха уловив его тяжкий вздох.

— Хоть бы это помогло…

«Поможет, обязательно поможет, не сумлевайся, начальник», — мельком подумал Керенский и устремился вперёд, чтобы отдать приказ и скорее разослать его телеграммами по всей стране. Ещё нужно было успеть поспать хоть немного, иначе он боялся свалиться от переутомления, что сейчас было просто недопустимо.

Вернувшись, он отдал приказ Сомову, разъяснив, что его нужно, как можно быстрее, переслать во все города. Решив все эти организационные вопросы, Керенский бросился на диван и, не раздеваясь, рухнул в его мягкие объятия, «отрубившись» на пару часов. Впереди его ждало вечернее совещание, на котором, без сомнения, ему будут задавать те же вопросы, что и пресса.

Глава 18

Меж двух заседаний

«Когда деньги оказывались на исходе, а это бывало периодически, Парвус или я писали спешно статью в социал-демократическую печать».

Л.Троцкий

«Завоевание власти пролетариатом не завершает революцию, а только открывает ее».

Л.Троцкий

Вечернее совещание началось ожидаемо.

— Господа! — обратился ко всем министрам князь Львов. — Я думаю, что ни для кого не секрет, что произошло вчера вечером. Митинг, посвящённый приезду новых революционеров, окончился крайне плачевно. И революция снова понесла потери. Но, предвосхищая все ваши вопросы, я сейчас зачитаю вам указ и приказ, подготовленный министром юстиции и МВД, который я уже подписал.

И, нацепив на нос очки, он взялся за лист с текстом, который протянул ему Керенский, и медленно зачитал. Для лучшего понимания, князь прочитал подписанный приказ дважды, ожидая вопросов.

— У кого есть возражения?

Возражения нашлись у Гучкова.

— А по какому праву вы возвращаете обратно жандармов и бывших полицейских, товарищ Керенский?

Керенский холодно посмотрел на него.

— Возвращены будут все, кто не запятнал себя противоправными действиями.

— А кто будет определять, какие действия были противоправными?

— Закон.

— А кто у нас следит за законом?

— Я.

— То есть вы и есть закон, и вы будете это определять?

— Определять будет моё министерство, в соответствии с законами Российской империи. Но если вы хотите подвести меня к тому, что это буду решать я единолично, то скажу вам, что мне нужны люди, а брать мне их негде. Работаю с теми, кто есть и готов работать. Но, увы, люди не идут. Поэтому моё решение обоснованно. И, в конце концов, я же не лезу к вам в ваше министерство, не лезьте и вы ко мне со своими вопросами.

— Вы много себе позволяете, уважаемый министр юстиции и МВД.

— Послушайте, господин Гучков, я единственный в правительстве социалист, а кроме того, я товарищ Председателя Петросовета. Я бы посоветовал вам помогать мне, а не осуждать. Это пойдет на пользу всем.

На это Гучков лишь усмехнулся и отвернулся, не сказав больше ни слова.

— Больше ни у кого нет вопросов, господа?

…

— Тогда я с облегчением перехожу к следующему насущному вопросу. Раз с этим мы так быстро разобрались. У нас создаётся просто катастрофическое положение сразу по трём направлениям. Это, прежде всего, транспорт, вопрос о земле и работа промышленности и торговли. Начнём с транспорта. Николай Виссарионович, прошу вас.

Министр транспорта Некрасов встал и начал коротко характеризовать положение дел на транспорте.

— Господин председатель, господа министры, с горечью могу констатировать, что мои призывы к железнодорожникам и их героические усилия пока не привели к ожидаемому результату. Причину я вижу в старых проблемах неразвитой железнодорожной сети, что, безусловно, является «заслугой» царского правительства. Оно, вместо того, чтобы развивать частное железнодорожное строительство, сделало из него государственную монополию. Простите за вынужденную преамбулу.

Но, к сожалению, это не всё. Мы на данный момент имеем изношенные пути и изношенный подвижный состав. Всё это последствия войны. На сегодняшний день мы имеем парк, состоящий из почти двадцати тысяч паровозов, и из них изношено более половины. Похожая ситуация происходит и с товарными вагонами. С ними положение чуть лучше, но в целом это не влияет на общее состояние.

— Какой вы предлагаете выход? — поинтересовался князь Львов, вздохнув при этом так тяжело, словно нёс непосильный груз.

— Выход может быть только один: снизить армейские поставки или отменить пассажирские перевозки. И нам крайне нужны закупки новых паровозов и вагонов. Да, у нас есть уже ранее закупленные. Но все они застряли во Владивостоке. А Петросовет своими действиями только блокирует их быструю переброску в Европейскую часть России. Я слышал, что вами предпринята попытка отправить делегацию в САСШ во главе с учёным Борисом Бахметьевым? Предлагаю отправить вместе с ним ещё инженера и путейца Ломоносова, для осуществления закупок паровозов, рельсов и другого железнодорожного оборудования.

Князь Львов благосклонно кивнул.

— Хорошо, мы подумаем, что мы можем сделать. Присаживайтесь, Николай Виссарионович.

Керенский не выдержал.

— Надо быть жёстче. В рамках ведения войны мы не можем допустить обрывание транспортных артерий.

На это немедленно отозвался Милюков.

— Вот вы и возьмитесь, раз вы уже создали две службы. Следует не бросаться словами, как большинство социалистов, а делать.

— Вы мне делаете вызов, Павел Николаевич?

— Нет, что вы. Вызов у нас любит делать другой наш общий коллега! — и Милюков с улыбкой посмотрел на Гучкова. В последнее время они сильно сдружились.

— Не стоит он того, — презрительно скривив губы, отозвался Гучков.

— Не стою? Ну-ну. Мы с вами не гусары, чтобы стреляться. А потому я берусь за этот вопрос, только Владивосток находится на краю империи и там пока не создано ничего, а жандармы и полицейские уже разогнаны или упразднены.

— И что же вы хотите? — осторожно поинтересовался Некрасов.

— Я хочу, чтобы мне переподчинили отдельный корпус пограничной стражи.

Князь Львов посмотрел на Терещенко.

— А разве он сейчас не в вашем подчинении, Михаил Иванович?

— Он сейчас в моём подчинении, — отозвался на это Гучков, — да он только мешает, без него забот хватает. Пусть забирает его Керенский. Посмотрим, что у него получится. Представляю я себе эту картину! — и он снова усмехнулся, переглянувшись с Милюковым, который согласно закивал головой.

— Хорошо. Александр Фёдорович, подготовьте, пожалуйста, указ о переподчинении пограничников в ваше ведомство, согласуйте его с военным министром, а я подпишу, — отозвался князь Львов. — К какому министерству вы планируете его присоединить?

— К министерству внутренних дел.

— Хорошо, так и сделаем. Что же, тогда переходим к вопросу о земле. Мы что-нибудь можем обещать крестьянам?

— Пока ничего, — отозвался министр земледелия Шингарёв. — Вновь образованные земельные комитеты ещё ничего не решают, а лишь только запутывают урегулирование земельного вопроса. Пока я бессилен. Я уже упоминал в прошлый раз, что перераспределение пятидесяти миллионов помещичьей земли и восьмидесяти миллионов всякой другой некрестьянской земли ничего не даст сорока миллионам крестьянских дворов.

На помещичьих землях и землях всяких крупных землевладельцев урожайность культур составляет девяносто-сто пудов, против пятидесяти-шестидесяти пудов на крестьянской земле. В чём они выиграют? Это профанация. Надо думать, а лучше всего оттянуть земельный вопрос до созыва Учредительного собрания, пусть уже они ломают над этим голову.

— Ясно, — снова тяжко вздохнул Львов. — Тогда перейдём к последнему сложному вопросу. К нашей почти угасшей торговле и промышленности. Прошу вас, Александр Иванович.

Коновалов, уже и так взвинченный донельзя, услышав свою фамилию, вскочил, потом сел, протёр очки порывистым движением и снова надел их. Прошуршал листками и, в конце концов, не выдержав и взяв их в руки, встал и стал взволнованно говорить, время от времени заглядывая в текст и уточняя необходимые цифры.

— Господа, я хочу вам доложить, что нас начинает постигать катастрофа. Прошли две недели, но ситуация ещё больше ухудшилась и продолжает ухудшаться всё сильнее. Производство падает, торговля ослабевает. Крестьяне и помещики придерживают зерно, ожидая дальнейшего повышения цен. Товаров мануфактур и сельхозинвентаря катастрофически не хватает. Все усилия губятся на корню местными земствами и распоряжениями Петросовета.

Рабочие и служащие развращены повышенными зарплатами и требуют всё больше. Рабочий день по их требованиям сокращён до восьмичасового, но и этого оказалось мало. И рабочие, и служащие ищут малейшего повода, чтобы ещё больше сократить рабочий день, не задумываясь о последствиях. А наша пресса всё больше убеждает их в том, что они поступают исключительно правильно.

Наша производительность падает, на заводах не хватает угля и металла. И это объясняется объективными причинами. Донбасский угольный бассейн сократил поставки угля. И если в марте 1916 года он выдал пятьдесят миллионов пудов угля, то к марту 1917 всего лишь тридцать два миллиона, то есть в полтора раза меньше.

Господа, у нас продолжают закрываться малые и средние предприятия. Многие тысячи людей остаются без рабочих мест. И виной этому не только всё вышесказанное. Из-за резкого повышения выплат рабочим промышленники недополучают прибыль, так как им приходится платить ещё увеличенный военный налог. Всё это приводит к закрытию заводов. Промышленникам стало выгоднее закрывать предприятие, чем работать себе в убыток или без прибыли.

Я позволю себе озвучить ряд цифр. Вот, например, на одной из петербургских мануфактур выплачивалось вознаграждение с одним и тем же количеством рабочих по месяцам.

Январь — 1028000 рублей, февраль — 1277000 рублей, март — 1294000 рублей, и вот, на апрель, пользуясь своими правами в полной мере, рабочие потребовали резкого увеличения зарплат и пособий. Вы можете посмотреть сами, на конец месяца выплат должно получиться не меньше 3458000 рублей. И это ещё не предел.

При всем уважении ко всем работникам и работницам, владелец фабрики уже не в состоянии поддерживать положительное сальдо своего производства. Он на грани разорения, то же самое происходит на большинстве предприятий. Предприниматели вынуждены поднимать цены на товары, а это, в свою очередь, приводит к обесцениванию рублей и вызывает новый виток требований о повышении зарплат. Надо что-то делать! Мы движемся к пропасти!

Мы ведём войну, мы должны консолидировать наши усилия, призывать людей защищать своё государство, а не свободу. Это путь к хаосу и развалу. Меня никто не слушает, это возмутительно.

Гучков и Милюков брезгливо поморщились, видя беспомощность оратора, остальные молчали, на их лицах мелькали различные чувства. Керенский внутренне негодовал. Коновалова ему было жалко. Его бессилие злило, зачем полез, если не можешь? Но, всё же, это был какой-никакой, но друг. Его следовало поддержать, а лучше всего, переназначить на другую должность.

— Что вы предлагаете, любезный Александр Иванович? — спросил Коновалова Львов.

— Нужно умерить аппетиты служащих и рабочих. Это крайне необходимо. Все без исключения рабочие и служащие требуют повышения себе зарплат в геометрической прогрессии. Это и железнодорожники, и сталелитейщики, и остальные.

А, кроме того, в стране образовалось просто неимоверное количество самых разных комитетов и все требуют денег на своё содержание. Чиновничий аппарат разросся просто неимоверно. Но они не приносят никакой пользы, лишь разводят демагогию и всё. Никто не хочет работать, никто. Лишь только бесконечная говорильня, да строгое соблюдения самых различных праздников, независимо от того, есть война или нет её.

— Ясно, Александр Иванович, — и Председатель Временного правительства издал ещё более горестных вздох, чем до этого. — Ну, если у нас всё зависит от количества денег, то что тогда нам скажет министр финансов?

Терещенко, всё это время молчавший и внимательно слушающий каждого из докладчиков, спокойно посмотрел на Львова и ответил.

