Алексей Птица

Пока дышу — надеюсь

Глава 1

Освобождение

«Как ни уравнивай права революциями, но до полного удовлетворения не доровняешь»

Федор Достоевский

Керенский очнулся в темноте. Было холодно, где-то, пробиваясь сквозь каменную толщу стен, монотонно капала вода, шуршали мыши. Керенский понял, что он находится в подвале. Глаза постепенно привыкли к темноте, и он смог рассмотреть характерные низкие своды потолка обычного домового подвала.

Лежал он на соломе, которая была рассыпана на полу тонким слоем. Ни цепей дыбы, ни жаровен или другого, необходимого для пыток, инструментария нигде не наблюдалось. Он все видел, понимал, а значит, был жив, и это радовало.

Керенский попытался встать, но тут же вскрикнул от резкой боли. Череп раскалывался от полученного удара. Прикоснувшись к затылку, рука наткнулась на колтун волос с запёкшейся кровью. Волосы застыли пучком, торчащим во все стороны, и были сплошь перемазаны кровью, грязью и сукровицей.

«Сильно меня приложили, ироды, — подумал Керенский. От души, не жалея. Сколько же я провалялся без сознания? Неизвестно…» Керенский медленно поднял голову вверх. Под потолком подвала располагалось небольшое окошко, откуда сочился слабый свет.

«День, значится. Получается, почти сутки! — Керенский оглянулся. Вокруг была темнота. — Темнота — друг молодёжи! А молодёжь — друг темноты. Тьфу, это от удара».

Кряхтя, как старый дед, и тихо, даже не постанывая, а скорее, поскуливая, он начал пробираться к окошку. Весь подвал был заставлен разной рухлядью и покрыт старой соломой. По полу бегали мыши, пахло их экскрементами и слежавшейся пылью.

Хотелось пить. Нестерпимо хотелось жить и вырваться на свободу. Керенского стошнило, потом ещё раз. Склоняясь к полу, он рухнул на колени, распугав при этом всех присутствующих здесь мышей и крыс.

Медленно покачиваясь вперёд-назад, он пытался справиться с тошнотой, но безуспешно. Как волна за волной на него накатывала слабость. Было трудно дышать. Слёзы застилали глаза, а сопли забили нос.

Медленно заваливаясь на правый бок, он упал и распластался на полу. Неясно видимый потолок качался перед ним, как палуба корабля под ногами моряка. Стены были едва различимы в подвальном мраке.

«Всё плохо, всё плохо, — бормотал он про себя. Что делать? Что делать?»

«Расслабиться и отдыхать», — пришла в голову здравая мысль.

А что ещё оставалось делать Керенскому? Похлопав себя по телу, он обнаружил, что всё имеющееся оружие бесследно исчезло. Кто бы сомневался?

Но удивляло не это, а другое. Зачем ему вообще оставили жизнь? К чему? Ради чего? Кому это понадобилось? Quid prodest? (Ищи кому выгодно).

Голова Керенского решительно не хотела думать. Тошнота прошла, а кровь по-прежнему сочилась из рассеченного чем-то скальпа.

«Как бы заражения не было, — подумал Керенский. А потом рассмеялся мелким беззвучным смехом. — Заражения не было?! Ой, не могу…, - надрывался он от смеха над самим собой.

Какое заражение, твою мать? Тут прожить лишний час — уже успех. Но, всё же, к кому он попал в плен и так яро? Кому он перешёл дорогу? И кто решился на это? Ведь в плен захвачен не обычный мужик или матрос, а целый министр, и весьма популярный министр!

Значит, это сделали те, кто может себе позволить не бояться последствий. Либо его кто-то сдал, из вольных или невольных подчинённых. Кто это мог сделать, Климович? Юскевич? Рыков? Нет, только не Рыков! Газетчики тоже исключаются, они ничего не знали про него двусмысленного, а за открытую деятельность не возьмут в заложники или в плен.

Выходит, кто-то узнал о его попытке стравливания эсеров с большевиками. Значит, Климович? Нет, маловероятно, выгоды нет. Получается тогда, что Юскевич? Он больше всех знал. Но зачем ему это? И что он хотел получить за предательство? Свободу действий, деньги? Неизвестно…» Керенского кольнула боль в боку.

«Это чёрт знает что такое! Хрен с этим, если поживём, то узнаем». — Керенский сплюнул и бессильно обмяк на каменном полу.

Пол был очень холодным, а лежал он долго, и озноб его пробрал до самых костей. Дрожа, как в лихорадке, Керенский нашёл в себе силы подняться и стал собирать по всему полу остатки старой соломы и носить их в самый сухой угол, набрасывая кучей. Соорудив себе гнездо, получившееся не хуже, чем у самой взыскательной наседки, он опустился на него, бессильно откинувшись спиной на шершавую стену.

Сколько он так просидел, Керенский не понял, часы отобрали вместе с оружием и деньгами. Хорошо, что хоть не раздели. Вдруг возле единственной двери, очень крепкой и толстой, возник свет, тускло пробивающийся сквозь тонкие щели хорошо подогнанных досок.

Через минуту дверь отворилась, и в подвал шагнули три человека, вооружённые револьверами, причём, в числе вошедших была и женщина.

— Мария, — распорядился один из мужчин, — отдай револьвер, обмой его лицо и перевяжи, я, кажется, перестарался.

Второй мужчина держал в руках керосиновую лампу и, покрутив фитиль, он разжег его сильнее. Лампа осветила вошедших, дав возможность их рассмотреть.

Женщину Керенский не знал, но чувствовал, что где-то уже её видел. Второй мужчина был ему совсем не знаком, а вот третьим был Савинков, собственной персоной. Борис, увидев, что его узнали, осклабился в ехидной улыбке.

— Узнал, Сашка? Молодец! А череп у тебя не сильно крепкий. Думал, что всё, потеряли мы тебя. Но нет, спасли. А уж, как женщины рыдали бы. Ты же сейчас, как знамя у них. Порядок наводишь, митингуешь, холостой стал. Весь в движении. Даже вон, Засулич сначала тобой очаровалась. А ты подвёл нас, Сашка. Что же ты Абрама убил? Нехорошо-с.

— Как я его убил? — прошептал засохшими губами Керенский.

— Как? Убийц подослал.

— Ты видел? Где доказательства? Я тебе так этого не прощу!

— А-ха-ха, — рассмеялся Савинков. — Мария, давай быстрее отмой его от крови и остального и выведем его наверх, он всё равно не сможет сбежать. А здесь мне не нравится. И ещё, мыши эти, — и Савинков попытался пнуть мелкое шустрое животное.

Мышь даже не соизволила пискнуть и быстро скрылась в ближайшей дырке. Засулич молча взяла кувшин с водой, чистую тряпку и, не сильно стараясь, стала лить воду на голову Керенского, смывая с его лица кровь, грязь и пот с соплями. Истратив всю воду в кувшине, она отошла от Керенского, сказав: — Всё!

— Ну, всё, так всё! — пожал плечами Савинков и приказал: — Давай, Всеволод, бери его и пошли наверх, пора поговорить начистоту.

Керенскому внезапно стало смешно.

— Это вы поэтому меня решили отмыть? Чтобы поговорить начистоту? — захлёбываясь от истерического смеха, спрашивал он Савинкова.

Савинков сморщился, потом пожал плечами и крикнул.

— Всеволод, выводи его.

Незнакомец также молча подхватил пленника под мышки и выволок на свет божий. Керенский немного восстановился, но продолжал изображать из себя совсем ослабевшего. Еле передвигая ногами, он направился в сторону, куда его волок незнакомый Всеволод, и вскоре они поднялись в квартиру.

Большая и светлая комната была почти полностью заставлена стульями. На них расположилось несколько человек. Здесь были и Мария Спиридонова, и Савинков, и ещё несколько человек, среди которых, во главе круглого стола, расположился лидер эсеров Чернов.

Всеволод без всякого пиетета швырнул Керенского на стул с длинной резной спинкой. Почти упав на него, Алекс осмотрелся, разглядывая всех присутствующих и надеясь прочитать на их лицах что-то для себя важное. Но… Савинков играл с револьвером, крутя и поглаживая его, Спиридонова смотрела на Керенского с хищным выражением на лице, словно присматривая, куда можно выстрелить. Стоящий за Керенским, подручный Савинкова, Всеволод, был тоже вооружён и крайне недружелюбен. Остальных Керенский не знал, да и не хотел знать всякую шваль.

— Виктор Михайлович, вы в своём уме? Кто позволил вам схватить, избить и притащить меня сюда?

Чернов выглядел немного нервным и дёрганым, но быстро успокоился, взяв себя в руки, и улыбнулся одной из своих слащавых улыбок.

— Александр Фёдорович, мы вас спасли, почти вырвали из лап убийц. Борис буквально в последний момент спас вас. А вы думаете о нас неизвестно что?!

— Что??? А почему тогда он спрашивает у меня, за что я убил Гоца? Вы в своём уме? Вы что творите? И из каких лап убийц вы меня вырвали?

— А?! Вопрос про Гоца Борис задаёт уже всем подряд, не обращайте на него внимания. Вас спасли и притащили в подвал нашей квартиры, чтобы защитить от убийц. У нас не было времени, а кроме того, появились вопросы. Что вы, например, можете сказать о том, кто и зачем убил наших боевых товарищей?

Керенский притронулся рукой к шишке на голове, набухшей и кровоточащей, и охнул от боли.

— Мария?! — крикнул Чернов.

— Что, Мария? Зачем он мне сдался, этот Керенский? Я вам не сестра милосердия, да и вы не фельдшер!

— Согласен с тобой, Мария, я не фельдшер, я хирург революции! Мы должны вырезать всю опасную опухоль на теле революции, чтобы её организм выздоровел, вот я и пытаюсь понять, что не так с господином Керенским. То ли он опухоль на теле революции, то ли он здоровый организм.

— Сам ты опухоль, — еле слышно пробормотал Керенский и поморщился от боли.

— Дай ему полотенце и воды, Мария.

— Вы бы лучше действительно доктора мне вызвали, спасители…

— О, Саша! Вот уже появился и сарказм, а Борис считал вашу голову слабой. А вы сильны, как никогда. Ты ошибался, Борис!

— Борис, ты не прав! — подтвердил и Керенский.

Савинков вскинулся в гневе, раскрутил барабан револьвера и уставился на Керенского взглядом хищника, не знающего пощады.

— Не прав ты, Борис, — мотнул головой ещё раз Керенский, — я не убивал Гоца и Натансона. Как бы я смог это сделать? Я всё время на виду. А, кроме того, неужели ты думаешь, что я способен на это?

— Ха! Я разве сказал, что это ты делал лично, Саша? Для этого ты слишком слаб. Но в уме тебе не откажешь. Ты нашёл исполнителей, готовых на всё, и натравил на нас.

— Что за подлые домыслы и грязные инсинуации? Я не способен на это. По моим сведениям, это сделали большевики и конкретно Троцкий. Не знаю, кто ему приказал, Ленин или ещё кто, а может быть, это его личная инициатива. Он знает, кто помогал вам деньгами и поэтому решил идти ва-банк и сразу уничтожить конкурентов. Ведь для вас не секрет, что он финансируется Австро-Венгерской разведкой?

— Что ты молотишь, Саша, — ласково спросил Керенского Чернов. — Какая разведка, австрийская? Я бы ещё поверил, что это дело рук немецкого Генштаба или американцев, ни никак не австрияков, — покачал головой Чернов.

— Ну-да, — слабо усмехнулся в ответ Керенский, — нужен этот Троцкий американцам. А может и действительно, нужен стал, я у него не спрашивал, но то, что его газета «Правда» издавалась в Вене, это факт, и потом уже Ленин присвоил своей газете это название. А на чьи же деньги он мог издавать газету в Вене? На английские или немецкие?

— Хватит, мы отвлеклись от темы, — бросил Савинков. — Кого ты послал против нас?

— Послал? Никого. У вас есть доказательства?

— Скоро найдём. И по тебе видно, что ты к этому причастен.

Керенский лихорадочно размышлял, как выкрутиться из сложившейся ситуации. «Что делать? Что, твою мать, делать? Ага, нужно рассказать полуправду, но реальную полуправду, и сделать ход ва-банк», — и он продолжил.

— С чего бы это? Какие доказательства? По каким признакам ты определил мою виновность, Борис? — не сдавался Керенский. — Что за бред? Для чего мне это было бы надо? Спасибо, конечно, что вы меня спасли, но пора и честь знать. Мне нужно возвращаться в министерство. К вам у меня претензий нет. Спасли и спасли. Держали в подвале в неведении, не оказали помощи, ну и Бог с вами. Я переживу. С вами сориться я не хочу, за вами сила, а скоро будет и власть. И, к тому же, я хочу вступить в вашу партию. И вам это будет выгодно, и мне.

Савинков расхохотался, улыбнулся Чернов, остальные усмехнулись.

— Саша, зачем ты нам нужен? — Чернов продолжал улыбаться. — Сначала мы тоже этого хотели. Ты весьма хорошо поднялся, но сейчас обстоятельства сильно изменились. Мы тебя спасли, ты и так нам должен, как крестьянин государству. Если мы тебя спасли, это не значит, что мы тебя выпустим. Ты ведь понимаешь, что мы всесильны, и наши боевые дружины в состоянии уничтожить все твои жалкие силы, во главе с тобой.

— Понимаю, — Керенский кивнул, — и что вы хотите?

— Хотим мы немного. Ты будешь выполнять наши задания, всячески поддерживать нашу партию и устранять наших конкурентов. Кстати, ты ведь выпустил Юскевича-Красковского и поручил ему создать боевые красные дружины? Мы навели справки.

— Выпустил его я, как и многих других, а вот кто поручил ему создать эту самую гвардию, я не знаю. Откуда вы это взяли? Кто вам это сказал, Юскевич? Не верю!

Керенский действительно не верил в то, что Юскевич так банально сдал его. Возможно, он сообщил намёки через третье лицо, но так глупо подставляться он бы не стал. А у эсеров, действительно, были весьма обширные связи, и они могли узнать, что Юскевич создаёт боевую дружину и отовсюду нанимает людей в неё. Да и название уже не было секретом. А Чернов неправильно произнес название, значит, он слабо владеет предметом. Кто-то из людей Юскевича и обмолвился об этом, а эсеры узнали. Раз информация уже пошла, то её трудно спрятать.

— Ты лжёшь! Юскевич лично сказал мне, что это твоя идея создать красные дружины!

— Нет! На каком основании я бы ему приказал? Его поддерживают то ли большевики, то ли анархисты, я не знаю.

— Саша, ты ничего не знаешь. Как же так, ты же ведь министр внутренних дел, у тебя целый аппарат чиновников, и ты не знаешь?

— Знаю, но не всё. Красковского наняли Кронштадтские анархисты, чтобы столкнуть с вами, а заодно, распустили слух о том, что это я всё финансирую. Они вместе с большевиками решили подмять под себя всех. Так большевики с анархистами сразу двух зайцев убивают: и вас ослабляют, и Временное правительство. Они на подъёме, ведут агрессивную политику и хотят власти. Остальное — детали.

— Все хотят власти, и ты в том числе, Саша, — ответил ему Чернов.

— Да, а вы не боитесь, что меня будут искать, и если вы меня не отпустите, у вас будут большие проблемы с властью?

— Нам не привыкать, — отмахнулся от него Чернов. — И власть — это ты, что ли? Уже смешно. Ты позёр и актёр, а ещё, посредственный адвокат. Единственное, что хорошо у тебя получается, это говорить речи, зажигая толпу эмоциями.

Ладно! Мы либо с тобой сейчас договариваемся, либо тебя найдут недалеко от Мариинского дворца убитым, а рядом — кого-нибудь из большевиков. И мы, действительно, убьём сразу двух зайцев: и тебя, и Ленина. Так что, давай договариваться. Время дорого. Нам ещё тебя надо спасать и подлечить. Работы много, а времени совсем нет. Тебя же все ищут, а ты тут, у нас прохлаждаешься, нехорошо, Саша.

Керенский только невесело усмехнулся. Оказывается, он прохлаждается, а не сидит с разбитой головой на «электрическом» стуле, с весьма смутными перспективами. И ему непонятно было, неужели они действительно не боятся отпустить его живым. Или настолько они уверены в себе, или наоборот, уверены в том, что он ни на что не способен?

Трудно было это понять. Во всяком случае, за эсерами стояли миллионы крестьян, и их партия была наиболее многочисленной, куда там большевикам и всем остальным, вместе взятым. Они могли это себе позволить. А вот Керенский не мог себе позволить ошибиться. В очередной раз на кону стояла его собственная жизнь.

— Хорошо, я согласен на все ваши условия, только сохраните мне жизнь и обещайте меня всегда защищать.

— Ну, конечно, мы будем всеми силами тебя защищать, Саша. Ведь ты будешь самый ценный министр из всего Временного правительства. Остальные — это так, овощи да лизоблюды, да буржуи и фабриканты. Ты будешь НАШИМ министром.

Давай подпишем письменное соглашение, и мы тебя отвезём в больницу, а оттуда уже в министерство.

Это в планы Керенского совсем не входило. Подписывать непонятные бумаги, это уже было чересчур. А если завтра их обнародуют? На всех планах тогда можно поставить жирный крест. Надо было потянуть время, но как?

— Ааа, я, ааа… — Керенский пошатнулся, схватился руками за затылок и надавил на него. Острая боль резко пронзила всё тело, ему стало дурно, он обмяк в кресле, а потом и вовсе упал в обморок.

— Эх, Саша, ну что же ты так, — в сердцах бросил Чернов. — Вот зачем вести себя как женщина. Только ведь договорились, а он опять потерял сознание, что за слабак! — и Чернов с презрением отвернулся от лежащего и дурно пахнущего тела Керенского.

— Борис, уведите его обратно в подвал и окажите, наконец, медицинскую помощь. Нельзя измываться над нашей будущей марионеткой. Она должна быть жива, весела и приносить нам пользу, а не валяться кучкой дерьма. Займитесь им!

— Сейчас всё сделаем! Всеволод!

И Керенского снова, подхватив под мышки, утащили в подвал, где, всё же, промыли его рану тёплой водой, облили крепким алкоголем и наложили грубую, но чистую повязку. Потом дали воды и немного жидкого супа. Закончив, все вышли, оставив Керенского лежать уже не на соломе, а на старом матрасе, положив рядом два истрёпанных шерстяных одеяла. Вокруг снова сгустилась темнота, и Керенский провалился в бездну сна.

Глава 2

Розыск

«Увы, наши кадэки и левые октябристы не считаются с уроками истории и не хотят понять, что, сбитый с толку левыми ораторами, озлобленный все возрастающею дороговизною и увлеченный страстями, простой народ не будет считать себя угнетенным лишь при том условии, когда сам сделается безжалостным угнетателем».

П.Булацель.

Аркадий Аркадьевич Кирпичников, бывший начальником УГРО, лично прибыл на место похищения Керенского и молча наблюдал за тем, как осматривают участок мостовой. На этом месте остановился автомобиль министра юстиции, отсюда он и пропал.

На грязной мостовой хорошо были видны следы шин и множество самых различных отпечатков ног. Какие из них принадлежали Керенскому, а какие — случайным прохожим или его похитителям, ещё предстояло установить.

Кирпичников не расстраивался. Если надо, то они найдут любого, а это оказалось как раз и надо. Машину нашли брошенной недалеко от особняка Кшесинской, и Кирпичников выехал туда, чтобы убедиться, что его подчинённые сделали всё правильно.

Автомобиль марки «Минерва» оказался полон отпечатков пальцев, а также внутри нашлись следы крови, но немного. К Кирпичникову, задумчиво стоящему возле найденного автомобиля, тихо подошёл генерал Брюн.

— Да, что творится сейчас! Найдём Керенского, а? Аркадий Аркадьевич?

— Найдём, Валентин Николаевич. Быстро найдём. Похитители особо не скрывались, они либо дилетанты, либо чересчур уверены в своей безнаказанности. Вот, сами посудите! На заднем кресле мы нашли прекрасные отпечатки одного из похитителей и множество разных других, в более худшем состоянии. Уже сейчас я могу сказать, что шофёр был подставным, а напавших было двое, и они были вооружены.

— С чего вы это взяли, Аркадий Аркадьевич?

— С чего? Вот, посмотрите на пассажирское кресло. Видите, оно почти не забрызгано кровью. Керенский застыл на нём, потому как увидел оружие в руках нападавших и понял, что бежать бесполезно. Этим воспользовался шофёр и ударил его сзади чем-то тяжёлым, скорее всего, железным инструментом. Да, вот, так и есть.

Кирпичников принял от подчинённого большой гаечный ключ, найденный в машине.

— Видите следы крови, а также кусочки кожи и волос. Волосы короткие и тёмного цвета. У Керенского короткая причёска, мы ещё проверим, но, скорее всего, именно этим ключом его и ударили. Мои люди опросили множество свидетелей, в уголовную среду тоже спущены ориентировки. Объявлено вознаграждение, ждем результат, и он обязательно будет.

— Надо проверить отпечатки по нашим картотекам и жандармским, я больше, чем уверен, что это их клиенты, Аркадий Аркадьевич.

— Я тоже. По характерному почерку видно, что это не банальные уголовники. Не их повадки. Вариантов у нас не много, это кто-то из коллег по цеху господина Керенского, либо специально нанятые люди.

— Ясно, сколько вам, Аркадий Аркадьевич, понадобится времени, чтобы найти Керенского?

— Вы даёте мне карт-бланш на любые действия?

— Даю, у нас нет другого выхода.

— Тогда сутки, максимум двое, и мы узнаем, в каком направлении его увезли.

— Прекрасно, надеюсь, что за это время с ним ничего не случится, и его не убьют. Пусть он мне глубоко не симпатичен, но я пока не вижу никого, кто смог бы помочь нам подняться из той пропасти, в которой мы все очутились. Кругом беспомощность и пафос, пафос и бессилие. Во что превратилась Россия? Эх, извините меня за эмоции, Аркадий Аркадьевич, но это невозможно терпеть и видеть.

— Я вас понимаю, Валентин Николаевич, мы его найдём, я верю, что он ещё жив. Но нам нужны решительные люди для его освобождения.

— Люди? Люди будут, не сомневайтесь.

— Тогда я, как только узнаю, немедленно вам сообщу.

— Да-да, немедленно. И последнее, что я хотел спросить, а где настоящий шофёр?

— В больнице. Его нашли на одной из улиц, лежащего без сознания. Сейчас его допрашивают, но всё и так очевидно. Остановили под надуманным предлогом, отвлекли внимание и стукнули чем-то тяжёлым по голове. Например, рукоятью револьвера, и вытащили из автомобиля, бросив на улице. Мы опросим по этому факту всех, кого сможем найти. Так что, безусловно, найдём.

— Действительно, очевидно, — пробормотал себе под нос Брюн и отошёл в сторону. А Кирпичников снова занялся своим любимым делом.

Сыщики под руководством Кирпичникова довольно скоро напали на след похитителей. Сначала совпали отпечатки, указав на находившегося в картотеке некоего эсера по фамилии Мандриков. Затем проговорился один из посетителей воровской малины, что он видел, как тащили некоего субъекта из машины.

Вора привели и допросили, после пары зуботычин и обещания утопить в канаве, он охотно рассказал все, что видел, и даже указал, куда потащили тело, благо был он весьма любопытным. Допрос ещё нескольких человек, живущих возле указанного дома, подтвердил, что Кирпичников и его люди на правильном пути.

Дом оказался небольшим и принадлежал одному из профессоров юридической академии. Керенский был где-то там. Где-то там, а может быть, и нет. В любом случае, за домом установили наблюдение и были весьма удивлены, когда из него вышел сначала лидер эсеров товарищ Чернов, в сопровождении двух угрюмых мужчин, а чуть позже и Савинков.

Кирпичникову доложили об этом его люди, он доложил Брюну, а тот рассказал Климовичу. Экстренно было созвано совещание. Разговор был недолгим.

— Господа, — начал Климович, — мы все уже знаем и догадываемся, кто захватил господина Керенского или отбил его у других, это с одной стороны, не суть дела… А вот с другой, весьма существенное дополнение.

Нам надо решать, как освобождать Керенского. Брать штурмом здание или организовать банальную проверку в поисках вора или грабителей. Но сможем ли мы успеть застать Керенского живым. И, в случае его отсутствия, получится ли у нас быстро допросить обитателей сего дома и найти его в другом месте, если на то нам укажут. Слишком много вопросов.

— А что говорят филеры? — спросил Кирпичников.

— Филеры говорят, что после ухода Чернова и Савинкова дом покидал неизвестный молодой человек, а потом он вернулся. Выходила девушка и больше не возвращалась. Больше пока ничего замечено не было.

— Угу, значит он, или его тело, пока ещё там. Надо проникать в здание и искать, другого выхода я не вижу.

— Согласен, — ответил Кирпичников, а за ним Брюн.

— Какими силами будете проникать в здание, господа? Я предлагаю небольшую инсценировку. Надо устроить недалеко от дома пальбу, затем несколько человек, переодетых в солдатскую форму, пробегут мимо здания, а за ними последуют люди Рыкова. Они же и постучатся в дом, требуя, чтобы им дали посмотреть, не забежали ли туда беглецы. Дальше будем действовать по обстоятельствам, но вслед за ними в дом должны проникнуть несколько решительных человек, хорошо владеющих оружием.

А дальше уже будет видно, предъявлять ли эсером обвинение или нет. Впрочем, если Керенский ещё будет живым, он сам всё скажет и прикажет нам. Мы же должны быть готовы ко всему. Согласны вы со мной?

Оба снова подтвердили, что согласны, молча кивнув головой.

Тогда я вызываю Рыкова и его самых надёжных людей. Начало операции предлагаю назначить на десять часов вечера, если ничего до этого не изменится. Если изменится, то немедленно начать штурм всеми имеющимися силами. Надеюсь, что мы справимся с этим, господа.

— Не в первый раз, Женя, — подтвердил и Брюн.

— Да, не в первый, — согласился в ответ тот, — Но этот раз может быть критическим. Мы не должны ошибиться.

— Да.

— Тогда до вечера, господа.

* * *

Керенский очнулся к вечеру. Хотелось есть, да и пить тоже. Воды. Чистой, кристальной воды. И чтобы никто его не трогал. Не бегал, не искал, не пытался убить, взять в плен или сделать ещё что-нибудь с его бренным телом. На-до-ело!

Полнейшая апатия захватила мозг Алекса. Перспектив выжить не было никаких. Что делать дальше? Неизвестно… Что задумали эсеры? Неизвестно… Кто его сдал? — Неизвестно… Короче, уравнение с тремя неизвестными…

Тяжкий вздох ударился о стены подвала, мыши на мгновение замерли и снова деловито зашуршали старой соломой.

Керенский усмехнулся, математику он знал хорошо. Все эти логарифмы и замечательные пределы, не говоря о косинусах и котангенсах. Интересна ему была теория вероятности, с помощью которой можно было даже вычислить вероятность своего спасения.

Керенский задумался, перебирая в голове математические формулы, но думалось плохо, а формулы не желали всплывать в усталом от тревог и переживаний мозгу. Плюнув, он навскидку определил вероятность своего спасения как пятьдесят на пятьдесят. То есть, фифти-фифти.

Через некоторое время свет в окошке под потолком подвала постепенно потускнел, сменившись на черноту ночи. Послышались шаги, и дверь распахнулась, впустив в подвал желтый луч керосиновой лампы. Яркий свет на мгновение ослепил Керенского. Он крепко зажмурил глаза и перед его внутренним взором замелькали радужные пятна.

Рассмотреть посетителя он не смог. В его руки уткнулась глиняная тарелка с супом, а рядом на сено была поставлена кружка с тёплой водой и маленькая ивовая корзинка с несколькими кусками хлеба. Ни слова не говоря, вошедший молодой мужчина развернулся и ушёл, снова оставив Керенского в гордом одиночестве, пытающимся проморгаться от слепящего яркого света.

Минут через десять ему это удалось. Протерев глаза, он наощупь нашёл ложку и, уже привыкнув снова к темноте, взял миску с супом и принялся жадно черпать столовым прибором густое варево. Суп оказался банальным, то есть гороховым, но довольно сносно приготовленным.

А что ещё нужно для кратковременного счастья?! «Ешь, как в последний раз», — приветствовали гостя горцы, как рассказывал ему один его знакомый, воевавший в Чечне. И чего было больше в этой фразе: сарказма, констатации факта или шутки юмора — было неизвестно.

Керенский ел, пока не закончился весь суп и хлеб. Передохнув, он осторожно взял кружку с едва тёплой водой. Вода была немного сладкой.

«Хух, хоть сахара щепотку не пожалели, сволочи и гады! Уроды, эсеры поганые!» — отдуваясь от подпирающего и переполненного пищей живота, думал Керенский.

Захотелось в туалет по-маленькому, но сделать это было, в общем-то, негде. Пока он размышлял, мыши позвали крыс и теперь всей кодлой шуршали возле его ног в поисках крошек, абсолютно не стесняясь. Сволочи шерстяные, да голохвостые.

Отлив в противоположном углу все лишние эмоции, и побродив по подвалу в поисках места побега, Керенский вернулся обратно и вновь сел на солому. Выхода из подвала не было. Все попытки были бесполезны, бежать невозможно. Сил не было, желания тоже. Оставалось только просто ждать и всё. Что же, ждать и догонять всегда тяжелее, чем убегать и прятаться.

Он упёрся спиной о стену подвала, но стена была очень холодной, и он сполз и лёг на тряпки, принесённые надзирателями, незаметно для себя задремав. Разбудил его неясный грохот. Кто-то бегал по потолку подвала, громко бухая тяжёлыми сапогами. Изредка до него доносились глухие удары непонятной природы, а через маленькое окошко подвала донеслись резкие щелчки винтовочных выстрелов.

«Что-то происходит!» — понеслись его мысли вскачь. Но кто стреляет и почему, естественно, было непонятно. Надо было ждать, и Керенский снова замер в ожидании, надеясь на чудо.

Через пару десятков минут в подвал спустились люди, лязгнул засов, скрипнула дверь, и всё пространство подвала полностью залил свет двух керосиновых ламп, не закрытых защитным стеклом.

— Живой, слава тя Господи! Докладай, Митроха, скорее начальнику. Нашли, стало быть. Живым нашли, кричи.

Указанный Митроха бросился наверх, громко стуча подкованными сапогами.

— Нашли, вашвысокобл, нашли! Живой! Так точно, смотрите сами.

В подвал спустились ещё три человека. Закрывая глаза рукой от яркого света, Керенский смог различить только их фигуры.

— Отлично, это он! — послышался Керенскому знакомый голос, и крепкие руки подхватили его бренное тело, приподняв с соломы и тряпок. Климович, а это был он, помог ему взобраться наверх. Уже на выходе из подвала Керенского перехватили другие руки, и он был доставлен в ту же комнату, где буквально несколько часов назад его допрашивал Чернов.

Возле стола, распластавшись в луже крови, лежал труп, а возле стены белая, как мел, стояла Мария Спиридонова и кусала губы в едва сдерживаемой ярости или страхе. Взглянув на неё, Керенский резко перехотел оставаться в этой комнате. Потянуло в родное министерство, на свой диванчик.

Но он, всё же, собрался и нашёл в себе силы сказать.

— Вы, госпожа революционерка, арестованы.

— Ты не посмеешь, чудовище!

— Данной мне властью, — не обращая на неё внимания, слабым голосом продолжал Керенский, — за насильственный захват представителя Временного правительства и его министра, я приговариваю вас к смерти.

— Что??? — Спиридонова отлипла от стены. — Ты же сам отменил смертную казнь?! Меня хочет казнить революционер. И кто? Мелкое ничтожество… Да ты…

— Я отменил, я и введу, что же мне, благодарить вас за своё полуживое состояние? Увы, я не такой тюфяк, каким вы меня представляете, а потому, взять её и расстрелять у дома, при попытке к бегству! Приговор привести в действие немедленно! — и Керенский зло блеснул глазами на Климовича.

Тот удивился, но через мгновение пожал плечами и кивнул одному из присутствующих в комнате.

Спиридонова бросилась к нему, но сразу же была перехвачена усатым унтером. Климович, с интересом наблюдавший за развитием событий, поморщился от её порыва и произнёс.

— Зачем же так радикально, Александр Фёдорович?

— Зачем? А чтобы не было хуже! А, кроме того, зачем нам нужны свидетели моего позорного плена? Эсеры решились на этот шаг, и теперь слово за мной. Да, Спиридонова, вы можете облегчить свою участь и рассказать, кто вам сообщил обо мне некую информацию, из-за чего вы меня и схватили.

Та зло плюнула в его сторону.

— Я не знаю, а если бы знала, то не сказала бы вам.

— Хорошо, я уже догадался, кто это мог бы быть. А значит, я в ваших услугах более не нуждаюсь. До свидания на том свете, мадам.

— Я не мадам, а мадмуазель! И вы там окажетесь быстрее, чем я.

— И, слава Богу. Посмотрим! Я попрошу не тянуть с приговором и расстрелять её, или желающих решиться на этот шаг среди моих спасителей нет?

— Есть! — неожиданно сказал один из молодых людей, одетый в сборную форму, частично жандармскую, частично солдатскую. — Они убили моего отца, и теперь моя очередь.

— Прошу вас, — равнодушно отвернулся Керенский, а юноша вынул револьвер и вывел Спиридонову на улицу. Послышались глухие выстрелы, а потом звук упавшего тела.

— Нам пора, — и Керенский, опираясь на подставленную кем-то руку, поднялся со стула и тяжело пошёл к выходу. Выходя, он равнодушно взглянул на тело, распростёртое на пороге дома, и шагнул к машине, которая тут же завелась. Он поехал в Мариинский дворец, навстречу новым смертям и неприятным событиям.

Климович только мотнул в растерянности головой и вышел из дома, вслед за ним потянулись к выходу и все присутствовавшие. Через пять минут небольшой одноэтажный дом, весь утопающий в кустах сирени, опустел, оставив после себя два трупа и ощущение крутых перемен.

И они не замедлили сказаться. Керенского доставили сначала в министерство, оказав первую помощь, после чего отправили в госпиталь, располагающийся в Зимнем дворце, где он и остался на ночь.

О его освобождении ещё никто не знал, а судя по не удивлённому лицу врача, оказывавшего первую помощь, здесь вообще не интересовались ничем, кроме больных. Керенский лежал на койке и усиленно размышлял о том, как быть дальше. На входе дежурила его персональная охрана.

После освобождения он решил было сразу же послать своих подчинённых и арестовать эсеров: и Савинкова, и Чернова. Но, немного подумав, отказался от этой мысли. О его ночном приезде в госпиталь никто ещё пока не знал. Ему снова оказали медицинскую помощь, благо ничего серьёзного не было, а после неё он задержал и доктора, и медсестру для разговора.

— Доктор, — обратился он к хирургу, который зашил его потрёпанный ударом скальп, — вам и вашей сестре милосердия нужно воздержаться три дня от упоминания того, что я лечусь у вас. Это крайне необходимо.

Тот пожал плечами, а медсестра удивлённо мигнула глазами.

— Мне нужен отдельный угол в любой палате и сестра, персонально закреплённая за мной. Это нужно всего на три дня. Вам заплатят за молчание, но никто не должен об этом узнать. Вы получите солидную премию, в противном случае, революция вас не пощадит.

Сестра недоумённо переглянулась с доктором.

— Да, вы поневоле влезли в политические дрязги, и теперь вам выгоднее будет придерживаться полного молчания. Как говорится, молчание — золото, а болтовня — беда. Вы меня понимаете, уважаемый эскулап?

Доктор кивнул, не в силах промолвить и слова.

— Отлично, а теперь попрошу всех оставить меня наедине с доктором.

Медсестра и двое охранников отошли далеко в сторону, оставив Керенского и доктора.

— Доктор, вы видите мои раны?!

Доктор, по фамилии Миргородский, преодолев свои противоречивые эмоции, ответил.

— Да, конечно.

— Они серьёзные?

— Нет. У вас сотрясение мозга средней тяжести. Разорвана кожа на затылке, мы зашили её, ничего страшного. Через пару недель вы забудете об этом.

— Отлично. Тогда, уважаемый доктор, мне очень нужен шрам на лице.

— Что, простите?

— Мне нужна рана на лице, которая позже должна превратиться в шрам, в довольно заметный шрам, и это нужно мне лично.

Миргородский весьма сильно удивился.

— Зачем это вам?

— Вы сможете мне разрезать лицо таким образом, чтобы остался заметный шрам? Глубоко резать не надо, но шрам должен быть отчётливо виден.

— Ммм, — доктор опешил и засомневался, но, в конце концов, ответил, — да, несомненно, смогу.

— Прекрасно, тогда за работу. Разрез нужно сделать сегодня же, чтобы через три дня он немного зажил, и я смог показаться на публике. А то мой затылок никому не интересен. Ведь я публичный человек, моё лицо — мой флаг, и никак иначе. А «раненый в затылок» звучит исключительно пошло.

— Я бы так не сказал.

Керенский поморщился.

— Доктор делайте, что я вам сказал, и оставьте сомнения. Готовьтесь к операции и привлеките всех, кто вам нужен. Вас ждёт награда, скажем, в пять тысяч рублей вам и тысяча вашей сестре милосердия. И, прошу заметить, эта плата, скорее, за молчание, чем за собственно операцию. Вам ясно?

— Ясно, — пожал плечами доктор и подозвал медсестру. — Мария Сергеевна, прошу вас подготовить операционные инструменты, нам предстоит небольшая косметическая операция, о которой никто и никогда не должен будет узнать. О размерах премии за молчание я вам сообщу после неё.

— Да-да, — кивнула сестра и быстро ушла в соседнее помещение.

Через час Керенский с лицом, перевязанным бинтами, был помещён в закуток, специально для него огороженный, возле которого заступил на пост часовой и осталась дежурить медсестра, помогавшая при операции.

Посмотрев на них, Керенский заснул, полностью обессиленный морально и физически.

Глава 3

Партийные разборки

«Французская революция прекрасно показала, что «главари революции только до тех пор проповедуют равенство, пока сами не доберутся до власти». «Призрак равенства у нас, как и во Франции, выдвигается только для того, чтобы возбудить страсти против верховной власти… Если же у народа являлось желание напомнить французским якобинцам о применении на деле идеи равенства, то республиканские демагоги казнили за это без всякого колебания»

П.Булацель

На следующий день по просьбе Керенского к нему был вызвал Климович.

— Евгений Константинович, я поручаю вам возглавить штаб по поиску и работе с представителями партии эсеров. Скажите Кирпичникову, чтобы он дал официальное интервью всем газетам о том, как проходят мои поиски, что они на верном пути и сегодня же накроют похитителей. Прошу вас сообщить ему, чтобы он также указал, что по имеющейся у него информации я жив, но ранен.

Климович кивнул.

— Сделаем! Какие ещё будут указания?

— Вам необходимо приступить к ликвидации лидеров эсеров. Дайте Рыкову указания от моего имени, чтобы он арестовал всех эсеровских активистов и приостановил деятельность всех их газет. Якобы временно… На самом деле, они будут закрыты совсем, но не сразу. Сразу нельзя. Всё должно быть постепенным. Так, дальше. Чернова — в тюрьму, всех остальных тоже. Вам я поручаю физическое устранение Савинкова, а вместе с ним и всех его боевиков.

Климович откинулся назад, продолжая сидеть на табурете. Видно было, что ему очень хочется вскочить и разразиться проклятиями.

— Я думал, что мы создаёмся как политическая полиция, а не как палачи. И вы не боитесь последствий? Эсеры весьма сильная и огромная организация.

— Можете не переживать, я организую информационную кампанию по их дискредитации и основанием к тому будет факт моего пленения, ранения и проблемного спасения. Это позволит мне подавить любые протестные настроения. Все их лидеры должны быть уничтожены любой ценой. Если у вас нет людей, готовых на это, то организуйте нападения китайцев или кого угодно. Но Савинков должен быть уничтожен. Есть у нас неразборчивые люди, взять тех же поляков.

Сегодня вечером организуйте перевозку меня в здание Бюро особых поручений, укрепите его, как можно сильнее, найдите Юскевича-Красковского и доставьте ко мне. Пора и ему сделать следующий шаг.

Ещё завтра с утра я должен увидеть редактора «Гласа народа» Михаила Меньшикова. Он обязательно должен прибыть ко мне. О дальнейшем мы поговорим с вами вечером. Прошу вас исполнить все мои указания в точности.

— Я понял, всё будет исполнено! — и Климович вышел из огороженного простынями угла, где стояла кровать Керенского.

Керенский аккуратно прикоснулся к тугой повязке, которая охватывала две раны на голове: впереди и сзади. Нанесённая хирургом, политическая рана проходила по лицу от уголка левого глаза до середины щеки. Как сказал хирург: «Шрам будет тонкий, но заметный».

Керенский мрачно усмехнулся про себя: «Чего не сделаешь ради достижения своей цели, на что только не пойдёшь ради этого». Но цель, к которой он сейчас стремился, постепенно стала совсем не той, которой была вначале, совсем не той. Но ничего. Взяв в руки бумагу и карандаш, он стал лихорадочно писать фразы на белом листе для статьи в газету.

«Гость из будущего»

«Сегодня нашему корреспонденту стало известно о том, что министра юстиции и внутренних дел, воспользовавшись его открытостью и доступностью, захватила группа боевиков-эсеров. Все мы знаем, что они ведут скрытую борьбу с фракцией большевиков из партии РСДРП, и те также не остаются перед ними в долгу.

Неизвестно, чем не угодил им Керенский, возможно, тем, что он является ярым сторонником объединения всех партий и противником партийной разобщённости. Удивительно, что эсеры не убили его, а только ранили. А ведь они всегда отличались своей склонностью к политическим убийствам и неприкрытому ничем террору. Это тем более удивительно, что они захватили его и прячут на одной из своих конспиративных квартир.

А может быть, он скрывается у большевиков, которые протянули ему руку помощи? Или они попытались отбить Керенского у эсеров. Ничего не известно. Ясно только одно: эсеры, предвосхищая дальнейшую борьбу за власть, решили сделать первый ход. Они напали на большевиков и захватили Керенского, кто следующий? Берегитесь все! Боевые дружины эсеров идут! Прячься обыватель, трусь солдат, спасайся матрос, террор идёт!»

Уже самым поздним вечером, в здании Бюро особых поручений, сидя в отведённой специально для него комнате, Керенский встречал Красковского, которого смогли найти с великим трудом, и то, только потому, что следили за ним.

— Николай Максимович, как давно я вас не видел, — увидев входящего в кабинет Юскевича, с ухмылкой произнес Керенский.

Тот ощутимо был не в своей тарелке.

— Да, а мне казалось, что это было совсем недавно, как будто вчера.

— Ну, что вы. Времени прошло предостаточно, но мы с вами сделали только одну часть работы и нам предстоит сделать ещё больше. Сколько вы набрали людей на сегодняшний день?

— Ммм, примерно триста человек.

— Угу, этого должно хватить. Вам предстоит выполнить следующую задачу, — как ни в чём не бывало, наставлял Керенский. — Вы должны взять всех своих людей и атаковать Кронштадтский Совет и штаб-квартиру анархистов. Организацию того, как вы это будете делать, целиком отдаю в ваши руки. Вы человек, уже изрядно поднаторевший в этом, и потому, дерзайте. А я вас поддержу деньгами и морально, и обеспечу вам моё покровительство. Вы ведь теперь видите, что я в огне не горю и в пистолетах не тону, — скаламбурил Керенский. — Цените!

Он холодно смотрел на Юскевича, создав маску равнодушия на своём лице.

— Бандитские гаечные ключи меня не берут и пули летят так же мимо, к вашей выгоде, Николай Максимович. Поэтому, не далее, как завтра, в любое удобное для вас время вы должны атаковать Кронштадтский Совет и анархистов, иначе… Иначе я вам не завидую. Мои службы нашли меня и спасли, найдут и вас, где бы вы ни скрывались, но с противоположной целью. Подумайте…

Юскевич не пытался вставить ни слова в монолог Керенского, но по его лицу было видно, как ему неуютно под взглядом ореховых глаз спасенного министра.

— Ну, что, вы готовы? Или есть определённые сложности? Если есть, то говорите.

Юскевич колебался не больше минуты. Наконец он согласно кивнул и, сказав, что всё будет выполнено, попросил разрешения удалиться готовиться к операции.

— Конечно, вам надо подготовиться. Деньги у вас есть, а после операции вы получите ещё денег на дальнейшие расходы.

Юскевич заинтересованно кивнул и вышел. Через десять минут в кабинет к Керенскому вошёл неизменный Климович. Как-то так получалось, что Климович появлялся у Керенского намного чаще, чем Брюн или тот же Кирпичников, не говоря уже о Рыкове или Раше. Особенно Раша, который, даже не встретившись с Керенским, сразу же отправился командовать своими пограничниками.

— Евгений Константинович, я вынужден вас просить проследить за Юскевичем. Он не понял, догадался ли я о его непосредственном участии в моём пленении или нет. Да я и сам в точности не уверен в этом. Я попрошу проследить за ним, но так, чтобы он ничего не смог заподозрить. Нужно выявить его связи и возможности разбалтывать обо мне информацию. А также его желание или нежелание выполнять мои приказы. Обо всём прошу немедленно докладывать мне.

* * *

Юскевич вышел из здания нового тайного учреждения, которое находилось сейчас в Смольном институте, и быстрым шагом постарался удалиться как можно дальше от него. Противоречивые чувства просто раздирали его. С одной стороны, он не хотел, чтобы Керенского уничтожили, с другой — опасался его, особенно после того, как тот смог выжить в, казалось бы, безвыходной ситуации.

Ему пришлось на ходу обдумывать свои действия. А что тут думать? Нужно было выполнять полученный приказ, но найти возможность предупредить об этом Пуришкевича.

Хочешь жить, умей вертеться. К сожалению, он не успевал этого сделать. Вместо личной встречи, Юскевич решил написать короткое письмо, быстро набросав примерный текст. «Не могу встретиться лично, но хотел бы вас предупредить, что события развиваются дальше, и ваши усилия не привели к ожидаемому результату. Внимательно следите за новостями, вы поймёте, почему».

Но всё же побоялся доверить письмо почте. К тому же, она работала из рук вон плохо. Дойдя до ближайшего телефона, он заплатил за его пользование и, набрав знакомый номер, тревожно задышал в трубку.

Мимо будки прошла молодая девушка, мельком взглянув на него, она улыбнулась, изогнув гибкий и узкий стан. Но Юскевич был встревожен и не обратил на неё никакого внимания, сейчас ему было не до улыбчивых девушек. Услышав в телефонной трубке знакомый тембр, он ненароком повысил свой голос.

— Владимир Митрофанович! Да, это я! Да, звоню не просто так. Я оказался прав. Да, и вы тоже это поняли, Но министр жив. Да-да, он жив. Это правда, и мне предстоит новое задание. Следите за новостями, вы должны понять. Я не имею возможности говорить с вами долго. Помните о наших условиях, для меня это важно. Иначе я прерву все договорённости. Да, рискую, но коготок и так увяз, а значит, и птичке всей пропасть. Да, вы бы подумали и о себе, всё же бывает. Угрожаю?

Вы что? Как можно? Я не угрожаю, я вас предупреждаю о том, что события принимают исключительно неприятный поворот. Да, и не только для вас, но и для меня. Но я выкручусь, а вот с вами может быть всякое. Задумайтесь, Владимир Митрофанович… — и Юскевич со злостью швырнул трубку на рычаги. Оглянувшись, он никого рядом не увидел. Почта была почти пуста. Лишь в соседней кабинке улыбчивая девушка оживлённо болтала со своей подругой, параллельно строя ему глазки.

— Ну, блин, бабы, — чертыхнулся Юскевич и, водрузив на голову старый потрёпанный котелок, вышел из здания почты, почти сразу же попав под мокрый снег, переходящий в промозглый дождь.

«Мерзкая погода», — подумал он и зашагал в явочный подвал, собирать людей и разрабатывать план нападения на анархистов и Кронштадтский Совет. Как это сделать, пока он абсолютно не знал, но и отказаться от задания не посмел.

Девушка же, дождавшись, когда он отойдёт на значительное расстояние, выпорхнула из помещения и буквально за углом встретила весьма непримечательного типа. Остановившись перед ним, она вкратце пересказала услышанный ею разговор.

— Да, он называл его Владимиром Митрофановичем. Больше никаких имён не называл.

Получив за свои труды двести рублей, она быстро удалилась, а филер побежал представлять доклад своему начальнику. Климович, услышав имя-отчество, быстро прикинул, о ком шла речь. К такому сочетанию подходил только один человек, и был это Пуришкевич.

Старые приятели и друзья-товарищи по монархической организации быстро переобулись, буквально в воздухе, а потому ничего в этом удивительного не было. Климович доложил о полученной информации Керенскому, ожидая от него дальнейших указаний.

— Ясно.

Керенский обвёл взглядом великолепную комнату в Смольном. Хорошо раньше жили, уютно и с шиком.

— Тогда так, господин начальник Бюро. Юскевич-Красковский решил вести двойную игру, соответствующую его двойной фамилии. Нужно найти агента, которому бы доверяли большевики, и через него передать информацию, что убийства большевиков осуществлял Пуришкевич, в сговоре с эсерами. Им нужно представить доказательства этого. Любые, которые сможете придумать. Пусть они будут абсурдными, но они должны быть.

Ваша цель — принудить большевиков ликвидировать Пуришкевича. Если они не смогут или не решатся, то тогда вам придётся взять это на себя. И после того, как Юскевич выполнит свою задачу, его тоже надо уничтожить.

Климович внимательно слушал, долго молчал, потом тихо проговорил.

— Вы считаете, что я палач?

— Вы? Нет! Вы выполняете мои приказы. Я же не заставляю вас это делать лично. Привлеките поляков, китайцев, латышей или финнов. Мне нужен результат, а не благородство. Благородство оставьте за дверью, если вы хотите выжить и спасти страну от разрушения. Или вы совершенно не видите, что всё к этому идёт?

— Вижу.

— Вот и прекрасно, а если вы думаете, что это противно делать и людей убивать позорно, то посмотрите на мои руки, они тоже уже в крови.

Климович невольно перевел взгляд на чистые руки Керенского.

— Да, мне пришлось убить двоих, защищая свою жизнь, и я убил бы и Савинкова, защищая себя, если бы я мог. Мы на войне, вокруг нас враг. Или мы его или он нас. Эта война тайная, но она не менее беспощадная, чем на фронте. Никто никого жалеть не будет, когда поймут, что власть уходит из рук. Вы должны решить для себя: либо вы идёте со мной до конца, либо сходите с дистанции.

Обещаю, я дам вам денег и возможность быстро уплыть в любую страну, в которую захотите. Потому как оставаться здесь вам будет просто опасно. Я буду драться, биться насмерть, и вы должны об этом знать. Я честен перед вами, потому что у меня нет другого выхода и других людей, на которых бы я мог опираться. Поэтому и говорю вам всё начистоту.

— Поздно, — тихо проговорил Климович, — уже слишком поздно. Я опоздал. Вы правы, я уже завяз во всем этом по уши. Решать надо было тогда, когда вы пропали. Но вы нашлись, и уже поздно. Я принимаю ваши правила, но предлагаю вопросы ликвидации поручить другому человеку.

— Хорошо. Тогда прошу вас выполнять мои приказы и объяснить необходимость их выполнения и Брюну. Ведь он ещё более щепетильный, чем вы. А это на данном этапе очень плохо. Передайте ему приказ, чтобы он начал проводить облавы на уголовников и не стеснялся в выборе средств. При малейшем сопротивлении нужно давить так называемых «птенцов Керенского». То бишь, моих безумных слётков, но так было надо.

Я их выпустил, я же их и уничтожу. Тюрьмы пусты, и их необходимо заполнять, но это ненадолго. Нам нужна бесплатная рабочая сила и те, кто осознают свою ошибку и будут работать или умрут. Всё очень просто, всё критически просто. Но пока мы должны столкнуть между собой всех, до кого дотянутся мои слабые руки.

Климович снова невольно взглянул на действительно тонкие и слабые руки Керенского.

— Да, вы правы, — перехватив его взгляд, произнес Керенский. — Руки у меня слабые, но очень длинные и хваткие. Эсеры должны ненавидеть большевиков, большевики — кадетов, анархисты — эсеров, и так по постоянному кругу.

И нам ещё нужно создавать частное банковское охранное агентство. Оно должно быть внушительным и насчитывать в совокупности никак не меньше сотни тысяч бойцов во всех крупных городах. Отвечать за них буду опять же я.

— Вы хотите сосредоточить в своих руках все силы правопорядка, не меньше, чем у военных?

— Пока да, но в последующем забрать их и у военных. Шкуро прибыл? — неожиданно спросил он у Климовича.

— Да.

— Тогда я жду его утром. Вот, скорее всего, он и выполнит мои приказы, которые кажутся вам жестокими, а мне исключительно правильными. В общем, наймите убийц и уничтожьте всех тех, на кого я вам указал. А сейчас, оставьте меня, я всё ещё не восстановился после плена.

— Хорошо, — ответил Климович и, встав со стула, тихо удалился.

* * *

Михаил Меньшиков также явился к Керенскому. Но пробыл недолго. Керенский, вручив ему статью, объяснил, что нужно сделать и когда, и обессиленно откинулся на подушку, полуприкрыв глаза. Ему нужно было подумать, ничего ли он не забыл. Вроде ничего. Но вихрь мыслей продолжал лихорадочно крутиться в голове бесконечным хороводом.

Правильно ли он поступает? Что делать дальше? Как жить и как продолжать жить? Вопросы, вопросы, вопросы…

— Я могу идти? — поинтересовался Меньшиков после некоторой паузы.

— Да, можете. Хотя, подождите, вы знаете редактора какого-нибудь исторического журнала?

— Да, знаю, — удивлённый вопросом, ответил Меньшиков.

— Какого?

— Редактора сатиристического журнала «Пугач».

— Хорошо, тогда заплатите ему и попросите печатать как можно больше смешного материала про большевиков. Нужно выставить их несерьёзными политиканами, преследующими только оду цель. И эта цель — власть! Власть любой ценой.

Они хотят отобрать землю у помещиков и раздать крестьянам. А вы должны писать, что после этого они отберут её уже у крестьян, с помощью помещиков или немцев. Не стесняйтесь обвинять их в сговоре с немцами и австрийцами.

И больше патетики, больше красок, больше карикатур. Нужно ещё снять короткую комедию про них. Но, боюсь, это будет очень сложно реализовать, но если возможно, то отправьте ко мне человека, который сможет это сделать.

— Даааа, — протянул Меньшиков, — я постараюсь найти, если смогу.

— Постарайтесь, это очень важно. Мы должны бить своих оппонентов по всем фронтам, и лучше силой слова и силой мысли. А не силой оружия. Эта игра на перспективу, но если мы выиграем, никаким оружием нас не сковырнёшь с пьедестала власти. И ещё…

— Да, — заинтересовано проговорил Меньшиков.

— После всего, что случилось, я долго думал и решил, что мне необходимо создать свою партию.

— Но вы же и так являетесь лидером Трудовой группы?!

— Давайте не будем смеяться над ещё не старым, но уже раненым пулей человеком. Мне нужна личная партия, если вам будет угодно, партия одного лидера, в которую я буду набирать людей, готовых идти со мной до конца. Я буду их брать отовсюду, из всех партий и фракций, но моя партия должна отделиться от всех остальных. Вы можете подобрать подходящее ей название?

— Что же, вы поставили мне весьма трудную задачу, но давайте вместе подумаем над тем, как можно назвать эту новую партию. Прежде всего, я хотел бы назвать её русской, но боюсь, это оттолкнёт многих людей других национальностей, которые могут принести в ней пользу.

— Согласен, — кивнул Керенский.

— Значит, первое слово названия будет Российская. Вторым словом я предлагаю — Крестьянская!

— Согласен, — снова кивнул Керенский.

— Третье слово, в угоду нынешним тенденциям, предлагаю обозначить — Социалистическая! Четвёртым — Рабочая, и пятым словом — партия. То есть, Российская крестьянская социалистическая рабочая партия, сокращённо — РКСРП или проще РКСР. Как вам?

— Замечательно, вы гений, Михаил Осипович!

— Что же, я рад послужить общему делу и готов идти рядом с вами.

— Я ловлю вас на слове, — усмехнулся Керенский, — но как бы вам потом не пожалеть о своих словах? Я буду воевать, будет много крови, будет борьба и не все переживут это противостояние.

Меньшиков долго молчал, потом произнес.

— Я выбрал, только прошу вас руководствоваться своей совестью, раз другого выбора нет. Своей совестью. Пожалейте русский народ, пожалейте его кровь, её и так уже достаточно пролили. Прошу вас!

Керенский хмуро посмотрел на Меньшикова.

— Я понял вас, Михаил Осипович. Не буду ничего обещать, но ваши слова я буду помнить всегда. Спасибо за то, что пришли. И прошу вас, приступайте, как можно скорее, к делу. Времени мало!

— Хорошо! — и Меньшиков быстро ушёл.

Глава 4

Шкуро

«У нас в России, стоящие у власти люди больше всего боятся прослыть реакционерами, и ради того, чтобы избежать этой клички они жертвуют честью, славой, всею будущностью России. Так кто же хуже: те, кто кидают бомбы или те, кто платят неустойку в пятьсот рублей, лишь бы рядом с ними не было читальни Союза Русского Народа?»

П. Булацель

На следующее утро к Керенскому явился Андрей Григорьевич Шкура (да-да, тот самый). Это был весьма колоритный казачина, и даже по внешнему виду выглядел абсолютно отмороженным. Судя по сложившемуся мнению, он и солдат в свой отряд подбирал соответствующих.

— Это вы есаул Шкура?

Мимолётная тень досады пробежала по челу бравого казака.

— Да, но я предпочитаю, чтобы меня называли Шкуро.

— Прекрасно, товарищ Шкуро! А я министр Временного правительства Керенский.

— Это тот, которого все сейчас ищут?

— Да, но меня уже нашли, к моему большому удовольствию. Вот немного помяли, но ничего, только злее буду.

Керенский прикоснулся к повязке на голове. Шкура усмехнулся.

— Бывает! Я тоже только злее от этого становлюсь.

— Вы догадываетесь, зачем я вас вызвал к себе?

Шкуро равнодушно пожал плечами, но его глаза блеснули живым дьявольским огнём. Ему действительно было это интересно.

— Сколько вы привели с собой бойцов?

— Две сотни «волков».

— Гм, звучит угрожающе, но в Петрограде на лошадях особо не поскачешь. Это город, а не степные просторы.

— Ничего, мои казаки обучены воевать и в горах, и в лесу, научатся и в городе. Они пластуны. Не раз ходили ночью в рейды и по тылам немцев. Да и турков мы изрядно пощипали. Не вояки они, эти турки. Саблей махать умеют, а вот в строю наступать кишка у них тонка. Да и союзники наши, армяне, только орать, да торговать умеют, а не воевать. Поэтому на нас всё и ложится.

— Интересно. Но вам придётся здесь воевать не с турками, и не с немцами, а с самыми обычными контрреволюционерами. С теми, в чьих жилах течет русская, еврейская, польская, грузинская и армянская кровь. Вы готовы идти на это? Я вам сразу объясню. На меня произошло покушение, а сделали это эсеры, они в своих разборках с большевиками решили использовать меня, как козырь.

Но не всё так просто. У большевиков тоже есть огромное желание власти, но, несмотря на притязания обеих партий, их планы вполне могут нарушить анархисты-синдикалисты. А все вместе они мечтают скинуть правление кадетов и октябристов, как уже скинули правление царя-самодержца. Вы понимаете?

— Гм, гм, — кашлянул в кулак Андрей Григорьевич Шкура, — не совсем.

— Да вам и не надо понимать. Я высоко ценю казаков и буду оплачивать ваш труд в двойном размере. Ваша волчья сотня мне очень пригодится.

— У меня две сотни людей.

— Тем более! Мне нужны люди. Но для решения некоторых вопросов я бы посоветовал вам набрать ещё одну сотню, а то и две, из числа инородцев. Без разницы, какой национальности, хоть китайцев берите. Сразу вам скажу, эти две сотни будут расходным материалом. Теми, кого не жалко использовать в разных жестоких делах. Параллельно вы должны набрать себе ещё три сотни казаков или солдат. Это будет ударный кулак. Мой ударный кулак, если вы меня понимаете.

За это я вам обещаю быстрое продвижение по службе. Вы сейчас есаул, а будете полковником. Но советую вам не обольщаться. Положение в городе архисложное, если не сказать хуже. У меня мало сил, и все они заняты борьбой с преступностью, а не с гидрой контрреволюции. Но вам не должно быть до этого никакого дела. Вы будете выполнять мои приказы, а задумываться об их реализации буду я. Вы согласны?

Есаул почесал затылок, потом провёл рукой по голове, пригладив волосы, расчёсанные на аккуратный пробор. Не спеша расправил длинные усы, крякнул, легко вздохнул, а потом, взглянув коротким, как выстрел, взглядом, сказал.

— То есть, будем стрелять и господ и товарищей, которые против власти?

— Да, всех, кто против власти Временного правительства и лично меня. Точнее, всех, кто против меня и избирательно против Временного правительства.

— Понятненько, господин министр. Ну, если насчёт себя, то я согласен. Чай не каждый раз будут полковника предлагать. А вот насчёт других сомневаюсь. Братцы за что будут свою кровь проливать? За разгон революционеров? Так за них орденов не дают и землицы не нарежут! Нам, казакам, они глубоко до задн… то бишь, без разницы, господин министр, как «лапти» власть делят. Царя скинули, а мы царю присягали. А сейчас што? Срамота одна, а не власть. Кому верность держать?

Господинчики никчёмные между собою ругаются, словесами умными кидаются. Пинают друг друга исподтишка, да плюются газетным словом, не хуже арабского верблюда! Нешто это нормально? Одним словом — лапти! А на фронте, всё же, привычнее будет, чем здесь. Там трофеи, да уважение. Слава и почёт, а здеся-то што? Крестов не получишь за убийство своих, да и богопротивно это. Деньги брать, так мы не иуды! Это к евреям надо. Потому, не согласятся казаки. Ей, ей, не согласятся…

Керенский сморщил нос и задумчиво уставился на сидящего перед ним казака. Потом вздохнул и достал из подушки полуавтоматический браунинг. Тёплая рукоятка легла в ладонь, привнеся в душу Керенского чувство успокоенности. Шкуро насмешливо смотрел на Керенского, даже не шелохнувшись.

Сдвинув предохранитель, Керенский отщёлкнул обойму и стал медленно выщёлкивать из магазина короткие тупоголовые патроны. Затем передёрнул затвор пистолета, проверив отсутствие в нём патрона, и разрядил его в стену. Сухо щёлкнул боек, ударившись о железо, предохранитель занял своё штатное место, а Керенский собрался с мыслями.

Перебирая в ладони патроны немецкого пистолета, Керенский размышлял, чем он может убедить этого субъекта, он прямо чувствовал, что этот казак, в прошлой истории бывший, пожалуй, самой неоднозначной фигурой, мог здорово ему помочь.

Как ни противно было Керенскому это сознавать, но власть не упадёт в руки без боя. Без очень кровавого боя. И не все готовы сражаться со своими, пусть они давно уже таковыми не являлись. Недаром большевики привлекали в свои ряды кого угодно, пропагандируя интернационал. Под его знамёнами было легче подавить всё русское и обыкновенный патриотизм.

Толпы народа, дезориентированные в политическом пространстве, верили каждому слову, сказанному с высоты броневиков, а те, кто не верил, рисковали остаться один на один с людьми, чётко знающими свою цель и не чурающимися на своём пути любых средств для её достижения.

— Я так понял, вы присягали на верность императору и теперь не считаете себя обязанным защищать Российскую империю?

— Да, то есть, не совсем. Я защищаю империю, но если сам русский народ не хочет её защищать, то зачем нам, казакам, это делать? У нас есть область Войска Донского, земли нам хватит, проживём и без России.

— Да, пока так и есть. Но разброд и шатание скоро прекратятся, и мы возьмём власть в руки. Я возьму власть в руки. А для этого мне нужны люди.

Керенский сделал небольшую паузу и продолжил.

— Лично преданные мне люди. Они будут расти вместе со мной и чем больше сделают для меня и моего восхождения, тем выше поднимутся сами. Вашим казакам я могу пообещать деньги, наградное оружие и офицерские звания, всем, кто сможет пережить этот год.

Тем, кто погибнет, будет вечная слава и пожизненный пансион их семьям, а также крупная сумма денег или дом в любом городе или селе за счёт государства. И платить я вам тогда буду втрое больше, чем обычным казакам. Постепенно я планирую опираться на казачество и с вашей помощью восстановить целостность и порядок в империи. Как вам моё предложение?

— Угу. Значится, все мои люди станут офицерами и будут богачами?

— Да, несомненно. Я бы мог обещать и больше, но есть ли в этом смысл? Если я приду к власти, я не забуду тех, кто в этом мне помог, а если нет, то уже какое это будет иметь значение? Выбирайте!

— Выбирать? Да, я согласен. Но с братьями-казаками поговорю. Вы меня убедили, убедить их — уже моя проблема. Можете считать, что две сотни моих «волков» уже ваши. А что касается инородцев, то больше сотни я набирать не буду, и то, если только самых отчаянных. Поляки подойдут вполне, про остальных не скажу. Может, венгров из военнопленных возьму. Тоже отчаянные рубаки и злые, к тому же, чехи те же. А вот с китайцами разбирайтесь сами.

— Разберёмся. Даю вам три дня, и в случае согласия ваши сотни занимают казармы одного из учебных полков. А тех мы отправим на фронт. Или к киргизам, как получится. Это уже будет моё дело. Согласны?

— Да! Я могу идти?

— Да, конечно! — и Керенский стал аккуратно вкладывать патроны обратно в магазин пистолета.

— Хорошая игрушка, — уже уходя, обронил Шкуро и, поддавшись мимолётному импульсу, сунул руку за пазуху, — а вот мой, трофейный, получше вашего будет, — и он протянул Керенскому небольшой маузер М1910. — Владейте, это вам от меня подарок. Мне эта игрушка всё равно ни к чему, а вам пригодится, — и он, надев на голову папаху, удалился из комнаты.

Керенский молча принял подарок и, напряжённо обдумывая в голове все слова и действия, машинально стал разбирать подаренный пистолет. Оружие действительно успокаивало, и пока руки разбирали его и собирали обратно, голова холодно анализировала собственные слова и действия.

После двукратной разборки и сборки пистолета Керенский окончательно успокоился и всё решил для себя. Завтра ему пора выходить из сумрака. Межпартийная борьба только разгоралась, и эсеры будут отчаянно сопротивляться. Но их козыри были все биты. Главное, чтобы Савинков не удрал, либо не сделал смертельный для Керенского ход.

Как не было страшно, но нужно было ехать в Петросовет и там лично разбираться со всеми, а желательно встретить там и Савинкова. Пришло время решаться на отчаянные поступки. Керенского сдерживало лишь одно: выступление Милюкова и Гучкова за продолжение войны.

Этот шаг обоих министров должен был породить волну негодования широкой общественности и народных масс. И уже в связи с этим, после их неизбежной отставки, Керенский мог реализовать тот самый карт-бланш, который в своё время получил настоящий Керенский.

Впрочем, Керенский сознавал, что у него появились силы, с помощью которых можно произвести очередной политический переворот, названный впоследствии апрельским или майским. Здраво поразмыслив, Керенский для себя решил, что этот шаг принесёт ему не победу, а иллюзорность власти, и через несколько месяцев высший генералитет, подзуживаемый кадетами, найдёт в себе силы сбросить его с вершины власти наземь.

Керенскому на данном этапе было необходимо нейтрализовать эсеров, обмануть и полностью разгромить большевиков, а потом и подавить анархистов. С кадетами придётся договариваться и, опять же, обманывать. Никакого выхода, кроме личной диктатуры, он не видел.

В этом были правы все, кто знает историю. В тяжелые моменты, когда государство ведёт войну и напрягает последние силы, слабые правители становятся неспособными удержать власть. Более того, они не способны сохранить и целостность страны, разрываемой старыми и новыми противоречиями.

Полицейские силы, которые Керенский к этому времени создал, были ещё слишком малочисленны и не успели сформировать о себе положительного мнения. Сиюминутная популярность Керенского среди народных масс была залогом успеха, но успеха временного. Единственным препятствием на его пути к власти была армия. Он понимал, что, только возглавив её, удастся провести реализацию необходимых планов и только потом приступить к диктатуре.

Стрельнуло в щеке острой болью. Сестра принесла ему противную микстуру, Керенский залпом выпил её и через полчаса задремал. Снилось всякое, обычно ему раньше снилось только приятное или непонятное. А сейчас в голове скакали всадники, громко кричали люди, и толпилась целая куча сумбурных образов.

Через сутки за ним приехала машина. Броневик его подчинённые не смогли достать, и Керенский ещё раз отметил для себя, что Секретёва надо любой ценой ставить начальником автомобильной службы империи.

В машине сидели вооружённые люди из Бюро особых поручений, за ними следовал грузовик, набитый людьми из военной полиции Рыкова. Во всех передвижениях Керенского стала сопровождать личная охрана, назначенная Климовичем. Особые обстоятельства требовали особых мер безопасности, и Керенский больше не желал рисковать своей, пусть и никчёмной, но такой нужной ему жизнью.

Сначала Керенский отправился в министерство. Его появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Сомов, заметив живого Керенского, входящего в приёмную, чуть не упал в обморок от вида измождённого и перевязанного лица своего начальника.

— Что с вами, Александр Фёдорович? — пролепетал он.

— Позже узнаешь, Володя, а сейчас мне нужно переговорить с моими товарищами. Всех нужно срочно вызвать ко мне, и позвони Коновалову, чтобы он тоже, как можно скорее, прибыл в мой кабинет. Предстоит много дел, весьма скорбных.

— Я всё сделаю, всё сделаю, — продолжал заполошно лепетать ошарашенный Сомов.

— Быстрее все делай, Володя, время не ждёт! — и Керенский захлопнул за собой дверь.

Через несколько минут в кабинет прибежал Коновалов и буквально набросился на Керенского.

— Саша, где ты был? Что с тобой случилось?

— В заложниках я был.

— У кого?

— У кого? Скоро узнаешь, — и Керенский криво усмехнулся. — Пока об этом рано говорить. У меня времени мало. Я создаю новую партию — Российскую Крестьянскую Социалистическую Рабочую партию. Ты готов в неё вступить?

— Но как же…, - начал мямлить Коновалов, — ты же трудовик и стремился к эсерам?

— Стремился, но обстоятельства круто изменились. В скором времени ты поймёшь. У тебя есть время подумать, я не тороплю тебя.

— А Терещенко ты предложишь?

— Терещенко? Не знаю, пока не знаю.

— Но…

— Саша, мне некогда, поэтому ты пока думай, а я поеду сейчас в Таврический.

— Да, да. А ты знаешь о ночных событиях в Кронштадте?