— Должен сказать, что Александр Иванович описал всё достаточно точно. У нас не хватает денежной массы. Цены растут, а в провинциях деньги прячут в кубышки и не тратят их, держа у себя. Товаров нет. Деньги у населения на руках. За последние четыре года царское правительство, чтобы нивелировать отрицательное сальдо, брало кредиты. Мы вынуждены были брать займы у Англии, Франции и САСШ, а отчасти, до войны, и у Германии. Займы давали нам возможность иметь золотой запас, исчисляемый почти в два миллиарда рублей перед войной, сейчас же он составляет порядка девятисот миллионов рублей, то есть в два раза меньше.

Долги перед союзниками составляют восемь с половиной миллиардов рублей. Как мы будем с ними расплачиваться, если вся экономика Российской империи оценивается в сто двадцать миллиардов рублей? Мы не имеем сейчас возможности продавать своё зерно за границу и поэтому теряем основной доход в бюджет государства.

Население России заливается бумажными деньгами, и оно хочет на них приобрести предметы первой необходимости, и даже роскоши, но наша экономика сейчас не может ничего предложить. Продавать за границу нам нечего, а завоз иностранных продуктов, сопряжённый с длительной дорогой и невозможностью доставки в балтийские порты, ставит нас в катастрофическое положение.

В результате растёт инфляция, и мы можем расплачиваться с союзниками или золотым запасом или их же займами в иностранной валюте. Я не вижу никакого другого решения.

— А как же займ свободы и военный займ? — тихо спросил государственный контролёр Годнев.

— У нас, к нашему сожалению, имеется оголтелое сопротивление к этому со стороны Петросовета и его ангажированных изданий. В них различные социалисты всячески охаивают эти займы, ратуя за окончание войны, и высказывают недовольство политикой Временного правительства. Но государству просто необходимо изъять у его граждан «лишние» деньги и сверстать расходы.

И это в условиях бесконечных требований о повышении зарплат, но растущие зарплаты тут же съедают дорожающие товары и продукты. Крестьяне ждут товаров, но их нет, либо их продают по ценам, неподъёмным для большинства из них. В ответ, как уже и было сказано, они придерживают зерно. Это приводит к уменьшению поставок продовольствия в города и армию и ухудшению общей продовольственной ситуации. Получается какой-то замкнутый круг, господа. У меня всё.

— Так что же нам делать? — отозвался на этот пассаж князь Львов, с немым страданием глядя на министра финансов.

Тот равнодушно пожал плечами.

— Брать новые займы и кредиты, как у граждан, так и у САСШ или Англии. Другого выхода я не вижу. Не увеличивать заработную плату, установить фиксированные цены на продовольствие и некоторые промышленные товары, в которых нуждаются крестьяне. Вот собственно и всё, что я могу предложить. Но все это мало осуществимо в нынешних условиях и при засилье Советов.

Керенский, тщательно скрывая неприязнь, смотрел на этого выхолощенного молодого господина, больше похожего своими повадками на английского денди, чем на русского купца.

«Вот так и рождается классовая ненависть, — с удивлением прислушиваясь к себе, начал думать он. Этакое равнодушие и, причём, не показное, а действительное. Решается судьба страны и государства, а он даже не пытается изобразить в этом участие. И кто его поставил министром финансов и почему? Нет, это не я, — тут же Керенский отрёкся от своего предшественника. Но нужно же быть более настойчивым, находить людей, договариваться с Советами, наконец!»

Но, видимо, Терещенко делать все это считал ниже своего достоинства.

— Господа! — устало обратился ко всем министрам князь Львов. — Я внимательно выслушал докладчиков. Положение империи тяжёлое, но мы в силах его улучшить. Нам предстоит воистину тяжёлая работа, и я прошу всех напрячь свои усилия в ней, не жалея себя. Прошу вас, господа и товарищи! Более я никого не задерживаю…

Керенский достал из кармана часы-луковицу и, отщёлкнув их крышку, посмотрел на циферблат. Без четверти двенадцать. А ещё нужно разобраться с текущими бумагами и попытаться поспать.

«Да…, - думал он, глядя, как остальные встают из-за стола, — придётся много работать, очень много. И рисковать, очень сильно рисковать».

Завтра ему нужно ехать в Петросовет, об этом его просили старые друзья-товарищи. Там же его ожидало ещё одно совещание, где лишь только круг лиц был другим: эсеры, меньшевики и большевики, а также анархисты и беспартийные.

А ещё надо было съездить в Кронштадт, чтобы отдельно переговорить с анархистами и Кронштадтским Советом солдатских и рабочих депутатов. Керенскому всегда что-то мешало это сделать. Да и ладно, как получится.

* * *

Наступившее утро застал Керенского уже полностью одетым. Давно знакомый автомобиль терпеливо ждал его у входа в министерство. Усевшись в него вместе с двумя адъютантами, Керенский покатил прямиком к Таврическому дворцу. Войдя внутрь и оглядевшись, Керенский отметил, что все вокруг стало более грязным, хотя, казалось бы, куда уже? И все здание пропахло дешёвым табаком. Раньше здесь царили другие ароматы, наверное. Керенский вздохнул: «Да и наплевать, он-то почему должен за это переживать?»

В одном из коридоров ему повстречался лидер эсеров Чернов.

— О! Какие люди посетили наше скромное обиталище, да ещё и в одиночестве. А где ваши адъютанты? Понимаю, понимаю, вы министр, вам положено. Не то, что нам, скромным революционным деятелям. Но, прошу вас не забывать, что именно НАША партия помогла вам вознестись на самую вершину власти. Вы же помните, кем вы были? Никому не известным адвокатом, но вас заметил профессор Соколов и пристроил к делу.

И Чернов мягко, делая вид, что по-отечески, улыбнулся слащавой, всё понимающей улыбкой. Похожий на седеющего льва, с такой же гривой волос, он словно играл, как кошка с мышью.

— Не забывайте о нашей поддержке. В скором времени мы дадим в помощь вам Бориса. Вы непременно сдружитесь, он тоже постоянно говорит о революции и переживает за русский народ. Что же, все мы знаем, к какому роду-племени принадлежим. Но интересы партии должны быть всегда сильнее национальной принадлежности. Вы наши глаза и уши во Временном правительстве, а мы ничего не знаем и не ведаем. Это неправильно, Александр Фёдорович, но Борис обещал вас поправить, если что. Так что я вас не задерживаю, вы же на заседание спешите?

— Да, — выдавил из себя Керенский, абсолютно не обрадовавшись этой встрече. — Вот только, когда мы вместе с Чхеидзе и Родзянко делали революцию, вас здесь не было, и помощь вы никакую мне не оказали, разве что моральную…

— Что же вы так о нас плохо думаете. Мы всегда вас поддерживали и готовы принять в нашу партию, пусть она станет только сильнее с вами. Или вы подумали, что я на вас давлю? Нет, что вы! Ни в коем разе! Это я так, по привычке. Савинков о вас весьма хорошего мнения, потому я это сказал. Партия в вас нуждается, не думайте ничего плохого. Да, я что-то с вами заболтался, мне ещё нужно к Авксеньтьеву зайти. Встретимся на совещании, — и он, развернувшись, тут же ушёл, даже не пожав на прощание руку.

Керенский проводил взглядом Чернова и направился дальше, досадливо морщась и негодуя на то, что многое не знал, а о ещё большем даже и не догадывался.

На заседание Петросовета он прибыл в числе самых первых.

Пока ждали всех опаздывающих, Керенский успел переговорить с Церетели и Чхеидзе, которые обсуждали события минувшего дня, не предъявляя к нему никаких претензий, лишь громко возмущаясь произошедшим. Алекс только поддакивал им. Наконец, все собрались и заседание началось.

Первым выступал большевик Стеклов Юрий Михайлович, он же Овший Моисеевич Нахамкис. Его поучительный тон изрядно раздражал Керенского (что было и в реальности), тем более, что впечатление от недавнего разговора с Черновым было весьма свежим.

— Что же это такое происходит? Уголовные элементы настолько обнаглели, что напали на вокзал во время проведения революционного митинга, не побоявшись ни милиции, ни вооружённых солдат и матросов. Что происходит в городе? Товарищ Ленин вчера был обескуражен и удивлён. Такого события не было даже при самодержавии. А что мы сейчас имеем? Разгул преступности и полная неспособность Временного правительства в деле поддержания правопорядка, — распалялся Стеклов, стоя перед собравшимися членами Петросовета.

— О! — словно только увидев Керенского, вскричал он. — Я смотрю, нас почтил своим присутствием неуловимый министр юстиции и МВД. Какое безумное сочетание! И мы видим, каковы результаты деятельности при совмещении совсем разных должностей данным нашим товарищем. Милиция бездействует и несёт потери. Митинг сорван. Все напуганы. Как же так? Какие приняты меры? А никаких, товарищи! — тут же ответил Стеклов сам на свой вопрос. — Товарищ министр самоустранился от принятия решения и отсиделся в здании Финского вокзала, пока гибли истинные революционеры и мирные граждане.

Керенский медленно закипал, этот, с позволения сказать, Нахамкис полностью оправдывал русский смысл еврейской фамилии. И его жалкая попытка русифицироваться была смешна. Чист как стекло? Или что он там себе думал, когда принимал православие? И Керенский не выдержал.

— Послушайте, товарищ Стеклов. Мне надоели ваши беспочвенные обвинения. Рядом со мной также «отсиживался» и ваш Ленин, и ваш же Шляпников с Зиновьевым и Мартовым. Что же они не бросились защищать граждан?

— Да, они там были, но они же не являются министрами МВД.

— И что? Я должен был выбежать с пистолетом и лично собирать команду для вооружённого отпора? Я и не против, только я бы начал с ваших товарищей по партии, дабы они сами и защищали себя.

— А мы будем и так сами себя защищать! — вскинул кверху козлиную бородёнку Нахамкис. — Руководство партии приняло решение о создание отрядов самообороны и назвало их Красной гвардией. Мы ещё явим силу большевиков!

— А по какому праву вы присвоили себе название Красной гвардии? — вспылил на это Керенский. — Есть и более достойные партии, которые могут создать подобные отряды самообороны.

— Это не обсуждается, — нагло заявил Стеклов и добавил, — у меня всё.

— Да, товарищ Стэклов излишне резок, но, Александр Фёдорович, вами приняты какие-то меры? — спросил Чхеидзе.

— Приняты. Председатель Временного правительства подписал указ о расформировании милиции и создании новой службы «Совета общественного порядка».

— Что-то много разных непонятных Советов развелось, они дискредитируют само это название! — выкрикнул со своего места Шляпников и гордо обвёл зал заседаний: вот, мол, я какой.

«Тебя не спросили, — подумал Керенский. — Развелось вас тут, как дерьма на свиноферме, и каждый считает себя умнее всех».

Тут включился в разговор меньшевик Церетели.

— Да, вопрос серьёзный, и мы этим крайне не удовлетворены. Я согласен с товарищем Стекловым. Временное правительство игнорирует наши распоряжения и поступает наперекор многим нашим решениям, отсюда и получается такой плачевный результат.

«А ты кто вообще, товарищ?… — опять подумал Керенский, — чтобы указывать мне, что делать, а что нет». Вслух же он сказал.

— Я вижу, многие здесь не понимают, какую сложную работу приходится мне выполнять в мире революционного хаоса и свободы. Видимо, большинству из вас требуется залезть в мою шкуру и нести ответственность не только за себя одного, но и за всё министерство, и тех людей, которые находятся в подчинении. Есть ли такие желающие?

— Всему своё время, товарищ Керенский. — Дойдёт дело до руководства, и мы поруководим, не сомневайтесь, — ответил ему Церетели без всякого кавказского акцента.

— А я и не сомневаюсь. Придёт время, поруководите, если сможете.

— Мы сможем, все сможем. Мы здесь не для того собрались, чтобы бороться друг с другом, а для того, чтобы сделать нашу республику лучше.