— Пока нет.

— Я только что об этом узнал. Там был бой. Напали на Кронштадтский Совет поздно вечером. У них шло заседание, многих убили и ранили. Они не смогли оказать сопротивление. Когда матросы прибежали, то было уже поздно, нападавшие благополучно скрылись. Осталось всего несколько убитых, это, кажется, были уголовники, но никто ничего точно не знает. Что будет? Ой, что будет! Это кошмар! — и он схватился обеими руками за голову.

— Посмотрим, что будет. А пока это только подтверждает то, что я и думал. Ладно, раз уже многое случилось, я скажу тебе, кто меня взял в заложники… Это были эсеры во главе с Савинковым.

Их разборки с большевиками зашли уже очень далеко, и они решили использовать меня в своих целях. Не знаю, кто сказал эсерам, что я замешен в их борьбе с большевиками, но они решили не разбираться, а сразу захватить меня и допросить.

В принципе, это в их духе и ничего удивительного здесь нет. Если бы это была любая другая фигура, но не я, то и ладно, никто бы и не заметил. Но эсеры перешли все границы, и я теперь не намерен отступать. Именно они ответственные и за это нападение на Кронштадтский Совет. Творится что-то непонятное, они уподобились бешеным псам. Но я верю, что не все из них заражены бешенством.

Я знаю только двоих бешеных из их партии. Это Савинков и Чернов, они оба лично допрашивали меня, и ты хорошо видишь следы этого допроса на моём лице. Они будут уничтожены. Они не запугают меня. Я ещё докажу, что я сильнее их!

Керенский разбушевался и стал в исступлении бить кулаком по столу. Лицо его покраснело, изо рта вырывалась слюна, а повязка на голове сползла на бок.

— Я еду в Петросовет, пожелай мне, Саша, удачи в бою. Пожелай!

— Я… Я… Да, ты справишься, я верю в тебя. Ты — настоящий министр внутренних дел. Да, но я, как же так, но это же невозможно. Я…

— Всё, я поехал! — и Керенский, достав подаренный маузер, деловито отщёлкнул обойму, снова вставил её на место и, больше не обращая внимания на Коновалова, решительным шагом вышел из кабинета.

Спустившись к машине, в которой был установлен пулемёт, Керенский уселся на сиденье и, в сопровождении грузовика, направился в сторону Таврического дворца.

Глава 5

До конца

«Где же, господа передовые юристы, ваши сердца и ваша совесть? Проснитесь, станьте хоть немного последовательны, а то судьба ваша будет печальной, ибо народ уже понял, кому вы служите».

П. Булацель «О случае освободительного зверства».

Юскевич смертельно боялся, и страх этот внушал ему не Керенский, а свои люди. Боялся, что они предадут или струсят. Предавало ему уверенности только то, что их было много, почти пятьдесят человек, и они получили крупную сумму, а также наркотики, которые достать становилось всё труднее. Это был аванс, оставшаяся половина суммы ждала бандитов после проведения акции.

В Кронштадт каждый член группы прибывал самостоятельно. Юскевич всё рассчитал правильно. Большее число людей было трудно переправить туда незаметно и также незаметно раствориться после совершения набега. А меньшее число людей никак не гарантировало успеха.

В назначенное время его люди стали стекаться к Морскому собранию, где заседал Кронштадтский совет. Возле здания крутились несколько матросов, да курили два солдата. Охрана была. Примерно человек десять матросов праздно проводили время, прохаживаясь возле здания, то и дело, входя и выходя оттуда. Они уже давно устали слушать бесконечные речи своих лидеров, проводя время в счастливом ничегонеделании.

Никто специально здание не охранял, скорее, они присутствовали здесь как символ власти и представители народа, захватившего власть. О том, что на них кто-то может напасть, даже не думали.

Накануне нападения Юскевич предупредил своих бойцов, что желательно никого из охраны не оставлять в живых, чтобы они не смогли быстро поднять тревогу. Люди попались ему отчаянные, платили хорошо, быстро скрыться возможность тоже была, тогда почему бы и не поучаствовать в нападении?

А то, что революционеры и матросы? Так и что? Обычные люди, да ещё и на острове! Главное — быстро смыться и потом пуститься во все тяжкие, ведь цена своей жизни грош, а цена чужой — копейка.

Смеркалось. Заседание было в самом разгаре. Матросы курили и бродили вдоль здания. Совсем стемнело, заседание все продолжалось, но матросы уже больше не выходили на улицу, скрываясь внутри, потому как зябко.

— Вперёд! — дал отмашку Юскевич.

Тихими молчаливыми тенями со всех сторон стали мелькать фигуры закоренелых грабителей, воров и просто отчаянных людей, нуждающихся в деньгах.

Дверь собрания со скрипом отворилась, и здание стало поглощать всех, туда стремящихся. На удивление, пару минут все было спокойно, а потом начали приглушённо греметь выстрелы.

Лёгким быстрым шагом Юскевич подошёл к входной двери, а вместе с ним и группа прикрытия, состоящая из пяти человек, и не ошибся: буквально перед его носом из двери выскочил матрос с окровавленным лицом.

Два выстрела в упор, и он рухнул навзничь. Внутри Морского собрания уже вовсю шла борьба. Со всех сторон неслись звуки выстрелов. Кричали раненые, слышался стук подошв по деревянному полу и отборные ругательства.

Больше никто из охраны не вырвался, а вскоре уже побежали обратно и те, кто проник в зал заседаний, расстреливая там каждого, не выбирая людей по партийной принадлежности или нации.

Увидел — выстрел! Если выстрел, значит увидел!

Юскевич быстро осмотрел зал, заглянул в пару кабинетов и дал команду уходить. Везде лежали трупы или корчились от ран умирающие, сопротивление напавшим больше никто не оказывал. Может, кто и успел спрятаться, но в этом он не виноват. Приказа на убийство всех поголовно не было.

Его террористы, быстро закончив беглый грабёж, ринулись на выход. Путь отступления был заранее оговорён и, потеряв двух человек в перестрелках с охраной и революционерами, они побежали к пристани, где их ждали три лодки.

По пути им попался матросский патруль, встревоженный выстрелами у Морского собрания, завязалась быстрая перестрелка, потом ещё одна, и бандиты, оторвавшись от преследования и потеряв ещё двоих, начали грузиться в лодки и отчаливать от берега. В полной темноте, работая вёслами, все три лодки отправились в сторону Петрограда.

Через два часа они, причалив к месту, где можно было разбежаться по воровским малинам и квартирам, исчезли. Деньги за дело участники должны были получить завтра у Юскевича, а сейчас все крадучись пробирались по своим адресам, стараясь не попасться никому на глаза.

Но кто в своём уме будет бродить ночью, нарываясь на неприятности? И, тем более, приставать с расспросами к неизвестным людям. Через час от всей группы не осталось и следа, лишь в Кронштадте разгоралось зарево пожара и выстрелов. Убегая, люди Юскевича наскоро подожгли старое деревянное здание, заметая следы преступления.

* * *

Керенский настраивался на серьёзный разговор. Да нет, это был не разговор, это была уже неприкрытая ничем грызня. Грызня не на жизнь, а на смерть. Наступало время, когда решалось всё. Большевики пока ещё не оперились, кадеты уже оказались в растерянности, а все остальные не понимали, что происходит.

Автомобиль Керенского, сопровождаемый грузовиком, с ходу резко затормозил возле Таврического дворца, широко брызнув из под колёс жирной грязью. Керенский в фуражке без околыша, надетой на голову, перевязанную белой повязкой с бурыми пятнами крови, проследовал в сопровождении телохранителей внутрь здания.

Те, кто попадались ему навстречу, либо шарахались в сторону, либо удивлённо восклицали. Один из вальяжных солдат, мнивший себя незаменимой охраной, был оттеснён с дороги, возмутился и получил ударом приклада в голову от охраны Керенского. Осел и больше не возмущался, так как потерял сознание.

К сожалению ни Чернов, ни Савинков по дороге не попались. В зале заседаний проходил очередной съезд депутатов, где-то в других помещениях и по кабинетам сидели члены Петросовета. Их искать Керенский не собирался, сами придут.

А вот в отношении Чернова и Савинкова он отдал Климовичу недвусмысленные указания, и их теперь разыскивали по всему зданию, не афишируя этих самых поисков.

Путь по коридору Керенский преодолел очень быстро и, буквально ворвавшись в зал заседаний, встал рядом с трибуной закричал.

— Товарищи депутаты, вы видите меня перед собой. Все знают, что я был похищен и увезён. Скажу больше, на меня было совершено покушение. Группа контрреволюционеров захватила меня в заложники и долго держала у себя, истязая и глумясь. Им нужно было моё согласие, как министра внутренних дел, в проведении политики разобщения всех революционных сил и провозглашении новой власти. Власти контрреволюционных сил!

Товарищи! Мы вместе скинули самодержавие, мы боролись против реакции, мы вернули себе свободу. Мы думали, что раз монархия повержена, значит все трудности позади, но среди революционных партий зреет мятеж. Им хочется власти.

Я совершил революцию вместе с вами! Я стоял здесь и принимал арестованных министров! Я спасал людей. Я помогал страждущим! Я отдал все силы для революции и вот, посмотрите, что со мною сделали те, кто решил воспользоваться плодами нашей победы! — и Керенский окончательно стянул с себя уже и так почти слетевшую повязку.

Взорам людей, жадно впившимся в него глазами, предстала неприглядная картина: уродливый шрам, протянувшийся от левого уха почти до губы, сочащийся сукровицей пополам с кровью. А сидящим позади, в президиуме, открылась та рана, которую Керенский и вправду получил от эсеров. Она хорошо виднелась грязно-бурой проплешиной на его затылке.

Зал ахнул.

— Кто это сделал? Убить негодяев! Расстрелять! Революция в опасности! В Неву их! Закопать живьём! Контррррволюция…!

Гневные возгласы и бурное негодование грозным рокочущим гулом пронеслись по залу. Толпа забурлила, ища выхода своему гневу.

— Товарищи, я прошу вашей поддержки. Я готов принести себя в жертву революции!

Керенский уже кричал в исступлении, пытаясь разорвать на груди свой френч. Верхняя пуговица не выдержала такого насилия и с треском отлетела в сторону. Не замечая этого, он продолжал.

— Это люди из партии эсеров, это они предательски обманули меня и, напав и ударив сзади, забрали к себе в подвал. Руководил всем этим господин Савинков. Я не знаю, все ли из них замешены в мятеже или лишь незначительная часть. Но обещаю вам, что я разберусь, и виновные понесут тяжёлое наказание.

Я выпустил всех из тюрем, сделав их свободными, я вернул всех революционеров из ссылок. Все, жившие за границей, вернулись на Родину. Но, увы, человеческая природа такова, что не помнит добра, и вот я стою перед вами, и кровь течёт по моему лицу. Сама революция в моём лице истекает кровью.

Но революция никогда не будет беззубой, как рот старухи. Революция умеет защищаться. Даже, истекая кровью, революция сможет дать достойный отпор любому, кто будет покушаться на нашу свободу!

Контрреволюция не пройдёт, мы этого не допустим! Арестовывайте лидеров эсеров, хватайте их на улицах, ищите на квартирах, ловите в городе. Они предали революцию, они подняли руку на её свободу! Предатели должны быть наказаны! Только без крови, товарищи, без крови. Арестовывайте и ведите в тюрьмы. Я, как министр юстиции, гарантирую, что всё пройдёт по закону!

Керенский уже буквально выкрикивал эти слова в спины толпы людей, бросившихся на выход. Пара эсеров, находящихся в президиуме, изменились в лице, услышав слова Керенского, но народ о них не вспомнил. Зато помнил Керенский.

— Руки вверх, вы арестованы! — Керенский вынул из кармана тяжёлый браунинг и направил его на обескураженных эсеров, чьи фамилии он не помнил, но хорошо знал в лицо.

Перепуганные, они подняли руки и тут же подбежавшей охраной были отконвоированы в одну из комнат Таврического дворца.

Керенский же, узнав от своих людей, где заседают сейчас основные члены Петросовета, спешно отправился в кабинет председателя Государственной Думы. Там же он нашёл и Чернова.

Первой мыслью Керенского, увидевшего вальяжно развалившегося на стуле с гнутой спинкой Чернова, было нестерпимое желание броситься на него. Вторая мысль была ещё хуже: «Пристрелить!» Третья: «Поглумиться напоследок и пристрелить». Четвёртая: «Схватить за грудки и, тряся телом Чернова, как грушей, громко выкрикивать своё возмущение, а потом пристрелить».

Последняя, то есть пятая мысль немного отрезвила и остудила горячую голову Керенского. Его физическое развитие не позволяло спокойно взять и потрясти Чернова. Пристрелить его хотелось, но этот шаг можно было предпринять только тогда, когда есть точная уверенность, что возьмёшь власть. Такой уверенности у Керенского не было.

А вот прилюдно поглумиться над врагом, а потом арестовать его, это было возможно. Открытые и неожиданные обвинения тем и хороши, что они открытые и неожиданные. «В чём сила брат? Сила в правде!»

Усмехнувшись про себя, Керенский порывисто направился к длинному столу, вокруг которого чинно расположились члены Петросовета. Он шёл прямо к Чернову и хорошо видел, как у того сначала расширились от испуга глаза, затем он привстал, побледнел и снова опустился в кресло.

— Ваше время кончилось, товарищ Чернов. Вы заигрались, и сегодня для вас наступит расплата за все ваши предательские поступки и преступные деяния. Я открыто и при всех заявляю вам в лицо. ВЫ!!! Контрреволюционная мразь! Вы — испражнение контрреволюции. Миазм гнусности! Вы предатель свободы и революции. Вы выкормыш заграничных пенатов. На кого ты работаешь, иуда? На кайзера?! Товарищи!

Керенский резко обернулся ко всем.

— Товарищи! Он и Савинков схватили меня на улице, предательски ударив по голове сзади. Встаньте, товарищи! Встаньте и посмотрите на то, как они вдвоём пытали меня.

И Керенский, уже в который раз, порывисто сдернул с себя марлевую повязку. Потревоженная рана полыхнула острой болью сорванной корочки подживающей кожи. Повязка просто не успевала выполнять свою роль, зато рана отведенную ей роль выполняла полностью.

— Вот! Это сделали они… наши товарищи! Наши сподвижники, наши революционеры! Те, с кем мы стояли плечом к плечу. Те, которым мы верили, как самому себе! Предатели! — выплюнул это слово Керенский.

— Эсеры! Изверги! Деспоты! Предатели! Германские наймиты!

Вокруг зашумели, вставая со своих мест, члены Петросовета, одни в недоумении, другие в удивлении, третьи в возмущении. Никто не верил, не мог поверить в правду. Но Керенский сейчас не играл, он не лгал, он говорил правду. Его схватили, его били, его пытали голодом, и эту правду в его глазах и речи почувствовали все. Он интриговал, но не предполагал, чем это всё закончится для него, а потому был искренен в своём гневе.

Меньшевики, большевики, другие эсеры и представители остальных малочисленных партий в замешательстве переводили взгляд с него на Чернова и обратно. И, как ни старался Чернов выглядеть спокойным, по его лицу было заметно, что он испугался, и всем своим видом, не произнеся ни слова, он только доказывал правоту слов, сказанных Керенским.

Керенский обвёл взглядом лица притихших товарищей. В этот момент он чувствовал, что на его стороне находятся абсолютно все члены Петросовета: и меньшевики, и большевики, не говоря уже о кадетах и беспартийных. Одни эсеры были в растерянности, большинство из них ничего не знали об интригах своего руководства.

Затягивая паузу, Керенский обвел взглядом стены кабинета. Оформленный бело-синими орнаментами в стиле русских сказок, кабинет создавался для подчёркивания красоты и величия русской истории и выглядел очень изысканным и необычным. Завершив паузу, Керенский внезапно выхватил маузер, подаренный Шкуро, и, наставив его на Чернова, громко сказал.

— Именем Февральской революции и данной мне властью министра внутренних дел, вы арестованы! Встать!

Громкий, истеричный крик Керенского буквально всколыхнул всех. Чернов вздрогнул и медленно встал, побледнев и став похожим на седеющего старого больного льва.

— Руки вверх!

Алекс Керенский не знал, как надо правильно арестовывать, в голове только всплывали кадры из фильмов про немцев. «Хендэ хох» как-то был не в тему, но всё же.

— Хэндэ хох, господин предатель!

Чернов снова вздрогнул и ещё больше побледнел, он не смог выдавить из себя ни слова и не знал, что делать, оказавшись в этой донельзя нелепой для него ситуации.

— Идите вперёд, господин ренегат! — и Керенский показал стволом пистолета в сторону выхода.

Чернов шагнул, затем снова сделал шаг и вдруг остановился.

— Вы не имеет права, что за бред?! — он очнулся, но было уже поздно. Все всё поняли, и на его стороне никого из членов Петросовета не оказалось.

— Вперёд! — Керенский снял пистолет с предохранителя и ткнул стволом в спину Чернова. — Быстрее, или я вас расстреляю прямо здесь.

Чернов машинально сделал следующий шаг, потом ещё и, подталкиваемый Керенским, вышел из кабинета, на выходе из которого его перехватили БОСовцы Климовича.

Зажав между собой, они быстро повели Чернова на выход, расталкивая всех, кто попадался на пути. Ещё трое зашли в кабинет председателя и стали арестовывать всех эсеров, находящихся там, не обращая внимания на их протестующие крики.

Члены остальных партий не мешали этим действиям, застыв в шоке или, наоборот, поддерживая. Керенский подхватил сорванную повязку и стал вновь наматывать ее на свою многострадальную голову, кто-то стал помогать ему в этом.

— Товарищи, прошу вас садиться и выслушать меня! — обратился ко всем Керенский. Его послушали и сели кто где.

— Товарищи! Я узнал много нового от Чернова с Савинковым, когда они допрашивали меня. Именно они задумали провокации, целью которых было уничтожение фракции большевиков. Они хотели стать главной партией и первыми начали борьбу за власть. И это та партия, которая ничего не сделала для Февральской революции?!

И именно потому они сразу пошли ва-банк, желая уничтожить слабейшую фракцию, а потом уже приступить к меньшевикам. Я просто попался им под руку, потому что узнал об их коварных планах и пытался помешать. За это меня и взяли в заложники, надеясь переманить на свою сторону. Кроме того, они хотели, чтобы я влился в их ряды и исполнял роль марионетки. У Чернова замашки нового царя. Разве вы не замечали этого, товарищи? Это же видно по его наглому поведению.

Товарищи большевики, ваше противостояние с эсерами должно подойти к концу. Я знаю, что Савинков готовил покушение на вашего Ленина. Возможно, уже сейчас ему грозит опасность, и боевая группа готовится напасть на него.

Прошу вас, предупредите его и не забывайте, каких усилий это мне стоило! Вы должны вместе со мной, плечом к плечу, уничтожить все боевые группы эсеров, это крайне необходимо для вас же.

Товарищи, прошу вас принять решение и убедить наших товарищей из партии социалистов-революционеров, из тех, кто действительно не знал о преступной политике их лидеров, покинуть собственную партию.

Я создаю новую партию — Российскую Крестьянскую Социалистическую Рабочую партию…У всех, кто желает порвать с эсерами, есть возможность вступить в мою. Кроме того, я предлагаю всем другим революционерам, из любых других партий, также вступать в неё.

Вы не пожалеете. Вместе мы пойдём дальше дорогами свободы и приведём нашу глубоко несчастную при царском режиме Родину к великой славе, к великим свершениям. К справедливости, к равенству, к коммунизму!

Устав от столь длинной и пламенной речи, Керенский буквально рухнул в пустое кресло и, вынув из кармана платок, стал вытирать пот, стекающий со лба.

Его речь вызвала оживлённые пересуды и, пока он отдыхал, все остальные члены Петросовета, усевшись обратно на стулья, стали оживлённо переговариваться.

— Как же так случилось, Александр Фёдорович, как так получилось? — спросил Чхеидзе.

Это взбесило Керенского.

— Послушай, Карло! Где ты был, когда я умирал в подвале убогого дома? Где ты был, когда меня били по голове в автомобиле? Что ты сделал для того, чтобы меня найти? Как ты не разглядел в Чернове предателя и Иуду? Ну, как? — Керенский буквально выплёвывал из себя эти слова.

Чхеидзе стушевался, ему на помощь тут же бросился Церетели.

— Мы все вас искали, вас искал УГРО и наши люди, но никто не знал и не мог предположить, что ТАКОЕ может случиться с вами. Этого никто не мог предугадать, абсолютно никто!

Керенский поморщился, этот авторитетный грузин раздражал его. Грузия выгнала в постсоветскую эпоху всех русских и отделилась, забыв обо всём, и, тем не менее, грузины сейчас считали, что это их дело делать русскую… революцию. Но Керенский-то знал, чем это всё закончилось.

— УГРО создал я, и поэтому они искали меня, а не по вашему приказу и не ради вашей прихоти! И пока вы здесь сидели на тёплых стульях, я валялся в беспамятстве в подвале. Зачем вы все здесь нужны? Только чтобы разговаривать о революции? А кто тогда будет работать на её благо? Кто будет брать на себя ответственность за то положение, которое сложилось в империи? Кто будет нести ответственность за безрассудство наших бывших товарищей. Кто, наконец, ответит за всё это?

Церетели снова заговорил, но Керенский больше не слушал его. Самое главное он уже сделал, и теперь предстояло продолжить организацию арестов ещё и некоторых большевиков, обвинив их в связях с эсерами. Арестовать, а потом отпустить, и снова арестовать, но уже других, а потом опять отпустить, набирая среди них сторонников и предлагая перейти в его партию. Отличная мысль! Керенский встал.

— Товарищи, я плохо себя чувствую и направляюсь в госпиталь. Прошу вас не мешать моим людям делать необходимую работу по аресту наших бывших товарищей. Обещаю вам всем, что в отношении их будет проведено самое серьёзное и справедливое расследование.

Все виновные будет наказаны. Смертная казнь отменена, и эсеры будут осуждены на разные сроки заключения за своё предательство. Я лично прощаю их, но закон на это не способен, ибо тогда уже это не закон, а просто набор бессмысленных и никому не нужных правил, товарищи.

Керенский встал и, пошатываясь от усталости и слабости, которую действительно чувствовал, отправился на выход. Возле главного входа его ожидала карета «Красного креста» с охраной внутри, вызванная заранее его людьми.

Охрана подхватила его под руки и в сопровождении медсестры, при стечении многочисленных толп праздношатающихся солдатских и рабочих депутатов, он был усажен в карету и под визг клаксона грузовика с охраной отбыл восвояси.

Прибыв в Смольный, где его уже ждал Климович, он коротко бросил ему.

— Евгений Константинович, план номер два.

Тот кивнул.

— Есть, понял.

— Я отдыхать, сил не осталось. Прошу не беспокоить меня до вечера, а тогда уже доложить и про аресты, и про Кронштадт, и про все остальные наши дела и операции.

— Будет сделано, Александр Фёдорович, — Климович опустил и поднял подбородок, вытянувшись во фрунт.

— Вот и отлично! — и Керенский отправился в свою комнату отдыха.

Глава 6

План № 2

«Как мог я покушаться на восстановление монархического строя — говорил он — если у меня нет даже того лица, которое должно бы, по-моему, быть монархом. Назовите это лицо. Николай II? Больной царевич Алексей? Женщина, которую я ненавижу больше всех людей в мире? (жена Николая II). Весь трагизм моего положения, как идеолога-монархиста, в том и состоит, что я не вижу лица, которое поведет Россию к тихой пристани».

В. Пуришкевич

Генерал Климович поднял трубку телефона.

— Григорович?! Собирайся, и ко мне, пойдёшь договариваться.

Через полчаса в кабинет к Климовичу входил ротмистр Григорович. Климович коротко взглянул на него и вздохнул.

— Я вызвал вас, ротмистр, для деликатного задания. Керенский определил, что мы действуем по плану номер два. По нему вы работаете с Юскевичем, как это и планировалось. Вот пароль и адрес, где он обитает. Вот краткая характеристика его отряда, — и Климович, выложив перед Григоровичем пару листков бумаги, вздохнул.

— Ознакомишься. Верить Юскевичу нельзя и потому вам предстоит быть настороже. Возьмите с собой пару человек, не помешает. Действуйте согласно обстановке, но аккуратно. Убивать Юскевича я вам запрещаю, будьте внимательны, у нас нет права на ошибку.

Доведите ему требование напасть всеми силами на особняк Кшесинской. Пусть хоть положит там всех своих людей, но он должен вышибить оттуда большевиков любой ценой. Передайте ему, что это приказ Керенского, и это будет его главным заданием. В бой они должны идти в повязках Революционной Красной гвардии и пусть кричат, пусть кричат… А что им кричать? — сам себе пробормотал под нос Климович. — Да, за анархию, за Кронштадт, за…, впрочем, этого будет достаточно, но это важно.

— Есть, господин генерал, — щёлкнул каблуками ротмистр.

— Товарищ генерал, — поправил его Климович и добавил, — ступайте, ротмистр, время дорого, а Юскевич уже погряз по уши, и мы вместе с ним.

Ротмистр кивнул и, чётко развернувшись, вышел из кабинета. Пропустив Григоровича из кабинета, туда тут же вошёл полковник Лиепов.

— Евгений Степанович, предупредите через своих агентов, тех, которые из большевиков, что на них будет предпринято нападение. И если они не хотят быть уничтоженными, то им необходимо собрать все свои силы для защиты. И что-то не слышно Ленина, они наверняка его уже спрятали, но, если надо, мы их всё равно найдём. У вас есть выход на Зиновьева?

— Ммм, есть выход на родственников его жены.

— Отлично! Воспользуйтесь этим. Можете обещать деньги, а можете и предупредить, что их еврейские шкуры в большой опасности и никто и никого жалеть не будет. Самодержавие рухнуло, смертная казнь отменена, мы лишены званий и ушли в тень. Но никто же не отменяет умение держать оружие в руках и пользоваться им для своей защиты или нападения с целью выжить?

Мы честны перед собой. Если нет больше смысла опасаться смертной казни, то и морального сдерживания тоже нет. В конечном счёте, почему мы должны сдерживать свои животные инстинкты, а революционеры нет? Око за око, зуб за зуб!

И я вас прошу, как это ни противно, но найдите людей для физического устранения Пуришкевича. Слишком он заигрался. Судя по той информации, что мы имеем, именно он предупредил Чернова о том, что провокацию организовал через Юскевича Керенский.

Этого простить мы ему не можем. Он сделал свой шаг, став на одну из сторон, теперь воленс-ноленс приходится делать свой шаг и нам. Противно, конечно, но необходимо.

Климович тяжело, но как-то цинично вздохнул.

— До чего докатился старый царский жандарм, прости господи.

Лиепов улыбнулся.

— Полноте вам, Евгений Константинович, и не такие интриги разрабатывали. И время сейчас другое. Император не у дел и разве что не убит, чему я изрядно удивлён.

— Давайте не будем, Евгений Степанович, уподобляться тем людям, которых вы имели в виду. Пусть это останется на их совести, некоторые из них уже успели сбежать после того, как наш начальник выпустил их из тюрьмы, а кого-то уже и в живых нет. Ступайте, время не терпит.

— Есть! — и полковник быстро вышел из кабинета, оставив Климовича уставшим, но готовым к решительным действиям.

* * *

В это время ротмистр Григорович, подняв воротник изрядно истрёпанной офицерской шинели, быстрым шагом шёл на встречу с Юскевичем. Точнее, не на встречу, а на смертельное рандэ-ву (дореформенное написание этого слова). Следовал он не один, рядом с ним находились ещё трое его подчинённых, переодетых солдатами.

К чему глупо рисковать? Он хорошо знал, где обитает Юскевич-Красковский и был осведомлен, что тот завёл себе охрану. Также он знал, что тот собрал себе отряд уже из трёхсот человек и собирался довести их количество до пятисот. Пока он подчинялся Керенскому, но, возможно, хотел обезопасить себя, став предводителем крупного, никому не подчиняющегося отряда. А интересы Керенского, руководя уже таким отрядом, можно было и проигнорировать.

Через некоторое время показался нужный дом, в котором обитал сам Юскевич и часть его людей, живших на деньги Керенского. На входе Григорович был встречен охраной. После обмена условным паролем их пропустили внутрь, точнее, пропустили только ротмистра, а остальных, прибывших с ним, оставили снаружи.

Григорович прошел в помещение подвала, где находился сейчас Юскевич. Тот холодно взглянул на посетителя и с показной усмешкой произнёс.

— Я так понял, что вы от Керенского?

— Да, вы всё поняли правильно, товарищ Юскевич.

— Растёт министр, уже не приходит сам, а передаёт пароль и присылает своего человека, — с пренебрежением оттопырив губу, произнес Красковский.

— Так и вы растёте, — пожал на это плечами ротмистр. — И сильно растёте! Скоро полноценным батальоном будете командовать, когда это у вас получилось бы раньше? Прозябали бы дальше под черносотенным крылом у Пуришкевича. Да и деньги, я смотрю, вам платят регулярно и весьма хорошие.

Григорович кивнул на вещи, разложенные повсюду, и на остатки богатого ужина. Юскевич мотнул головой и усмехнулся.

— Я так понял, что вы явились, чтобы дать мне очередное задание.

— Да, вы правы. Вам надо собрать всех своих людей и ровно через сутки организовать нападение на особняк Кшесинской. Особняк надо захватить любой ценой, от этого зависит судьба, как ваша, так и вашего отряда.

Если это получится, то через час вы оставите его, а сами перейдёте на подпольное положение и будете осуществлять нападения на матросов-анархистов.

— Я смотрю, Керенский решил бросить меня в самые сложные переделки.

— Насчёт вас не знаю, а вот ваши люди выполняют все задачи за деньги. И насколько я знаю, они довольны своей зарплатой. К тому же, для них не секрет, что наркотиков в городе становится всё меньше, а через вас они могут их доставать без проблем.

А есть ещё и УГРО, которое свирепствует, задерживая каждого, а при сопротивлении ещё и стреляют в ответ. Если я не ошибаюсь, за последние две недели счёт пошёл уже на десятки трупов, и это при формальной отмене смертной казни.

— Да, — криво усмехнулся Юскевич, — уголовные только об этом и говорят. Министр смог удивить всех. Сначала выпустил своих «птенцов», а потом стал ловить и стрелять каждого, кто оступился. И сейчас они напоминают подсадную дичь.

— Оступился раз, оступится и дважды, и трижды, — снисходительно заметил Григорович. — От себя же могу добавить, что Совет общественной безопасности тоже не будет стесняться в средствах. Зачем тащить убийцу в тюрьму, если его можно пристрелить на месте при попытке сопротивления. Так что, при разговоре со своими людьми вы можете это учитывать и обещать персональную защиту. В разумных, конечно, пределах.

— Угу, ясно. — Юскевич усмехнулся в пшеничные усы. — Так и буду делать. Так, что вы говорите, надо атаковать большевиков, которые окопались в особняке Кшесинской?

— Да.

— Но ведь они буквально неделю назад отбили нападение эсеров, если я не ошибаюсь.

— Да, не ошибаетесь. Но нападение было слабо организованным и проведено очень малыми силами. Вам же следует привлечь к этой операции всех своих людей. Абсолютно всех. Ударить сжатым кулаком, завязать бой и проникнуть внутрь.

Если же большевики успеют подтянуть к себе силы, то тогда вам надо максимально ослабить их и после этого отступить. Возьмите с собой бомбы. Вам их предоставят по вашему запросу. Пулемётов не дадим, всё равно уголовники не умеют ими пользоваться, да и непривычны они к ним, так что это ни к чему.

Бомбами можно закидать установленные в особняке пулемёты, их там будет не больше двух. Обещайте всем своим людям двойную оплату. Всё равно многие из них, скорее всего, назад не вернутся. Дерзайте. Дальше будет видно. Возможно, что с анархистами мы и сами разберёмся, если у вас будут большие потери. Вы и ваши люди будете нужны ещё не раз. Предстоит много разных дел, так что всё в ваших руках, Николай Максимович.

— Ясно. И в какое время нападать?

— Как обычно, ночью. Через сутки. Дольше тянуть нельзя. Сможете?

— Смогу. Люди готовы, люди хотят зарабатывать, людям нравится. На этом всё?

— Да, если у вас нет ко мне вопросов, то тогда спешу откланяться.

— Не держу… Всего вам.

— Угу, — и ротмистр, еле заметно скривившись, вышел от Юскевича.

* * *

Чуть позже описанных выше событий генерал Брюн сидел в кабинете Климовича.

— Валентин, — обратился Климович к бывшему главе Департамента полиции, — события нарастают. План номер один предусматривал спокойный переход наших структур к контролю Петрограда и арестам некоторой части революционеров из партии эсеров.

Но Керенский решил ускорить события, активно сталкивая лбами всех, до кого может дотянуться. Мне непонятно только одно: почему он так рьяно взялся за большевиков? Чем они так ему интересны и почему он так их боится?

— Женя, ты разве не в курсе? Уже давно в среде революционеров назревает разделение на плохих и хороших. Многие фракции держатся до поры в тени, чтобы потом резко выскочить, как чёртик из табакерки. Наши уважаемые союзники и враги активно разыгрывают эту карту. На кого они делают ставку в данный момент, неизвестно.

А с момента приезда Троцкого в Россию партия большевиков стала резко усиливать свои позиции. Меньшевики не входят с ними ни в какое сравнение, их политика соглашательства и оборончества полностью устраивает послов Франции и Англии. Но вот приезжает Ленин, и с ходу выкрикивает в толпу свои апрельские тезисы.

Керенский весьма остроумно оборвал его митинг и не дал завести толпу, но это не остановило его. Основная позиция Ленина — это позиция циммервальдовцев, то есть пораженцев. Он против ведения империей войны. Мало того, он обвиняет нас же в её развязывании, это абсурд. Для нас, но не для него.

Он свято верит в то, что говорит, он мастерски обводит вокруг пальца людей, ещё вчера уверенных в том, что война со стороны России ведётся освободительная. А Ленин заявляет, что она грабительская и империалистическая и приносит доход только буржуазной прослойке Российской империи. И это при том, что многие заводы просто закрываются от нехватки сырья и рабочих. И это второй абсурд.

Безусловно, часть нашей промышленной и финансовой элиты изрядно подзаработали за три года ведения этой войны, но не сейчас. Промышленность стагнирует, развития нет, мы в финансовом тупике. Рубль обесценивается и всё, соответственно, дорожает, и конца и края этому не видно.

Так кому выгодно резкое окончание войны, так горячо ненавидимой Лениным?

— Ты задаёшь риторические вопросы, Валентин. Это ещё Цицерон сказал про выгоду. Естественно, немцам. Ведь это у них населению уже продают хлеб из коры дуба, морковный чай и прочие ботанические изыски из мало съедобных растений. Их экономика на пределе, в отличие от нашей, но революция происходит, тем не менее, у нас, а не у них. Что за метаморфозы?

— Я согласен с тобой, Женя. Мне кажется, что Керенский не зря сталкивает лбами эсеров и большевиков. Мы сейчас в силах уничтожить и тех, и других, но он не доводит дело до конца, а чего-то выгадывает, уничтожая второстепенных лиц и выбивая из ведения борьбы за власть самую крупную партию. Думаю, что время Ленина ещё не пришло, и он просто ждёт удобного момента, чтобы расправится со всеми, либо сделать их не лидерами, а аутсайдерами.

Но нам надо решать что-то с Пуришкевичем, он ведёт двойную игру и стал на весьма мутную дорожку. Кроме того, он обладает частью информации о Керенском, да и сам Керенский дал приказ на его уничтожение. Ты найдёшь исполнителя, или это мне придётся делать самому?