Керенскому хотелось вскочить и выкрикнуть: «Руководители все блин, вас ткнуть в ваше руководство, чтобы вы посмотрели на то, что наруководили». Корректных слов для выражения обуявших чувств у него не осталось, но вскакивать и орать не имело смысла, и он лишь пожал плечами.

Больше Керенского никто не трогал и все стали давить друг друга лозунгами и демагогией, требуя решений о передаче всей полноты власти Советам рабочих и солдатских депутатов. Так что «Совет общественной безопасности» весьма кстати пришёлся ко двору, и никто не стал этому факту сильно удивляться.

Больше Керенский не вступал ни с кем в полемику, а лишь слушал. Перепалки быстро закончились, и неожиданно для него встал Церетели, вышел к истрёпанной трибуне, за которую вставали немногие. Агитировали, в основном, стоя перед депутатами возле стола председателя.

Разместившись за трибуной, Церетели разложил перед собой принесенные листки бумаги и стал громко читать текст, напечатанный на них. Это оказались знаменитые ленинские апрельские тезисы. Они уже были озвучены Лениным на собрании большевиков, а потом и на общем собрании членов РСДРП, как меньшевиков, так и большевиков.

Керенский не был знаком с их содержанием, а теперь вот имел возможность услышать их лично. Эти апрельские тезисы (каждый может найти их самостоятельно в интернете) состояли из десяти пунктов, главным из которых для Керенского был пункт третий, а именно: «Никакой поддержки Временному правительству».

Все остальные тезисы можно было объединить под одним лозунгом: «Всё разрушить, а затем всё раздать и перераспределить в пользу народа, создав один руководящий орган — Совет рабочих и других депутатов, и прекратить войну» — вот, собственно, их главный смысл.

Керенский только качал головой, в ней не укладывалась возможность взять и всё разрушить без оглядки. Да, старый строй уже не выдерживал моральной и физической нагрузки, его пора было изменить и провести реформы, но не путём его сноса до основания, неся огромные человеческие жертвы.

Что же, главный шаг большевики уже сделали, а потому его руки тоже стали развязаны, а вновь созданные силовые структуры должны были помочь в борьбе за власть, и не только с большевиками, но и с остальными партиями, которые пока выжидали, не зная, на чью сторону встать.

После доклада Церетели и последовавшей волны возмущённых криков, Керенский незаметно удалился из зала заседаний. Ему было некогда слушать вопли и бессмысленную риторику. Всё это он узнает завтра-послезавтра из газет и разговоров министров. Сейчас же нужно готовиться к следующему шагу.

Глава 19

Подготовка к покушению

«Революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться от смертной казни <…> Ссылаются на декреты, отменяющие смертную казнь. Но плох тот революционер, который в момент острой борьбы останавливается перед незыблемостью закона. Законы в переходное время имеют временное значение. И если закон препятствует развитию революции, он отменяется или исправляется»

В. И. Ленин

На следующий день Керенский встретился с Юскевичем.

— Как прошла операция, потерь и задержанных милицией нет?

— Задержанных нет. А потери есть. Трое убитых и двое легко ранены. Деньги всем выдал, сейчас залечивают раны.

— Прекрасно! Я ожидал гораздо худшего результата. Значит, пока пусть лечатся. И для вас теперь есть следующее задание, оно будет посерьёзнее предыдущего. Вам надо «убрать» вот этих двух людей, — и Керенский выложил перед Юскевичем две фотографии, которые нашёл и вырезал лично из разных газет.

Красковский взял со стола вырезки и стал их внимательно рассматривать.

— Это Абрам Гоц, что является правой рукой Бориса Савинкова?

— Именно так.

Юскевич нахмурился.

— Вы на что меня подбиваете, на противостояние с боевой группой эсеров? Да они вычислят меня на раз и сразу ликвидируют.

— Не надо так волноваться, Николай Максимович, этот вопрос можно решить спокойно, если вы готовы идти до конца. Да, собственно, куда уж теперь вам деться. Вы это знали, когда согласились, потому и нет никакого смысла вставать в «позу». Я иду на риск, вы идёте на риск. Ставка у всех одна — наша собственная жизнь. Поэтому, давайте продолжим.

Юскевич-Красковский неохотно взял в руки следующее фото.

— А этого я не знаю, — он провёл рукой по густым пшеничным усам. — Не знаю такого, — повторил он и положил фото обратно на стол.

— Ничего страшного, я вам скажу его фамилию, это большевик Стеклов, он же Нахамкис. Его надо устранить через два дня после того, как вы «уберёте» Гоца. И учтите, послезавтра я уеду на фронт, и вам предстоит все эти вопросы решать самому. Вот деньги! — и Керенский, расстегнув пальто, достал из внутреннего кармана толстую пачку купюр.

— Этого с лихвой хватит, чтобы дать исполнителям, и вы не окажетесь в накладе, здесь очень приличная сумма.

Юскевич взял пачку, пролистал её и положил в ящик стола.

— Хорошо, я согласен. А вы бежите, да?

— Нет, но моё участие во всём этом было бы нежелательно. Кроме того, искать убийц будет достаточно проблематично, и вот почему. У вас будет мало времени на подготовку операции, всего три дня. На четвёртый вы должны устранить Гоца, а через два дня Стеклова.

Конечно, эсеры будут копать землю, искать кто это сделал и зачем. Советую вам в этом случае оставить некие намёки на то, что это сделали большевики и их Красная гвардия. В общем, как получится, подумайте. Полагаю, это несложно.

Исполнитель должен быть один, но весьма решителен и мотивирован к убийству. Поиск и сопровождение Гоца лучше проводить вам лично или привлечь кого-нибудь из бывших филеров, но следить, чтобы это было сделано аккуратно. Убийца должен быть выведен в то место, где Гоц будет однозначно, осечки быть не должно. Вооружите его двумя пистолетами. А лучше сделайте обрез охотничьего ружья, и пусть это будет двустволка, чтобы наверняка.

После совершения акции спрячьте этого человека и выпустите уже на Стеклова. Его надо убить из револьвера и напоследок кинуть бомбу. Но сначала гарантированно застрелить, а потом уже кинуть бомбу, а никак не наоборот. Если и здесь всё пройдёт гладко, убийцу нужно убрать. Наймите любого другого уголовника, можно женщину. Лучший способ — это отравить или задушить во сне.

По приезду с фронта я с вами встречусь, и мы обсудим уже широкомасштабное выступление ваших отрядов, но до этого нам всем ещё надо будет дожить.

Юскевич всё это время удивлённо слушал Керенского, а потом произнёс.

— Вы очень жестокий и решительный человек.

— Возможно, я предусмотрительный, а не жестокий. И лучше подстраховаться от всех случайностей. Вы ведь не хотите погибнуть из-за того, что вас предадут? А тот контингент, с которым вы имеете дело, по-другому и не умеет.

А, кроме того, вы ещё не поняли, что мирная фаза борьбы за власть уже окончена и мы перешли к горячей фазе. А здесь, кто сильнее, тот и прав, кто решительнее, тот и сильнее, кто сильнее, тот жесток, кто отдаёт себе отчёт в выборе средств и цели, тот и победит. Всё старо, как этот мир, не более чем. Вы готовы?

Юскевич ещё некоторое время молчал, мучительно обдумывая своё решение и способ его выполнения. Наконец, все вопросы у него в голове улеглись и он ответил.

— Да, я готов. Не сомневайтесь, всё сделаю, как надо. И я могу вас попросить?

— Да, о чём?

— Вы дадите мне официальную должность в своём министерстве после того, как я выполню ряд ваших задач?

— Ммм, да. Только не в Петрограде или Москве. Лучше это сделать подальше от столицы, например в Харькове или Кишинёве. И вам спокойнее, и мне.

— Отлично! — обрадовался Юскевич, — тогда всё сделаем.

Керенский кивнул головой и быстро вышел из съёмной квартиры.

Уже без опаски он приехал к управлению Совета общественной безопасности (СОБа), нашёл в нём Брюна, вызвал Климовича, который со своим Бюро (БОП) находился пока здесь же, и приступил к разговору.

— Господа, я вас собрал по следующему вопросу. На днях я уезжают на фронт. Мне следует знакомиться с текущим положением дел непосредственно в окопах, вам же я оставляю на попечение борьбу с преступностью. Я понимаю, что силы ещё не те. Но надо провести несколько показательных акций с разгромом воровских малин и пунктов марафетчиков. Особое внимание прошу обратить на китайцев. Их надо прижать, но не до конца, а дать возможность попросить нашего покровительства.

Второй вопрос: прошу вас обратить внимание на Юскевича-Красковского. Нужно отслеживать его самого и его контакты, но скрытно, после чего доложить мне. Он находится на перекрёстке интересов, и от его отношения зависит определённый расклад межпартийной борьбы за власть. Это касается и меня. Возможно, мне будет угрожать опасность, и вам надо иметь это в виду, если вы не хотите остаться снова один на один с революционерами. Поверьте моему слову, остальные ещё хуже, чем я, и вы ничего от предательства не выиграете.

Генералы Климович и Брюн, внимательно смотревшие на Керенского, переглянулись, и Климович негромко, но очень твёрдо произнёс.

— Мы не институтки, чтобы менять свои взгляды. Тот, кто играет в подковёрные игры, давно уже проиграл или проиграет в будущем. Мы уже дали возможность власти уйти из наших рук и подвели своего государя. Второго шанса вернуть свой статус и долг императору у нас не будет.

Вы не настроены против Николая II, и вам не нужно строить социализм прямо здесь и сейчас, а для нас пока достаточно и этого. Об остальном вы можете не волноваться. Мы уже давно отслеживаем и вас, и всех лиц, с которыми вы иногда общаетесь. И мы с моим другом поражены кругом вашей деятельности. Говорю вам, как есть, и прошу извинить нас за это. Но по-другому мы поступить не могли.

Керенский опешил, нет, он не доверял своим подчинённым, нанятым за освобождение из тюрьмы и обещание власти. Но вот, чтобы так сразу и следить за ним…

А он-то, дурак, считал себя супермужчиной, интриганом и прожжённым политиканом. А оказался обычным лохом, если не сказать хуже. Этим господам, получив в свои руки деньги и возможности, ничего не стоило уничтожить его физически или подбросить любую информацию о нём партийным коллегам. И тогда карьера Керенского на этом и закончилась бы, а, возможно, вместе с жизнью. По всей видимости, оба генерала понимали, что такими действиями они ничего не изменят. И самодержавие не возродят, и свой прежний статус не вернут.

Керенский замолчал, уставившись в одну точку на столе, лоб его мгновенно вспотел, в горле застрял твёрдый ком страха. Через минуту он смог взять себя в руки и посмотрел на Климовича.

— Вы решили играть начистоту?

— Мы не играем, мы живём и служим. Не вам, и не императору, как до вас. Мы служим государству. Мы были самоуверенны и слепы, но это не убирает здравомыслие. Пока вы бьётесь за государство, и не важно, как оно будет называться, республикой или империей, мы будем с вами, а когда вы измените своё отношение, мы просто исчезнем из вашей жизни, так как наши пути разойдутся, но предавать не будем. Это уже потеряет всякий смысл.

Керенский посмотрел прямо в глаза Климовичу, а потом Брюну и, опустив голову, замолчал на долгую минуту. Тысячи мыслей промелькнули за это время и тысячи ситуаций возникли и растаяли в его воображении.

— Хорошо, будем считать, что вы меня подстраховывали, и я под вашей защитой.

— Так и есть, — ответил Климович. — Мы можем дать вам надёжного человека или двух, в качестве телохранителей, но это будет слишком заметно. Пока обстоятельства благоприятствуют вам, необходимости в этом нет. Но на будущее, вам надо менять свою охрану. Ваша… вызывает спорное впечатление.

— Хорошо! Я понял вас. Тогда, до встречи после моей поездки с фронта, — и Керенский, крепко пожав руки обоим бывшим генералам, вышел из кабинета.

Из управления СОБа он заехал в типографию к Модесту. На этот раз тот оказался на месте и активно верстал очередной листок «Гласа народа».

— Работаете? — насмешливо обратился к нему Керенский.

— Да-да, не извольте сомневаться, я очень понятливый и мне всегда хватает одного раза, чтобы всё для себя понять.

— Прекрасно, я уезжаю на несколько дней, но мне нужно держать с вами связь. Мне нужен номер телефона, чтобы я с вами мог связаться в случае непредвиденных обстоятельств или известий, чтобы держать руку на пульсе нашей прессы.

— Да-да, конечно-конечно, я сейчас узнаю номер телефона типографии и всегда буду здесь, скажем, с девяти до десяти утра и с пятнадцати до семнадцати дня, чтобы вы меня могли застать всенепременно.

— Хорошо.

Апоксин сбегал в другое помещение, где располагался телефонный аппарат, узнал его номер, записал на газетном обрывке и вручил Керенскому.

— Прекрасно. Как покупают газету?

— Очень хорошо, я даже не ожидал, что так будет! Но мы пока не можем перейти на самоокупаемость, потому как я нанял самого лучшего фотографа и художника, и плачу нескольким наиболее активным корреспондентам.

— Пока можете не волноваться, я поддержу вас деньгами, но дальше вы сами, — и Керенский полез во внутренний карман, чтобы достать пачку крупных купюр.

Получив деньги, Модест быстро их пересчитал и его лицо озарила довольная улыбка.

— Я ценю вашу щедрость и заботу, господин министр. Всё будет сделано, как вы и велите.

Керенский кивнул головой и, развернувшись, вышел из типографии. Путь его лежал снова в министерство, где осталось полно работы. Была у него мысль заскочить к Нине Оболенской, но он решительно отбросил её.

Если уж за ним следили, причем даже свои, то не стоит подвергать неприятностям невинную девушку своим посещением. Стоит заехать к ней во второй раз, и это сразу же сочтут не за случайность, а за преднамеренность, и вот уже есть заложник и рычаг давления на него. Рано ещё, он слишком слаб. Тогда зачем душу травить?

Все ещё оставался нерешённым вопрос с Кронштадтом. Необходимо поехать к ним завтра, провентилировать настроения. А сейчас нужно было посетить Корнилова. Но Керенскому очень не хотелось этого делать, и он решил отправиться пока к начальнику Генерального штаба. Подъехавшая машина быстро доставила его на Дворцовую площадь.

Войдя в арку, Керенский проследовал к главному входу. Здесь его встретил дежурный офицер.

— Чем могу служить?

— Я Керенский, мне нужно к начальнику штаба. Эээ, к генерал-лейтенанту Минуту Виктору Николаевичу, — Керенский сверился по бумажке, правильно ли он назвал имя и отечество.

— Прошу вас обождать две минуты, — и дежурный офицер, позвонив старшему офицеру наряда, стал ожидать от него известий. Наконец, всё разрешилось, и Керенский в сопровождении юнкера отправился на третий этаж к генерал-лейтенанту Минуту.

Генерал оказался мужчиной выше среднего роста, немного полноватым, с длинными усами и проницательными весёлыми глазами.

— С чем пожаловали, товарищ министр?

Керенский, изобразив на лице дежурную улыбку, ответил с чрезвычайным радушием.

— Вот, собираюсь в войска, то бишь, на фронт, поддержать солдат и офицеров в их нелёгком труде. Увидеть собственными глазами то, что происходит на полевых позициях, провести митинг, поговорить со всеми категориями военнослужащих. Узнать их нужды, чаяния и прочее. Окажите содействие мне в этом.

Минут вышел из-за стола и с большим почтением пожал Керенскому руку.

— Вот настоящие мужчины! Вот настоящие патриоты, — с пафосом воскликнул он. — Я всеми силами за это ваше решение. Куда бы вы хотели направиться?

— На северо-западный фронт, как наиболее ближайший. Вы ведь понимаете, что мне нельзя надолго отлучаться из столицы. Вечные дела революции и борьба за свободу требуют моего постоянного присутствия.

— Я прекрасно вас понимаю. Мы всей душой за новый строй. Армия только приветствует республику. Я сейчас выпишу вам все необходимые документы и оформлю штабной вагон и охрану.

— Да, это не помешает, спасибо!

Керенский с интересом оценивал генерала. По словам, жестам и биографии, которую нашёл для него Гальперн, было ясно, что данный товарищ был типичным администратором. Военным администратором. Он казался политически наивным и не полностью понимал всю глубину тех преобразований, которые уже затронули государство и армию. Или осознавал, но не рисковал плыть против течения.

Так было даже лучше, а вот администратором он был способным, а значит, стоило к нему хорошо присмотреться. Ведь войсковые операции — это не просто атака или оборона, это целая система самых разнообразных действий тыла. Можно было использовать этого генерала в будущем.

Через полчаса взаимных благодарственных эпитетов, Керенский наконец-то вырвался из цепких рук генерала и уже с чистой совестью и с документами в кармане отправился обратно в министерство.

Оказавшись в кабинете, он с интересом стал листать свежие газеты. Хотелось узнать, что в них пишут об апрельских тезисах Ленина. Мнения были совершенно разные: от хвалебно восторженных до откровенно язвительных.

Особенно интересной и ехидной была статья, напечатанная в рабочей газете «Единство», издававшейся Плехановым. Статья называлась: «О тезисах Ленина и о том, почему бред бывает подчас интересен» (статья в высшей степени интересная, хоть и короткая). В ней репортёр назвал апрельские тезисы бредовыми.

Ленин же в газете «Правда» возразил на это так. «Плеханов в своей газете назвал мою речь «бредовой». Очень хорошо, господин Плеханов! Но посмотрите, как вы неуклюжи, неловки и недогадливы в своей полемике. Если я два часа говорил бредовую речь, как же терпели бред сотни слушателей? Некругло, совсем некругло у вас выходит».

Ответ Плеханова был ещё более интересным: «Читатели «Правды» не сообразили, что неуклюжестью, недогадливостью и неловкостью отличается именно он, Ленин. Признаюсь, логика Ленина мне нравится больше, чем логика людей, признающих безответственность совокупного мордобоя. Однако его логичность есть именно логичность человека, ведущего свои рассуждения в том психическом состоянии, которое было охарактеризовано в «Палате № 6» Чехова в словах Поприщева: «Числа не помню. Месяца тоже не было. Было чёрт знает, что такое». Война является грабительской, империалистической войной со стороны России. А как дело обстоит со стороны Германии? Об этом у Ленина не сказано ничего!»

И в конце статьи о Ленинских тезисах Плехановым был сделан вывод: «Русская армия и русский пролетариат не забудут, что если эта безумная и крайне вредная попытка не встретит немедленного энергичного и сурового отпора с их стороны, то она с корнем вырвет молодое и нежное дерево нашей политической свободы».

Прочитав статью, Керенский лишь усмехнулся: «Ни убавить, ни прибавить. Как в воду глядел. Вот он, истинный слог марксиста, поднаторевшего в словесных баталиях». Изучать остальные издания сил больше не было, и Керенский так и уснул с газетой на коленях, даже не раздевшись.

Глава 20

Кронштадт

«История возвышения Керенского полна поучительности. Министром юстиции он стал благодаря февральскому восстанию, которого он боялся. Апрельская демонстрация «восставших рабов» сделала его военным и морским министром. Июльские бои, вызванные «немецкими агентами», поставили его во главе правительства. В начале сентября движение масс делает главу правительства еще и верховным главнокомандующим. Диалектика соглашательского режима и вместе с тем его злая ирония состояли в том, что давлением своим массы должны были поднять Керенского на самую высшую точку, прежде чем опрокинуть его».

Л. Троцкий

Кронштадт Керенского встретил ясной погодой и удивительным безветрием. На автомобиле он добрался сначала до Ораниенбаума, а потом по дамбе проехал и в Кронштадт. Нева подёргивалась редкой рябью, а низкие облака плыли в том направлении, куда ехал и он. В Кронштадте его никто не ждал и не встречал. По улицам бродили матросы, иногда проходили рабочие, остальных горожан и обывателей даже не было видно.

Что-то очень смутное творилось в это время в Кронштадте. Власть здесь сейчас принадлежала Кронштадтскому совету рабочих и военных депутатов. Сначала, впрочем, он состоял из двух разных Советов: Совета рабочих депутатов и Совета военных депутатов, но через две недели был объединён в один. Естественно, что перипетии с этими Советами были глубоко безразличны Керенскому, у него и своих проблем хватало.

Улицы города выглядели крайне загаженными, потому как их некому было убирать, революция, батенька. Автомобиль Керенского промчался по ним и завернул к Якорной площади. Там проводился какой-то митинг, но никого из местного руководства видно не было.

Автомобиль остановился, Керенский оглянулся и подозвал к себе неизвестного матроса.

— Эй, товарищ! Где у вас заседает Совет?

Тот окинул его взглядом.

— А это кто ещё к нам приехал?

— Керенский.

— Ааа! Тогда ладно. В Морском собрании оне заседают.

— Спасибо вам, товарищ, — важно сказал Керенский, и шофер, выспросив у матроса дорогу, надавил на газ.

В здании Морского собрания заседал этот самый Кронштадтский Совет. Во главе его находился студент Политехнического института Анатолий Ламанов. Каким образом этот юноша из адмиральской семьи с мечтательными глазами и, к тому же, беспартийный оказался во главе Кронштадтского Совета, оставалось для Керенского загадкой. Не иначе спонтанные революционные события вынесли его на гребень волны, как и Керенского.

Ещё большей загадкой было то, что его брат, всего лишь старший лейтенант, был выбран на Совете начальником морских сил Кронштадта. Чудные метаморфозы. Да и весьма показательно, что в Кронштадте в одну ночь уничтожили почти всё командование, в том числе и наиболее одиозных офицеров. Хоть с последними и так всё было ясно.

Керенский всё это хорошо знал, но у него возникали вопросы: откуда такая дьявольская точность для стихийного восстания? Убили тех, кого хотели убить, вытаскивая из квартир, избивая и расстреливая на месте. Глумились, не давали хоронить, как-то все это было несвойственно матросам.

Восстание — это всегда страшно, но исключительно грамотное восстание исключает саму стихию. Бунт слеп и не избирателен: кого поймали, тому и не повезло, остальные, если смогли, спасли свои жизни. Как говорится, кто не успел, тот опоздал. Но восстание схлынуло как наводнение, и сейчас Кронштадтский совет в основном состоял из эсеров, меньшевиков и анархо-синдикалистов-коммунистов, были здесь и один или два большевика.

Анатолий Ламанов всё же вышел навстречу Керенскому.

— Чем обязаны? — холодно спросил он и уставился на Керенского мечтательными глазами.

Алекс смотрел на этого юношу, имеющего типичную внешность студента с мягким взглядом и категорически не понимал, что этот товарищ может делать во главе данного Совета. Ну, что ж…

— Вы мне ничем не обязаны. Я приехал сюда как товарищ председателя Петросовета и как министр юстиции. Моя цель — проверить саму законность ваших действий.

— У нас всё законно. Мы — революция! И мы ведём протоколы своих заседаний, как самая настоящая власть, в чём вы можете убедиться.

— Прекрасно! — с сарказмом ответил Керенский. — Вы, юноша, какое имеете образование?

— А что, это имеет значение?

— Судя по вашему виду, ещё никакого высшего образования вы не имеете. Так на основании чего вы можете утверждать, что ваши действия абсолютно законны? Я министр Временного правительства и заместитель председателя Петросовета. А Кронштадт входит в юрисдикцию Петрограда, так на каком тогда основании вы имеете право отделяться от него? Власть принадлежит Временному правительству, а общественные дела — Петросовету. Власть — это я! А вы — лишь общественная организация.

— Вы ошибаетесь, в Кронштадте представляет власть возглавляемый мною Совет и никто иной. На это меня подвигли матросы и рабочие, и не вам это указывать. Можете эти слова сказать им лично, и посмотрим, как они на это отреагируют.

Пока Керенский с Ламановым разговаривали, все остальные члены Кронштадтского совета внимательно к ним прислушивались и на последние слова разразились громкими одобряющими выкриками.