— Найду, Валентин, не переживай. Этим займутся мои люди, не столь щепетильные, как я.

— Да? Тогда хорошо, у меня как гора с плеч упала. Тогда до завтра?

— До завтра!

* * *

Елизавета Проклова, проститутка со стажем, ожидала очередного клиента, но действительность сильно омрачала наркотическая ломка. Эта женщина, ещё совсем не старая, уже давно попала в сети наркотической зависимости, подсаженная на них одним из клиентов, а потом и владелицей публичного дома.

Описывать историю её падения нет никакого смысла, она подобна тысячам других и не изобилует никакими экстраординарными подробностями, но итог оказывается у всех один и тот же. Клиентам её измятое лицо и рыхлое тело с синяками не нравилось, а потребность в деньгах и, соответственно, в наркотиках, только усугублялась.

Она была уже совсем в отчаянье, когда один из бывших клиентов, увидев её состояние, внезапно сжалился над ней и сказал.

— Старый вор, дед Сафон, ищет отчаянных баб, говорит, что хорошо заплатит. Что надо будет делать, не знаю, но явно не то, для чего вы предназначены самой природой. Он в Демидовом переулке сидит, в доме, что напротив булочной, в подвальчике сапожника. Там его и найдёшь. Морфий у него есть, нужно лишь выполнить его задание.

— Да?! — дрожащим голосом просипела Елизавета.

— Да, — с брезгливостью в голосе ответил бывший клиент, — он не обманет, — и, не оглядываясь, отошёл от неё.

Лизу колотило. Жить уже давно не хотелось. Когда-то она была круглой смешливой девушкой. Приехав из деревни в город к дальним родственникам, устроилась на фабрику, но тяжёлая работа быстро надоела ей. Хотелось лёгкой жизни, праздника. Как у богато одетых дам, которые прогуливались по Невскому проспекту. Но быстрый заработок сулила только торговля собственным телом, и она решилась.

Сейчас, отбросив все воспоминания, она засобиралась к Сафону, идти было далеко, но это её не волновало. Накинув на голову платок и обвязав верёвкой старую кацавейку, она выскочила из публичного дома и, быстро пройдя пару кварталов, успела заскочить на подножку перегруженного трамвая.

Кондуктору она не собиралась платить, и как не тренькал отчаянно вагоновожатый, она, как и остальные «зайцы», так и продолжала стоять, ухватившись за поручни. Наконец, она доехала до нужной ей части города и, буквально сорвавшись с подножки, покатилась по грязной мостовой, покрытой остатками старого льда и конским навозом.

Пара синяков, полученных при падении, не сильно расстроили её. Но кацавейка с шерстяной юбкой промокли и покрылись конскими испражнениями, добавив своё амбре к уже имеющемуся у женщины, опустившейся на самое моральное дно.

Она не сразу нашла нужный адрес, но, поспрашивав у окрестных женщин, которые толпились у булочной, всё же отыскала указанный подвальчик. Спустившись вниз, она увидела угрюмого, совершенно седого старика небольшого роста.

Старик с густыми, почти сросшимися бровями и ушами, заросшими густым волосом, ремонтировал подошву старого сапога.

— Чего надо? — грубо спросил он у Лизы, едва взглянув на неё.

— Хмурый говорил, что тебе женщины отчаянные нужны, для дела рискового.

— Хмурый? Гм.

Старик отложил сапог, не спеша взял кривой сапожницкий нож в руки резанул им столешницу.

— Отчаянные? Да, нужны! А ты такая?

— Он ещё говорил, что у тебя морфий или кокаин имеется.

— А, так вон оно что. То-то я и смотрю, — старик обвёл её хмурым въедливым взглядом. — Больно потасканная бабёнка зашла, да и непонятная. А так всё ясно. Где подсела, на улице, али в доме терпимости?

— В терпимости, — ответила Лиза и опустила голову, скупая бабья слеза потекла по её уже исполосованному ранними морщинами лицу, но старика это не разжалобило.

— Ну, я тебе не исповедник и не жалетель. Раз пришла, значит, готова на всё. Аль не готова? — и старик бросил на неё острый и совершенно злой взгляд.

Елизавета вздрогнула и пришла в чувство. Наркотическая ломка вернулась с утроенной силой. Она застонала. Сафон всё правильно понял и, поднявшись, быстро метнул руку куда-то вниз. Вынув её из-под стола, он показал зажатый в руке мелкий бумажный свёрток с белым порошком.

Развернув бумажку, он словно нехотя и бережно высыпал его, прочертив тонкую, как иголку, дорожку на узкой деревянной стойке перед ним.

— На, пробуй, осторожно только. Это аванс тебе небольшой. Чтоб, значится, без обмана. А там дальше, посмотрим.

Лиза обрадовано наклонилась и, зажав одну ноздрю, быстро, одним духом, втянула в себя белый порошок. Порошок действительно оказался чистым кокаином.

Словив кайф, она поплыла и присела на колченогий табурет, поставленный для посетителей. Убогий подвал с потёками извечной питерской плесени на стенах превратился в дивный мир. Пол, заплёванный и грязный, в обрывках кожи и разного мусора, превратился в поляну, наполненную дикими травами.

Лиза снова, как когда-то в детстве, бежала по свежей зелени заливного луга и радостно смеялась. Но доза была слишком маленькой, и она быстро пришла в себя.

— Ну, что? Хорошо? То-то же. Старый Сафон никогда не обманывает по пустякам, — еле слышно добавил он. — Готова ты теперь на дело идти?

— Готова, — кивнула Лиза, — а на какое?

— Как зовут-то тебя?

— Лизавета.

— Лизавета, стало быть. Ну, раз пришла, значит, нужно тебе! Раз кокаинчика спробывала, значит, ужо и должна мне. На «мокрое» дело готова ли Елизавета батьковна?

Лизе было хорошо и давно уже всё равно.

— Да, но я не умею убивать.

— А что там уметь? Ливольвер тебе не дам, потому как глупо. Не выстрелишь ты из него. А вот нож мясницкий в самый раз. Зажмёшь крепко и ударишь, а потом ещё, и дело сделано. Согласна?

— Согласна, — прошептала Лиза еле слышно, только сейчас осознав, в какую пропасть она только что рухнула.

— Да ты не тушуйся, деваха, — заметив её состояние, молвил Сафон. — Я тебе «марафету» на год вперёд дам, да с продуктами пособлю, а что через год будет, то и сам Господь Бог не ведает, да и нам не скажет. Решайся. Дело сегодня же будет. Человечек домой пойдёт. Тебе его укажут. Зайдёшь в дом за ним, пырнёшь пару раз ножом и готово. Ноги в руки, и ко мне. Я тебя укрою, кокаину дам, продуктов. Заживёшь в блаженстве. Всё будет хорошо. Согласна?

— Согласна, — уже более твёрдо ответила Елизавета.

Поздно вечером этого же дня она стояла на перекрёстке улиц напротив парадного подъезда большого дома. Рядом с ней стоял человек, которого дал ей в сопровождение Сафон.

— Вон он, вон, видишь, — шмыгнув носом, тихо сказал человек Сафона.

Из подъехавшего экипажа вышел солидный господин с длиной бородой и усами. Круглый «котелок» не закрывал полностью его лысую голову.

— Ну, давай, Лиза, за ним, вперёд.

Лиза, уже получившая очередную дозу кокаина, развязала большой и широкий мясницкий нож из тряпок. Не колеблясь, она шагнула было вперёд, но сопровождающий её бандит вдруг чего-то вспомнил и, ругаясь вполголоса, отобрал у неё нож, пару раз провёл им по грязной земле, собирая на лезвие мусор, грязь и застарелые людские и конские испражнения.

— Так оно надёжнее будет, — сказал он Лизе, возвращая нож.

Так кивнула и быстро пошла вслед за господином, который как раз входил в парадное. Она заскочила за ним буквально следом. И не успела громыхнуть закрывающаяся дверь, как уже была внутри, глядя в спину господина.

— Барин, а барин?!

Пуришкевич (а это был он) удивлённо обернулся и увидел перед собой бледную замызганную женщину, укутанную в рваную одежду и сбившийся на голове платок, из-под которого торчали наполовину седые волосы. Зрачки её глаз были сильно расширены, и она походила на пьяную.

Он невольно отпустил рукоять револьвера, за которую схватился в испуге, засунув руку в карман.

— Кто вы и что вам надо?

— Я Лиза, а нужен мне ты! — и женщина выдвинула вперёд правую руку, которую до этого держала за спиной. В её руке в свете электрической лампочки тускло блеснул остро заточенный, но ржавый мясницкий нож.

— Вы… — и Пуришкевич, резко обо всём догадавшись, рванул из кармана пистолет, но было уже поздно.

Женщина, качнувшись вперёд с неожиданной для неё силой, ударила в живот Пуришкевича. Нож, с трудом разрезав плотную ткань пальто, вонзился в тело. Женщина быстро вынула его из раны и снова нанесла удар, но уже по шее, пропоров кожу на ней и сделав глубокий надрез. Пуришкевич из последних сил схватился за лезвие ножа и, разрезая кожу на руке, стал выворачивать его из рук женщины.

Та, вдруг испугавшись, бросила тесак и, вывернувшись, выбежала из парадного, скрывшись в ночной мгле. Пуришкевич упал на колени, заливаясь кровью из трёх ран. Через неделю он скончался в госпитале от заражения крови, а его убийцу так и не нашли.

Да и как её можно было найти, когда вернувшись к деду Сафону, она, получив кокаин, на радостях употребила огромную дозу, отчего сердце женщины не выдержало и остановилось, отправив свою хозяйку в мир вечных грёз и темноты. Труп её сбросили в Неву и забыли, как забыли через месяц и Пуришкевича, и ещё многих и многих других людей. Революция продолжала пожирать тех, кто приложил к её созданию целое море своих сил: и правых, и виноватых, не разбирая, кто из них лучше.

Глава 7

На противокурсах

Революции отличаются от обычных периодов истории тем, что порождают в массах огромные, нередко несбыточные ожидания. И горе революционным правителям, если они обманывают эти ожидания — последние тогда действуют по закону бумеранга.

П.В. Волобуев

«Кронштадтская мясорубка» — с таким заголовком вышли все газеты. Вот только текст в них, а особенно выводы, были подчас диаметрально противоположны. Версии у всех разнились.

«Глас народа» Меньшикова вышел с огромным заголовком «Что происходит?». Дальше шли заголовки поменьше: «Пламенный вождь революции и борьбы за свободу освобождён после предательского плена!», «Кто за это ответит?», «Кто расстрелял Кронштадтский совет? Эсеры или большевики?». Благодаря обилию статей, газета вышла необычайно толстой.

«Новый листок» Модеста отметился огульными обвинениями в адрес и анархистов, и большевиков, и даже поместил карикатуру в одном номере на одних, а в следующем номере — на других. Не отставали и другие газеты.

В прессе стала твориться настоящая вакханалия, эсеровские печатные издания перед тем, как закрыться, успели обвинить в нападении большевиков и пообещали уничтожить их в отместку за эту провокацию. Анархистские газеты требовали уничтожения эсеров и обвиняли большевиков в сговоре с ними, требуя объяснений.

Кадетские газеты поддерживали Керенского и призывали его разобраться со всеми остальными. Меньшевистские газеты, наоборот, заняли выжидательную позицию. А Плеханов разразился статьёй о предательстве России со стороны большевиков и жажде власти эсерами. И это во время ведения затяжной войны?!

Обыватель замер в недоумении, зачитываясь газетными статьями. Солдаты и матросы не понимали, что происходит, даже будучи грамотными. Повсюду шли митинги всех против всех.

То в одном месте, то в другом организовывались стихийные выступления, на которых анархисты требовали найти тех, кто напал на них. Большевики вопрошали толпу: кто повинен в убийствах и почему милиция, а сейчас Совет общественной безопасности, бездействует. Эсеры оказались дезорганизованы и ушли в подполье. Тайно или напоказ производились аресты.

Иногда в разных местах города вспыхивали случайные или целенаправленные перестрелки и также внезапно умолкали. Савинков успел исчезнуть, избежав ареста и втайне формируя свои боевые отряды, направляя их на проведение терактов. Но время было упущено, и его искали все, уничтожая его людей.

В Кронштадте формировались боевые дружины анархистов и направлялись в Петроград, но ловить уже было некого, оставалось только воевать. Чернов сидел в Крестах, а вместе с ним ещё с десяток его коллег. Остальные либо экстренно сбежали из города, либо вступили в тайную войну с анархистами и отрядами большевиков.

Наконец, поняв, что они ничего не добьются, большой отряд матросов-анархистов-синдикалистов отправился к Мариинскому дворцу. Ворвавшись внутрь, они потребовали объяснений от князя Львова и военного и морского министра Гучкова.

— Товарищи, — пытаясь сохранить самообладание, говорил Гучков. — Товарищ Керенский лично занимается расследованием убийства членов Кронштадтского Совета, мы примем самые решительные меры к поимке и наказанию виновных. Вам надо успокоиться, мы все глубоко возмущены столь наглым нападением и потрясены многочисленными жертвами.

Толпа матросов резко забурлила, они категорически не желали успокаиваться. Да и как тут можно быть спокойными, когда на их глазах были уничтожены все лидеры. В живых не осталось практически никого, такой жестокости не ожидали даже они.

— Мы сами всех накажем. Перевешаем, как собак, утопим в море, разорвём напополам. Где убийцы? — ревела матросская толпа.

Гучков стоял перед ними и дрожал то ли от холодного пронизывающего ветра, долетавшего с Невы, то ли от вида многоголовой толпы, жадно тянущей к нему руки.

Что делать он не знал. Толпа продолжала выкрикивать угрозы, потрясая оружием.

— Где Керенский? Айда, братцы, к нему. Пусть расскажет, пусть покажет нам врагов, он знает, он сам кровь свою пролил. Где он? Пусть он нам ответ даст!

— В Смольном, — с облегчением выдохнул Гучков и добавил. — Вам всё равно к нему мимо Таврического дворца идти, спросите о нём у членов Петросовета, они в курсе всего.

Всё это он выкрикнул, надрывая голос, пытаясь перекричать шум вооружённой толпы.

— Братцы, полундра! Полный вперёд! Покажем, какими бывают матросы в гневе. Айда к Керенскому, Керенский за всё ответит!

Гучков вздохнул с облегчением, глядя вслед толпе, которая многочисленными ручейками потекла в сторону Невского проспекта. Он даже позволил себе улыбнуться, представив, какая участь ждёт Керенского, и как он будет отбиваться от наседающих на него разъярённых матросов. И поспешил к телефону, чтобы сообщить об этом Родзянко и своим однопартийцам, заседающим в Таврическом дворце.

В это время в кабинете Керенского, оборудованном в Смольном, непрерывно звонил телефон, но трубку снимал не он, а прапорщик, специально назначенный для этого.

— Кто? — спрашивал Керенский у него.

Прапорщик называл, закрывая трубку ладонью. А Керенский уже решал: ответить или нет, сославшись на слабость здоровья. Раздался очередной звонок.

— Кто?

— Чхеидзе!

Керенский пожал плечами. Этому-то товарищу что надо? Забыл уже, наверное, как призывал солдат поднимать на штыки русских офицеров?

— Керенский!

— Саша, Саша, — в трубке послышался панический голос Чхеидзе.

— Что случилось, Карло?

— Саша, к Таврическому идёт толпа матросов, они хотят видеть тебя, срочно приезжай, ты нам нужен. Ты должен встретить их, они идут к тебе.

— Я плохо себя чувствую после ранения, не смогу приехать, разбирайтесь сами.

— Саша, твоя жизнь в опасности, если ты не встретишь их. Они требуют найти убийц своего Совета, а уж наказать их они и сами смогут. Ты же в Смольном?

— В Смольном.

— В Смольном? Тогда я отправлю их к тебе.

— Зачем, Карло? Пожалей моё здоровье. Успокой их сам, я и так уже пострадал и не смогу двинуть перед ними зажигательную речь. А ты как раз сможешь. Заодно и расскажешь о том, кто расстрелял Кронштадтский Совет.

— Я не знаю! Что ты такое гаварышь? — от волнения у Чхеидзе прорезался грузинский акцент, от которого сказанное им становилось непонятным.

— Соври что-нибудь, раз не знаешь.

— Как соврать? Скажи мне, если ты знаешь.

— Как обычно ты делаешь. Революция всё простит. Ты же Председатель Петросовета, а не я? Тебе и карты в руки, не всё же тебе отсиживаться за спинами других. Позвони Ленину, попроси его о помощи. У него с анархистами архихорошие отношения, может и поможет. Расследование идёт, пока не знаю я ничего про убийц. Не знаю…

— Ты что гаварышь? Ты что, решил нас оставить? Ленина уже второй день ищут. Его нет в городе. Ты решил нас бросить?

— Я? Да ты что, Карло? Я с вами, но я ранен, мне нельзя стоять перед толпой матросов. Они же вооружены и могут выстрелить в меня, убить. Кто мне даст гарантии после всего того, что произошло со мной? Ты вот можешь?

— Саша, ты не то гаваришь, нам нужна помощь.

— Мне тоже нужна, но я для вас никто, вы проводите в жизнь свои указы, игнорируя мои, ведомственные. Вам плевать на то, что я министр. Постоянно мешаете, интригуете, бросаете меня на волю судьбы. И после этого хотите, чтобы я шёл ради вас под пули? Это уже чересчур, Карло… Чересчур. Давайте вы уж сами. А сказать, что я в Смольном можешь. Говори. Я под надёжной защитой своих людей, в отличие от тебя, дорогой.

— Саша, приезжай, обо всём договоримся, только помешай им разгромить Петросовет.

— С чего ты взял, что они будут вас громить. Ты же сам сказал, что они ищут меня. Скажи, где я и направь их ко мне, а я, так и быть, разберусь с ними и приду к тебе на помощь. Ведь нам и дальше надо работать на революцию, но тогда тебе придётся сильно пересмотреть своё отношение.

— Да-да, — обрадованно произнёс Чхеидзе, — приезжай скорее. Жду!

Керенский положил трубку и буквально отскочил от телефона. Хлопнула входная дверь, это он уже бежал в кабинет к Климовичу.

— Срочно двух людей к Таврическому.

— Зачем? — удивлённо взглянув на него, спросил Климович.

— Анархисты идут сюда, но сначала пройдут мимо Таврического и поспрашивают там членов Петросовета. Ищут ответа на вопрос о том, кто атаковал Кронштадт, и хотят увидеть меня. Понимаете?

— Не совсем.

— Двух людей, готовых к риску, одетых солдатами, на выход. И чтобы они с винтовками были. Как только матросы придут к Таврическому, они должны спрятаться внутри, где им будет удобно, и начать стрелять в толпу. Пары — тройки выстрелов будет вполне достаточно, потом пусть уходят через второй выход и бегут, выкрикивая, что анархисты атаковали Петросовет. Винтовки пусть выкинут, или бегут с ними, без разницы.

Да! Это нужно сделать быстро. А одного пошлите в ближайшие казармы полка, нужно, чтобы он кричал, что матросы убивают солдат возле Таврического дворца. Пусть зовёт на помощь, плачет, рыдает, говорит, что убили родного брата, что ужас и так далее. Ясно?!

— Да. Вполне.

— Тогда действуйте!

Климович встал, сосредоточился и приступил к работе. Позвал адъютанта, позвонил по телефону. Сразу же засновали многочисленные подчинённые, и винтики закрутились. Через пятнадцать минут из Смольного, на ходу застёгивая шинели, выскочили двое, переодетые солдатами и, придерживая ремни винтовок, побежали к Таврическому дворцу, расположенному неподалеку. Чуть позже в сторону казарм Волынского полка побежал ещё один военный.

Толпа матросов-анархистов, числом не меньше тысячи, грозной чёрной силой двигалась в сторону Таврического дворца, маршируя по широкой Шпалёрной улице. Все люди, попадавшиеся на её пути, стремительно сворачивали в любые проулки, стремясь сбежать, от греха подальше.

Матросы, замечая это, были опьянены чувством свободы и вседозволенности. Твердели скулы на их лицах, грозно смеялись глаза, руки крепче сжимали винтовки и револьверы. В полной решительности они добрались до подковообразного сквера перед входом в Таврический.

Возле него стояли солдаты и рабочие и недоумённо взирали на огромную толпу в чёрных бушлатах, которая мгновенно заполнила собой весь небольшой сквер.

— Ратуйте товарищи, матросы напали, убивают! — послышался со второго этажа чей-то истошный крик и сразу же за ним защёлкали винтовочные выстрелы.

— Убивают!

Толпа на мгновение замерла, не ожидая такого поворота. Матросы не понимали, что это возможно. Они привыкли к своей непререкаемой силе и мощи. Они были организованнее всех остальных и сильнее своей сплочённостью, а тут такое.

— Ненавижу! — вскричал один из двух солдат, посланных Климовичем, бывший жандармским унтер-офицером. Достав из кармана револьвер и отбросив винтовку, он разрядил весь запас патронов в толпу.

— ААА! Ооо! — на разные голоса взвыла толпа, понеся потери убитыми и ранеными.

— Бежим! — крикнул второй.

— Бежим! — подтвердил первый, и они помчались к противоположному выходу, на ходу крича изо всех сил. — Напали! Матросы! Убивают!

А в это время матросы смели всех, кто охранял Таврический, и чёрной змеёй втянулись внутрь, громя всё и забивая насмерть всех, попавшихся на пути. Кто-то попытался защитить свою жизнь, но напрасно. Долго они не прожили и были буквально разорваны.

В зале заседаний, заплёванном семечками, возникла потасовка. Людей внутри было очень много и силы матросов истощились, а мозги, наконец, включились, но их небольшие ручейки потекли дальше, захлёстывая остальные залы и кабинеты.

Ворвались они и в кабинет председателя Думы, где в страхе сидел Чхеидзе со своими товарищами.

— Товарищи, я Чхеидзе!

— Все вы одним говном мазаны, — произнёс донельзя разозлённый матрос и наотмашь хлестнул его рукой. Чхеидзе от удара упал и, держась рукою за щеку, пытался успокоить матросов.

— Товарищи, я же с вами вместе делал революцию!

— Делал, да недоделал, — отмёл его притязания очередной матрос и ударил уже кулаком. Чхеидзе рухнул на пол и зарыдал, прикрывая руками голову. Остальным тоже досталось.

Посмотрев на морально уничтоженных революционеров, матросы сплюнули и, попинав их ещё немного, побежали дальше. Но, как они не искали людей, стрелявших в них вначале, найти не смогли.

А между тем, события продолжали развиваться по крутой спирали. Одиночный солдат, петляя и падая, ворвался в казармы Волынского полка и, громко стеная и посылая всевозможные проклятия на голову матросов, стал сбивчиво рассказывать о нападении кронштадтцев на Петросовет и массовых убийствах депутатов.

Его слова поразили солдат. Немногочисленные офицеры скомандовали тревогу, полк стал разбирать оружие и поротно убывать из казарм, устремляясь в сторону Таврического дворца. Казарма, гудя, словно разбуженный улей, выпускала из себя серых «пчёл», у которых в роли жала в руках была зажата винтовка.

На пути им попадались люди и подтверждали факт захвата анархистами Петросовета. Встречались и раненые солдатские депутаты, что ещё больше злило толпу.

Матросы, уже почти успокоившись, собирались покинуть Таврический, как заметили, что солдаты Волынского полка направляются к зданию. Воинственный пыл у нападавших уже пропал и связываться с толпой вооружённых солдат им не хотелось. Зато прибывшими солдатами владели совсем другие настроения. Увидев разгромленный фасад здания и трупы убитых, как матросов, так и солдат, они поняли, что здесь произошло кровавое сражение.

— Смерть анархистам! — крикнул кто-то рядом. — Смерть! — в одном порыве крикнули солдаты, изрядно побаивавшиеся бесшабашных матросов и недолюбливающие их за это и наглость. Скинув с плеч винтовки, они пошли на штурм здания, открывая на ходу огонь.

Матросы не ожидали такого поворота событий, но, быстро придя в себя, ответили на атаку огнём, расстреливая солдат из окон. С улицы можно было стрелять толпой в одно окно, к тому же, волынцы принесли с собой пулемёты.

Быстро развернув их, пулемётчики открыли огонь по окнам, подавив оборону отстреливающихся. Одна из рот бросилась на штурм, но в большом холле их встретили слаженным огнём обороняющиеся матросы и, оставив на входе десяток трупов, волынцы отступили.

Образовался паритет сил. Солдаты обошли дворец, но матросы успели перекрыть все оставшиеся запасные выходы, не выпуская никого из здания. Изредка перестреливаясь друг с другом, они, в конце концов, приступили к переговорам.

Керенский за складывающейся ситуацией наблюдал издалека, получая сведения от наблюдателей, добегающих до него. Он ждал прибытия казаков Шкуро и отряда СОБовцев, чтобы подавить бунт и арестовать всех его участников. В конце концов, все нужные люди прибыли.

Шкуро тут же получил приказ прийти на помощь солдатам и атаковать Таврический дворец, используя ручные бомбы, а СОБОвцы стали окружать Таврический огромным полукольцом. Волынцы, увидев подкрепление, тут же передали контроль боя другим силам.

Казаки, выставив свои и задействовав ещё и пулемёты волынцев, открыли бешеный огонь по окнам дворца, а несколько пластунов смогли забросить внутрь несколько бомб. Грохнули многочисленные взрывы. Всё заволокло дымом. Казаки снова ударили по окнам из пулемётов.

Дождавшись нужного момента, Керенский вышел из автомобиля и, сопровождаемый Климовичем, приблизился к зданию. Приложив к губам жестяной рупор, он закричал.

— Товарищи матросы, прошу вас сдаться и не усугублять для себя последствия. Иначе солдаты пойдут на штурм, и вы будете уничтожены, как ярые контрреволюционеры. Прошу вас сдать оружие и отдаться в руки революционного трибунала. Прошу вас выдать мне членов Петросовета в целости и сохранности. От этого зависит ваша дальнейшая судьба.

Долго никого не было слышно. Наконец, на пороге показался рослый матрос, сопровождаемый двумя товарищами.

— Кто тут Керенский?

— Я! — усмехнулся Керенский.

— Мы сдавать оружие не будем. Нас много и мы готовы держать оборону, хоть месяц. А вскоре к нам на помощь придут наши товарищи.

— Не придут, — любезно проинформировал Керенский. — Военный министр господин Гучков распорядился поднять весь Петроградский гарнизон для подавления контрреволюции. А потому, я настоятельно прошу вас не усугублять свою вину и сдаться силам общественного порядка. Паромы не ходят, а корабли не могут приплыть к вам на помощь.

— Вы не властны над нами! — отмёл предложение матрос. — Не приплывут из Кронштадта, придут из Ораниенбаума. Мы подчиняемся Кронштадтскому совету, и только ему.

— Это тому, который уничтожили большевики?

— Нет, среди наших товарищей, погибших там, были и большевики, они не могли уничтожить своих товарищей.

— Лес рубят, щепки летят! — пожал плечами Керенский. Революция всегда жестока по отношению к своим детям. Я против братоубийственной войны и потому ещё раз прошу вас сдаться. Вы сохраните свои жизни и свою совесть. Прошу вас.

— Мы уйдём отсюда с оружием. Мы готовы оставить здание и отдать всех людей, захваченных нами. Предоставьте нам возможность уйти отсюда.

— К сожалению, я не могу дать вам такую возможность. Вы нарушили революционный закон и должны понести за это ответственность.

— Тогда мы отказываемся.

— Дело ваше. На штурм, — дал отмашку Керенский и солдаты, подгоняемые казаками, при поддержке пулемётов, снова пошли в атаку, закидывая ручными гранатами окна.

Бой длился недолго. У матросов не было достаточного количества патронов, и этот внезапный бой подорвал весь их анархистский пыл. И они сдались, дав возможность пройти внутрь здания Керенскому и другим силовикам.

Войдя, Керенский застал полностью разгромленное здание с множеством раненых и убитых, лежащих вокруг. В стенах щербились дырки от пуль, виднелись потёки уже побуревшей крови. Слышался стон раненых и невнятные крики, молящие прекратить адские боли.

СОБовцы стали разоружать матросов и арестовать их, остальные оказывали помощь раненым и избитым. Несколько членов Петросовета были убиты, многие ранены, а остальные жестоко избиты.

Чхеидзе, показывая на кровоподтёк под правым глазом, пытался упрекнуть Керенского в том, что он слишком поздно пришёл на помощь, но Керенский, скривившись, ответил.

— Карло, о чём ты говоришь? Я спешил изо всех сил!

Вмешался и Церетели.

— Николай, не слушай его, он что-то знает, он использует нас. Я же вижу, как он изменился.

— Занимайтесь своими делами, — отмахнулся от них Керенский и прошёл дальше, оставив обоих возмущённо кричать. На втором этаже послышались выстрелы. Это кто-то, всё же, решил оказать сопротивление.

Действуя по наитию, Керенский подозвал к себе Шкуро.

— Этих двоих убрать сейчас же, под шумок. Сможете? — и Керенский прищурил ореховые глаза, уколов ненавидящим взглядом Шкуро. Тот отшатнулся, оглянулся на казаков.

— Что обещаете?

— По пять тысяч за каждого и вам десять тысяч рублей. И чтобы забыли об этом навсегда и без свидетелей сделали, а трупы отволокли и бросили рядом с убитыми матросами.

Керенский усмехнулся и его лицо, обезображенное шрамом, исказила чудовищная гримаса.

— Ну что? Сможете или боитесь?

— Сможем, — вернул усмешку Шкуро и, свистнув одного из казаков, быстро направился с ним к Чхеидзе и Церетели. Отведя их в комнату, где никого не было, Шкуро выхватил из кобуры револьвер и несколькими выстрелами расстрелял Чхеидзе, казак добил Церетели.

Выйдя из комнаты, они взяли трупы матросов, лежащие на этаже, приволокли к телам убитых и, бросив тут же винтовку, вышли из комнаты.

На раздавшиеся выстрелы никто не обратил внимания, потому как всё здание заволокло пороховым дымом. Лишь один из СОБОвцев, пробегая мимо, приостановился, но, перехватив взгляд Шкуро, пожал плечами и побежал дальше по коридору.

— Готовы, — доложил Шкуро Керенскому.

Тот кивнул головой.

— Двадцать тысяч получите завтра в банке, я распоряжусь, и не надейтесь, что в последующем сможете шантажировать меня этим. Кроме своих слов, вам больше нечего будет предъявить. А ваша репутация не позволит вам стать самостоятельным лицом. Кроме того, какой вам будет в этом смысл? Да никакого, отвечаю я вам. Сегодня же я расскажу о чудовищной потере, настигшей нас, и мы продолжим дальше делать революцию. Революция требует жертв, и эти далеко не последние. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — кивнул Шкуро. — да наплевать на них, о себе думать надо, господин министр.

— Вот и я о том же! — согласился Керенский и отвернулся от него.

Глава 8

Битва за особняк

«У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать, а я не хочу, чтобы они по ней ходили».

М. Дроздовский

Керенский молча смотрел, как собирали множество трупов погибших, разбросанных возле и внутри здания. По внешним проявлениям было понятно, что пострадали многие. Будь его воля, то из членов Петросовета никого в живых бы и не осталось. Но он был стеснён в возможностях выражения своей злой воли.

Кто-то мог бы подумать, что, обладая знаниями из будущего, нужно было исключить из борьбы за власть в первую очередь большевиков. Но Керенский так не считал. Для того, чтобы противостоять кому бы то ни было, нужно сначала зачистить своё поле и убрать соратников. Ибо они слишком много о нём знали и считали себя выше. Они бы мешали ему, давая шанс на победу большевикам.

Вот после этого и следовало уже приступать к борьбе с большевиками. Ленин и его соратники выполняли свою роль, идя прямым путём к власти, попутно организовывая разложение армии. Но Троцкий всё никак не мог вырваться из Америки. Это радовало. Керенскому же сначала предстояло отменить приказ номер один, а потом его последствия, и только после этого закатывать рукава, взявшись за топор палача.

Война и мир. Вот два камня, на которых сейчас стояла власть. Третьим камнем была свобода. Но свобода — это весьма аморфное понятие и им можно манипулировать, как душе будет угодно.

Через час Керенский уже позировал на фоне разгромленного Таврического дворца многочисленным фотокорреспондентам. Мимо него уводили и увозили последних арестованных матросов, общее количество которых составляло никак не меньше пятисот человек. А он давал интервью.

Грозился, клеймил позором, пока не понял, что и сам не понимает, к каким последствиям всё это приведёт. Завершил он импровизированный митинг возле только что найденных тел Чхеидзе и Церетели, пустив натуральную слезу.

Плача, он вспоминал не их, а тот мир, из которого был выброшен прямо сюда. В эту мясорубку, в которой либо ты убиваешь, либо тебя. Сейчас он жалел не двух чужих ему грузин, а себя. Оплакивая того человека, которым он когда-то был. Успокоившись и вытерев слёзы рукавом френча, Керенский сел в автомобиль и под охраной направился в Смольный, залечивать свои душевные раны и выжидать.

Сегодня ночью планировался штурм особняка Кшесинской, что добавляло пригоршню кайенского перца в то блюдо, которое приготовилось практически само собой. Но оставалось только ждать. Ждать…

* * *

Юскевич лихорадочно готовился к бою вместе со своими людьми. У него собралась довольно пёстрая команда. Да и сам он настолько сжился с жизнью профессионального организатора заказных убийств, что уже не знал, как вырваться из этого круга.

Дураком он не был, и весть о нападении на Пуришкевича безумной женщины воспринял правильно. Это был более чем прозрачный намёк на то, что круг сужается, и его жизнь мало чего сейчас стоит. А после визита человека от Керенского он окончательно это понял.

Больше надеяться было не на кого. Керенский стремительно набирал силу, он же оплачивал все понесенные издержки и давал деньги. На них Юскевич нанимал новых бойцов, набирая их отовсюду. Деньги, между тем, стремительно заканчивались, и взять новые ему было неоткуда.

Весь его сарказм при разговоре с Григоровичем быстро улетучился сразу же после ухода последнего. Возвращаться к прошлой жизни не хотелось. В тюрьме сидеть тоже, лежать полусгнившим трупом, как ни странно, также. Оставался вариант сбежать за границу, но с чем бежать? Деньги стремительно дешевели, и он пока не смог накопить значительную сумму для своего безбедного существования в любой другой стране.

А ещё у него было отчетливое понимание того, что он слишком много знает, а столь информированный свидетель никому не нужен. И это знание только добавляло лишней нервозности. Можно было, конечно, попытаться убить Керенского. Но одни уже попытались так сделать, и теперь сидели в тюрьмах или скрывались на тайных квартирах. Он уже прошёл через это и больше не хотел превращаться в загнанного зверя.

Оставалось только выслуживаться, занимаясь провокациями и политическими убийствами, но зато иметь возможность что-то решать в своей судьбе и властвовать над жизнью других людей. Он занял определённую нишу и знал, что Керенскому будет уже трудно подыскивать других людей для подобных акций. А значит, он будет постоянно нужен, постоянно.

Сейчас его штурмовой отряд уже не на сто процентов состоял из уголовников, а представлял собой сборную солянку из всех слоёв Петрограда. Помимо уголовников, из числа не самых оголтелых, тела которых давно поглотила в себя земля, присутствовали и дезертиры, скрывающиеся от властей, и военнопленные, по той же причине, и даже китайцы.

После разгрома большинства тайных опиумных притонов китайцы стали наниматься на любые дела. Пришли они и к нему. У него были деньги, и был опиум, который он мог достать через Керенского в небольшом количестве.