Керенский окинул взглядом собравшихся делегатов и всё понял. Эти люди возомнили себя управленцами и весьма властными людьми. А значит, как в одном советском фильме, им надо было обрезать «газ» и «воду». А матросы? Ну, и на матросов найдётся управа. Он перевёл взгляд на юношу и скривил рот в злорадной усмешке.

— Вы мне угрожаете, товарищ студент?

— Я вам не студент, я…

— Вы — студент-недоучка, и не вам рассказывать мне, что и как я должен делать. Вы можете и дальше жить своей островной жизнью. За мной же вся Россия и отступать мне некуда! — и чуть ли не плюнув в Ламанова, удивлённого этими словами, Керенский развернулся и ушёл. Потом остановился, обернулся и добавил.

— Непременно спрошу у матросов, уважаемый Толик, — и, уже не оборачиваясь, буквально выбежал из здания.

— В Морской манеж, — бросил Керенский шофёру, сев в автомобиль. Мотор заурчал и они поехали. Всю дорогу до Манежа Керенский любовно поглаживал рукоять револьвера, согретого его ладонями. Оружие помогало ему успокоиться и стать уверенным в себе.

«Всё будет хорошо», — несколько раз повторял он про себя, сжимая спусковой крючок, благо, что пистолет был на предохранителе.

Морской манеж оказался достаточно старым двухэтажным деревянным зданием прямоугольной формы и чем-то напоминал здание Морского собрания.

Войдя внутрь, Керенский обнаружил в нем довольно много народа, ведущего яростные дебаты в большом зале. Помещение было битком набито матросами, солдатами и кое-где мелькали куртки рабочих. Представителей интеллигенции и буржуазии видно не было. Все они уже успели сбежать после массовой казни морских офицеров.

Что ж, нужно было идти выступать на трибуну, иначе, зачем же он сюда приехал? Взойдя на трибуну, Керенский, опёршись обеими руками на постамент и уставившись загоревшимся взором в толпу, начал речь.

— Товарищи! Об успехах Февральской революции говорят теперь все. Даже монархисты и контрреволюционеры вынуждены признать, как легко мы скинули самодержавие. И завоевания эти, действительно, велики.

Нет нужды доказывать, что успехи эти имеют величайшее значение для судеб нашего государства, для всего рабочего класса, как руководящей силы нашей страны, наконец, для самой революции. Не говоря уже о прямых практических результатах, они, эти успехи, имеют громадное значение. Они вселяют в нас дух бодрости и веры в свои силы. Они вооружают рабочий класс верой в победу нашего дела. Они подводят к нашей революции новые миллионные резервы.

Но наша победа имеет и свою теневую сторону, особенно, когда она достигается сравнительно «легко», в порядке, так сказать, «неожиданности». Такие успехи иногда прививают дух самомнения и зазнайства: «Мы всё можем!», «Нам всё нипочём!». Они, эти успехи, нередко пьянят людей, причём, у людей начинает кружиться голова от побед, теряется чувство меры, теряется способность понимания действительности, появляется стремление переоценить свои силы и недооценить силы противника, появляются авантюристические попытки «в два счёта» разрешить все вопросы республиканского строительства.

Здесь уже нет места для заботы о том, чтобы закрепить достигнутые успехи и планомерно использовать их для дальнейшего продвижения вперёд. Зачем нам закреплять успехи, мы и так сумеем добежать «в два счёта» до полной победы революции: «Мы всё можем!», «Нам всё нипочем!».

Отсюда я вижу свою задачу: повести решительную борьбу с этими опасными и вредными для дела настроениями и изгнать их вон из правительства. Искусство руководить есть серьёзное дело. Нельзя отставать от движения, ибо отстать — значит оторваться от масс. Но нельзя и забегать вперед, ибо забежать вперед — значит потерять связь с массами.

Революция наша сильна и непобедима потому, что, руководя движением, она умеет сохранять и умножать свои связи с миллионными массами рабочих и крестьян.

Керенский перевёл дух после такой длинной и запутанной речи. На него смотрели несколько сот внимательных глаз, и далеко не все из них внимали ему с восхищением. И он продолжил.

— Вот смотрю я на вас и понимаю, что страшно далеки вы от Петросовета, а это недопустимо. Надо держаться вместе, товарищи. Только вместе мы сможем победить, только вместе. Растопыренной пятернёй не ударишь, зато ударишь крепко сжатым кулаком, товарищи. Да здравствует революция и Временное правительство!

В зале послышались жидкие хлопки. Из толпы послышался возглас: — А позвольте-ка мне.

И сквозь толпу к трибуне стал пробираться некий человек, всем своим видом указывающий на принадлежность к самой революционной нации. Дойдя до трибуны, он требовательно посмотрел на Керенского, желая занять его место.

— Что вам, юноша?

— Я хочу сказать речь.

— А кто вы?

— Я — большевик!

— Да? Значит вы не анархо-синдикалист?

— Нет, я не имею чести принадлежать к этой партии.

— Не думаю, что принадлежа к партии большевиков, вы оказываете им какую-то честь. А анархо-синдикалистам я симпатизирую.

— Позвольте?! — возмущённо выкрикнул юноша.

— Не позволю!

— Вы не имеете права!

— Почему? У меня такие же права, как и у любого гражданина, впрочем, такие же, как и у вас. Но я министр революционного правительства, а вы х…, а вы просто большевик.

— У меня была ответная речь, в ней я хотел приветствовать вас, как товарища председателя Петросовета.

— Оставьте её при себе, я лишён гордости. Достаточно того, что вы и так пришли. И как вас зовут, кстати?

— Семён Рошаль.

— Прекрасная фамилия. Но думаю, что хотелось бы услышать речь не студентов, а рабочих. Вы не рабочий?

— Нет.

— А, может быть, матрос?

— Нет.

— Солдат?

— Да, я был им, меня призвали из института.

— Почему был?

— Потому что меня арестовали и освободили после Февральской революции.

— Прекрасно, я же вас и освободил, студент прохладной жизни.

В зале послышались смешки.

— Товарищи, я хотел бы обратиться к вам, всем вам, матросам, солдатам и, безусловно, к рабочим. Кто хочет сказать речь? Я считаю, что волеизъявления народа должен выражать матрос и рабочий, а не всякие господа, примазавшиеся к этому, не имеющие даже высшего образования, но по непонятным для меня причинам, считающие себя знающими больше, чем я. Пусть данный товарищ и был солдатом, но, может быть, он врёт? Может, он дезертировал?

А, может быть, это вы, уважаемый Рошаль, делали революцию? Может, это вы ночей не спали? Может, это вы арестовали царских министров и рисковали жизнью в дни революции? Или вы вели расследование их преступлений? Может, это вы выпускали из тюрем политических заключённых и возвращали их из ссылки?

— Нет, — нехотя ответил тот.

— Нет?! Так идите же отсюда. Что-то много развелось всяких недоучек, вылезших в последние дни неизвестно откуда.

— Правильно! Нечего! Опять эти евреи! — послышались выкрики из зала.

— Пожалуйста, товарищи, кто хочет сказать слово.

— Я скажу, — вышел из зала рослый матрос. — Слов я умных знаю мало, но, всё же, знаю.

— Вот и хорошо, а вы, юноша, может присесть на своё место, или сесть, это уж как мне будет угодно.

В зале снова послышался сдержанный смех. Рошаль повернулся и, кипя от возмущения, как оплёванный, вернулся в зал. Керенский освободил место за трибуной, намереваясь сесть в президиум, откуда на него смотрели с возмущением. Но матрос, сделав отрицательный жест, встал возле трибуны перед президиумом и начал свою речь.

— Товарищи! Мы победили, царь свергнут! И теперь мы должны вместе бороться за правое дело, мы должны быть вместе, и спасибо, — он повернулся к Керенскому, — и спасибо вам, товарищ министр, за то, что вы нашли время и приехали к нам. Я думаю, мы все думаем, — поправился он. — Мы действительно должны быть вместе, иначе контрреволюция и скрытые монархисты захватят нас врасплох. Так, товарищи?

— Да, точно, правильно говоришь! — тут же послышалось из зала.

— Вот и я о том же. Приезжайте к нам почаще, товарищ министр, а то мы уже и сами не знаем, что правильно, а что нет.

— Всенепременно, — отозвался из-за трибуны Керенский. — Спасибо за горячие слова поддержки, и мне действительно пора. Но я с теплотой буду вспоминать всех вас. Спасибо за то, что выслушали меня. Временное правительство героически борется с остатками самодержавия и пытается обуздать не в меру активных граждан, которые превратно для себя истолковали полученную нежданно свободу. Свобода дана нам не для того, чтобы грабить и убивать, а для того, чтобы строить новую жизнь. Хорошую, красивую, свободную жизнь, товарищи.

Керенский вытащил часы, отщёлкнул крышку и взглянул на циферблат.

— Да, действительно, мне пора. Время не ждёт. Спасибо вам за встречу, товарищи!

Выйдя из-за трибуны, он протянул руку матросу. Матрос, то ли по недомыслию, то ли специально, крепко, как клешнями, сжал её, причинив сильную боль руке Керенского, но Алекс не подал и вида, что ему больно. Наоборот, он с самым энергичным видом затряс ею в ответ и ушёл, уже на улице растирая скукоженную ладонь.

— В министерство! — приказал он шофёру и автомобиль, плюнув выхлопными газами, завёлся и, грохоча бензиновым мотором, устремился в Петроград. Больше в Кронштадте делать было нечего. Работать здесь дальше было тяжело и бессмысленно.

Кронштадтский Совет чересчур много на себя брал, и правили бал здесь все, кому не лень: анархисты, большевики и лишь частично эсеры и меньшевики. Бороться можно было с ними только одним способом: затопить фарватер, чтобы корабли не смогли проплыть по Неве, и организовать блокаду. Лучший способ, впрочем, был: отправить всех на фронт, воевать, но пока это было проблематично.

Крайне необходимо было ещё поработать с флотским офицерским составом. Ведь какими бы не были матросы грамотными, но вывести самостоятельно любой крупный корабль они были не в состоянии, а миноносец не имел никакого решающего значения.

В министерстве его ждали опять многие нерешенные дела, и дожидался указаний прикомандированный офицер. Керенский подумал и позвонил по номеру, предоставленному Секретёвым.

— Павел Иванович, — услышав его голос на том конце провода, произнес Керенский. — Как обстановка, как вы? Ждёте?

— Вашими молитвами! Я готов ко всему! — ответил тот.

— Отлично, тогда завтра жду вас на Финском вокзале в девять утра с вещами, рассчитанными на неделю проживания. Да, вы поедете со мной. В качестве кого? В качестве консультанта по военным вопросам.

Да, я специально для вас ввёл эту должность. Будете моим помощником по военным вопросам, а то я совсем не понимаю в этом. Да, а развиваться крайне необходимо.

Зачем я еду? Посмотреть обстановку на фронте, узнать, чем дышит солдат и какие заботы у его командиров. Да, вы меня понимаете. Надо собственными глазами убедиться в вопросах, которые были нами запущены. Возможно, что это ошибка. Я и не спорю. Потому и еду.

Да, буду думать, как исправить, поэтому и беру вас с собой. Нюхнуть, так сказать, пороха. В бой не пойдём, это лишнее, но окопной жизни изведаем. Да. Несомненно. Согласны? Тогда жду! — и Керенский бросил трубку.

Глава 21

Политический заказ

«Человек этот — осуждённый за политическое убийство, вешать его будут по закону, при священнике, крест дадут целовать, так что ты не стесняйся».

М. Горький

Юскевич после ухода Керенского очень долго пребывал в тягостных раздумьях. Одиноко сидя в съёмной квартире, он всё время порывался протянуть руку к телефонной трубке, но одёргивал себя.

Всего лишь один телефонный звонок в бывшую Государственную Думу и, вуаля, его взяли бы туда в любом качестве, а Керенского с позором посадили в тюрьму и осудили.

Из-за тяжёлых размышлений он даже не заметил, как стал грызть ногти. «Сдать или не сдать, вот в чём вопрос? Нет, не стоит», — отказался он от пришедшей мысли. — «Скорее всего, найдут и убьют, чтобы неповадно было. И так уже врос в эту грязь. Акцию проведу, а дальше посмотрим. Можно и слить потом информацию, например через Пуришкевича. Он оценит, а пока…»

В прихожий раздался резкий звон ручного дверного замка. Юскевич мигом подхватил заряженный револьвер и, осторожно подойдя к двери, поинтересовался.

— Кто?

— Это я, Шнырь.

— Заходи, — и Юскевич приоткрыл дверь, пряча за ней в правой руке револьвер.

За дверью и вправду оказался Шнырь, тревожно поглядывавший вниз на лестницу.

— Ты чего такой дёрганый?

— Дак, показалось, что следят за мной. Не знаю, вроде, отстали потом. И ты, Белый, боишься, — кивнул Шнырь на револьвер, зажатый в руке Юскевича.

— От вас всего можно ожидать. Но, ничего. Через неделю будем формировать отряды и тогда мы покажем всем, кто в городе сила.

— Ага, а меня зачем вызвал?

— Надёжный ты человек и деньги любишь, потому тебе и предлагаю.

— Это да, деньги мне нужны. За деньги сейчас можно и с дворянкой погулять, из тех, что победнее. Или у кого революция всё отобрала: и мужа, и деньги. Так что, согласен я. Что надо делать?

— Убить человечка одного. Денег задолжал, а отдавать не желает, да и ещё за ним несколько дел некрасивых, попросили его убрать. Вот его фото.

Шнырь, присев за стол, стал внимательно рассматривать картинку.

— Что, еврей?

— Да.

— А, ясно. Энтот народец довольно паскуден и денюжку любит. Потому я и не удивлён. Что же, и сколько за него дадите? Дело нехитрое, три выстрела навскидку — и готов!

— Не так это просто. Он осторожен, но тебя выведут на него. Останется только застрелить, но сделать это надо наверняка. За гарантию получишь больше.

— И сколько?

— Много?

— Сотни три?

— Пятьсот.

— Э нет, это мало.

— Ну, так ты же сам крикнул, что три сотни?

— Это я просто проверял вас. Надо больше!

— Ладно, будет тебе больше. Сейчас получишь пятьсот, потом отсидишься где-нибудь и снова на дело. За то тоже получишь пятьсот. Если справишься с обоими делами чисто, то тебе тогда премия будет ещё пятьсот. Как? Устраивает?

— А второй кто?

— Тоже еврей, — отмахнулся от него Юскевич. — Потом узнаешь, может другого человечка убрать придётся.

— А, ну тогда ладно.

— На дело возьмёшь с собой пару револьверов. Начнёшь стрелять из одного, а потом и из второго. Двенадцать, не шесть пуль. Даже если не все попадут, жить они ему не дадут. Со вторым будет видно, когда с первым закончишь. Усёк?

— Усёк.

— Ну, тогда вот твой аванс, — и Юскевич отсчитал пять сотенных купюр.

— А почему бумажками?

— А зачем тебе золото?

— Золото, оно понадёжнее будет, — осклабился Шнырь.

— Ладно, будет тебе золото, но с премиальными. Все пятьсот золотом и получишь.

— Согласен.

— Всё, тогда жди. Где тебя найти?

— Так в том же кабаке, у Дворыча!

— Ясно. Встретимся там завтра в семь вечера.

— Лады! — и Шнырь, забрав деньги, осторожно вышел из квартиры, всё время прислушиваясь. Но вокруг было спокойно, и он быстрым шагом удалился.

На следующий день они встретились в условленном месте.

— Всё готово. Завтра около восьми утра жди возле дома номер 5 по улице Морской. Он живёт там. В это время за ним приезжает машина. Твоя цель — только он, но если будут осложнения, то стреляй всех, понял?

— Как не понять.

— Тогда совершаешь акцию и прячешься.

— Замётано.

Двадцать второго апреля по новому стилю Шнырь ожидал возле дома номер пять на Морской. Автомобиль уже стоял тут, шофёр дремал. Ещё один господин прошёл внутрь дома. Субъект задерживался.

Но Шнырь не унывал. Ничего страшного, он подождёт. Пусть ещё немного поживёт на этом свете. Ждать пришлось ещё минут десять, когда, наконец, два человека вышли из подъезда, один из которых и был объектом нападения. Когда вышедшие почти сели в автомобиль, Шнырь взвёл оба курка на револьверах и бросился к ним.

Никто не успел ничего сообразить. Ну, побежал какой-то замухрышка в их сторону и что? Они были полностью уверены в себе. Шофёр завёл мотор и выжал педаль сцепления, чтобы начать ход. В этот момент Шнырь, выставив оба револьвера, начал стрелять.

Пули стали жадно впиваться во всё подряд: в машину, в нужного человека, в его сопровождающего. Добежав почти вплотную к цели, Шнырь увидел тёмно-карие глаза, наполненные ужасом. Ощущение могущества накрыло его, и он выстрелил прямо в лицо Абраму Гоцу.

«Готов», — подумал Шнырь и заметил, как другой человек быстро полез за чем-то в карман.

«Револьвер», — мелькнула у убийцы следующая мысль. Руки сделали действие быстрее, чем он сообразил, что нужно делать. Оставшиеся в револьверах патроны он разрядил во второго человека и сразу же бросился бежать. Шофёр от неожиданности ничего не успел предпринять, да у него, собственно, и оружия не было.

Через сутки к Шнырю в один из уголовных притонов пришёл Юскевич.

— А ты молоток, Шнырь. Всё правильно сделал. Хвалю! Завалил не одного, а двух. Вот тебе ещё пять сотен и десять червонцев премии, чтобы ты не переживал. А теперь, следующий.

И он передал Шнырю деньги и фото Стеклова.

— Этого завалишь, когда он завтра придёт в Таврический дворец. Обычно это происходит около восьми утра. Он будет идти со стороны прудов. Сначала стреляешь в него. Желательно наповал, но сильно не переживай. Три патрона в него, а потом кидай бомбу и ходу оттуда. Как бомбами пользоваться знаешь?

Шнырь удивлённо покачал головой.

— Тут несложно. Вот запал: поджигаешь, кидаешь. Там людей поутру мало, никто не заметит. Застрелишь и бомбу в него кинешь.

— Нет, — замотал головой Шнырь, — я так не смогу. Сначала кину бомбу, а потом из револьвера его.

— Ладно, тогда делай так. Я буду ждать тебя в парке Смольного. Рассчитаемся, и в стороны. Деньги у тебя есть, а потому поезжай куда-нибудь подальше, например в Псков. Понял?

— Всё сделаю, начальник, — довольно осклабился щербатой улыбкой Шнырь.

«Ну-ну», — подумал Юскевич. — Давай, за дело.

* * *

Следующий день Шнырь начал по плану. Уже с семи утра он стоял в парке, высматривая очередного господина, которого необходимо убрать. В конце концов, он дождался. Нахамкис-Стеклов бодрой походкой спешил в Таврический дворец, предвкушая очередной «рабочий» день.

Вдруг шедший ему навстречу человек низкого роста резко выхватил из-под замызганной шинели некий предмет, поджог и швырнул прямо в него. Гулкий взрыв накрыл все вокруг комьями земли, оглушил и поверг навзничь идущего.

— Бомба! — заледенел в испуге Нахамкис, тут же поднялся и бросился бежать обратно. По счастливой случайности он остался жив. Очнувшись, оглянулся и увидел солдата, прятавшегося за одним из деревьев.

— Убивают! — крикнул он и, петляя, побежал вдоль пруда, чтобы подбежать к входу, где стоял вооружённый караул. Немного погодя и чертыхаясь про себя, за ним побежал и Шнырь, на ходу доставая револьвер.

Увидев, что догнать резвого еврея он не сможет, преследователь открыл по убегающему огонь одиночными выстрелами. Пули свистели и визжали, а Стеклов то падал, то снова поднимался и бежал.

«Уйдёт, гад! — решил Шнырь. — Эх, пропали мои золотые червонцы! Но нет, так дело не пойдёт». Бросив револьвер, Шнырь достал второй, с более длинным стволом, и, взявшись уже за него, вновь открыл огонь.

Первая пуля просвистела мимо, вторая подняла маленький фонтанчик земли из-под ног Стеклова. Третья ушла вверх, а четвёртая попала в бедро Стеклова.

— Ааааа! — разнёсся над прудами дикий крик. Услышав его и звук выстрелов, начала сбегаться охрана, поначалу не понимая, что происходит. Но, увидев упавшего Стеклова, они сообразили, что на их глазах кого-то нагло и дерзко убивают.

Разобравшись, солдаты открыли огонь по Шнырю. Шнырь же, выстрелив в пятый, а потом и в шестой раз, бросился бежать в сторону Смольного. Шестая пуля, свистнув напоследок, вошла между лопаток Нахамкиса, пробив лёгкое. Кровь хлынула через горло, и Стеклова затрясло в предсмертных судорогах. Уже на последнем издыхании он взглянул на подбежавших к нему охранников дворца.

— За что? — прошептал он, увидев склонённые солдатские лица.

— За революцию! — пожал плечами один из них, и всё покрылось чёрной пеленой.

В это время Шнырь хромал в сторону парка Смольного, одна из пуль всё же зацепила и его. Он запетлял между домами, сбивая со следа погоню. Но его никто и не пытался преследовать. Посмотрев на рану, он протёр её и, морщась от боли, похромал дальше. Пуля только рассекла кожу, да продырявила штаны, больше ничего не задев.

«Жить буду!» — подумал он.

Совсем другое думал Юскевич, заприметивший хромающего Шныря и тут же устремившийся к нему навстречу. В парке никого не было. Только вдали какая-то старушка спешила по своим делам, передвигаясь со скоростью черепахи.

Не доходя до Шныря, который, осклабившись, ждал расплаты за содеянное, Юскевич вытащил из кармана револьвер и начал стрелять из него в упор.

«Бах, бах, бах». С каждым выстрелом тело Шныря дёргалось, а сам он пытался защититься, но безуспешно.

— За что? — прошептали холодеющие губы.

— За революцию! — усмехнулся Юскевич и ощупал карманы холодеющего трупа. Найдя несколько сотенных, он забрал их и спрятал в свой карман.

— И то, хлеб! — вслух сказал он и, надвинув на глаза шапку, направился в сторону выхода из парка. По пути ему попалась старушка, судорожно втянувшая голову в плечи и дрожащая от страха за свою жизнь.

«Убить или оставить? — взглянув на старушенцию, подумал Юскевич. — Ладно, хай живе», — и он зашагал дальше.

* * *

Клавдия Михайловна Рослая неспешно добрела в знакомое с детства управление. Её без всякого досмотра пропустила охрана, и дежурный БОПовец проводил старушку сразу к Климовичу.

— Эх, Женя, Женя! — с укоризной сказала она, войдя в кабинет и прошаркав к ближайшему стулу. — И ведь не жалко тебе престарелую родственницу в дело вовлекать. Всё у тебя дела, а меня этот товарищ, за которым ты меня следить поставил, чуть, ведь, не пристрелил.

— Да вы что, Клавдия Михайловна! Ну и зачем же вы лезли к нему так близко?

— Надо, так лезла. Мне всё равно скоро помирать. А уж после того, что случилось, так и жить незачем. Пропала Россия-матушка. Теперь её по-другому называть будут интернационалисты эти. Не русский, а советский, не вера, а атеизм. Да ладно, чагой-то я разбрехалась. В общем, кокнул этого убивца Юскевич. Так в упор и застрелил. Все нити обрезал, обшарил ещё тёплого, деньги, видать, нашёл. Да и был таков. Хорошие люди, правильные. Стреляют друг друга, не жалеют.

Вот так революция. Ладно, пошла я. А Юскевич твой к себе побежал. Хвоста за ним не было, я проследила. Труп позже нашли, да только кому это надо? Пошла я, устала. Чаю попью, да помирать лягу. Совесть у меня чиста. Хоть что-то сделала для тебя. Живи и помни свою тётку. Дай Бог тебе сил и совести. Прощай! — и престарелая женщина поднялась и, тихо шурша юбкой, вышла из кабинета, оставив витать после себя устойчивый запах нафталина.