Сейчас же триста пятьдесят человек его Революционной Красной гвардии занимали позиции вокруг особняка Кшесинской, в котором располагались большевики. Особняк был под многочисленной охраной. А из двух окон в сторону улицы пялились толстые стволы пулемётов «Максим».

Большевики были готовы защищать особняк, несмотря ни на что. Во дворе часто мелькали матросские чёрные бушлаты, перевязанные крест-накрест пулемётными лентами, куртки рабочих и шинели солдат.

Господа-товарищи старались не высовываться за пределы здания, а если и выходили, то очень быстро, и сразу же садились в автомобиль, или широким шагом стремительно уходили от здания в сопровождении охраны. Было уже довольно темно, но Юскевич ждал ночи.

К штурму они подготовились хорошо, специально для этого купив со склада два десятка гранат. Пусть у Красной гвардии большевиков есть пулемёты, у них же есть гранаты. «Ждать полночи», — решил он для себя.

* * *

Бравый бывший матрос, а сейчас красногвардеец Павел Дыбенко обвёл взглядом своих товарищей.

— Ну, шо, хлопцы, как дела? Смотрите, не спите, нас предупредили, что будет нападение, но ничего, мы справимся! Недалече от нас наши братки в засаде сидят, помогут, если шо. Не дрейфь, товарищи, сдюжим. Плохо, что анархисты нам больше не верят. Кой чёрт напал на них, неизвестно. Но думается, то происки Временного правительства, али эсеров с кадетами.

Но ничо. Керенский на них управу найдёт, он пока на нашей стороне. А дальше, посмотрим, кто кого. Мы — сила. Запомните, братки, большевики — сила, а всем остальным — могила! За нами правда! И с нами Ленин!

— А где он? — спросил кто-то.

— Здесь, на квартире, неподалёку. Ильича беречь надо. Вон, Керенского уже захватывали! И его могут! Понимание нужно иметь. Другого лидера у нас нет.

Охрана одобрительно загудела и стала пялиться в окна, наблюдая за тем, как на улицу опускается ночная мгла. Время шло, тикали в холле большие напольные часы в вычурном деревянном корпусе. Блики света бегали по корпусу с изображениями библейских мотивов.

Суета в здании не утихала. Приходили разные товарищи, забегали с улицы курьеры и возвращались с докладом агитаторы, посланные на фронт. В большой гостиной, расположенной на втором этаже, не утихали дебаты. С пенойу рта спорщики доказывали друг другу постулаты марксизма и пытались спрогнозировать будущее.

Время шло. Гулко бабахнули десять раз часы. Но спать ещё никто не ложился. На улице изредка мелькали подозрительные тени, но это происходило каждую ночь. Один из солдат, лежащих за пулемётом, встал и стал прохаживаться по холлу, разминая затёкшие ноги.

Часы гулко пробили одиннадцать. Суета в здании стала постепенно затихать. Пробило двенадцать. Второй пулемётчик встал и подошёл к лежащему рядом расчёту.

— А не перекурить ли нам, Тимоха?

— А што? Почему бы и нет? Тихо пока, но тревожно. Куда пойдём, на улицу?

— Ты чо, совсем сдурел. Слышал, шо Дыбенко говорил? Он ещё и не спит сам. Бродит по этажу, часовых проверяет. Пойдём в туалет сходим, подымим. Я вот, даже если не закурю, бывает, и не могу сходить. Племянник мой, студент, говорил, что это фазылогия. Слово больно мудрёное, не сразу и запомнил. Племянник голова, дюже умный, реальное училище закончил и в технический институт пошёл на енженера. Голова!

— Да, — уже раскуривая толстую самокрутку, подтвердил его собеседник Тимоха. — Ты, Нестор, поболе умных слов запоминай. Вот победим мы буржуазию, землю у них у всех отнимем и заживём, хлеба с икрой пожуём. Да?

— Ага, — затягиваясь густым вонючим дымом, подтвердил Нестор. — И наши дети будут во дворцах жить. У каждого — свой особняк, сад и поле своё. А на нём китайцы работают, красота!

— Красота, — подтвердил и Тимоха, и они снова затянулись горьким дымом, погрузившись в хрустальные мечты.

Внезапно послышался звон разбитого стекла, и в холл влетело сразу несколько гранат. Покрутившись пару мгновений и выставив свои круглые бока на всеобщее обозрение, они внезапно расцвели разрывами.

Жуткий грохот разорвал пространство. Один осколок пронзил напольные часы, незадолго до этого отбившие двенадцать часов, и пробил диск маятника. Часы обиженно звякнули и остановились.

Оба пулемётчика бросились обратно к постам. Перед зданием и внутри продолжали греметь взрывы. Это атакующие особняк красногвардейцы Юскевича продолжали бросать гранаты, желая израсходовать весь их запас и, заодно, максимально ослабить противника. Весь холл заволокло густым пороховым дымом.

Закидав особняк гранатами, люди Юскевича бросились в атаку. Пулемёты начали стрелять только тогда, когда первые из атакующих уже ворвались в холл особняка. Завязался скоротечный бой. И те, и другие были готовы к бою, но, тем не менее, большевикам пришлось нелегко.

Одно дело — ожидать нападения, а другое — непосредственно в нём участвовать. Первый этаж быстро был захвачен почти полностью. А вот со вторым произошла заминка. Охрана особняка, всё же, была многочисленной, и часть её успела подняться наверх, организовав там оборону.

Дыбенко быстро сориентировался и возглавил оставшихся защитников. Антонов-Овсеенко, который тоже не уехал, взял револьвер и присоединился к обороняющимся, стреляя из окна по атакующим.

Не растерявшись, люди Юскевича подтянули трофейный пулемёт и резанули очередью по лестнице. Пули, рикошетя, заскакали по всему коридору, раня и убивая окружающих. Через пару минут Дыбенко с бойцами отступил в конец коридора, рассредоточившись по кабинетам.

У него тоже были гранаты и, несмотря на ужасный грохот, разрывающий барабанные перепонки в стенах здания, он их применил, метнув в гущу наступающих. Взрывом атакующих раскидало и посекло осколками. Кто не успел упасть на пол — погиб. Вторая граната, заскакав по лестнице, взорвалась внизу, убив пулемётчиков. Атака захлебнулась.

Нападающие не собирались больше лезть на рожон, а у обороняющихся не было сил на контратаку. По телефону к особняку уже была вызвана многочисленная подмога, и со всех сторон к зданию спешили разрозненные отряды красной гвардии большевиков.

Снаружи началась перестрелка, которая становилась всё сильнее по мере того, как подходили подкрепления. Через десять минут вокруг здания кипел уже форменный бой. Но большевики не ожидали, что на них нападут не сто бойцов, а почти четыреста. Их подкрепления не превышали сил нападавших, и всё в этой схватке стало зависеть от качеств бойцов, вступивших в бой с обеих сторон, их подготовленности и вооружённости.

Напрасно бил второй трофейный пулемёт. В ночной темноте трудно было понять, сколько нападающих и откуда. Люди Юскевича запаниковали и стали отступать из особняка, выпрыгивая из окон, вместо того, чтобы додавить тех, кто внутри, а потом уже спокойно отстреливаться из здания.

В это время Юскевич, находясь с резервом на улице, поневоле занял оборону, отбиваясь от подкреплений большевиков. Он прикрывал своих, которые сейчас сбегали из особняка.

Атака всё больше и больше не оправдывала себя. Но Юскевич не отчаивался. Он не думал, что большевики смогли собрать много сил и поэтому сражался до последнего, надеясь на удачу, но после того, как замолк последний трофейный пулемёт, а почти все его люди либо погибли, либо разбежались, он дал команду на отступление, а попросту, на бегство.

Большевики, вместе с оставшимся в живых Дыбенко и Овсеенко, стали стрелять вслед убегающим, надеясь взять в плен кого-то из раненых, но это у них не получилось.

Тут издалека послышался казачий свист и, нахлёстывая нагайками лошадей, по улице промчался казачий отряд во главе со Шкуро. На ходу рубя шашками направо и налево, казаки обратили в бегство как оставшихся людей Юскевича, так и подкрепление большевиков.

Спрыгнув с лошадей, казаки выставили ручные пулемёты и открыли шквальный огонь по окнам и дверям особняка. Ворвавшись внутрь, быстро добили всех раненых и стали захватывать второй этаж. Дыбенко, не разобравшись, попытался оказать сопротивление, и был застрелен.

Из большевиков успели сдаться немногие. Не разбираясь, кто есть кто, и кто прав, а кто виноват, казаки убивали всех, попадавшихся им с оружием в руках.

Высвечивая темноту фарами, примчались два грузовика с СОБовцами и стали арестовывать всех, кто выжил после штурма. Все немногие, оставшиеся в живых, люди Юскевича сбежали. А большевиков, во главе со Шляпниковым, который остался в особняке ночевать, арестовали за нарушение общественного порядка и препроводили в Петропавловскую крепость, оставив там до выяснения всех обстоятельств дела.

Там в соседних камерах сидели эсеры, бывшие их товарищи. Там же сидели и анархисты. Все ненавидели друг друга. С утра начались аресты других большевиков, также до выяснения обстоятельств дела. По городу поползли нелепые и разнородные слухи.

Керенский, тяжело вращая красными от недосыпа глазами, уже под утро выслушивал доклад Климовича и читал наскоро составленный список арестованных. К сожалению, там не было Ленина. Его успели укрыть, он, в отличие от других большевиков, сильно переживал за себя и потому гораздо чаще скрывался в городе, чем проводил заседания.

Следовало решить, что делать с арестованными. Времени на раздумья было очень мало. Нужно было что-то предпринимать, и как можно быстрее, чтобы люди, внимательно отслеживавшие состояние межпартийной борьбы, не успели принять взвешенного решения. Решения о том, кого надо поддержать, а кого ослабить, придерживая, как норовистого коня.

Союзники однозначно делали ставку на кадетов и октябристов, а Керенский был для них лишь проходной фигурой. Были ещё Чернов и Ленин, получивший неожиданную поддержку неизвестно от кого.

Вся эта чехарда с бесконечными провокациями совершенно не давала времени разобраться, кто кого дёргает за нитки и для чего. Половина шахматных фигур была уже сброшена с доски, но вместо них могли появиться другие. Или, что было ещё хуже, могли подняться старые.

Английский и французский послы пока открыто не вмешивались, но не приходилось сомневаться, что они очень внимательно следят за происходящим, сути которого все труднее было понять.

Керенский пил кофе лошадиными дозами, сажая сердце и успокаивая себя тем, что его могут гораздо раньше пристрелить, чем оно остановится само. Да и тот факт, что его предшественник прожил очень долгую жизнь, тоже немного успокаивал.

«Анархистов нужно освобождать, — решил он. Их нужно использовать в своих целях, улучив момент, когда они лишились своей верхушки. А арестованных — уничтожить, но не прямо, а чужими руками, но как это сделать, пока непонятно».

На днях он собирался объявить о создании новой партии. Своей партии… И для того, чтобы в неё перешли многие революционеры, следовало разобраться как с эсерами, так и с большевиками. Нужна была третья сила, равнодушная, как к тем, так и к другим.

Первыми кандидатурами, пришедшими в голову, были латыши. Но у него не было пока достаточной власти, чтобы предложить им независимость. Это было не по чину. Финны и поляки отметались по той же причине. Оставались кавказцы. Но их было мало, и связываться с ними не стоило. Выбор автоматически падал на абсолютно чуждых России людей, то есть на китайцев.

— Евгений Константинович, — обратился Керенский к Климовичу, — позвоните Кирпичникову и Брюну, распорядитесь закрыть все опиумные притоны, которые содержатся китайцами. Всех заключить в тюрьму, абсолютно всех, и чем больше их там окажется, тем лучше. Наберите со всего дна. Заберите их из Москвы, туда же помещайте всех, кто лицом схож с китайцами. Мне без разницы, кто это будет: калмык или киргиз.

Всех марафетчиков — в Петропавловку, и по камерам. Анархистов необходимо завтра освободить, с пафосом и извинениями. Отправить их в Кронштадт. С официальным обращением я выступлю позже. А сейчас готовьтесь к облаве. Петропавловская тюрьма должна быть забита полностью.

Пора уже прекратить это гадство, иностранные граждане ведут себя у нас хуже, чем у себя дома, я возмущён и недоволен таким ужасным состоянием с правами наших соотечественников. Это произвол!

— К чему вы это? — настороженно спросил его Климович. Он понял, что Керенский что-то недоговаривает и придумал очередную гадость. Климович не верил, что все это говорится просто так. Не может этот, внешне некрасивый и исключительно циничный человек говорить просто так. Что он задумал?

— Что вы задумали, господин министр?

— А вы уже догадались?

— Нет, не имею ни малейшего понятия об этом.

— Это хорошо, значит, и другие будут изрядно удивлены. Я спать, а вы сообщите в газеты, что ночью я, во главе СОБа, предотвращал бой между отрядами большевиков и эсеров, и мы перехватили и уничтожили отряд, собиравшийся напасть на Ораниенбаум и на тамошних анархистов.

Нам надо максимально выпятить нашу работу. Я подчёркиваю, Евгений Константинович, что НАМ, а не мне. Пора вам уже вместе с Брюном более активно включаться в работу, а не возиться, как мыши в коробке из-под печенья.

Климович возмущённо посмотрел на Керенского, но вслух ничего не сказал.

— Людям нужны успехи, — продолжал между тем Керенский, — и они их получат. Мы должны ковать меч революции, пока он ещё мягкий и его лезвие направлено не на нас. И только от наших действий будет зависеть, с какой стороны он будет наточен. С нашей стороны, или с чужой. Смешно, но лучше получить по шее тупой стороной, чем заострённой. Конечно, всё зависит от силы удара, шею сломать можно и ударом тупой стороны, но это, скорее, характеризует нас самих, господин генерал. Помните всегда об этом.

Мы стоим на пороге огромной битвы за власть, а вы уже вместе со мной настолько в неё влезли, что отступать некуда, нас не поймут и уничтожат, где бы мы ни были.

Распорядитесь об облаве на китайцев, заодно можно уничтожить и всех остальных марафетчиков. Да, определённо всех. Объявите их немецкими агентами, найдите и предъявите документы о том, что они получают опиум и кокаин из немецких портов. А дальше всё просто, они вербуют через наркопритоны шпионов и диверсантов. А мы их ловим и уничтожаем. Не надо стесняться, используйте весь арсенал средств, который у вас есть. Я спать.

— Но, всё же, — не выдержал Климович, — что вы задумали. Мне надо это знать, чтобы не ошибиться при последующих действиях.

— Что же, — отозвался на это Керенский, — Вы правы. Дальше будет атака китайцев и наркозависимых на Петропавловскую крепость, с уничтожением всех заключённых. Гарнизон должен оказать им сопротивление или, наоборот, не оказать, как им повезёт.

Но крепость должна быть взята. Оружие китайцы должны захватить сами на одном из складов. Это не сложно. При нынешнем-то бардаке, это раз плюнуть. Всё это нужно будет популярно объяснить китайцам и потом помочь им незаметно исчезнуть из Петрограда. Они получат за это деньги и уедут к себе на родину или в Сибирь, если хотят. Если останутся в живых, конечно. Но до этого пока далеко. Вы понимаете?

— Понимаю, — несколько растерянно опустился в кресло Климович, рассеяно наблюдая за тем, как Керенский вышел из его кабинета, направляясь к себе. Но внезапно остановился.

— А, кстати, у нас оставшихся не в заключение китайцев-то много будет?

— Ммм, насколько я помню, в Петрограде и его окрестностях их было не меньше тридцати тысяч.

— То есть, наркотиками занимается едва ли десятая часть. Половина не умеет воевать. В общем, должно хватить. Хорошо, так и поступим! — и Керенский, уже не оборачиваясь, вышел из кабинета.

— Да уж, да уж, — несколько раз произнес вслух Климович и устало стал распоряжаться, надеясь через час тоже погрузиться в сон. События нарастали по спирали, и он никак не мог вникнуть и спрогнозировать их дальнейшее развитие. Да уже и не пытался, мысленно на это плюнув.

Глава 9

Партия

«Большевики считают насилием то, что происходило по вине чиновников царя, но свое насилие над людьми возвышают до уровня геройства, полагая, что от имени народа им все дозволено. Но у народа они никогда не спрашивали».

М. Дроздовский

На следующий день все анархисты были выпущены из тюрьмы, что породило всеобщее ликование. Керенский нашёл в себе силы, по его собственным словам, приехать в Петропавловскую крепость.

Возле казематов толпились освобождённые и встречающие их матросы. Флотских офицеров среди них не было. Керенский взобрался на охраняемый грузовик, борта которого были наращены металлическими листами. Держась руками за кабину и готовый в любой момент нырнуть за неё в случае опасности, Керенский начал митинг.

— Товарищи! Я здесь и сейчас прошу у вас прощения за то, что усомнился в вас. За то, что решил, что вы защищаете контрреволюцию. Это не так. Вы чисты передо мной и всеми. Вы сражались, ища правду о нападении на Кронштадтский Совет. Вы искали её и вот теперь нашли… Но не правду. Она по-прежнему скрыта от нас под мишурой ложных образов и лживых слов. Нас специально вводят в заблуждение наши враги. Они вводят нас в хаос дьявольскими провокациями. Они натравливают друг на друга чистых сердцем революционеров. И вот печальный итог их чудовищной провокации.

Завтра мы будем хоронить всех, кто погиб в Таврическом дворце. Всех, погибших из-за действий контрреволюционеров, членов Петросовета. У меня нет слов, товарищи! — и Керенский сорвал с себя шапку и горько всхлипнул, закрывая ей лицо.

Мои соратники и друзья: Чхеидзе, Церетели, Авксеньтьев, Соколов и многие другие отдали свои жизни за революцию. Мы почти разгромлены в результате ошибочных действий. Как вы могли послужить орудием, таким чудовищным по силе разрушения? Вы недостойны жить после всего этого…

Керенский специально вбрасывал в толпу слова вины, манипулируя сознанием и привязывая к себе, как к человеку, который поможет им жить с этой тяжестью дальше, чтобы искупить её. Он говорил правду, клеймя позором контрреволюционеров, то есть себя. Безжалостно обнажая всю свою провокацию перед теми, которые и оказались в её заложниках.

Толпа чувствовала его правоту, но не понимала её природу и потому верила, попав в зависимость от человека, который искусственно и создал провокацию, пользуясь своими знаниями и пониманием механизма управления сознанием толпы. Керенский продолжал вещать, каркая, как ворон над трупами.

— Вы искали правды, я знаю, и вы её нашли, нашли горькую правду лжи и обмана. Вас использовали в своих целях враги. Мои товарищи заплатили своей кровью и своими жизнями за нашу свободу. Они убиты и никогда больше не встанут на защиту революции.

Кронштадтский совет уничтожен. Петроградский уничтожен. И я, только благодаря созданному мною УГРО, был найден и спасён. Меня также хотели убить, только чудом я смог спастись от той же участи, что была уготовлена моим товарищам.

Я плачу, я снимаю шапку перед гибелью моих и ваших товарищей, это чудовищная братоубийственная ошибка нанесла непоправимый урон нашей революции. Наша свобода, завоёванная с таким трудом, подвергается серьёзным испытаниям. А многие лидеры революционных партий в это время занимаются демагогией и скрываются от праведного гнева толпы. Где они, все эти Ленины, Мартовы, Плехановы? Где они были, когда мы проливали кровь свою?

Толпа матросов угрюмо молчала. Радость от того, что их выпустили из тюрьмы, сменилась раскаянием от осознания того, что они сделали. Многие погибли при штурме и обороне Таврического дворца, многие не сдерживались и кололи штыками врагов, как они считали. А оказывается, что они были подло обмануты и теперь несли на себе печать несмываемой ничем вины.

— Кто это сделал, кто стравил нас? — послышались мрачные выкрики со всех сторон. — И где все остальные революционеры?

— Где? Не знаю! Прячутся по квартирам, скорее всего. Кто? Я сам бы хотел узнать ответ на этот вопрос, и я узнаю его. Вы меня искали, насколько я знаю, тогда?

— Да, искали, искали, — со всех сторон стали оживленно выкрикивать матросы.

— А кто вас направлял ко мне, кто?

— Гучков, Гучков!

— Вот! Но вы пошли сначала в Петросовет искать меня?

— Да! Да!

— А кто вам посоветовал туда идти? Эсеры все сидят по тюрьмам, меньшевиков среди вас нет. Так кто?

— Это большевики, — послышался из толпы истошный голос. — Это они, гады, нас настропалили!

Керенский замахал руками, успокаивая толпу. Яд слов должен убивать медленно и неотвратимо, а не быстро, и не всех.

— Товарищи, товарищи, не надо делать скоропалительных выводов. Я разберусь, кто это был. Но я не могу это сделать быстро. Всё должно быть по закону. Я не могу, как раньше, при самодержавии, заключать в тюрьмы и отправлять людей на каторги. Мы проведём расследование и тогда со всей пролетарской ненавистью спросим… — Керенский ощутимо повысил голос, его лицо исказилось от гнева. Рана на щеке, ещё до конца не зажившая, засочилась кровью и страшно исказила его лицо.

Все замолчали, заворожённо смотря на Керенского и боясь, что их снова обвинят в гибели революционеров. Многие из них только сейчас осознали сей весьма прискорбный факт и просто не знали, как им поступать дальше. Керенский же давал понять, что прощает их и предоставляет шанс искупить вину. Сделав эпическую паузу, Керенский продолжил.

— И тогда я спрошу с них за смерть моих и ваших товарищей. Они жестоко поплатятся за это. И даже если надо будет ввести смертную казнь, я сделаю это, чтобы наказать наших врагов. Верьте мне! Верьте!

Кулак опустился на кабину грузовика и стал с силой ударять по ней. Толпа громогласно взревела. Вверх полетели бескозырки. Керенский взял на себя их грех.

— Товарищи, но вы должны стать со мной плечом к плечу, чтобы противостоять козням врагов. У меня есть информация, что некоторые партии имеют в своих рядах немецких шпионов. Вот кому выгодно наше разобщение! Вот кому нужны наши слёзы и наша кровь! Война ещё не закончена, и мы не должны её проиграть здесь, в тылу.

Я создаю свою партию. Новую партию, имя её — Российская крестьянская социалистическая рабочая партия. Вступайте в её ряды, и вы не будете обмануты, как до этого поступили с вами. Вступайте в её ряды, и мы победим и перенесём все невзгоды с честью.

Люди в толпе молча переглядывались. Керенский же, с усмешкой про себя думал: «Сейчас вы и сами не понимаете, в какую ловушку попали. Симпатии всех других матросов будут целиком на моей стороне за то, что я пожалел вашего брата. А вот в отношении вас всё не так однозначно. И многие возненавидят моряков за это, и все вы это почувствуете. И тогда посмотрим, как вы запоёте в атмосфере всеобщей ненависти и, не воюя, при этом. Вовек не отмоетесь!»

— Я не тороплю вас, товарищи. Вы вольны сами решать свою судьбу. А сейчас я вас не задерживаю. Через двое суток состоятся похороны жертв контрреволюции. Вы свободны!

Керенский слез с грузовика и на своём автомобиле отправился прямиком в Мариинский дворец. На самом деле Керенский не знал, через какое время будут проведены похороны и потому импровизировал, как мог. Его слова о большевиках и о Гучкове упали в массы, как зёрна в плодородную почву, и в скором времени грозили прорасти в действия. У Ленина не должно быть ни одного шанса взять власть, он должен стать политическим трупом. Несмотря на помощь тех, кто был заинтересован в нём, пусть это были хоть союзники, хоть немцы, хоть и те, и другие, вместе взятые.

Политическое поле должно быть полностью выжжено, но до этого момента ещё было очень далеко. Пока же Керенский ехал в своё министерство отдыхать. Да, вся текучая работа и остальные заботы и дела сейчас для него были отдыхом. Диссонанс был явным, особенно в связи со всеми произошедшими событиями и убийствами, а также ему нужно было веское алиби. Он же министр, а не штатный провокатор.

Не успел он прибыть в министерство, как начали раздаваться телефонные звонки. Разные люди просили, уговаривали, угрожали, умоляли и иным образом отвлекали его от собственных дел. Но Керенский держался. Прибежал Коновалов.

— Саша! Что происходит? Везде убийства, нападения. Мир сошёл с ума! Ты ранен, Чхеидзе убит, Чернов заговорщик. Я не знаю, что делать? Тебя зовёт на совещание Львов и все мы уже собрались. Нет только тебя! Пуришкевич сегодня скончался в больнице. Вокруг одна смерть! Смерть и ненависть! Что же делать, Саша?

— Ждать, — мрачно изрёк Керенский. — Нам остаётся только ждать. Мои люди работают изо всех сил. Но их слишком мало, а проблем, наоборот, слишком много. Что же, я смогу уделить заседанию министров не больше получаса, пойдём! Но у меня подорвано ранением здоровье и очень много дел. Телефон разрывается, буквально на части! — и Керенский показал на трубку телефона, которая почти подскакивала на рычагах от непрерывной вибрации звонка.

— Да-да, Саша, пойдём. Пойдём скорее!

Керенский встал, и они отправились в зал заседаний. Радостное оживление всех сидящих, возникшее при его появлении, позволило Керенскому почувствовать внутреннее удовлетворение. Не зря он затеял всё это.

— Александр Фёдорович, что происходит? — повторил вопрос Коновалова князь Львов.

— Происходит контрреволюция, инспирированная немецкими агентами влияния. Я думаю, что ни для кого не секрет, что Петроград просто наводнён шпионами.

Керенский взял, что называется, с места в карьер.

— Пока мы свергали самодержавие, они усиленно засылали нам людей и вербовали себе сторонников среди нашего населения. И вот результат. Кто-то поддался на провокацию, кто-то дал слабину, а кого-то использовали втёмную.

А эти непонятные нападения неизвестно кого на Кронштадтский Совет. Постоянные разборки между эсерами и большевиками. Мои люди предотвратили ещё несколько атак, а они не прекращаются. На стороне неизвестных действуют явные наёмники. Появилось множество партийных формирований. Это и Красная гвардия большевиков, и Революционная Красная гвардия Пуришкевича, и отдельные отряды анархистов, коммунистов, адвентистов седьмого дня и ещё Бог весть кого. И со всеми должен разбираться Керенский!

— Но вы же для этого и поставлены, — резонно заметил на это Милюков.

— А я и не жалуюсь! — парировал Керенский. Я уже влез во всё это с головой и руками. Руки мои ещё целы, а вот голова уже получила ранение. Но не беспокойтесь, господа. Моя голова не пробита, она может думать и анализировать. Информации очень много и моя цель — разобраться в ней.

Я прошу вашей санкции, господа, на уничтожение и разоружение всех этих отрядов с красными флагами и названиями. Они уже дискредитировали революцию и всё никак не успокаиваются. Пора уже покончить с вакханалией цветных контрреволюций и определиться с единым цветом нашей победы.

И почему молчит военный министр? Почему я один выступаю на митинге перед матросами, а ведь именно они вместе с солдатами Волынского полка фактически уничтожили Петросовет. Он, конечно, продолжит работу, но уже в другом здании и совсем в другом составе. Вы знаете, сколько погибло людей?

Ответом было растерянное молчание.

— А, впрочем, я даже не знаю, в каком здании, и в каком составе. Тридцать процентов делегатов Совета рабочих и солдатских депутатов убиты, половина ранена. Здание Государственной Думы залито кровью и полуразрушено. Родзянко ранен, Чхеидзе, Церетели и ещё три десятка наших товарищей убито, очень много раненых. Но революцию так просто не убьёшь. И, тем не менее, господа, особняк Кшесинской также почти разрушен.

Все, участвовавшие в ночном бою, мною задержаны, но по факту я могу доложить вам, что ночные нападавшие полностью полегли в этом штурме, сбежали только два десятка человек. Раненых нет, они все были добиты большевиками, без всякой жалости.

Жестокость с обеих сторон просто зашкаливает, я потерял трёх казаков из своей команды и десять человек ранены из Совета общественной безопасности, когда принял меры к аресту воюющих друг с другом революционеров.

— А кто напал на большевиков? — спросил князь Львов.

— По предварительным данным, это был боевой отряд эсеров, но полностью я в этом не уверен. Допросить никого не удалось, а некромантией я не владею.

— Александр Фёдорович, у вас слишком мрачный юмор, а Савинков жив?

— Скорее всего, да, и это создаёт угрозу для моей жизни, но не только. Его надо поймать, иначе он сможет натворить ещё очень много дел. Он будет мстить, и мстить жестоко. Не знаю уж кому, мне или Ленину, но он не успокоится до тех пор, пока или не победит, или не ляжет сам из-за своей борьбы в землю.

Все министры мрачно молчали, особенно мрачен был Гучков, до которого уже успели докатиться слова, которые произнёс Керенский в Петропавловской крепости.

— Господа, мне пора, и я не могу оставаться с вами дольше необходимого. В ближайшие два дня я буду заниматься активным поиском контрреволюционеров и Савинкова. Неплохо было бы найти и Ленина, чтобы допросить, но пока его не нашли. Он уже, скорее всего, в Финляндии, но это неточно. Господа! — и Керенский, кивнув, удалился с совещания. Вслед ему послышался очень тяжёлый вздох князя Львова и дверь закрылась.

Как только Керенский вышел, кабинет министров взорвался негодующими криками.

— Что происходит? Нам надо принять меры! Это невозможно! Поднять армию!

— Армия поднята. Волынский полк взял штурмом Таврический дворец, о последствиях вы все уже знаете, — устало отозвался Гучков. — Господа, нам всем надо успокоиться и организовать похороны погибших в стенах Государственной Думы. Это первоочередная задача! А затем мы с министром иностранных дел выступим с обращением к народу, о крайней необходимости продолжения войны с Германией до окончательной победы над ней.

— Господа, — подытожил слова Гучкова князь Львов, — нам действительно нужно всем успокоиться и приготовиться к очередным похоронам. Наша революция перестаёт быть бескровной и продолжает собирать кровавую жатву из погибших за неё. Это ужасно, господа. Что мы можем сделать по этому поводу?

— Объявим всеобщий траур, — отозвался министр путей сообщения Некрасов.

— Да, это дельная мысль. Объявим траур и всеобщий выходной день в память о погибших. Похороны проведём снова на Марсовом поле, и предлагаю сразу установить, пусть и временный, но памятник погибшим. У кого-то есть возражения?

Возражений ни у кого не оказалось, и заседание на этой печальной ноте было завершено. Дел у всех оказалось столь много, что заседать дальше не имело никакого смысла и все разошлись по своим кабинетам.

* * *

По пути в Смольный Керенский велел остановиться у типографии и, войдя внутрь, сразу встретил носившегося по ней Модеста, перемазанного типографской краской.

— Модест?!

Тот, увидев Керенского, радостно всплеснул руками.

— Ооооо! Господин министр! Сколько информации, сколько событий, мы не успеваем печатать один листок за другим. Мы даже перешли на утренний и вечерний выпуски, их раскупают почти мгновенно. Мне нужна информация, море информации! — и жадным взглядом Модест уставился на Керенского.

— Печатайте рисунок матроса, убивающего революцию, что-нибудь метафоричное. Рисунок матроса, стреляющего в Чхеидзе и Церетели, их кавказские черты лица нужно немного сгладить, а то революция у нас получается несколько специфическая.

Да, и прошлые мои мысли по поводу матросов-людоедов также можете реализовать в меру своей фантазии, и лучше с помощью фотографа. Но берегитесь, они могут прийти к вам. Впрочем, как я вам и советовал, в последних выпусках обозначьте какой-нибудь адрес рядом с особняком Кшесинской и оставьте там пачку свежих газет.

Это даст им лишний повод думать о большевиках и их влиянии на вас. Давайте сделаем так. Вы назовёте эти номера своей газеты не «Новым листком», а «Красным листком», чтобы потом дать интервью другим газетчикам. Им вы скажете, что вам заплатили за эти листки большевики и дали материал, рисунки и деньги, только попросив изменить название. И вы останетесь не причём и подозрения от себя отведёте. А матросы пусть разбираются дальше сами. Понятно?

— Как есть понятно, — закивал головой Модест и стал лихорадочно грызть кривые ногти, — но если они не поверят про большевиков?

— Не беспокойтесь, — заметив его страх, сказал Керенский, — я пришлю вам охрану. Поверят, не поверят, какая разница. Наплевать! Вас не убьют, вы слишком мне нужны и хорошо работаете. Дерзайте, вот вам ещё за ваши рискованные труды, — и Керенский бросил пачку крупных ассигнаций на стол перед Модестом. Тот сразу же схватил деньги, бегло их пересчитал и умильно улыбнулся.

— И кстати! — продолжил Керенский, — Ведь деньги не пахнут! Наймите людей, которые умеют держать язык за зубами. Припугните, на всякий случай, одарите рублём и сделайте несколько этих самых выпусков «Красного листка», материал в них подайте как можно более дикий, а внизу подпишите: «Орган РСДРП», а «Б» они или не «Б», пусть уже между собой разбираются, кто из них кто. Меньшевик или большевик. Можете добавить и сами неразберихи, подписываясь то Мартовым, то Каменевым, то Зиновьевым. У них много второстепенных революционеров. Их фамилии и используйте на всю мощь. Ясно?

— Как есть!

— Вот вам ещё на эти цели! — и Керенский передал Модесту ещё одну пухлую пачку крупных ассигнаций. Действуйте!

Развернувшись, Керенский вышел из здания типографии. На душе сразу стало спокойнее, можно было немного отпустить вожжи непрерывных действий. А то уже он и сам переставал понимать, что вокруг происходит. Так можно и себя запутать.

Приехав в Смольный, Керенский стал искать Климовича, но тот беспробудно спал после двух бессонных суток. Не став его тормошить, Керенский и сам прилёг отдохнуть и немного восстановиться. Основные события ещё ждали своего часа, и надо было хорошо к ним подготовиться.

Глава 10

Николай II, Морис Палеолог

Огромное протяжение страны делает из каждой губернии центр сепаратизма и из каждого города очаг анархии. Чтобы это побороть, нужно, чтобы социалисты союзных стран доказали своим товарищам из Совета, что политические и социальные завоевания русской революции погибнут, если предварительно не будет спасена Россия.

М. Палеолог.

Император Николай II вместе с супругой и детьми праздно проводил время в Александровском дворце в Царском селе, находясь под домашним арестом. Арестованный в марте генералом Лавром Корниловым и испытавший устойчивый моральный шок от предательства всех придворных, император старался никого не провоцировать.

Высший генералитет, который благодаря императору и занимал свои посты, бессовестным образом предал его, и теперь надеяться Николаю II было уже и не на кого.

Генерал Алексеев, отправив двусмысленные телеграммы всем командующим армиями, фактически заставил их признать факт отречения императора от престола. Последующие события только подтвердили решительность действий генералов: Алексеева, Рузского, Корнилова, Крымова и некоторых других. Назад для них дороги не было.

К апрелю 1917 года все генералы, промонархически настроенные, были отстранены от своих должностей и выведены в запас. Сея судьба постигла генерала Гусейна Хана Нахичеванского, генерала от кавалерии Келлера и многих других офицеров. Высших офицеров, приверженцев монархического строя, в армии не осталось, старшие офицеры были вынуждены скрывать свои воззрения, младших никто и не спрашивал.

В марте 1917 года все дочери императора заболели корью в тяжёлой форме. Забота о них на время отвлекла бывшего самодержца от дел насущных. Всматриваясь в своих тюремщиков, Николай II понимал, что в любой момент времени он сам и его семья могут подвергнуться опасности.

В Российской истории не раз и не два убивали императоров, и всех их убивала гвардия. Вот и сейчас самодержца охраняли гвардейские офицеры. О себе император не думал, больше всего его заботила судьба сына и многочисленных дочерей. Дочери выздоровели, но у них стали катастрофически выпадать волосы, и было принято решение обрить головы всем четверым. Не стесняясь, они позировали на фото, не зная, что их ждёт впереди.

Николаю II ничего не оставалось, как пытаться перетянуть на свою сторону собственных тюремщиков. Он пилил и рубил дрова, работал в саду, убирая старые ветки яблонь. А иногда бесцельно колол лёд в застывших лужах. И каждый день записывал свои мысли в дневник.

К нему никого не допускали, полностью изолируя. Гвардия вся перешла на сторону Временного правительства. Его дражайшие родственники, даже не дожидаясь отречения, наперегонки устремились дать присягу верности Февральской революции.

Шанс прожить до конца года был у него минимальным. Временное правительство обратилось к Британскому правительству с просьбой о перевозке императора и его семьи в Англию.

Премьер-министр Ллойд Джордж не был против приёма царской семьи и передал просьбу князя Львова королю Георгу V, но тот проигнорировал это прошение и, в конце концов, отказал. Последняя надежда на спасение бывшего императора рухнула в пропасть.

Но отчаиваться ему было нельзя. Всю свою жизнь он провел на глазах других людей и привык тщательно скрывать свои чувства и мысли под маской равнодушия. Что в этот момент творилось в его душе, не знала даже императрица.

Но не все придворные покинули императора. Граф Бенкендорф, князь Долгоруков, фрейлины: Нарышкина, Буксгевден, Гендрикова и швейцарец, наставник цесаревича, месье Жильяр находились подле царской семьи. Остались и двое матросов, что всегда находились рядом с цесаревичем. Отсутствовала только Вырубова, которая была арестована, а потом выпущена из тюрьмы и потом уехала в неизвестном направлении.

Сейчас у Николая II была только одна цель: не дать повода тюремщикам расправиться с его семьёй и с ним самим. Любое подозрение на побег или попытку организации заговора сразу же влекло за собой его физическое уничтожение, и он, как никто другой, это прекрасно понимал.

Поэтому для всех он демонстрировал образцовое поведение, не чураясь обычного простого труда, полностью отдаваясь механической работе, которая занимала его руки и давала спокойно всё обдумать головой. Он надеялся и ждал. На кого надеялся и чего ждал, оставалось неизвестным.

* * *

Морис Палеолог несколько раз связывался с Парижем, получая и уточняя инструкции. Положение в России очень беспокоило Раймона Пуанкаре. Война должна продолжаться любой ценой! Впрочем, смену самодержавия на Русскую республику Франция только приветствовала и изрядно помогла в этом, опираясь на великих князей.

Эффект не замедлил себя ждать. Но расчёт на смену царя, в надежде подмять под себя безвольного Михаила Александровича, потерпел фиаско. Родзянко, Милюков, Гучков, Пуришкевич, Шульгин и другие оказались бессильны или, наоборот, жаждали власти для себя. Процесс вырвался из-под контроля.

Под давлением обстоятельств великий князь Михаил Александрович отказался от власти в пользу республики. Тут же был назначен кабинет нового правительства. В это время приехал французский социалист министр военного снабжения Альбер Тома. Петросовет или Временное правительство, кто сильнее? На кого сделать ставку? Вот какие вопросы стояли перед ним.

В конце концов, всё успокоилось и вошло в свою колею, пока Палеолог спорил с Тома. Тома склонялся к поддержке Петросовета, а Палеолог — к поддержке Милюкова, Гучкова, Львова и Терещенко с Коноваловым.

Керенского французский посол отрицал, как и всё социалистическое. Морис Палеолог уже насмотрелся на разные процессии, приходящие к Таврическому дворцу. Были там и компании проституток, и процессии инвалидов войны, страшные в своей обнажённой демонстрации крайностей. И вот новые, абсолютно необъяснимые с точки зрения французов, потрясения.

То, что сейчас творилось, Морис Палеолог объяснить не мог. Французская революция показала миру весь спектр своих возможностей изменения власти. Но русская революция готова была перещеголять французов уже в самом её начале. Разумного объяснения внезапно возникшей схватки между эсерами и слабо известными, но неожиданно деятельными большевиками дать было сложно. Что они могли не поделить?

Не в силах понять многое происходящее и желая обозначить свои позиции, Морис Палеолог собрал в посольстве экстренное совещание, надеясь выяснить ожидания министра военного снабжения Альбера Тома, а также согласовать все совместные дальнейшие действия в России.

На совещании присутствовали, помимо самого министра военного снабжения, непосредственные подчинённые Палеолога: военный атташе посольства подполковник Лаверже, морской атташе, а по совместительству агент Женераль Сюрте и капитан Галауд, который прибыл вместе с Альбером.

— Месье! — обратился французский посол ко всем присутствующим. Я намерен обсудить с вами те события, которые сейчас происходят в России, это крайне необходимо. Определённые разногласия по России в наших позициях с вами, любезный Альбер, толкают меня к этому. Я всё больше убеждаюсь в том, что нужно делать ставку на Гучкова и Милюкова, а не на Петросовет. И последние события только подтверждают это.

Альбер Тома только приподнял брови, офицеры заинтересованно слушали, хорошо понимая, зачем их сюда пригласили. Между тем, французский посол продолжал.

— Посмотрите, что происходит: город охвачен хаосом. Кронштадт и Шлиссельбург управляются коммунами, две трети офицеров перебиты, двести семьдесят человек находятся под арестом.

Анархия распространяется по всей России и надолго парализует её. Все мы знаем, что ссора между Временным правительством и Петросоветом создала их обоюдное бессилие. И вот результат. Толпы пьяных матросов фактически захватывают Таврический дворец и убивают там многих революционеров. Мне они глубоко несимпатичны, но что всё это значит? Капитан Галауд?!

Морской атташе Мишель Галлауд тяжело вздохнул, но промолчал. Тома холодно посмотрел на него.

— Месье капитан, вам задал вопрос посол. Он пока не сдал свои полномочия новому представителю нашей республики и я, также как и он, желаю узнать, что вы думаете по этому поводу.

Мишель Галауд кивнул и ответил.

— Монсеньоры, спешу вас уверить, что мы не имеем к этому никакого отношения. С большим трудом нам удалось сохранить жизнь месье Плеханову в этом бардаке. Наши возможности и возможности наших агентов не безграничны. Охранять других революционеров у нас команды не было.

— Кто убил Чхеидзе и Церетели, вы знаете? — снова обратился к нему Тома.

— Матросы, — пожал плечами тот.

— А это может быть провокацией или намеренным нападением?

— Всё возможно, — не стал отрицать Галлауд. — Кто-то стрелял в матросов из дворца, провоцируя их нападение, а возможно, это было что-то другое. Очень сложно определить. Мы опросили очевидцев, известно, что стреляли два солдата, но кто они, нам неизвестно, как неизвестны и их приметы. Время потеряно и теперь искать их бесполезно. Скорее всего, это были немецкие агенты.

— Зачем тогда им эта провокация?

— Сложно сказать. Возможно, чтобы уничтожить тех, кто ратует за продолжение войны. Ведь и Чхеидзе, и Церетели ярые «оборонцы».

— Но там погибли и циммервальдовцы!

— Я думаю, что немцам глубоко всё равно, кто там ещё мог бы погибнуть. Их цель — принудить Россию к миру, ради этого они на всё готовы. К тому же, накануне произошёл разгром особняка Кшесинской, где засели большевики во главе с Лениным. Все, выжившие при штурме, арестованы, но Ленина среди них нет. Это наводит на определённые выводы. Немецкие шпионы повсюду, а Ленина успели спрятать, значит, он знает очень многое из того, что происходит. Это мы можем только догадываться, а ему, наверняка, известна вся подоплёка происходящего сейчас.

— Я согласен, — признал Палеолог. Ленина скрытно поддерживают немцы, что бы там ни говорили большевики или кто-либо другой. За последнее время их агенты проникли во все слои общества и активно разлагают армию. Они купили две типографии и активно печатают прокламации, листовки и свои газеты. Откуда у них такие огромные деньги?

Ленин ведёт активную подрывную политику, разрушая государственность Российской империи. Его популистские лозунги о ведении именно со стороны России империалистической войны и отмены частной собственности на землю разлагающе действуют на крестьян. Его тезисы фантастичны и абсолютно не соответствуют действительности, они смешны для любого образованного человека.

Альбер Тома усмехнулся и подчеркнул.

— Месье Палеолог, для образованного человека, а большинство крестьян зрелого возраста малообразованные, а молодёжь сейчас вся на войне. И это не аргумент; то, что ясно и очевидно для вас, не ясно и не очевидно для, например, студента политехнического института.

— Гм, — французский посол поморщился, но продолжил. — Все державы, участвующие в великой войне, ведут империалистическую войну. Можно ещё назвать её буржуазной, капиталистической, да какой угодно. Суть войны это не изменит, она ведётся всеми сторонами с одинаковой целью передела мира в свою пользу. Эта война империалистическая, с любой стороны. Странно, что большевики это не понимают.

— Почему не понимают? — усомнился Тома. — Прекрасно понимают. Это не понимают те, на кого эти речи и рассчитаны. Что нужно рабочему, крестьянину и солдату? Скорейшее окончание войны и передел земли в свою пользу. Они надеются на это. Солдаты не хотят воевать, потому что боятся не успеть.

А все левые партии направляют своих представителей в волости, где агитируют крестьян против власти, обещая отменить частное владение на землю. Это чистой воды популизм, эсеры загоняют себя в ловушку, они не смогут угодить ни крупным землевладельцам, ни основной массе малоземельного крестьянства. Очередная утопия не от большого ума. Что же ждать ещё от русских и их азиатчины. Дикари, что с них взять.

Палеолог покачал головой в сомнении. Он никак не отреагировал на замечание Тома о дикости русских, потому что и сам придерживался схожей позиции.

— Да, но, любезный Альбер, вы должны понимать, что до сих пор вся государственность держалась исключительно на Романовых. И слова императора о том, что он хозяин земли русской — это не пустые слова и даже не пафос. Русские — весьма своеобразный народ, они привыкли к патриархальному укладу и не желали его менять до сего времени.

Но этот момент, к несчастью, всё же настал. Я никогда не устану повторять слова Пушкина, сказанные им после авантюры Пугачёва: «Да избавит нас бог от того, чтобы мы снова увидели русскую революцию, дикую и бессмысленную».

Императору присягали на верность многие дворяне, большинство из которых не являются русскими по крови, например, остзейские. Ему присягали казаки, калмыки и многие другие, они присягали именно ему, а не России, а он отрёкся или за него это сделал Алексеев, что уже не важно, потому как время ушло.

Многие офицеры иностранного происхождения служат не России, а императору. Для них важна присяга сюзерену, а не государству. Это целиком дворянская составляющая их менталитета. А что теперь?

Кому из них интересна Россия? А, кроме того, вы не заметили, что в заговоре участвовали только русские офицеры и русские аристократы. Нет ни одного с немецкой или прибалтийской фамилией! Никто из них не отрёкся ни от своей лютеранской, протестантской или католической церкви. Даже мусульмане остались верны императору и у них и речи нет о том, чтобы разрушать свою веру или подвергать обструкции своих священнослужителей. Лишь только русские в своём азиатском диком бунте, подстрекаемые левыми социалистами, отреклись от своей веры.

На похоронах жертв революции на Марсовом поле не было ни одного священника, а все тела были положены в окрашенные красным цветом гробы, но никто этого словно бы и не заметил. Лишь одни казаки отказались участвовать в этой церемонии без священников. Что это, как не разделение общества? Идёт война, а левые партии играют с огнём, и этот огонь русского бунта, дикого и беспощадного, может уничтожить их целиком.

Я считаю, что Россия не выполняет свои союзнические обязательства, и мы не можем предоставить им свой кредит доверия. Итак, нам придётся, не откладывая дальше, очень конспиративно искать способ склонить Турцию к тому, чтобы она предложила нам мир. Наши соглашения с Россией я считаю неосуществимыми.

Альбер Тома разозлился и, вскочив с места, стал возбуждённо вышагивать по гостиной посольства.

— С чего вы это взяли, Морис? Я признаю, положение трудное и неопределённое, но не отчаянное, как думаете вы. И, в отличие от вас, я полагаю, что России нужно оказать кредит доверия, в котором мы не отказывали и старой России, и это наилучшая политика.

Единственное, в чем я согласен с вами, так это в том, что с Турцией действительно нужно что-то решать и склонить её к миру, за её же счёт, разумеется. И я верю, что у нас есть ещё возможность вернуть Россию к войне с провозглашением демократической политики.

Я вижу, что месье Керенский серьёзно поднялся в этой партийной борьбе и считаю, что нужно сделать ставку на него. Он единственный пытается навести порядок и убрать хаос. А его последнее заявление о том, что он создаёт свою партию, весьма характеризует его, как исключительно прагматичного политика, не лишённого властных амбиций. Причём, по его словам, это будет абсолютно новая партия, что внушает мне оптимизм.

А, кроме того, месье Морис, не кажется ли вам, что происходит интересная комбинация. Петросовет практически разгромлен. Кронштадтский Совет разгромлен и обезглавлен, тамошняя коммуна уже потихоньку начинает сознавать своё бессилие. Они во всём зависят от Петрограда. Лёд уже сошёл, но Нева и Маркизова лужа ещё полностью не избавились ото льда. Снабжение легко прервать, не пуская на чистую воду паромы. И Керенский может воспользоваться этой ситуацией в свою пользу.

Председатель Петросовета убит, его заместитель — меньшевик Скобелев ранен и находится в больнице. Большевик Шляпников арестован, Залуцкий убит, Мартов жестоко избит и лежит в больнице. Гоц убит, Чернов арестован, на свободе остались только Дан, Гурвич и ещё несколько заметных лидеров. Савинков и Ленин скрываются, группа революционеров, во главе с Львом Троцким, болтается где-то в Северном море и, думаю, что им будет трудно в целом повлиять на нынешнюю ситуацию.

Весьма интересный расклад сил получается, вы не находите, Морис?

— Да, действительно, но что скажет армия? Военный министр Гучков, генералы Алексеев и Корнилов? Что на это скажет месье Лаверже?

Военный атташе подполковник Лаверже невольно встал, одёрнул мундир офицера французской армии и, обращаясь в первую очередь к Альберу Тома, произнёс.

— Монсеньоры, армия ничего не скажет, все находятся сейчас в полной прострации благодаря тлетворному действию приказа № 1. Господин Чхеидзе, ныне, как уже было сказано, мёртвый, открыто призывал солдат к неповиновению офицерам. Более того, он призывал их поднять офицеров на штыки, и это представитель той нации, которая чудом спаслась только благодаря русским штыкам.

Воистину армяне и грузины забыли свою историю, как забыли тех, кто их спас и спасает до сих пор в войне с турками. Особенно это касается трабзонских армян, коих погибло в 1915 году больше миллиона человек. Но дело не в этом.

Дело в том, что почти все солдаты становятся неуправляемыми, и это прекрасно видно здесь, в Петрограде. Над офицерами издеваются, оскорбляют, а если они оказывают сопротивление, то и убивают. В стране около миллиона дезертиров, они захватывают целые поезда. Нет, армия не в состоянии сейчас вступить в активную политику. Они будут выжидать, боясь разрушить остатки дисциплины своим вмешательством.

И я подтверждаю, что Керенский начал усиливать жандармские железнодорожные управления. Они ещё пока слабы, но результаты их работы видны уже сейчас. Через пару месяцев дезертиры будут бояться захватывать поезда. Дальше всё будет зависеть от Керенского, но он хоть что-то делает!

— Понятно, — задумчиво отозвался Палеолог. — Но всё равно, я не приемлю социалистов и потому никаких обязательств брать на себя не буду. Всё, что я хотел сказать правительству Франции, в вашем лице, уважаемый Альбер, я сказал. Дальше вы вольны сами решать, как вам действовать. Я умываю руки.

Министр подошёл к послу и радушно его обнял, сказав при этом.

— Я благодарен вам, Морис, за проведённую работу и всеми фибрами своей души жалею, что вы уходите. На вашем месте я бы остался.

— Не вижу смысла, — ответил Палеолог. — Мне горько видеть, как часть аристократии, вместо того, чтобы принимать какие-то меры к наведению порядка, лишь горестно сетуют на былые интриги. Они живут воспоминаниями, коря себя за отсутствие здравого смысла, и всё больше и больше замыкаются в своих воспоминаниях. Они интересуются настоящим лишь для того, чтобы просто осыпать его бранью и сарказмом. Эта часть аристократии уже политические трупы, и их время окончено.

Другая часть в скромной, сдержанной и серьёзной форме рассматривают возможность примирения с новым режимом, они сознают смертельные опасности, через которые суждено будет пройти России, но никто из них так и не решается перейти Рубикон.

Третья часть старой аристократии полностью легла под новую власть, прибегая к ней и предлагая своё содействие, выпрашивая себе поручения, места, бесстыдно спекулируя на бесспорной ценности своего имени, административных или военных талантов. Мерзко это видеть и поэтому я уезжаю. Петроград превратился в невесть что, в Рим.

В Рим после захвата его варварскими полчищами, когда все достижения цивилизации были в один миг разрушены и погребены мраком средних веков. Что будет с Россией, я не знаю, но уже чувствую запах не работающих канализаций и всеобщую деградацию населения. Голод и тяжкие лишения ждут их, но на всё воля божья. Не в первый раз смута постигает эту страну и не в последний. Всё зависит от здравости ума их лидеров, но то, сколько страданий, крови и лишений они перенесут за своё легкомыслие никому не дано понять и увидеть, но их приближение чувствуется уже сейчас.

Я буду ждать свою замену, уважаемый Альбер, а до той поры буду помогать вам всеми силами, дабы Франция процветала и дальше, на горе врагам и радость её гражданам. Да здравствует Франция! Да здравствует республика!

— Да здравствуют! — воскликнули и все остальные.

(В диалоге использован отрывок текста, взятого из воспоминаний Мориса Палеолога о России).

Глава 11

Бьюкенен

Революцию творят только политически активные, передовые представители социальных групп и сил, составляющие революционный народ, т. е. активно действующий авангард народа.

Из словаря.

Английский посол принимал у себя на ужине Альбера Тома. Тот немного опоздал и теперь легко извинялся в чисто французской манере, душевно улыбаясь в глаза чопорному и надменному англичанину.

— Присаживайтесь, месье Тома, рад вас видеть! — на чистом французском языке произнёс Джордж Бьюкенен.

— Ну, как вам обстановка в России? Угнетающая, умиротворяющая или напряжённая?

— Сэр Джордж, — на безукоризненном английском ответил ему Тома. — Я приветствую ваш сарказм, но в данный момент он неуместен.

— Хорошо, тогда отдадим дань ужину. Наш повар сегодня постарался на славу. К сожалению, дефицит продуктов коснулся и нас. Но, тем не менее, месье, прошу вас к столу.

— Благодарю.

Альбер Тома, круглолицый, имеющий бородку, оживлённо потёр обе руки. Затем, внимательно посмотрев на спокойного англичанина, успокоился и, взяв столовые приборы, отдал дань уважения скромному ужину с тремя блюдами. На первое был бульон, на второе — фаршированная рыба и хорошо прожаренный стейк с варёным картофелем. Всю эту скромность требовалось запивать лёгким светлым сухим вином в качестве аперитива.

Закончив ужин, они приняли по бокалу крепкой мадеры высшего сорта Фраскуэйра. Плотное тёмно-золотистое вино слегка обжигало язык и нёбо, а потом скатывалось по пищеводу, оставляя после себя приятное послевкусие калёных орешков и ванили.

Отпив из бокала небольшой глоток, Тома приступил непосредственно к деловому разговору.

— Что вы думаете о Керенском, Джордж?

— А что думает о Керенском месье Палеолог?

Тома рассмеялся и отпил ещё небольшой глоток вина из пузатого бокала.

— Он его не считает за самостоятельную фигуру.

— Угу. Должен признаться вам, что сначала я тоже не считал. Но последние обстоятельства несколько изменили моё мнение. Я даже отказал ему в аудиенции месяц назад.

— Вот как? — удивился Альбер Тома. — Интересно.

— Да, но я не жалею. К нему надо присмотреться, и весьма основательно. Господа Коновалов и Терещенко оказались значительно более слабыми, чем я изначально полагал. Но это не страшно. Керенский, несмотря на то, что фигляр и артист, оказался гораздо сложнее и основательнее. Это даже хорошо.

— И что вы думаете предпринять по его поводу?

— Пока ничего. Возможно, если он станет сильнее, то можно сделать ставку и на него. У Керенского явные диктаторские замашки, но сможет ли он примерить на себя эту роль, весьма непростую?

Французский министр задумчиво покачал ногой, закинутой на колено, и снова отпил вина. Отпил португальской мадеры и Бьюкенен.

— Я вижу, что вы, Альбер, в задумчивости. Не стоит торопить события. Тот клубок, что сейчас завязался у русских, настолько сложен и противоречив, что своей неожиданностью испугал многих. Нам трудно будет сделать выигрышные ставки.

Пусть эта лошадь, по фамилии Керенский, и дальше скачет вперёд, и либо он сойдёт с дистанции, либо мы ему поможем остаться на ней или уйти досрочно. Главное, что русская армия стремительно деградирует и, возможно, сможет сохранить свою боеспособность, максимум, до следующей зимы. Этого времени нам должно хватить, чтобы окончательно покончить с немцами. Они воюют уже не за победу, а за почётный для них мир.

Они проиграли и прекрасно об этом осведомлены. С вступлением в войну САСШ, этого мирового падальщика, они обречены. Но вопрос даже не в этом. Вы, месье Тома, хотите вынудить Турцию к сдаче?

— Да, да, я осведомлён об этой идее, что витает в воздухе, которым дышат члены кабинета министров французского правительства. Это не будет большой проблемой. Уверяю вас.

Наша общая задача — не допустить Россию к дележу победы. Пусть они воюют и дальше, но таким образом, чтобы к моменту окончания войны у них не осталось бы боеспособных войск. А те стада крестьян, которые бегут в свои деревни для дележа земли, нам только на руку. Они же и сформируют её развал.

— Но, Джордж, как это возможно? Вы ведь хотите достичь абсолютно противоположных целей? Мы должны заставить русских воевать дальше, но если у них армия разваливается на глазах, то каким образом они смогут воевать?

Бьюкенен холодно усмехнулся. Потянувшись за портсигаром, он щёлкнул серебряной крышкой с изображённым на ней чайным клипером и, взяв ароматную пахитоску, закурил её. Потушив зажигалку, он прищурил глаз от дыма и со скрытой усмешкой ответил.

— Вы, французы — удивительно прагматичный и умный народ, но ни один из вас до конца не понимает тех процессов, которые происходят в армии и на флоте. Вас революция, случившаяся в вашей стране, разве ничему не научила? Или вы забыли, как разрушался ваш флот во время Великой революции? Или вы забыли о чистках на вашем флоте?

Сколько морских офицеров было распущено, а сколько репрессировано? Ах, сколь славен 1792 год для французского флота! Помнится, премьер-министр Англии, Уильям Питт сказал: «Пока на троне Франции сидит Бурбон, Англии придется опасаться своего флота». Не правда ли, весьма знаковые слова? А роль флота в революции 1910 года в Португалии вам ни о чём не говорит?

Альбер Тома поморщился, потускнел лицом и ничего не ответил, а Бьюкенен продолжал.

— Мы с вами союзники, и не в наших интересах ссориться из-за русских. Ваше правительство — сторонник половинчатых мер, моё же не может удовлетвориться обычным поражением русских. Тем не менее, русские оттягивают на себя огромное количество войск наших противников.

Им не надо даже для этого идти в наступление. Достаточно того, что они есть и держат оборону. Ресурсы Германии на пределе, они уже едят хлеб, замешанный на коре дуба. От них отрезаны колонии, снабжения через океан нет. Английский флот успешно блокирует все их попытки прорыва и доставки ресурсов. Колонии ещё держатся, и фон Леттов-Форбек прекрасный боец и генерал, но его борьба не будет иметь никакого стратегического значения. Да, мы несём ощутимые потери, но мы их обязательно компенсируем при нашей победе.

Русским нужно продержаться до конца года и всё. Но… К концу года их армия должна превратиться в неуправляемый сброд, ненавидящий своих офицеров, а если нет офицеров, то нет и управления. Не думаете же вы, что вчерашние прапорщики и унтер-офицеры смогут планировать масштабные операции? Их удел — местные, ничего не значащие операции.

— Я склонен согласиться с вами, Джордж, но почему вы так уверены в своих словах? Ведь, те вещи, что вы только что озвучили, чудовищны для понимания, и их смысл нарушает наши союзнические обязательства!

— Нет, я так и знал, месье Тома, что вы не лицемерный увалень, а весьма прагматичный месье. Да, мои слова чудовищны, но правдивы. Без обученного офицерского состава, солдатская масса представляет собой всего лишь пушечное мясо.

То же самое можно сказать и о флоте. Убери оттуда всех офицеров, и он не сможет даже выйти из порта. И в этом контексте мы солидарны с большевистскими агитаторами, пропагандирующими братание с немцами и борьбу с офицерами. Удивительно, что немцы смогли додуматься до этого сами, это очень сильный ход. Но оставим их.

Наша с вами цель — удержать русскую армию на тоненькой веревочке между Сциллой и Харибдой и полностью реализовать свои интересы. Русские должны быть армией по внешнему виду, со всеми её атрибутами, но по внутренней своей сути представлять собой дикий вооружённый сброд. К тому моменту, когда Германия, Турция и Австро-Венгрия запросят мира, русские уже ни на что не должны и не смогут претендовать. У них будет лишь одна забота: пытаться сохранить хотя бы то, что у них осталось.

— Вы имеете в виду армию? — осторожно спросил Тома.

— Нет, с армией будет окончательно покончено, если не принять жёстких и жестоких мер. Я говорю о её территориях. Польша уже априори получила обещание своей автономии после окончания войны. Не сомневаюсь, что отделится и Финляндия. А там уйдут Туркестан и некоторые другие её территории. Мы не можем ничего предугадать, но это видно уже сейчас. Мы сможем избавиться от угрозы русских в отношении Индии, а вы получите ресурсы России и свои деньги.

Альбер Тома, задумавшись, сделал огромный глоток крепкого вина из своего бокала. На этот раз он даже не почувствовал ни обжигающего рот алкоголя, ни приятного послевкусия, ничего.

— Вы со мной ведёте подобного рода разговоры, даже не боясь последствий. Для чего? И что нам предпринимать в отношении Керенского?

Британский посол не потрудился изобразить даже толику смущения.

— Все вопросы решены напрямую между нашими правительствами, я лишь ввожу вас в курс дела. Я получил соответствующие инструкции и довожу до вас эту информацию. Мы должны объединить свои усилия для достижения совместных целей. И мы объединим их.

А с Керенским я предлагаю подождать. Ещё ничего не ясно. Где-то бродит Савинков, Ленин опять же. Чернов в тюрьме, но… Но позиции эсеров у крестьян весьма сильны и господин Керенский может и не съесть весь пирог, на который позарился. И кстати, мы ведь совсем не попробовали прекрасные пироги моего повара. А они, весьма, скажу я вам, вкусны.

Союзники дождались обслуги. Оставив на столе нарезанные кусками печёные изделия, лакей тут же удалился, оставив Тома и Бьюкенена снова наедине. Оба отдали дань принесенной еде, каждый по-своему пережёвывая в голове вместе с пирогами полученную информацию и реакцию собеседника.

— Ну что же, спешу откланяться! — засобирался французский министр.

— Спасибо, что посетили мой дом и разделили скромный ужин.

— Всегда рад приходить к вам в любое время.

— Весьма польщён, до свидания!

— До свидания.

Когда за Альбером Тома закрылась дверь, в столовую посольства вошёл помощник Бьюкенена и по совместительству военный атташе майор Эдвард Бойс.

— Ну, как прошла ваша встреча с Тома?

— Прекрасно! Возможно, что я несколько перестарался, но чего не скажешь в частной беседе для того, чтобы тебе поверили.

— А нам так нужно его доверие.

— Ну, как вам сказать, майор, — и Бьюкенен, аккуратно отпив мадеры и выпустив к потолку ароматный клуб дыма от пахитоски, продолжил.

— Мы, прежде всего, союзники, до определённого этапа, конечно. Как говорится в известной пословице: «У нас есть постоянные интересы, а не союзники», а в данный момент времени наши интересы полностью совпадают. Всё дело в нюансах.

— Дьявол не любит мелочей, — усмехнулся майор.

— Не знаю, не общался. Вы, наверное, имели в виду то, что дьявол кроется в деталях?

— Да, именно так.

— Тут вы правы. Правда нужна всем и, в то же время, никому. Главная цель этого разговора — не дать французу сделать ставку на Керенского. Пусть выждет, подумает, а тогда и мы будем иметь нужное время для осознанных действий. Уж слишком много событий произошло за весьма короткий промежуток времени. Я не успеваю получать инструкции из Лондона, даже по телеграфу. Приходится принимать решения на свой страх и риск. Это может привести к стратегической ошибке.

Керенский затеял свою игру, но мне не нравится его деловая хватка, неизвестно откуда взявшаяся. Он не похож сам на себя, как будто его подменили. Об этом в один голос заявляют и министры Коновалов с Терещенко. Но если Коновалов восхищается Керенским, то Терещенко, наоборот, стал его опасаться.

Вся эта невнятная история с его похищением весьма подозрительна, хоть и выглядит исключительно правдиво. Подозрения вызывают его гонения на эсеров и просто классическая схема использования факта своего пленения в собственных же целях.

Керенский далеко не дурак, но подобные действия для него не характерны. Впрочем, мы посмотрим, что будет дальше, и тогда поставим на него, раз уж Ленин скрывается. Где он, кстати, майор?

— В Финляндии. Его скрывали в пригороде Петрограда, но после нападения на особняк Кшесинской он потребовал, чтобы его переправили в Финляндию. То есть, наши средства, вложенные в его партию, пока не дают большой отдачи?

— Ну, что вы, сэр. Большевистские агитаторы усиленно работают на фронте, да и не только они, все средства, которые вложила Британия в левые партии, отрабатываются. Агитаторы едут не только на фронт, они едут и в губернии, встречаясь с крестьянами, подбивают их на самозахват усадеб и культурно-капиталистических хозяйств.

И уже есть первые результаты. Посевная кампания осложнена этими эксцессами, если к осени они усилятся, то Россия недополучит много хлеба, и в стране может наступить самый настоящий голод. Они будут вынуждены брать займы под ещё больший процент и обеспечивать своим золотым запасом, для закупки продовольствия.

Снабжение армии ухудшается, дороговизна увеличивается. Совпадения наших интересов с немцами и французами позволят нам со всех сторон покончить с Россией и не допустить её возвышения после окончания войны. Здесь мы не будем мешать немцам. Они активно участвуют в помощи большевикам, пусть участвуют и дальше.

Через пару недель выявится сильнейший, на него-то мы и сделаем окончательную ставку. Терещенко, Львов и Коновалов слабаки, пусть на них делают ставку французы. На них, да на Плеханова. Нужно дать намёк Керенскому, майор, что мы заинтересованы в нём и готовы оказать посильную помощь. У него диктаторские замашки и если он сможет убрать всех своих конкурентов, то почему бы нет? Или он, или Ленин! Британская империя щедра, и мы поставим на обоих, а время покажет, кто из них лучший!

* * *

Владимир Ульянов-Ленин, он же Старик и так далее, находился в частном доме на окраине небольшого городка Ваалимаа. Здесь он скрывался от тех событий, что шумным водопадом обрушились на Петроград и партию большевиков. С его прибытием большевики приобрели значительную силу, и это он считал своей заслугой.

Уехал он из Петрограда вынужденно, слишком там стало опасно. А его жизнь принадлежала партии и только ей. Типичный небольшой и аккуратный финский домик принял его радушно. Член РСДРП (б) финский рабочий предоставил ему для жизни все условия. Казалось бы, живи и радуйся.

Но Ленин напряжённо работал, набрасывая всё новые и новые статьи в газеты. Куй железо, пока горячо. Он знал, что пока он работает и работает его партия, их будут поддерживать деньгами разные люди. Чьи эти деньги, на которые печатались газеты, листовки, содержались агитаторы, оплачивалась жизнь, он не интересовался.

Для этого были товарищи, через которых и шли вливания, он догадывался, но не интересовался. А все обвинения в том, что это были деньги Германского Генштаба, категорически отвергал, как отвергали это и его товарищи по партии.

Какая разница, на чьи деньги делалась русская революция, главное то, каков был её результат! И он снова и снова работал допоздна, чиркая и чиркая на листах бумаги новые тезисы и новые статьи, обличающие, насмехающиеся, пропагандирующие, но так не похожие на статьи всех остальных.

Ему никто не мешал: ни его ближайший друг и соратник Зиновьев, ни два китайца, всегда молча охранявшие его от всяких неприятностей, ни сам владелец домика, который изредка появлялся с запасом продуктов. Лишь только нечастые курьеры приезжали по утрам, забирая написанный им материал для опубликования в «Правде» и получения дальнейших инструкций.

Они же привозили ему свежие газеты и целый ворох новостей. Все посетители были не раз проверенными товарищами и отличались повадками бывалых революционеров, знающих, как скрываться от слежки и хорошо владеющими умениями метко стрелять в случае опасности. Но Ленин им всё равно не доверял и оба китайца придирчиво осматривали курьеров, прежде чем допустить их до вождя большевиков.

— Надо ехать, надо непременно ехать, — постоянно бормотал про себя Ленин и с надеждой ожидал хороших новостей, которых всё не было и не было.

Глава 12

Два совещания

Людям, не посвященным во все тайны сложной интриги борющихся за власть партий, очень трудно разобрать, где начинается клевета и где кончается правда… Теперь, однако, научно доказано, на основании неоспоримых исторических данных, что в политических памфлетах времен французской революции было гораздо больше лжи, чем правды. Но памфлеты все-таки достигали своей цели и сбивали с толку самых уравновешенных и спокойных людей…»

П. Булацель

Керенский собрал совещание у себя в министерстве. Присутствовали все три его заместителя, или товарища: Зарудный, Скарятин и Гальперн.

— Товарищи, — обратился к ним Керенский, — в связи с резко усложнившейся обстановкой, я буду просить Председателя Временного правительства снять с меня обязанности министра юстиции. Положение дел не позволяет мне полноценно выполнять функционал министров обеих министерств. Печальные события требуют моего постоянного личного вмешательства и присутствия, прежде всего, в министерстве внутренних дел.

Не буду от вас скрывать, что мне требуется замена. Кто из вас готов сменить меня на этом посту? У меня нет от вас никаких тайн и говорю я это всем открыто, чтобы не было никаких недомолвок между нами. Кто из вас желает стать министром юстиции?

Все трое удивленно переглянулись. А Керенский наслаждался моментом, наблюдая за тем, как он нарушает все писаные и не писаные правила. Повисла пауза, никто из присутствующих не стремился к этому назначению. И, тем более, не ожидал вопроса в лоб.

Зарудный, известный своей вспыльчивостью, обиделся, резко встал и ответил.

— Такого рода вопросы принято задавать наедине, дабы не смущать других людей и не ставить их в неловкое положение. Разрешите мне удалиться?

— Разрешаю, — кивнул Керенский, усмехнувшись про себя. Несмотря ни на что, этот товарищ, придерживающийся крайне левых взглядов, ему не нравился.

— Господа, я жду вашего решения.