Климович вздохнул. Что за игру затеял Керенский, и чем она закончится? Время покажет! А кого и накажет. Надо ждать и готовиться, готовиться и ждать.

* * *

Савинков был в ярости. Чернов молчал, глядя на то, как бегает, словно в клетке, Борис.

— Суки, сволочи, уроды. Я этого не прощу никогда. Пусть только их найдут наши люди. Лично пристрелю! Разорву на части. Правую руку, Абрама… как отрезали… и, главное, почему? Кто это сделал? И зачем было убивать Натансона? Сразу двоих наших, сволочи!

Чернов, устав молчать, произнёс.

— Вот ты и выясни, Борис, кому это было выгодно. Подними все свои связи, подключи этот новый УГРО, пусть и они примут участие в поисках убийц. А где Керенский?

— Уехал на фронт. Сейчас в Пскове или не знаю где. На хрен его. Я подниму всех, мы будем носами рыть, но найдём хоть из-под земли убийц.

— Он был один? Да, одиночка, но почерк необычный. Из двух пистолетов в упор. Такой наглости даже мы не допускали. Но мы разберёмся.

— Да, за ним кто-то стоит, и я не вижу никого, кому бы это было бы выгодно, кроме большевиков. Их лидер, Ленин, уже приехал. У него появилась своя Красная гвардия и его охраняют даже финны. Особняк Кшесинской переполнен вооружёнными людьми, всё это неспроста…

— Согласен. Я тоже думаю на них. Мы будем работать и в этом направлении. Я уже дал указание собирать боевые группы. Надо консолидироваться. Если уже начали убивать наших, то что же будет дальше.

Чернов нахмурился.

— Уничтожай всех. Этого простить нельзя.

— Я всё понял! — и Савинков, устав бегать по тесному кабинету, выскочил в коридор. Вскоре его шаги заглохли, оставив Чернова в тягостных раздумьях.

* * *

Особняк Кшесинской стоял, что называется, на ушах.

— Товарищи! — надрывался Ленин на совещании, экстренно собранном с ближайшими сподвижниками.

— Произошло совершенно дикое убийство, к которому мы абсолютно непричастны. Это архиважно. И архинелепо. Что происходит? Кому это выгодно? Нужно разобраться в этом, в совершенно экстренном порядке.

Эсеры думают, что это мы. Но все вы знаете, что это не так. Это нелепо и антиреволюционно, нам нечего делить с другими партиями! Я категорически протестую. Если это сделал кто-то из нас, то предлагаю ему сразу утопиться в Неве. Нужно написать во всех подконтрольных нам газетах опровержение этого теракта. Нам не нужны сейчас столкновения с эсерами. Прошу вас, товарищи, разобраться с этим вопросом, и как можно быстрее.

Через двое суток. Еще на одном заседании.

— Товарищи! Сегодня произошло экстренное событие. Сегодня около восьми утра в парке Таврического дворца убит наш товарищ, большевик Стеклов. Эта печальная новость ошеломила меня. Эсеры, не разобравшись, уже начали мстить нам. Как это характерно для их исполнителей. Сначала швырнуть бомбу, а потом добить из револьвера. Архисволочи!

Дыбенко! Я требую, чтобы вы собрали отряд из матросов. Подключите анархистов. Готовьтесь вступить в прямое вооружённое столкновение с эсерами. Луначарский, я попрошу вас договориться с Черновым. Встретится с ним, доказать, что мы не убивали Гоца и Натансона и выяснить, кто стоит за убийством Стеклова. Убийца найден мёртвым, следы запутаны. Нас кто-то стравливает, или это неблагоприятное стечение обстоятельств. Всё равно нам надо решать эту проблему сейчас. Глупо бегать и прятаться, мы должны быть готовы ко всему.

Эх, как это не вовремя. Тогда, когда нам надо копить силы, мы вынуждены отвлекаться на межпартийную грызню. Нам нужно, товарищи, задействовать все скрытые резервы. Надавить на эсеров, чтобы они не развязывали против нас террористическую борьбу. Убедить их в своей непричастности. Это я поручаю товарищу Троцкому. Он прекрасный оратор и умеет убедить любого. Лев, примите это к исполнению.

Троцкий услышав, только кивнул.

— Товарищ Рахья, я поручаю вам организовать защиту всех наших товарищей, работающих в Петросовете, и мою личную. Мы должны быть защищены. На этом всё! К работе, товарищи.

* * *

— Что происходит Борис? Кто тяжело ранил Стеклова?

— Это уголовник, как мы разобрались. Он общался с немногими, точнее, со всем Петроградским дном. Трудно разобраться. Большевики думают на нас, мы на них. Но похоже на их месть. Они набрали к себе в партию массу бывших уголовников, так что, я почти уверен, что это они. Они собирают отряды Красной гвардии, набирая туда всех подряд. Там и финны, и китайцы, есть поляки и вообще неизвестно кто.

— Тогда действуй, Борис. Выбери из тех, кого не жалко, мелкие фигуры и убей, например Шляпникова, а то он много болтает, надоел.

— Ясно, подготовлю. Обождём немного. Отряды уже все собраны и готовы к бою.

— Убери Шляпникова. Это будет наш ответ, и возьми всех наших под охрану, а дальше посмотрим. Они первыми начали. А если и не они, то мы должны сохранить лицо. Иначе меньшевики и кадеты будут смеяться над нами и нашим бессилием. И это та партия, которая запугала всех царских чиновников! Стыдно-с.

— Хорошо. Я всё сделаю, не сомневайтесь.

* * *

Алекс Керенский прочитал новость о двойном убийстве эсеров из свежих газет.

«Я же не заказывал Натансона? — спросил он сам у себя. Впрочем, лучше больше, чем меньше. Пора возвращаться. Дым пошёл, но ещё не видно огня. Мало, слишком мало огня. Нужна ещё одна сакральная жертва, чтобы уже наверняка. Кого-то ещё из эсеров надо убрать. Ммм, кто у них самый одиозный? Вера Засулич. Неплохая кандидатура, совершенно бесполезная, к тому же, женщина, это должно вызвать ярость эсеров, и они больше не будут сдерживаться. Надо ехать. Пора».

И он стал собираться обратно. «А Стеклова плохо завалили, грязно, так дело не пойдёт, надо выразить своё фи Юскевичу. Или, может, сразу его убрать? Нет, пока ещё рано, — решил он сам для себя, — Слишком рано».

Глава 22

Игра без правил

«Подстава — это подлость, к которой прибегают, чтобы сделать виноватым кого-то другого.

Вот так протянешь кому-нибудь руку помощи, а потом, глядь, а тебя за эту руку уже сдернули вниз… Да и яму с тобой уже пытаются засыпать…»

Юскевич знал, где искать Пуришкевича, подкараулив его возле дома.

— Это ты, Николай? — удивился тот.

— Да, Владимир Митрофанович.

— Но тебя же, вроде, в тюрьму посадили, а потом ты исчез?

— Да, только давайте об этом поговорим не на улице.

— Что же, заходи, коли пришёл. У тебя есть, что мне сказать? Ведь просто так ты бы не явился ко мне? Это опасно и для меня, и для тебя.

— Есть, и очень важное. А вы боитесь?

— Я? Хорошо, тогда пойдём! — и они прошли в квартиру.

— Оставь нас, Анна, — обратился Пуришкевич к жене, когда они вошли в квартиру с Юскевичем-Красковским, — Нам надо поговорить наедине.

Супруга тут же вышла и забрала обоих сыновей в другую комнату.

— Итак, — сложив руки на стол, сказал Пуришкевич, — что ты мне намерен сообщить?

— Прежде всего, мне нужны гарантии, что меня не тронут и помогут уехать из страны, снабдив деньгами.

— Не могу тебе этого обещать, дорогой. Денег у меня нет, да и помощь в отъезде я могу оказать только умозрительную.

— Владимир Митрофанович, — пару раз повторил Юскевич, — за кого вы меня принимаете? И это тот человек, что убил Распутина, вместе с князем Юсуповым? А вы с Юсуповым дружили, а он дружил с англичанами. Эта информация нужна даже не вам, а скорее, им. Я не верю, что наши английские друзья не заинтересованы в определённом развитии событий. Да и, в конце концов, им же надо знать, на кого делать ставку.

— Ты не прав, но… Хорошо, я попробую тебе помочь, говори, с чем пришёл?

— Я знаю, кто убил Стеклова, Гоца и Натансона.

— Дааа, — протянул Пуришкевич, — И кто же?

— Уголовник Шнырь.

— Ах, оставь, об этом знают уже все газеты. Зачем ты паясничаешь? Надеешься на старые связи, это бесполезно.

— Я знаю, кто его нанял.

— Откуда?

— Слышал, — уклончиво ответил Юскевич.

— И кто?

— Керенский.

Пуришкевич явно удивился услышанному. Снял очки, провёл рукой по лысой голове, потом нахмурился.

— Я тебе не верю. Что за бред? Зачем это Керенскому?

— Дело ваше, но это правда. Я согласен, это звучит фантастически, но так всё и есть.

— Ммм, тогда зачем это ему надо?

— Не знаю, но догадываюсь. Он, скорее всего, хочет единоличной власти и столкнуть эсеров и большевиков, чтобы уничтожить последних эсерами, или наоборот. И чтобы эсеры обратились к нему за поддержкой. Что он задумал дальше, я не знаю. Случайно узнал от одного знакомого, который и нанял этого самого Шныря на двойное убийство. Его тоже убили. Кто, не знаю. Да и опасно это знать.

Юскевич замолчал. Молчал и Пуришкевич, переваривая услышанное.

— Ну, как вам информация?

— Слишком фантастична, но всё же, тебе нет смысла врать. Хорошо, я подумаю, кому её можно выгоднее продать. Ты не останешься внакладе, я тебе это обещаю.

— Поверю на слово, иначе… В общем-то, дело ваше, но если подтвердится, то… Ладно, я пошёл.

— Где тебя искать?

— На окраине Петрограда есть старый особняк, мы теперь там размещаемся.

— Кто это мы?

— Революционная красная гвардия.

— Это большевиков что ли?

— Нет, Керенского, — и Юскевич усмехнулся. Понял его и Пуришкевич, и сразу же усмехнулся в ответ, но как-то зло и хмуро.

— Я понял тебя, Николай. Деньги и твой отъезд я согласую, но заранее ничего не обещаю. И берегись! Раз пошло такое дело, никто никого щадить не будет.

— Я в курсе, старый друг, в курсе! — и попрощавшись, Юскевич ушёл, оставив Пуришкевича в глубоком раздумье.

Задумчиво сидя за столом, Пуришкевич вспоминал все эти ужимки Керенского, его окружение, слова и фразы. Да, возможно, он мог решиться на убийство. Но, каков подлец? Впрочем, Пуришкевич не обольщался, все они были подлецы: и властолюбивый Родзянко, и юродивый Шульгин-псевдо националист, и Керенский с Черновым и тем же Чхеидзе. Все они играли свою роль, но Керенский играл её лучше всех.

И хоть Пуришкевич позиционировал себя монархистом, он давно уже отошёл от этого мировоззрения, осознав, что власть Николая II держится на волоске. Если не можешь удержать, тогда следует возглавить. Он и так получил свою долю славы. Много речей, много диких поступков, а на выходе ничего, кроме участия в убийстве Распутина. Дубровин, лидер «Союза русского народа», давно уже отошёл от политики, аон всё бился за неё.

Жизнь диктует новые условия, а человек приспосабливается. Бежать в английское или французское посольство ему не хотелось. Рассказывать там полубредовую информацию Юскевича было глупо и нецелесообразно, а вот Чернова проинформировать об этом необходимо.

На следующий день, за ночь всё хорошенько обдумав, Пуришкевич выловил в коридорах Таврического дворца Чернова и отвёл его в сторону.

— У меня для вас есть экстраординарная информация.

Чернов удивился.

— С каких это пор черносотенцы делятся чем-то с эсерами?

— С недавних, товарищ Чернов, например, сегодня. И я надеюсь, что это будет взаимно.

— Это будет зависеть от важности той информации, которую вы мне предоставите, господин Пуришкевич.

— Несомненно. Я могу подсказать вам в какую сторону копать, отыскивая убийц Гоца и Натансона.

— И в какую же? — прищурил глаза Чернов и буквально схватил Пуришкевича, затем отпустил и приглушенным голосом сказал: — Идёмте! — и зашагал вперёд, увлекая Пуришкевича в одну из комнат.

— Савинкова нет, он ушёл готовить ответ большевикам, поздно его останавливать, да уже и не нужно. И кто же, по-вашему, это организовал, господин Пуришкевич, большевики?

— Нет, Керенский.

— Смешно и возмутительно. А чем вы это докажете?

— Ничем. Пришёл ко мне один весьма интересный человек и рассказал об этом. Доказательств не предоставил, лишь только косвенные, но чем чёрт не шутит? Всё возможно сейчас, и я бы проверил эту версию.

— Мы проверим, и если окажется, что это так, то примем меры, спасибо. Я не забуду ваш поступок.

— Всегда к вашим услугам, — наклонил голову Пуришкевич и вышел из комнаты.

— Жду тебя, Борис, есть разговор, — сказал по телефону Чернов, позвонив Савинкову после ухода Пуришкевича.

— Не могу сегодня.

— Тогда завтра. Нужно решить, у меня есть информация. Хорошо, тогда завтра.

Той же ночью в квартиру Шляпникова ворвались неизвестные и буквально изрешетили его пулями, оставив истекать кровью. А во двор особняка Кшесинской были брошены две бомбы. От взрывов пострадал фасад здания, убило двух часовых. В ответ охрана большевиков разразилась частыми выстрелами. С окна второго этажа заговорил пулемёт «максим», но нападающие уже растворились в ночи.

Борис Савинков, лично участвовавший в акции, на следующий день пришёл к Чернову.

— Что случилось?

— Случилось, Борис, как прошло нападение?

— Превосходно, у нас один раненый, у них трое убитых и доказательств нашего нападения нет.

— А что они сделают в ответ?

— Не знаю, — пожал в ответ плечами Савинков. — Мне всё равно.

— Угу, дело твоё. У меня есть версия, кто натравил нас на большевиков.

Савинков усмехнулся.

— Твоя версия?

— Нет, не моя, Пуришкевича… Он утверждает, что это сделал Керенский. А ему ещё кто-то сказал, он не признаётся кто, но что-то в этом есть. Ты не находишь?

Савинков, отбросив своё сентиментально-пофигистское настроение, задумался.

— Керенский? Весьма удивлён, весьма. Надо проверить. Керенский сильно изменился. Исчезло позёрство и некая театральность, остался актёрский талант и воля. Воля, которой у него раньше не было. Если взять эту версию за основную, то такое весьма возможно. Он создал некие структуры, разогнал милицию. Они ещё слабые, но… Удивительно.

— Займись им. Надо его встретить, и он либо становится одним из нас и полностью подконтрольный нам или… Ну, ты знаешь, что надо делать в таких случаях. А в его смерти обвиним большевиков. Парочку идиотов положим рядом, как исполнителей, и развалим всё РСДРП. Меньшевики будут нас бояться, а большевики просто исчезнут. Кадеты и октябристы нам не конкуренты. Действуй, Борис, я жду результата, — и Чернов улыбнулся Савинкову одной из своих слащавых улыбок.

— Действуй, Борис…

* * *

Антонов-Овсиенко, которому Ленин поручил заняться расследованием убийства Шляпникова и ночным нападением, собрал экстренное совещание.

— Товарищи, у кого есть предложения и мысли насчёт сегодняшнего ночного нападения и убийства Шляпникова?

Небольшой зал заседаний, в который превратилась гостиная в особняке Кшесинской, забушевал и зароптал.

— Убить всех! Напасть на эсеров! Они враги! Смерть им!

— Товарищи, сейчас не время, я предлагаю направить делегацию на переговоры. Нам нужно погасить конфликт между нами. Ещё не время, товарищи, мы ещё слишком слабы. Предстоящая борьба будет очень жёсткой и нам необходимы все наши силы для победы, мы не можем отвлекаться на мелкие дрязги, перед нами стоит великая цель — Мировая революция! Миллионы пролетариев надеются на нас, ждут нас, хотят нас. И мы придём, мы придём к ним с красным флагом свободы. Мы уже в пути, а потому, прошу вас решиться на переговоры. Кто согласен с моим предложением?

Кто-то сразу, кто-то поколебавшись, но всё же, все подняли руки.

— Отлично! Теперь кто сам желает войти в делегацию для переговоров?

Рук поднялось совсем немного.

— Ладно. Товарищ Дыбенко, вы, как самый храбрый, войдёте в эту комиссию. Ещё попрошу ряд товарищей и Луначарского. Ленин звонил Горькому, просил его о содействии, чтобы всё не закончилось банальной перестрелкой. А потому, вы можете быть спокойны, товарищи, эксцессов не будет. Теперь перейдём к следующему пункту нашей повестки.

* * *

Штабной вагон доставил Керенского на Финляндский вокзал. Министра никто не встречал, кроме автомобиля с одним водителем. Адъютантов не было, водитель был незнакомый, но Керенский не обратил на это внимания.

— Павел Иванович, вас отвезти? — обратился Керенский к Секретёву.

Тот заколебался, — А, давайте.

— Садитесь!

Они сели в автомобиль, Секретёв назвал адрес, и машина поехала. В пути они тихо обсуждали впечатления, полученные от увиденного на фронте. Они были неоднозначными, как у Секретёва, так и у Керенского.

Наконец, они доехали до дома Секретёва, где и распрощались. Усевшись обратно в автомобиль, Керенский повернулся к водителю и спросил его.

— А где адъютанты?

— Один заболел, другой опоздал, — ответил водитель.

— Странно, ну да ладно! — и Керенский снова откинулся на спинку кресла, стараясь устроиться поудобнее. Он заново переживал все эмоции, полученные на фронте. Грязь, холод, безнадёга царили там.

Автомобиль тем временем ехал в сторону Мариинского дворца, везя Керенского в министерство. Не доехав до него несколько кварталов, водитель остановился.

— Что случилось? — поинтересовался Керенский.

— Мотор греется, надо посмотреть, — отозвался водитель.

— Хорошо, — и Керенский отвернулся.

Водитель открыл капот и стал возиться с мотором. В это время мимо проходили два человека. Один, поравнявшись с автомобилем, вдруг вынул из-за пазухи револьвер и направил его на Керенского.

Мгновения жизни стремительно пронеслись в голове Алекса, пока он смотрел в чёрный зрачок ствола револьвера.

«Вот и всё!» — промелькнули отчаянные мысли. Но тут же сработал какой-то минимум рефлексов, и Керенский резко пригнулся и вытянул из кармана браунинг, пытаясь быстро снять его с предохранителя, но выстрелить так и не успел.

Водитель, вывернувшись из-за поднятого капота, опустил на его голову монтировку. В глазах Алекса вспыхнули разноцветные искры, и окружающий мир немедленно потух.

«Вот и всё!» — снова подумал он и потерял сознание.

Эпилог

«История никогда не заканчивается, она лишь продолжается. Люди остаются такими же со времён Адама и Евы. Лишь только страсти управляют ими, а не разум, в большинстве своём.»

Генерал Климович экстренно созвал всех, кто работал под эгидой Керенского. Кирпичников, Рыков, Брюн, Раша и ещё многие собрались в управлении Бюро по особым поручениям, которое по совету Керенского к этому времени уже передислоцировалось в Смольный институт. Места было много, а людей ещё мало. И, тем не менее.

— Господа или товарищи, кому как нравится. Я хочу вам сообщить пренеприятнейшее известие — исчез Керенский. Я прошу вас задействовать в его поиске все имеющиеся у вас силы. Разрешаю применять любые формы допроса и задерживать любых граждан нашей свободной… республики. Ответственность беру на себя.

Последнее, что мы знаем, это то, что его автомобиль довёз генерала Секретёва до дома, он же последним и видел Керенского в живых. Водителя он не знает и видел в первый раз. Это наводит на определённые размышления. Надеюсь, что Керенский жив. Если это не так, то всех нас ждут очень тяжёлые времена. Без политической поддержки и лидера мы никто.

Прекратятся финансовые отчисления. У нас не хватит сил, чтобы захватить власть или изменить расклад в свою пользу. Я не вижу никого, на кого мы могли бы опереться. Вокруг лишь предатели либо политические импотенты. Никто не понимает, что происходит, и не знает, что делать.

Император молчит, верные ему войска дезориентированы, все наши надежды связаны с Керенским, как это ни странно. Вокруг нас сплошной хаос. Опереться не на кого. Вчерашний друг, сегодня уже враг. Наш мир раскололся, и он никогда не станет прежним. Революция случилась, маятник запущен, и теперь только от нас зависит, в какую он качнётся сторону. За работу, господа.

Все молча слушали, хмурясь при этом. Говорить было не о чем. Каждому хотелось сказать что-либо, но, открывая рот для вопроса, они его сразу же закрывали, потому, как всё было и так ясно. У них только появилась надежда и тут же ушла, практически безвозвратно. Каждый почувствовал свою нужность, у многих появилась цель в жизни, не всегда правильная и не всегда она совпадала с целью Керенского. Но эта цель была и они знали ради чего они служат Керенскому.

И Климович был прав. Возможно, их бы опять использовали, отдавая противоречивые приказы, а они уже один раз успели побывать в этой шкуре и больше не хотели. Страшно умирать, но вдвойне страшнее, когда умираешь в безвестности и всеми забытый.

— Аркадий Аркадьевич! На вас и ваших людей я надеюсь в первую очередь. Я не требую, я прошу вас приложить все усилия для поисков Керенского. Найдите его, а мы уж сделаем всё остальное.

— Я приложу все усилия, не сомневайтесь, — ответил тот и вышел.

Выйдя из здания, Кирпичников попытался задействовать на полную мощность весь свой опыт и знания, полученные на сыскной работе. В управлении он созвал такое же совещание, что и Климович. Когда все собрались, была озвучена цель этого совещания.

— Товарищи, пропал наш министр внутренних дел Керенский. Я назначаю три бригады по его поиску. Необходимо допросить всех, кто мог это видеть, обследовать место его пленения. Найти автомобиль, узнать, кто был шофёр, как оказался за рулём. Докладывать мне в первую очередь. Переворошите весь уголовный мир, обещайте любые деньги за любую информацию о похищении Керенского. Платить будем золотом. Всем всё ясно? Тогда за дело.

Почти по-весеннему тёплый ветерок играл с пожухлыми остатками прошлогодних листьев, гоняя их вдоль мостовой. Изредка пробираясь сквозь плотные низкие тучи, ярко светило солнце. Нева величаво несла воды, покачивая на своей груди корабли.

Никто не жалел Керенского, да и, собственно, кто он такой? И зачем его жалеть. Задействованные в его поисках люди не задумывались об эмоциях, они выполняли приказ. Сказали искать, значит, искать. А зачем и почему, это, поверьте, им было ни к чему.

Content

Алексей Птица
Керенский. В шаге от краха

Глава 1 Сон

Глава 2 Меньшиков

Глава 3 Протопопов

Глава 4 Эсеры

Глава 5 Политическая полиция

Глава 6 Хитросплетения империалистической политики

Глава 7 В плену эмоций

Глава 8 Вопрос о земле

Глава 9 Вокруг собственных дел

Глава 10 Ресторан

Глава 11 Разговор между собою

Глава 12 Пресса

Глава 13 Происшествия

Глава 14 Газетчик

Глава 15 Юскевич-Красковский

Глава 16 Ленин

Глава 17 Первые действия

Глава 18 Меж двух заседаний

Глава 19 Подготовка к покушению

Глава 20 Кронштадт

Глава 21 Политический заказ

Глава 22 Игра без правил

Эпилог