Гальперн скосил глаза на своего товарища.

— Александр Фёдорович, Зарудный прав, это вам решать, кто из нас может быть назначен на вашу должность. А может, вы найдёте более достойного кандидата, чем мы вдвоём.

Керенский выслушал и, пожав плечами, ответил.

— Согласен с вами, тем более, что министерство юстиции вольётся в министерство внутренних дел и на короткое время не будет самостоятельным.

Скарятин снова переглянулся с Гальперном, теперь они оба были удивлены ещё больше.

— То есть, вы оба отказываетесь?

Гальперн лишь пожал плечами, с интересом глядя на Керенского, а Скарятин открыл было, и тут же закрыл рот, так ничего не сказав. Керенский выяснил для себя, что хотел.

— Ну что же, очень приятно, что у вас нет карьерных устремлений, значит, вы действительно служите не за деньги, а за совесть. Я искренне рад, что у меня такие подчинённые. А теперь прошу вас вернуться к своей работе, у нас очень и очень много дел. А в свете всего вышесказанного, вам предстоит ещё больше работы, господа.

Гальперн явно что-то хотел сказать, но, взглянув в глаза Керенского, который уже задумался о чем-то другом, он отказался от этой мысли и молча вышел вслед за Скарятиным, который так и не успел понять, что стояло за всем этим разговором.

Не успела за заместителями закрыться входная дверь, как Керенский тут же выбежал из кабинета, выкрикнув Сомову указание: — Всем работать, только работать! — тут же вышел из министерства и, сев в автомобиль, поехал в сторону Петропавловской крепости.

По прибытии его встретил комендант. Керенский, пожав протянутую руку, сразу же распорядился.

— Прошу вас привести ко мне бывшего министра юстиции Щегловитова.

Не прошло и получаса, как вызываемый был доставлен. Едва взглянув на старого уже человека, приготовившегося к отрицанию всего, Керенский сказал.

— Я забираю министра на следственный эксперимент в Кресты, его вина полностью доказана и нам осталось выяснить лишь один нюанс. Мы его решим в ходе очной ставки с одним из его подчинённых. Вещи вам не понадобятся, господин Щегловитов, — сразу же прервал возможные вопросы Керенский. — Вы не в курсе последних событий, поэтому едете со мной так, как есть.

«Заберите его!», — дал указание Керенский своей охране и изрядно побледневшего Щегловитова сразу же увели к грузовику.

Но путь грузовика, как и автомобиля Керенского, лежал не в Кресты, а в Смольный, где, деловито расположившись в своём кабинете, Керенский сразу приступил к разговору.

— Удивлены, Иван Григорьевич? Теперь вы будете жить в этом здании, и находиться под надёжной охраной. Мне нужны умные и грамотные люди.

Щегловитов, немного придя в себя, возмущённо ответил.

— Я не буду сотрудничать с вами!

— Ой, ли? А если мы сегодня же объявим, что вы были застрелены при попытке побега из-под стражи? Так и будет, я вас уверяю.

— Вы ничего этим не добьётесь!

— А вы не боитесь за свою семью?

— Ах, вот как?!

— Да, у меня совершенно нет возможности с вами миндальничать. Вопрос стоит очень серьёзно, и вам лучше быть под моей защитой, чем оставаться в тюрьме или в городе. Стреляют-с революционеры и матросы, знаете ли. Не ровен час, и вас убьют, и всю вашу семью. А под моей опекой вы и семью защитите, и деньги будете исправно получать.

— Что вы хотите? — устало проговорил Щегловитов и потёр глаза дрожащими руками.

— Сотрудничества. Мне нужно брать управление на себя, но я не успеваю везде. Министерство юстиции будет брошено, а вы будете руководить им от моего имени. Я не доверяю тем людям, которые будут там командовать вместо меня.

Я буду ставить вам задачи, вы будете решать их, докладывать мне, подписывать у меня указы, приказы и распоряжения, а дальше они будут направляться в министерство. Вы станете человеком без имени, чёрным кардиналом. Никто не будет знать ни то, где вы, ни как вы. А вам представится возможность и дальше работать на благо империи. Моих мозгов для этого явно не хватает, интриги отнимают у меня всё время. А политическая борьба и подавно. Учтите, в случае вашего согласия, вы будете подконтрольны мне полностью, но находиться на свободе.

Впрочем, вашего согласия я и не спрашиваю, вы должны работать на благо России, а уж генерал Брюн и Климович вам всё объяснят.

При упоминании этих фамилий Щегловитов удивлённо поднял голову.

— А вы не боитесь заговора против себя?

— Я?! Конечно, боюсь! А что мне делать, по-вашему? Вы будете работать с революционерами, но не сейчас, а позже, но будете. Этакий конгломерат белого и красного. Инь и янь. Страшно, но необходимо. Дальше будет видно, как быть. Мне нужна целая империя и, чтобы её сохранить, я всех вас заставлю работать на неё, чего бы мне это ни стоило.

И потом, ну скинете вы меня. А что дальше? Кто за вами пойдёт? Солдаты? Так вы убьёте не абы кого, а вождя революции. Ваше самодержавие или любое проявление монархизма будет уничтожено через пару недель. Ладно, с напряжением всех сил, может, месяц и продержитесь. А дальше что?

Опять в тюрьму? Нет, со мной работают только умные люди, радеющие за свою страну. Интриганы, проходимцы, карьеристы и просто жадные идиоты мне абсолютно не нужны. Я сам такой, зачем мне конкуренты? Моя цель — это власть! Ваша — сохранить империю и государство. Иначе, всех дворян и аристократию утопят в крови.

— А вы как будто не утопите! — грустно усмехнулся Щегловитов.

— Вы слышали о принципе малой крови, Иван Григорьевич?

— Слышал.

— Это хорошо и, может быть, даже очень хорошо. Вы образованнейший человек, вам ли не знать, чем заканчиваются революции? Вы же читали множество документов про Великую французскую революцию и должны знать, что к власти приходят наиболее радикальные из революционеров.

— Так вы и есть самый радикальный из всех революционеров? — пристально посмотрев Керенскому в глаза, спросил Щегловитов. — Даже радикальнее Ленина?

Керенский, сам не ожидая от себя, ответил.

— Нет, мне до него далеко. Я за мир во всём мире.

— Вы циммервальдовец?

— Нет, я не немец.

Щегловитов, несмотря на усталость, нахмурился.

— Я прошу вас перестать издеваться надо мной. Вы прекрасно поняли, о чём я спросил у вас. Вы же оборонец или всё же пораженец?

Керенский не выдержал и рассмеялся.

— Я лишенец. Заброшен в ваш мир судьбой и самим провидением, и вот теперь решаю задачи, на которые мне не так давно, всего лишь два месяца назад, было глубоко всё равно. И ничего, живу.

Щегловитов возмущённо посмотрел на Керенского.

— Вы сумасшедший!

— Не спорю. Революция не делает людей лучше, а я ещё и в заложниках успел побывать.

— У кого?

— У эсеров. Савинкова знаете?

— Ещё бы, — сразу сгорбился Щегловитов.

— Вот так вот, у него, сердечного. Ну, да ничего. У меня к вам ещё много вопросов будет. А сейчас я вижу, что вам необходимо привести себя в порядок. Вы даже можете сделать один звонок родным. Только не говорите, что вы на свободе. Скажите, что вы в заключении, но условия намного лучше, чем в прежней тюрьме. Это в ваших интересах. Мне не нужны лишние проблемы, а вам должна быть нужна ваша жизнь. Может, ещё цесаревича лет через пять на трон посадим, если не убьют либо меня, либо его.

Щегловитов встал, выпрямился и, уже выходя, произнёс.

— Не ожидал от вас этих слов, но, соглашусь с вами, лучше так, чем гнить в тюрьме.

Керенский, взглянув на закрытую дверь, устало откинулся на спинку дивана, расшитого золотой нитью. Диван скрипнул натянувшейся декоративной тканью. Подняв голову, Керенский уставился ничего не выражающим взглядом на стены. В этом кабинете висели портреты разных преподавательниц Смольного института, ныне переехавшего в Новочеркасск. На них были изображены весьма импозантные женщины, свысока смотревшие на него с этих портретов.

В длинных красивых платьях, с вычурными причёсками, они действительно производили впечатление благородных, без всякого пафоса. Керенскому вспомнилась Нина Оболенская. Как она там? «Да, как и обычно, — одёрнул он сам себя. — Будет власть — будут и женщины, не будет власти — и женщинам он будет не интересен».

Разозлив себя такими мыслями, Керенский взбодрился и позвал своего адъютанта. Его функции сейчас выполнял молодой казак, рекомендованный Шкуро. Керенский, с одной стороны, подозревал в нём врага, с другой стороны, уже устал подозревать всех подряд.

Мишка, как звали казака, был чубатым парнем, с небольшими, едва пробивающимися над верхней губой, усиками. Его фуражка всегда была лихо заломлена, а шашка, волочась за ним, постоянно гулко бренчала по паркету.

— Мишка, давай кофе!

Тот отрицательно мотнул головой.

— Кофию, вашбродь, не готов ещё. Я на кухню бегал, повар говорит, что обождать ещё надо. Не заварился продукт.

— Тогда коньяку бутылку и фужер.

— Так, вашбродь, не вечор ищо, пить нельзя вам. Вы же всех на совещание позвали. Люди придут, а вы подшофе, не хорошо-с.

— Ты, Мишка, с кем разговариваешь? Забыл? — Керенский нахмурился. Не то, чтобы он разозлился, но молодой казак чересчур его опекал, доходя до наглости, словно бы это он был министром, а не Керенский.

— Как можно, вашбродь. Только мне наказ дали: вас охранять, а значит, я ответственный за ваше здоровье, а здоровье, его алкоголь может и подорвать. Вот вы не курите, это хорошо, и пить вам нельзя и…

— Женщин тоже, и бани нельзя, да?

— Нет, женщины исключительно полезные в хозяйстве, их можно, но осторожно, как мне батька говорил. А баня — это святое, но, опять же, у кого какое здоровье. Так что, я бы не советовал вам её.

— И откуда ты такой грамотный, да наглый взялся? Ты же молодой! Откуда старости поднабрался и зачем тебе, Мишка, ссориться со мной? Скажу Шкуро, и обратно в свой полк пойдёшь.

— Дак у нас вся порода такая, основательная. Прадед таким был, и дед, и батька мой, все рассудительные с молодости, потому и род наш силён. А казакам порядок нужен и вообще, царь отрёкся, что теперяча делать? Новый мир строить? А с «лаптями» что, разве уговоришься? Нацепили лапотники красных бантов, да ходют, семки клюют.

Казаки — это не крестьяне, нас смолоду учат воевать и государство защищать. А сейчас нешто это государство? Срамота одна. Либо вы власть возьмёте, либо казаки свою республику сообразят, раз так вышло. Робяты многого глаголют о том. Область Войска Донского будет, а к нему и Ставропольскую губернию, и Терек, и Екатеринодар, вплоть до моря. И пускай тут красные сами разбираются между собой. А мож, ещё кто с нами пойдёт. Во как!

И Мишка довольно осклабился, сморщив небольшой конопатый нос. Керенский резко перегнулся и схватил Мишку за ворот гимнастёрки.

— Что??? Иж, чего удумали?! Отделиться хотите от народа русского?! К немцам сбежать под крыло или туркам. Я вам отделюсь! Россия в войне тонет, да в мразях отвратных, а вы, как крысы, с корабля бежать удумали? Украинская Рада спит и видит, как тоже сбежать! Не дождётесь!

Не дождётесь! Не дождётесь! Не дождётесь!

Керенского трясло, и вместе с ним колыхалось тело молодого казака, который и не думал освобождаться из зажатых рук. Наконец, очнувшись, Керенский выпустил из скрюченных гневом пальцев ворот гимнастёрки и сел обратно на диван.

— Вот потому и казаки с вами, и меня в ординарцы специально для этого определили. Есть у вас понимание, и злость есть, а сил пока мало. Больно нервный вы, здоровье не бережёте, опять же. А ещё пить удумали. Нельзя вам.

— Иди ты, Мишка, в…, за кофием, сварилось уж, наверное, и скажи дежурному, что совещание через час в кабинете директрисы.

— Слушаюсь, вашбродь, сей момент принесу! — и Мишка буквально испарился, вернувшись через пять минут, держа в руках кофейник и серебряную кружку для пива.

— Что, кружек других больше нет?

— Так фарфоровые все побили, а с оловянных, да жестяных негоже министру пить. А серебряных и нет, вот только это и нашёл, у капитана одного.

— Ладно, наливай, да убери свою шашку. Надоела она. Возьми тесак какой или кинжал достань, а не с шашкой этой.

— Слушаюсь, вашбродь, кинжал есть, буду носить.

— Всё, Мишка, свободен. Сам кофе попью, без надзора твоего, иди. Про совещание ещё раз напомни.

— Слушаюсь! — снова изрёк Мишка и испарился.

К назначенному времени в кабинет директрисы пришли генералы Климович, Брюн, Рыков и Кирпичников, повышенный до коллежского советника. Кроме этого, присутствовал и начальник железнодорожной милиции полковник Раша. Пограничники были пока не в ведомстве Керенского, не до них было.

Керенский, оглядев присутствующих, пригладил ладонью непокорный ёжик волос и начал совещание.

— Господа и товарищи! Я собрал вас для того, чтобы совместными усилиями выработать общий план дальнейших действий. Положение дел таково, что в результате текущих событий я имею равновероятную возможность взять власть в свои руки, либо навсегда забыть об этой возможности.

Наш народ устал от войны и благодаря активной агитации, как большевиков, так и левых партий, в войсках уже начался активный процесс разброда и шатаний. Со дня на день министр иностранных дел Милюков и военный и морской министр Гучков должны объявить манифест о необходимости ведения войны в наступательном порыве. Что будет после этого — непонятно, но мы должны быть готовы ко всему.

Кроме того, я объявил о создании своей новой партии, и все вы должны вступить в неё, а также принудить к вступлению в неё всех своих подчинённых, насколько это возможно. Заставлять не надо, но необходимо активно агитировать. А теперь прошу каждого из вас доложить о текущем положении дел. Генерал Климович.

Климович приступил к докладу.

— Бюро особых поручений готово к выполнению любых поручений. Штат сформирован. Созданы небольшие подразделения в каждом городе.

Керенский, не обращая внимания на каламбур, задумался. В последние дни он стал мыслить другими категориями. Знаний ему не хватало, это точно, но общее видение картины происходящего он прекрасно осознавал. Сам же кашу заварил, оттого и ингредиенты в ней, соответственно, знал. А вот остальные первый раз пробовали на вкус сиё политическое варево.

— Господин генерал, я прошу вас не думать о том, что вы готовы. Наоборот, вы совершенно не готовы. Если вы не поняли, то, в случае выступления солдатских масс, мы не сможем их остановить. Сколько в Петрограде у вас сейчас людей?

— Восемьсот человек.

— А в других городах?

— Примерно человек по пятьдесят.

— Этого мало. Нужно довести количество ваших людей до двух тысяч в Петрограде и Москве, и по двести человек в таких городах, как Самара и Нижний Новгород, в остальных будет достаточно по сто и пятьдесят человек. В каждом мелком городишке у вас должна быть организована служба не меньше двадцати человек, а лучше тридцать. И вооружены они должны быть соответственно. У каждой команды не меньше одного пулемёта и десятка гранат.

— Генерал Брюн, доложите, сколько у вас людей?

— В Петрограде три тысячи. В остальных городах по пятьсот, двести и сто человек, в зависимости от размеров города. Это округлённые цифры и, соответственно, людей меньше в совсем маленьких городках и посёлках.

— Ясно, вам тот же самый приказ. Увеличить количество людей, как минимум, в два раза. Нет, в три раза больше. Это приказ. Берите людей из запасных частей, привязывайте к себе и требуйте.

— Полковник Раша?

— Гм, я только недавно принял должность. Людей у меня на всех станциях примерно пятнадцать тысяч.

— Довести до пятидесяти. Вы создали отряды быстрого реагирования?

— Создали, но пока их мало.

— Хорошо, тогда увеличиваем железнодорожную полицию до ста тысяч. Берите людей, откуда хотите, хоть из дезертиров. Разрешаю заключать их в тюрьмы. Но это крайности. Увеличивайте свою численность, насколько это возможно. Сразу ставьте меня в известность обо всех возникающих трудностях, скоро нам предстоит брать контроль над страной. Армия стремительно разваливается, и мы будем костями, на которые можно нарастить мясо обновлённого государства.

Корпус пограничной стражи на днях, насколько я знаю, собираются переподчинить мне. Господа или товарищи, мне всё равно, кого поставить во главе её, но старого командира там не будет, не то время. У кого какие предложения? Сразу оговорюсь, раз Корпус пограничной стражи подчинялся министру финансов, то я планирую его реорганизовать и добавить финансовую охрану для охраны отделений любого банка в каждом городе.

Полковник Раша кашлянул и сказал.

— Господин министр, я предлагаю поставить начальником Корпуса кого-нибудь из офицеров, оказавшихся не у дел.

— Это кого?

— Тех, кого отстранили от всех постов.

— А вы в курсе, уважаемый полковник, что отстранили всех монархистов. И что мне делать? Посмотрите вокруг, кого вы видите? Один жандарм, другой полицейский, третий адмирал. А я социалист. Что обо мне подумают революционеры? Отвечаю, они подумают, что я идиот! И будут правы: окружить себя монархистами — это возобновить претензии на трон Николая II.

Услышав эти слова, генерал Брюн встал и, одёрнув мундир, сказал.

— Я прошу вас меня простить, не могу ответить за всех, но отвечу за себя. Мы готовы спасти императора, но не ценой вашего предательства. Мы не слепые и не страдаем отсутствием ума. Всё зашло очень далеко и, в случае этих действий, нас уничтожат вместе с вами. Или сразу, или по отдельности.

Наши преступные мягкотелость и близорукость уже привели к отречению. Я искал, но не могу найти другого выхода. Стране нужен человек с железной волей, и если вы не отступите от намеченного пути, то я с вами. А что касается отставных монархистов, то против вас сейчас мало кто пойдет. Слишком всё зашло в тупик.

Керенский улыбнулся.

— Не буду комментировать услышанное, но на вашем месте я бы поступил также. Я не провидец, но Российскую империю ждут очень большие проблемы, и именно поэтому я создаю второстепенные силовые структуры, потому как армия уже не сможет и дальше выполнять свои функции. Более того, я намерен подключать к сохранению все силы, которые мне будут доступны.

Ни большевики, ни остальные партии не отступятся просто так. Они тоже будут биться за власть, я прошу вас это учитывать. А если брать ещё и кадетов с октябристами, которые к этому времени полностью не определились, то и подавно. Всё очень сложно, господа. Да я бы сказал, что туманно.

Меня могут убить в любой момент. И что тогда? Ни справа, ни слева вас не поддержат, и всё снова полетит в тартарары. Прошу вас всегда об этом помнить. Адмирал Рыков, прошу вас, доложите о своих силах.

Адмирал встал и приступил к выступлению.

— Господин министр, мои силы самые слабые и ничтожные, военная полиция пытается выполнить свой долг полностью, но из-за инвалидности мы не можем выполнять свои обязанности наравне со здоровыми людьми.

— Сколько у вас людей?

— Девятьсот пятьдесят четыре человека.

— Я понял, переводите ваших подчинённых на штабную работу и командируйте их во все города в Бюро по особым поручениям. Генерал Климович, примите всех и найдите для них посильную работу.

— Слушаюсь! — отрапортовал тот.

— Себе же, господин адмирал, набирайте людей из моряков. Не все же прогнили из-за большевистской и анархисткой агитации. Забирайте кондукторов, матросов, рабочих, всех, кто недоволен существующей вакханалией свободы и равенства. Думаю, что таких людей много. Организовывайте структуру по всей империи. И раз вы моряк, то подскажите, кого вы можете мне посоветовать из молодых офицеров, чтобы был деятельным и безусловно преданным своей Родине и государству?

Рыков задумался, потом его, видимо, осенила какая-то мысль.

— Могу! Я слышал об одном весьма перспективном офицере. Это лейтенант Лисаневич Григорий Николаевич. Он очень деятельный, даже чересчур.

— Отлично! Лейтенант, конечно, незначительное звание, но зато он молодой. Найдите его и приведите ко мне. Я назначу его заместителем руководителя службы финансовой охраны. А начальником Корпуса пограничной стражи, пожалуй, назначу моряка. Адмирал Курош где сейчас?

— В Кронштадте, в тюрьме, — отозвался Рыков.

— Опять этот Кронштадт! И я слышал о генерале Келлере, он где?

— Вы о Феодоре Артуровиче Келлере? — уточнил Климович.

— Да!

— Он сдал третий кавалерийский корпус и сейчас находится у себя в имении в Харькове.

— Отправьте ему телеграмму о том, что я вызываю его в Петроград на службу.

— Вы хотите..?

— Да, он будет назначен командиром корпуса пограничной стражи.

— Он же монархист и отказался давать присягу Временному правительству.

— И что? Вы его вызовите, а дальше будет ясно. Или я уйду с этого света, или наша империя так изменится, что ни царю, ни мне здесь места уже не будет. Предвосхищая все ваши вопросы, хочу сказать, что я верю людям, которые не предали. А тот, кто предал один раз, предаст и во второй. Эти слова всем известны. Насколько я знаю, Гуссейн Хан Нахичеванский тоже не у дел?

— Так точно! — Климович заинтересованно посмотрел на Керенского.

— Прекрасно! Россия нуждается в сильных людях, не подавшихся предательству. Передайте ему приглашение. Его я планирую поставить во главе негосударственной организации. Ему нужно будет создать частную охрану банков и ведущих промышленных предприятий по всей стране, вместе с Лисаневичем. О её структуре и деятельности я буду говорить с ним лично.

— Господин министр, — решился спросить Рыков. — А не много ли уже получилось силовых структур у вас в подчинении? Ведь, ни одна из них не имеет отношения к армии! Полиция, политическая полиция, пограничная стража, железнодорожные жандармы, если по-старому, а теперь ещё и неизвестная никому частная охрана?

— Господа, которые товарищи, я очень рад, что вы всё понимаете, тем легче мне будет в последующем. Прошу вас консолидироваться, а все ваши силы держать в непрерывной боевой готовности. Нам предстоят бои и борьба с контрреволюцией. Да, и не надо на меня так смотреть.

Наше государство стремительно меняет режимы. Самодержавие, республика, тирания, конституционная демократия. Наверное, конституционная демократия или что-либо похожее будет для нашей империи наиболее приемлемой формой правления.

Но левые партии чрезвычайно сильны и подчас не ведают, что творят. Сегодня он революционер, а завтра революционер, но уже с приставкой контра. Так стало с эсерами, так будет и с большевиками. Прошу каждого из вас выполнить свой долг перед страной.

Частная военная компания сможет нам помочь в этом нелёгком деле. Чем больше мы соберём под своим началом вооружённых сил, тем легче нам будет взять под свой контроль всю империю. И, главное то, что эти силы не имеют никакого гнусного прошлого, и народ к ним будет относиться индифферентно, а нашим недругам будет трудно с ними бороться, словом, очень трудно.

Итак, господа и товарищи, наше совещание на этом закончено, всех прошу приступить к выполнению своих обязанностей. По рабочим местам, у кого есть ко мне личные вопросы, попрошу подойти отдельно.

Керенский встал, поднялись со своих мест и все присутствующие. Наклонив голову в знак уважения к ним, Керенский выпрямился и вышел из кабинета.

Глава 13

Декларация

Никакая партия ничего не стоит, если она не имеет целью захват власти.

Л. Троцкий

На следующий день Керенскому позвонил лично князь Львов.

— Александр Фёдорович, вы помните нашу Декларацию руководителям государств Антанты от 10 апреля о наших намерениях продолжать войну? Её уже давно разослали всем союзникам.

Керенский на секунду задумался, а потом вспомнил о каком документе шла речь. Это было, по сути, подтверждение союзнических обязательств по ведению войны дальше, но в печатных органах её не стали опубликовывать, побоялись.

— Да, помню, как же, как же…

— Вот! Мы успели её согласовать с Петросоветом, когда его ещё не постигла столь зловещая судьба. Мы ждём вас. Вы нужны нам, чтобы согласовать наши действия и как представитель Петросовета. Ведь вы теперь номинально являетесь его главою.

— Непременно буду, господин председатель. Через час я уже в вашем кабинете.

— Спасибо! Мы вас ждём!

Через десять минут Керенский, уже одетый, ожидал машину и грузовик с охраной возле входа в Смольный институт. Ещё через десять минут подъехал автомобиль, и он, усевшись на переднее пассажирское сиденье, с ветерком помчал в нужную сторону.

Через полчаса Керенский входил в Мариинский дворец, и ровно через час после разговора вошёл в кабинет Председателя Временного правительства. Его ждали. Весь кабинет министров находился здесь в полном сборе. У всех на лицах читались разные эмоции, но положительных ни у кого не наблюдалось. Так и обстановка не сильно радостная была, чего уж тут улыбаться.

Князь Львов сразу же начал совещание, до этого времени вялотекущее.

— Господа, наконец, все в сборе. Завтра мы планируем опубликовать положения нашей Декларации. Это тем более необходимо, потому как наши союзники уже неоднократно напоминали нам об этом, не так ли, господин Милюков?

— Да, — деловито кашлянув, ответил тот. — В этом назрела большая необходимость, нам давно уже следовало это сделать. Я подготовил соответствующую ноту, это своего рода сопроводительное письмо к самой Декларации.

— Зачитайте её текст, уважаемый Павел Николаевич.

— Извольте!

Милюков взял в руки уже готовый текст и, надев очки, стал его громко читать.

«Враги наши в последнее время старались ввести раздор в междусоюзные отношения, распространяя вздорные сообщения о том, будто Россия готова заключить сепаратный мир со срединными монархиями. Текст прилагаемого документа лучше всего опровергает подобные измышления. Вы усмотрите из него, что высказанные Временным Правительством общие положения вполне соответствуют тем высоким идеям, которые постоянно высказывались, вплоть до самого последнего времени, многими выдающимися государственными деятелями союзных стран, и которые нашли себе особенно яркое выражение со стороны нашего нового союзника, великой заатлантической республики, в выступлениях ее президента. Правительство старого режима, конечно, не было в состоянии усвоить и разделить эти мысли об освободительном характере войны, о создании прочных основ для мирного сожительства народов, о самоопределении угнетенных национальностей и т. п. Но Россия, освобожденная, может в настоящее время заговорить языком, понятным для передовых демократий современного человечества, и она спешит присоединить свой голос к голосам своих союзников. Проникнутые этим новым духом освобожденной демократии, заявления Временного Правительства, разумеется, не могут подать ни малейшего повода думать, что совершившийся переворот повлек за собой ослабление роли России в общей союзной борьбе. Совершенно напротив, всенародное стремление довести мировую войну до решительной победы лишь усилилось, благодаря сознанию общей ответственности всех и каждого. Это стремление стало более действенным, будучи сосредоточено на близкой для всех и очередной задаче — отразить врага, вторгнувшегося в самые пределы нашей родины. Само собой разумеется, как это и сказано в сообщаемом документе, Временное Правительство, ограждая права нашей родины, будет вполне соблюдать обязательства, принятые в отношении наших союзников. Продолжая питать полную уверенность в победоносном окончании настоящей войны, в полном согласии с союзниками, оно совершенно уверено и в том, что поднятые этой войной вопросы будут разрешены в духе создания прочной основы для длительного мира, и что, проникнутые одинаковыми стремлениями, передовые демократии мира найдут способ добиться тех гарантий и санкций, которые необходимы для предупреждения новых кровавых столкновений в будущем».[1]

— Все ли согласны, господа? — князь Львов оглядел собравшихся министров. Никто не возражал. — Хорошо! Тогда прошу вас подписать его.

Все согласились.

— Когда вы планируете опубликовать его? — спросил Керенский у Львова.

— Завтра же, то есть третьего мая (20 апреля по старому стилю).

— Ясно, уже давно пора это сделать.

Милюков бросил недовольный взгляд на Керенского и стал вещать о том, почему именно сейчас необходимо поддержать союзников.

— Наш долг, как основного государства Антанты, как военного союза, не прекращать борьбы. Осталось уже совсем немного до победы, и вскоре мы сможем захватить Константинополь.

С ним были согласны почти все, в том числе и Гучков, но уверенным Гучков больше не выглядел. Такое впечатление, что он сделал всё, что хотел, и сейчас ему стало скучно и не интересно. Мавр сделал своё дело, мавр может уходить.

В остальных вопросах всё было плохо или очень плохо, и князь Львов своим обращением к Коновалову это только подтвердил.

— Александр Иванович, а как идут дела у нашей военной промышленности? Как работают военно-промышленные комитеты и Особое совещание для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства?

Коновалов замешкался, взглянул на Гучкова, который совсем недавно был председатель ВПК и единственным, кого не арестовали в самом начале февраля. А арестовали за весьма активное вмешательство в борьбу Государственной Думы с царским правительством.

Именно члены ВПК организовали однодневную забастовку рабочих в день открытия Думы.

24 января (6 февраля) они распространили среди рабочих прокламацию со следующим призывом:

«Рабочему классу и демократии нельзя больше ждать. Каждый пропущенный день опасен. Решительное устранение самодержавного режима и полная демократизация страны являются теперь задачей, требующей неотложного разрешения, вопросом существования рабочего класса и демократии… К моменту открытия Думы мы должны быть готовы на общее организованное выступление. Пусть весь рабочий Петроград, к открытию Думы, завод за заводом, район за районом, дружно двинется к Таврическому дворцу, чтобы там заявить основные требования рабочего класса и демократии. Вся страна и армия должны услышать голос рабочего класса. Только учреждение Временного правительства, опирающегося на организующийся в борьбе народ, сможет вывести страну из тупика и гибельной разрухи, укрепить в ней политическую свободу и привести к миру на приемлемых, как для российского пролетариата, так и для пролетариата других стран, условиях».

Гучков ответил Коновалову насмешливым взглядом и пожал плечами. Тот, выждав небольшую паузу, ответил Львову.

— Военно-промышленные комитеты усиленно работают, работают на благо нашего государства. На Особом совещании от них постоянно присутствует действительный статский советник Зернов. Но положение ухудшается. Промышленность пока справляется с военными заказами, но не хватает жидкого и твёрдого топлива, металла и вагонов. Кроме того, некоторые заводы решили резко поднять стоимость своих изделий. Например, это касается кирпичных заводов на Урале. Грузоперевозки падают, нам необходимо…

— Спасибо, Александр Иванович, — перебил его князь Львов, как только Коновалов снова скатился на жалобы. Князю Львову они были не интересны. Он просто не знал, как их решить.

— А что нам скажет министр путей сообщения?

Некрасов встрепенулся и ответил.

— Во Владивостоке скопилось множество грузов, в том числе ожидают отправки три тысячи паровозов и тридцать тысяч вагонов, ранее закупленных в САСШ. Не все они перевезены во Владивосток. Большая часть находится в портовых складах на Тихоокеанском побережье САСШ. Для их перевозки нам не хватает тоннажа и нужно продолжать закупки. Да и эти паровозы мы вынуждены собирать методом крупноузловой сборки.

— Это ещё почему?

— Я разбирался с этим вопросом. Американцы продают нам только машинокомплекты, либо целые паровозы, но только шести-восьмилетней давности, уже порядочно изношенные. По понятным причинам, это нам невыгодно.

— Да, а почему бы нам не перенаправить грузы в Мурманск и Архангельск?

На этот вопрос ответил Гучков.

— Дело в том, что у нас там отсутствует достаточное количество складов, а единственная северная дорога не в состоянии справиться с таким потоком грузов. И, кроме того, у нас нет необходимого торгового тоннажа, мы уже задействовали фрахт японского, но его всё равно не хватает. Нужно принимать меры.

— Вы только озвучиваете проблемы, — отозвался на это донельзя грустный князь Львов. — Каким образом мы сможем разрешить возникшие трудности, я даже не представляю! — и он бессильно развёл руками.

Все вздохнули, а Керенский ещё больше расстроился. Эти люди просто не были готовы и даже не представляли того, с чем им придётся столкнуться. Это не земством командовать, при наличии полиции и работающих государственных институтов.

— Господин Керенский, а что намерены делать сейчас вы в качестве руководителя Петросовета. — Ведь вы остались его руководителем в связи с гибелью Чхеидзе и ранением Скобелева? — задал неожиданный вопрос министр земледелия Шингарёв.

Керенский обвел собравшихся усталым взглядом и ответил.

— Я намерен создать свою партию и призвать вступить в неё всех желающих. После чего провести голосование среди солдатских и рабочих депутатов и утвердить состав нового Исполкома Петросовета. Но и это сейчас не главное, главное — навести порядок в городе, выявить убийц и провокаторов в среде партий, изменивших делу революции. По итогам расследования будет создан революционный трибунал и его прерогативой станет работа по наведению революционной законности. Мы ещё не дожили до Учредительного собрания, а нашу страну уже разрывают политические противоречия. Я чрезвычайно обеспокоен этим.

— Да, действительно. Вы на правильном пути, Александр Фёдорович, — ответил вместо Шингарёва князь Львов. — Это чрезвычайно опасно, чрезвычайно. Я целиком на вашей стороне. Вы решительный человек и это просто превосходно, что вы берёте на себя столь большой груз ответственности.

Шингарёв выслушал ответ Керенского и ответил.

— В этом деле много неясного, а вы исполняете обязанности министра двух министерств, не слишком ли много вы на себя берёте? Что мешает вам переложить данный груз, например, на Скобелева? Да, он ранен, но он выздоровеет и сможет принять на себя заботу о руководстве Петросоветом. Есть, в конце концов, Мартов, Шульгин, Родзянко. Да, о чём я говорю?! Есть же Плеханов!

Керенский мысленно пожал плечами, а на лице изобразил понимание.

— Я об этом не подумал. В любом случае, это вопрос не ближайших двух дней, мы сможем коллегиально решить его позже, прислушавшись ко всем и к каждому. Спасибо!

Шингарёв, а вместе с ним и другие министры, напряжённо прислушивающиеся к разговору, вздохнули с явным облегчением. Особенно явственно вздохнули Милюков, Некрасов и Гучков. Государственный контролёр и обер-прокурор не обратили на ответ Керенского ровным счётом никакого внимания. Совещание переключилось на обсуждение других вопросов.

Оно ещё продолжалось часа два, в течение которых были решены несколько ничего не значащих мелких вопросов, пока не закончилось подписанием ноты Милюкова и торжественными уверениями, что настоящая работа впереди и все должны с ней справиться. Однако Керенский так не считал, да и послезнание истории это только подтверждало.

Он вышел из кабинета Львова и, спустившись в министерство юстиции, выгрузил из саквояжа целую пачку распоряжений и приказов. Их ему подготовил Щегловитов, работавший всю ночь. Заслушав Сомова и раздав указания, Керенский сразу же покинул свой кабинет.

Выйдя из здания Временного правительства, он сел в автомобиль и покатил по своим делам. Ему нужно было повидаться с Юскевичем и Меньшиковым.

Доехав до Смольного, Керенский уже оттуда направил дежурных унтер-офицеров по адресам редакций, где работали Меньшиков и Модест. Небезызвестный ротмистр Григорьев, получив приказ, направился к Юскевичу.

Меньшиков приехал первым.

— Михаил Осипович, сегодня во все печатные издания будут разосланы ноты Милюкова в поддержку продолжения войны. Вы тоже их напечатаете, — после приветствия начал разговор Керенский.

— Да, безусловно! О чём они?

— О продолжении войны. Итог я предвижу, это будет сильное возмущение и недовольство народа.

— Почему вы так думаете? — удивился Меньшиков.

— Люди устали от войны, вы же это должны понимать.

— Но ведь армия ещё воюет!

— Так это армия, а не запасные тыловые части, и не матросы Кронштадта, не участвующие в боевых действиях. Всё обоснованно. Рабочие тоже весьма ангажированы. А, кроме того, не забывайте, что вся Финляндия и весь Петроград наводнены германскими шпионами. Швеция заняла нейтралитет, но у них сильны прогерманские настроения, а большинство финских дворян имеют шведские корни. Выводы вы можете сделать и сами без меня.

— Значит, будут демонстрации?

— Несомненно, и весьма массовые.

— Но что вы тогда будете делать, ведь вы оборонец?

— Если не можешь предотвратить какой-либо процесс, то тогда ты должен его возглавить, по-другому никак, Михаил Осипович!

— Я вас понимаю!

— И напечатайте программу моей новой партии. Мы с вами уже обсуждали её. Вы умный человек, возьмите лучшее из программы эсеров, меньшевиков, большевиков, напишите мою и покажите мне, я ознакомлюсь, и вы её напечатаете.

— Но когда?

— Прямо сейчас. Располагайтесь в соседнем кабинете, а все необходимые материалы по вашему требованию будут вам предоставлены. Надеюсь, двух часов на это хватит?

— Хватит! — и Меньшиков с крайне озадаченным и озабоченным выражением лица прошел в другой кабинет, чтобы работать там над программой партии РКСРП Керенского. Или, если полностью, Российской Крестьянской Социалистической Рабочей партии.

Пока он работал, к Керенскому привели Модеста Апоксина, редактора «Нового листка». Угодливо улыбаясь, Модест приложил снятый «котелок» к груди и приблизился к Керенскому.

— Господин министр, я так рад снова видеть вас. Вы даже не представляете как.

Керенский оглядел Апоксина. Модест был одет в новый, хорошего сукна костюм, из кармашка которого тянулась золотая цепочка часов, ранее у него не наблюдаемых. Очевидно, что дела у журналиста «жёлтой прессы» явно пошли в гору.

— Ммм, глядя на вас, я чувствую себя сказочным халифом, одарившим странствующего дервиша большим брильянтом своей души.

— Несомненно, господин министр, несомненно. Ваша рука щедра, вы ведь вождь революции! Вам всё можно, вы могучий, вы сильный, вы наша надежда!

Модест с каждым словом придвигался ближе к Керенскому, который сейчас сидел за своим рабочим столом. Алекс прищурил один глаз, неотрывно глядя на этого льстивого паяца. Да, ему действительно было приятно слушать дифирамбы этого писаки, но так банально расплываться от грубой лести он не собирался.

— Сядьте, вон стул.

Модест оглянулся и, заметив в противоположном углу кабинета большой и тяжёлый стул коричнево-бежевого цвета, сразу устремился к нему. Подхватив, он с трудом донёс его до стола и, с шумом выдохнув, уселся, поёрзав на нём для удобства. Сложив руки, с зажатым в них «котелком», на коленях, он выдохнул.

— Как успехи в творчестве? — деланно вежливо поинтересовался у него Керенский.

— Вашими мо… речами, да, речами, господин министр.

— Рад, что у вас всё получается. Как борьба с большевиками, продвигается?

— Да, но я боюсь. В мой адрес уже поступали угрозы, и наш небольшой коллектив даже стали искать, но пока, благодаря вашему заступничеству, так и не смогли найти. Это всё из-за последнего листка, с матросом-каннибалом, он настолько поразил благородную и не очень публику, что уважаемые матросы просто стали сходить с ума. Это всё случилось аккурат после штурма Государственной думы.

Были угрозы и со стороны большевиков и анархистов, они вырывали нашу газету из рук мальчишек-разносчиков, поколотили нескольких, но это лишь добавило нам популярности. Разбросанные по мостовой, вырванные из рук, наши листки подбирали те, кто не в состоянии их купить. Некоторые из них владеют грамотой и, прочитав, пересказали другим.

Должен сказать, что по городу и его окрестностям уже поползли весьма бредовые слухи, основанные на нашей информации. Люди стали бояться, но вы же этого и добивались, господин министр?

Это не понравилось Керенскому. Слишком много болтать стал журналист.

— Чего я этим добиваюсь, не вашего ума дела, господин Апоксин, — грубо оборвал Модеста Керенский. — Вы уже по уши в этом и советую вам слушаться меня во всём. Я даю вам деньги, славу, почёт, тихую обеспеченную старость. А без меня вас ждёт смерть и поругание. Или вы думаете по-другому?

Керенский сощурил глаза.

— Нет-нет, что вы, что вы! — испугался Модест. — Вы не так меня поняли, да я теперь за вас, да я по гроб жизни вам обязан. Да я для вас… — Модест сделал попытку встать и броситься на колени, но, уловив на лице Керенского тень недовольства, остался сидеть на стуле. Сидел он неловко, наполовину привстав, опираясь на цыпочки. Вся его поза выражала внимание и подчинение.

— Это радует, — изрёк Керенский.

— Ваша теперешняя задача на ближайшее время — это максимально очернять большевиков. Можете искать про них факты, можете придумывать, но газета должна быть интересной. В некоторых статьях указывайте, что большевики объявили крёстный поход против анархистов, которые якобы продались эсерам и кадетам.

И больше грязи, грязи. Приплетайте сюда всех: немцев, уголовников, пишите от имени большевиков, что анархисты предали революцию, напав на Петросовет. Это лучше делать не в газете, а печатью прокламаций и агиток. Подписывайтесь Лениным, советом РСДРП, Каменевым, Зиновьевым и другими большевиками, которые пока на свободе. Провоцируйте, мы должны делать шаги, Модест. И не забывайте про эсеров, они намного многочисленнее, чем большевики.

У вас есть огромные перспективы, научитесь обличать моих врагов с сумасшедшей гениальностью. Сможете?! Быть вам министром образования в моём правительстве. Крепко задумайтесь, очень крепко! Представляете ВЫ?!.. и МИНИСТР…

Керенский наклонился к Модесту, который заворожённо смотрел на своего благодетеля, словно кролик на удава, и судорожно сглатывал.

— Действуйте! Вот вам счёт, по которому вы можете получить ещё денег. Заплатите другим редакторам, купите арестованные газеты эсеров, да делайте, что хотите, но большевики должны ненавидеть анархистов, анархисты — большевиков, а горожане — и тех, и других, и в придачу, всех матросов и эсеров. Ясно?!

— Всё, как есть!

— Тогда, ступайте, Модест, время не ждёт!

Беспрерывно пятясь, Модест толкнул дверь и юркнул в приоткрывшуюся створку, мгновенно исчезнув за ней.

— Хорошо! — довольно потёр руки Керенский. «Будем работать дальше! Кто там у нас на очереди, Юскевич? Подождём доклада, но это уже будет завтра».

Керенский позвал ординарца.

— Мишка?

— Да, вашбродь? — просунул тот голову в дверь.

— Позови ко мне Климовича, разговор есть.

— Слушаюсь! — и ординарец скрылся.

Глава 14

Интрига

«Большевики же все, без единого исключения, подразделяются на: тупых фанатиков (мало), дураков природных, невежд и хамов; мерзавцев определённых и агентов Германии».

Зинаида Гиппиус.

Савинков и сам не ожидал от себя, что возненавидит всю большевистскую партию. Эту необъявленную войну, в которую его затянул Керенский, он считал сначала нелепостью, потом конфликтом интересов, а потом воспылал настоящей классовой ненавистью к своим бывшим товарищам по левосоциалистическому лагерю.

Умом он понимал, что здесь что-то не так и кто-то играет в тёмную, и в этом как-то замешен Керенский, но последующие события так закрутили сюжет политической борьбы, что земля поменялась с небом. Кто мог бы придумать то, что произошло? Не иначе, дьявол, но Савинков не верил ни в Бога, ни в дьявола, он верил в революцию. А революция была в опасности.

И его боевые отряды начали борьбу с большевиками, отстреливая их, в ответ получая вооружённый отпор уже от Красной гвардии большевиков. Временами вмешивались в их противостояние анархисты, действовавшие на его стороне, или Революционная гвардия, по слухам, связанная с Керенским — на стороне большевиков.

Эти мелкие стычки особо были не видны на фоне общего беспорядка, происходящего в Петрограде, но несли с собой большую доля страха и ожесточения всех против всех. Собственно, Керенского Савинков решил оставить на десерт, его уничтожить он хотел сам. Пока были задачи и поважнее. Нужно было освободить Чернова и остальных из тюрьмы. Да не просто освободить, а с триумфом. А пока только оставалось вступать в мелкие стычки.

* * *

Дождавшись Климовича, Керенский с ходу приступил к разговору.

— Евгений Константинович, на завтра намечена встреча с Юскевичем, и меня нужно подстраховать. Встретимся мы в парке возле Смольного, но он может прийти не один, точнее, наверняка придёт не один. Всю его охрану нужно нейтрализовать, лучше сразу и демонстративно, чтобы он там себе не думал. Вопрос важный, мне надо дать ему понять, что я не шучу, а он влез во всё по уши.

— Я понял, распоряжусь, господин министр.

— Хорошо. А что у нас по китайцам? Вы совместно с УГРО Кирпичникова создали им невыносимые условия для жизни или нет? И сколько их арестовано?

— Почти две тысячи и ещё человек двести азиатов, которых можно условно принять за китайцев. Есть арестованные корейцы, их почти триста человек.

— Оставшиеся на свободе готовы идти на контакт? Они готовы с оружием в руках освободить своих собратьев, попутно уничтожив всех заключённых?

— Да, они готовы идти на контакт и готовы нападать на кого угодно, но я не ставил им условий уничтожать всех заключённых.

— И не надо. Условия ставлю я. Вы лишь передайте мой устный приказ людям, которые будут это всё организовывать, а дальше — это мой грех, и я его на себя беру. Не сделаю я, сделают со мной, что поделать, «се ля ви», как это говорят французы.

— Они ещё говорят: «A force de choisir, on prend le pire» (выбирая долго, выбирают худшее).

— Ну, что же, вы правы, генерал. У нас нет времени, чтобы долго выбирать, и значит, выбор надо делать быстро, чтобы не ошибиться. Что хотят китайцы за штурм крепости? Он, скажем так, не будет лёгким. Гарнизон Петропавловской крепости прекрасно вооружён. И сколько они могут выставить бойцов? Есть ли там те, с кем можно разговаривать? Кто у них за старшего?

— Есть. За старшего у них бывший офицер императорской армии Китая Жен-Фу-Чен.

— Прекрасно! И что они хотят?

— Они хотят, чтобы мы дали им спокойно работать, а если такой возможности нет, то они готовы к найму. За деньги они готовы служить и делать, что угодно.

— И много просят?

— Пока не много. Главное, чтобы хорошо кормили и платили по пять рублей в день.

— Многого они хотят, но поставьте им условия, что все, кто выживет при штурме Петропавловской крепости, будут взяты на довольствие. И только тогда они будут получать свои пять рублей в день. А пока пусть радуются, что ещё живы.

— Я понял вас, так и сделаем.

— И не надо затягивать, скоро первое мая, день трудящихся Благой богини. Будет огромный митинг, к этому времени нам надо закончить и с большевиками, и с эсерами. Одни ещё сильны, другие только набирают силу и уже опасны. А есть ещё одна группа товарищей — это Троцкий и иже с ним. Сейчас они задержаны в канадском Галифаксе, но я ни на йоту не сомневаюсь, что в скором времени они все будут здесь.

Климович заинтересованно посмотрел на Керенского.

— А позвольте узнать, господин министр, на чём основывается ваша уверенность? И при чём здесь Благая Богиня? Это ведь Фауна, дочь Фавна, если я не путаю римских богинь.

— Фауна? А это так, ассоциация неожиданно в голову пришла. Просто её чествуют в день пробуждения от зимней спячки — первого мая, вот и вспомнилось случайно. Был как-то на экскурсии в Риме, рассказывали. Что касается всего остального, то моя уверенность основывается на понимании очевидных фактов и предвидение. Вот увидите, англичане пропустят Троцкого, и он будет здесь совсем скоро. А дальше я себе и вам не завидую.

— Он настолько опасен? Но ваш авторитет в народе находится на недосягаемой высоте?!

— Один нет, но, работая в команде, да. А, кроме того, возможно, что Троцкий объединится с Лениным и анархистами, и тогда мы можем не удержать ситуацию в своих руках, а ведь есть ещё и военные. А авторитет… Народ быстро возводит на пьедестал славы своих кумиров и так же быстро их с него сбрасывает.

— И что вы предлагаете делать?

— Что делать? Я не Чернышевский, чтобы задаваться этим вопросом. Надо работать. Я уже говорил вам, что буду создавать свою партию, партию власти. Но для этого нужно зачистить многих, для начала. Вы нашли Ленина?

— Сегодня-завтра найдём.

— Найдите и сразу предоставьте мне все данные о нём. Кроме этого, вы должны найти всех большевиков, укрывающихся от нас. И обязательно составьте списки лидеров меньшевиков, межрайонцев и прочих левых социалистов, а также укажите в этом списке их адреса, фамилии и другую информацию.

— Ну, кажется, вроде всё.

Климович быстро собрал разложенные бумаги и вышел, оставив Керенского одного. Однако, совсем скоро после ухода Климовича в кабинет вошёл Меньшиков.

— Александр Фёдорович, посмотрите программу, как мог, старался сделать лучше. Здесь и вопрос о земле, и о мире, и много ещё чего.

— Так, так. Вопрос о земле надо показать расплывчато. Например, что вопрос с землёй будет решён. Земля должна принадлежать государству. Земля должна принадлежать тому, кто готов её обрабатывать, не зависимо от сословия и партийной принадлежности. И введите ещё отдельным пунктом положение «Закон и порядок».

Можно было бы добавить положение о возможности прибалтийских автономий. Но это пока слишком рано. Все положения, вступающие в очевидное противоречие с действующей обстановкой, необходимо убрать. Главное — это стремление к миру и скорейшему окончанию войны. Но нигде не указывать, когда этот счастливый период всё же наступит. Пусть каждый рабочий или солдат, или мещанин сам догадывается. Основной мыслю должно прозвучать то, что мы слишком много пролили своей крови, чтобы теперь отступить. Нам не нужна война, но и не нужен позорный мир. Так и подчеркните: позорный мир, за счёт Российской империи — неприемлем.

Меньшиков согласно кивнул.

— Хорошо, я всё исправлю и подготовлю к печати.

— Да, Михаил Осипович, сделайте это как можно быстрее. Время нас не ждёт и не простит.

Меньшиков задумался и вышел.

Чуть позже к Керенскому в кабинет постучал и попросил разрешения войти ротмистр Григорович.

— Что скажете, ротмистр?

— Юскевич придёт. Но он опасается. Его отряд изрядно поредел, и моё мнение, господин министр, его стоит опасаться, он стал уже хуже Азефа.

— Все мы стали хуже, не только он, ротмистр. И я, и вы, и Климович. Раз вы не сохранили самодержавие, а я его вместе с другими разрушал, значит, и собирать его заново придётся нам вместе. Это не так просто, я это осознаю, а вы?

— Я тоже, — склонил голову ротмистр.

— А если сознаёте, тогда кто, по вашему мнению, будет заниматься «грязными» операциями?

— А разве вы должны ими заниматься? Разве мы не можем удержаться от них и действовать в честном бою, — смело заявил ротмистр, глядя прямо в лицо Керенскому.

Керенский не курил, но иногда носил с собой серебряный портсигар с сигаретами. Взяв его в руки, не открывая, он постучал им по столу, наигрывая спартаковский гимн.

— Политика — исключительно грязное дело, и ни я, ни Чернов, ни Гучков не делаем его в белых перчатках. Здесь все, как на войне, на грязной, жестокой и подлой войне. Здесь бывшие друзья внезапно становятся врагами, а все договорённости, достигнутые ранее, могут оборваться в любой момент. И вы это прекрасно понимаете, ротмистр. Не делайте удивлённое лицо. Оно вам не идёт.

Вы, прежде всего, жандарм и многое уже видели: человеческую грязь и человеческую подлость, страсти и демагогию. Всё тлен, всё грязь. Вы не хотите этим заниматься, не хочет этим заниматься и Климович, и Брюн. Но, зато, есть другие люди, которые будут вынуждены этим заниматься. Или вы только делаете вид, что не хотите?

— Нет, я действительно не хочу, но прошу извинить меня за сказанные слова, подобного склада люди, конечно же, важны. Я передал Юскевичу ваши слова о личной встрече. Он сильно удивился и, видимо, понял, что всё для него сложилось лучше, чем он ожидал. Завтра к назначенному сроку он будет в парке возле Смольного.

— Спасибо за выполненную работу, ротмистр, вы свободны! — и Керенский откинулся на стуле, глубоко задумавшись. Столько проблем приходилось решать одновременно, а всё основное только было впереди. Времени мало, но и возможности сейчас были, как нельзя лучше. Так, а где…

— Мишка, Мииишкааа!

— Чегось, вашбродь? — в дверь просунулась чубатая голова ординарца. Мишка сидел всегда возле двери, занимаясь своими делами, всегда при оружии и всегда готовый на всё. Наверное…

— Мишка, накипяти воды и в ванну залей, нужно мне отогреться и отпариться от трудов насущных. Баню ты мне запретил, а потому, теперь только ванна. И табуретку поставь туда, кофейник у повара забери, да кружку принеси, и сахар не забудь. Не люблю кофе без сахара. Надо принять вааанну, выпить чашечку кофээ.

Хотелось спать, спать, спать и ещё раз спать, но не до сна.

Следующий день у Керенского наступил рано утром. Рассматривая себя в зеркале, он думал, что шрам его лицо скорее украшает, чем уродует, в конце концов, оно перестало производить отталкивающее впечатление. Но и до симпатичности было далеко, как до Америки.

«К Нине Оболенской, что ли, съездить?». Но от такой интересной мысли ему пришлось отказаться. Сейчас совсем не вовремя раскатывать по молодым девицам, пытаясь ухлёстывать за ними. Да, любви и ласки хотелось, но… и ещё три раза, но! Нас, революционеров, ничем не проймёшь!

Спустя некоторое время, выйдя из Смольного под охраной, Керенский прошёл двести метров, чтобы встретиться на одной из скамеек с товарищем Юскевич-Красковским. Тихий, спокойный парк с редкими деревьями, по которому прогуливались институтки и преподавательницы Смольного, сейчас был безмолвен и пустынен. Поодаль несколько человек вязали троих телохранителей Красковского, уложив их лицом на землю.

Конечно, Керенский имел право подстраховаться, и особого смысла встречаться в парке не было. Но пускать Юскевича внутрь Смольного не хотелось. Там ужевсё несколько изменилось, и чем меньше посторонних людей будут знать о внутреннем расположении кабинетов и постов охраны, тем лучше. А уж Юскевич и так изрядно поднаторел в штурмах особняков и других зданий. Поэтому, бережёного и сама революция бережёт.

— О! Николай Максимович, а вы прекрасно выглядите! — с улыбкой пожав протянутую руку, сказал Керенский.

— Вы тоже неплохо, — дипломатично ответил Юскевич.

— Я бы так не сказал, хотелось бы и получше, — снова холодно улыбнулся Керенский. — А вы прекрасно справились со своей работой. Жаль, что вы не состоите на государственной службе, уж звание полковника я бы вам с удовольствием присвоил. Ну, а раз так, — предвосхищая любые слова Юскевича, продолжил Керенский, — отдарюсь деньгами. Здесь небольшая сумма за вашу помощь.

Ещё больше вы получите по этому счёту, — и Керенский протянул вексель по требованию. — Вознаграждение своей гвардии выплатите сполна, но те деньги, что возьмёте со счета, пойдут уже совсем на другую операцию. Скажу больше, операция будет не одна, а денег будет ещё больше. Главное — начать.

— Что вы мне хотите предложить? — с опаской спросил Юскевич, торопливо пряча вексель и бумажные купюры во внутренний карман шинели.

— Ничего сверхъестественного. Вам нужно будет разыскать Ленина, допросить его и уничтожить. Только и всего.

— Но…

— Да, уничтожить и представить мне потом доказательства его смерти. Вы можете его сфотографировать уже мёртвым, мне его голова не нужна. И потом, полиция должна обнаружить его сама и об этом должны узнать все газеты, но это уже не трудно.

— Какая полиция?

— Финская. Дело в том, что по предварительной информации он скрывается где-то в Финляндии и через сутки, максимум через двое, мы точно узнаем, где он прячется. Адрес сообщит уже знакомый вам ротмистр, и вы со своими людьми отправитесь туда. Сколько, кстати, у вас осталось людей?

— Примерно двести человек.

— Хорошо, этого будет достаточно.

— Для того, чтобы убить одного человека? — удивлённо спросил Юскевич.

— Нет, не для одного. Ваша следующая цель — выудить все контакты Ленина, найти финских националистов и вместе с ними организовать серию провокаций против русских моряков, а заодно и поднять восстание. Даю вам подсказку. По моим сведениям, немцы уже перечислили финнам весьма крупную сумму денег для этих целей.

Вам же нужно будет только найти их и вступить во взаимодействие, подтолкнув к восстанию. Кроме финнов там будут и шведские офицеры, с той же целью. Точнее, у них будет схожая с вами цель, но противоположная по назначению. Их задача — разжигать сепаратистские настроения и объединить финнов с немцами, а ваша цель — воспользоваться этими настроениями и заставить моряков бояться и ненавидеть финнов.

Если вы сможете подтолкнуть финнов к восстанию, чтобы страна запылала костром гражданской войны, то должность градоначальника крупного города считайте, что ваша.

Дальше больше, и мы через вас, разумеется, перенесём пламя войны к шведской границе. Этим мы решим сразу несколько задач: и финнов несколько приструним, и моряков займём, а то они, не воюя, дремлют в революционном угаре. Вот и найдётся им занятие. Дальше уже не ваша забота. А они будут жить в непрерывной борьбе.

Вы со своими двумя сотнями человек должны найти базу и дальше действовать по обстоятельствам. Я не настаиваю, чтобы вы там оставались. Как только весь процесс будет запущен, вы можете вернуться в Петроград и координировать действия своих людей уже отсюда.

Юскевич поражённо молчал.

— Вы шокированы моим предложением? Ну, так я и не обещал вам чего-то лёгкого. Скоро в Финляндию побегут многие революционеры, вы их пригревайте, оказывайте помощь и направляйте на решение поставленной вам задачи. Если сможете там утвердиться и обосноваться.

Юскевич, наконец, смог удивленно произнести.

— Вы настолько со мной откровенны?

— А как же? Вы ведь теперь знаете намного больше, чем мои подчинённые, и вас за такую информацию не просто расстреляют, вас повесят или утопят, но это, впрочем, для вас будет уже неважно. Я понимаю, что вы выходите совсем на другой уровень, и деньги становятся не совсем большим вознаграждением. Что же, после захвата мною власти, могу вам предложить тихую должность градоначальника. Скажем… Киева. Прекрасный и большой город, вы как раз оттуда. Губернатором я не смогу вас назначить, слишком много вопросов. А вот мэром будет в самый раз. Как вы думаете?

Юскевич не колебался ни секунды.

— Я согласен. Или всё или ничего!

— Ммм, я был в вас уверен. Благодаря мне вы достигнете большего, а благодаря вам я достигну власти, наверное. Всё зыбко и неверно в этом мире, и только от нас зависит, кем мы станем в нём. Тогда готовьтесь и ждите от меня информации и дополнительных указаний.

— Я буду ждать. Люди поедут не все, кого-то придётся оставить здесь, но я смогу набрать ещё, как минимум, сотню.

— Это ваше дело, но на вашем месте я бы не оставлял ненужных свидетелей. Либо все с вами, либо они больше не нужны. Кто-то что-то сболтнёт и потом у вас будут неприятности, которые придётся разгребать мне. Я же, в отличие от вас, склонен все всегда решать радикально. Простите меня за откровенность, Николай Максимович, но вы должны это знать, чтобы не питать беспочвенных иллюзий.

— Я вас понял, буду ждать!

— Да. И не пытайтесь соскочить с крючка, это вам уже не удастся, так же, как и поменять себе хозяина. Я вас везде найду, уж такой я человек, — и Керенский снова улыбнулся радушно-холодной улыбкой.

Юскевич пожал плечами и тут же, легко вскочив на ноги, удалился. Увидев окончание разговора, СОБОвцы, отпустили и удерживаемых телохранителей. Охрана присоединилась к Юскевичу и вместе они удалились из парка.

Керенский же только вздохнул, задумчиво посмотрев на хмурое, серое небо, пнул маленький камешек на гаревой розовой дорожке, которая вилась в парке между скамейками, и повернул обратно в Смольный. «Фамилию, что ли поменять и взять себе псевдоним?» — подумал он, но пока отбросил эту мысль.

Глава 15

Нота Милюкова

«Я слышу, меня спрашивают: кто вас выбрал? Нас никто не выбирал. (…) Нас выбрала русская революция!»

П. Милюков.

Двадцатого апреля по старому стилю и третьего мая по-новому, во всех Петроградских газетах, а вслед за Петроградскими и в Московских, и других городских газетах по всей Российской империи была опубликована так называемая «Нота Милюкова», в которой подтверждалась решимость продолжать войну до победного конца, вместе с союзниками.

Остатки разгромленного Петросовета, во главе с меньшевиком Скобелевым, собрались в здании Таврического дворца, в той его части, что была наименее повреждена. Скобелев ради этого даже сбежал из больницы, решив, что раз Керенский министр, а Чхеидзе мёртв, то только он, и никто другой, должен возглавить Петросовет.

Керенскому об этом сообщили постфактум, чем привели в холодную ярость. Он тут интриги плетёт, думая, что конкуренты все выведены из строя, а ему фигвамы крутят. Так дело не пойдёт. Он, правда, и не говорил ничего против, но так трактовать его слова было большой наглостью. Разговор, состоявшийся накануне, происходил следующим образом.

— Алло! Слушаю! Керенский!

— Это Скобелев, я из Таврического звоню. Саша, нужно срочно решить, кто из нас будет исполнять обязанности председателя Петросовета, пока исполком не выберет нового. Ты — министр Временного правительства и главой Петросовета одновременно быть не сможешь.

— А что мне мешает? — холодно поинтересовался Керенский. — Вообще, это не телефонный разговор! Прошу тебя приехать в Смольный. Машину и охрану я за тобой вышлю.

— Но…

— Я вас жду, Матвей Иванович.

— Хорошо, я буду.

Через полтора часа Скобелев уже входил в кабинет Керенского. Пожав протянутую руку, он вальяжно расположился на стуле напротив Керенского, закинув ногу на ногу.

— Матвей, — начал Керенский, — мы друг друга давно знаем. Почему ты хочешь отстранить меня от руководства Петросоветом? Ведь я буду для него щитом и мечом. Ты же сам пострадал во время матросского штурма?

— Зачем это тебе надо? А нападение было спровоцировано стрельбой неизвестных из дворца!

— Эх, Матвей, тебе ли не знать, что всё, что сейчас происходит, одна сплошная провокация. Так можно подумать, что это я заставил Милюкова опубликовать ноту. И ведь я предвидел такой результат, но меня не слушают в правительстве. И Гучков, и Милюков живут своей жизнью, а Львов и другие министры только потакают им. И теперь ещё ты…

— Так ведь, Александр, именно поэтому я и считаю, что мне необходимо взять бразды правления в свои руки, пока ты занимаешься борьбой в правительстве. У тебя отлично получается, но тебе тяжело, да и не удастся усидеть на двух стульях.

— На трёх, — поправил его Керенский.

— Ну да, получается, что на трёх, — признал Скобелев. — Так что? Тебе будет выгодно передать на время мне управление Петросоветом, пока ты занят. А потом, возможно, исполком выберет тебя председателем.

— Возможно, а возможно, что и нет. Какие гарантии, что ты не будешь мне мешать?

— Самые прямые. Мы тебе сможем сейчас помочь, ведь ты не против того, чтобы опротестовать «Ноту Милюкова»? Мы поднимем на митинги рабочих и солдат.

— Ты ради этого сбежал из больницы?

— Ну, я же беру пример с тебя. Вон у тебя даже шрам ещё не зажил.

— Хорошо!

Керенскому нечего было возразить. Грубо запретить он не мог, да это было и не выгодно. Политическая борьба только разгоралась. В ней он был пока неопытен и толком не знал, что делает правильно, а что нет. И спросить об этом было не у кого. Только факты из истории помогали ему ориентироваться в этом фантасмагоричном калейдоскопе русской революции.

Ярость постепенно улеглась. Бил Петросовет, бил, да не добил. Становилось ясно, что нужно дальше продолжать убирать всех известных лиц, и желательно, чужими руками.

— Хорошо, Матвей, я надеюсь на тебя! Машина тебя ждёт у входа.

Пожав друг другу руки, они попрощались, и Скобелев вышел из кабинета.

Исполком Петросовета в составе меньшевиков Дана, Скобелева, Пешехонова, Гвоздева, Богданова, Капелинского, Гриневича, внефракционного депутата Соколова и Эрлиха от Бунда принял резолюцию с осуждением войны до победного конца. Все революционеры в один голос осудили продолжение войны до победного конца и вывели людей на улицы.

Голоса кадетов и патриотов были не слышны. Уже давно проходили митинги с плакатами: «Власть Советам!», «Да здравствует Интернационал!». А в мелких городах, где было много военнопленных, на улицы выходили даже с плакатами: «Да здравствует Германия!», о чем сообщали газеты. Как говорится, без комментариев.

А вот плакатов и флагов с лозунгами: «Да здравствует Россия!», «Русские не сдаются!» и подобных на эту тематику не было. Керенский вспомнил гипотетическое и пафосное: «О времена, о нравы!». Да только толку от его слов было бы немного, а вот от дел могло получиться многое.

К вечеру толпы людей, солдат и рабочих вышли на митинг, осуждая продолжение войны без всяких возможностей на сепаратный мир. Остатки партии большевиков, в меньшей степени меньшевиков и анархистов, а также активисты остальных партий сделали своё дело. Толпы вооружённых людей снова, как в феврале, заполонили улицы Петрограда.

— «Долой войну!», «Долой Милюкова!», «Мы за сепаратный мир!», «Хватит воевать!», «Да здравствует мировая революция!»

Солдаты самостоятельно получили в казармах оружие и двинулись на захват Мариинского дворца. Особенно в этом преуспел Финляндский полк. Окружив дворец, его солдаты стали скандировать: «Милюкова в отставку!»

Срочно были вызваны временный председатель Петросовета Скобелев и главнокомандующий Петроградским гарнизоном генерал Корнилов. Общими усилиями митинг был прекращён, а митингующие солдаты дали себя уговорить и постепенно разошлись.

Но вечером произошло столкновение между противниками и приверженцами Милюкова, переросшее в короткую, но ожесточённую схватку. Началась стрельба. Несколько человек было застрелено, однако на этом никто не успокоился, и перестрелки продолжались и дальше. Пока постепенно не сошли на нет.

Керенский не поехал на митинг. К чему? Пусть сами разбираются, с одной стороны — министры Временного правительства Милюков и Гучков, с другой — Скобелев и Корнилов, а ровно посередине — народ.

Весь день и полночи у него в кабинете раздирало звонками телефон, да только здесь он был бессилен.

— Нападения и стрельба? Извините, господа, и иногда, товарищи, но у него не войсковые подразделения и он не может их распылять по всему городу, потому, как мало.

Всё же, одно распоряжение он дал. Все СОБовцы заняли посты возле банков, почты, телеграфа. А транспортная милиция и военная полиция взяли под охрану вокзалы и морской порт. Лишняя тренировка не помешает.

После того, как железнодорожный вокзал был взят под охрану, Керенскому позвонил некто Александр Александрович Бубликов. Как оказалось, это был один из многочисленных комиссаров Совета рабочих и солдатских депутатов. Данный товарищ курировал министерство путей сообщения.

— По какому праву я беру под охрану железнодорожные вокзалы? Да вы что, товарищ Бубликов, вокзал может быть разрушен протестующими. Лично хотите встретиться? Это возможно, давайте подождём до утра. А утром мы снимем охрану. И вообще, все вопросы к Некрасову, он ведь министр, а вы всего лишь комиссар.

Опустив трубку телефона, Керенский вызвал к себе Брюна. Как только тот прибыл, Керенский тут же озадачил его.

— Валентин Николаевич, мне нужна информация обо всех комиссарах Временного правительства и особенно о тех, которые сейчас курируют министерство путей сообщения. В частности, меня интересует Бубликов и все его соратники.

— Найдём. Информация о них есть.

— Тогда жду.

Через некоторое время Керенский уже имел возможность просмотреть личные дела Бубликова и ещё одного его товарища — Ломоносова, который, к тому же, оказался ещё и членом РСДРП, в то время, как этот самый Бубликов был прогрессистом, как и Коновалов.

Обложившись личными досье и вспомнив другие сведения, прочитанные им ранее, Керенский попытался составить портрет профессионального революционера или хотя бы ему сочувствующего.

Выбор оказался невелик, профессиональный революционер имел происхождение либо из еврейской среды, либо был грузином и армянином, в чём отдельное спасибо, видимо, нужно было сказать двум должностным лицам. Этими людьми, лояльными к революционным настроениям, оказались наместник Кавказа Воронцов-Дашков и великий князь Николай Николаевич, преследовавший свои интересы в данном крае.

Третья категория — это старообрядцы различных направлений. Всех их объединяла успешность в бизнесе, поразительная успешность. Эту особую удачную деятельность подчёркивали преференции со стороны английских промышленников. Разумеется, это была чистая случайность. Из этой среды и происходил молоканин Бубликов, а также купцы Рябушинские, Морозовы, Коновалов и некоторые другие.

Остальные категории были крайне малочисленные. В их ряды входили представители дворянства, интеллигенции и рабочего крестьянства. Высококвалифицированных рабочих среди них не было, были разнорабочие, но очень мало. А если изрядно потереть каждого рабочего революционера, то под верхним слоем может обнаружиться очередной старообрядец, но победнее. Каждый из революционеров пришёл в революцию своим путём, отличным от других. Но мало кто из них пробился в лидеры различных левых партий.

За исключением тех, кто осуществлял свою революционную деятельность профессионально, получая на это большие пожертвования из различных фондов, многие из которых трудно было найти в действительности. Ленин среди них терялся, как невзрачное молодое дерево среди кряжистых лесных великанов, но из-за своей радикальности и нетерпимости он выделялся и среди них. Такие революционеры, как он, были штучным товаром, это, если говорить иносказательно, как будто в лиственном лесу неожиданно встретилась какая-нибудь пихта.

Что-то настораживало Керенского в этом Бубликове. На вид — весьма благообразный господин и весьма образованный, а его друг и соратник, высший чиновник Министерства путей сообщения, и вовсе был известным изобретателем. А вот, поди ж ты, революции им не хватало. Оба активно путешествовали по загранице. Оба любили жить на широкую ногу, оба были весьма решительными и их нынешний статус явно их не устраивал.

Но Керенского также не устраивал статус людей, активно делавших Февральскую революцию. Сегодня они скинули царя, завтра скинут его. Завлекать всех и каждого властью и деньгами невозможно, их ведь и перекупить могут.

Не выдержав потока информации, Керенский банально зачесал уже начавший седеть ёжик своих волос. Интересная картина получалась. Вокруг него собирались монархисты, революционеры, различные авантюристы и проходимцы, и ни одного политически инертного деятеля. Кто из них желал сохранить ему верность — было одним большим вопросом. Видимо, до известных пределов, никто.

Вот она участь власти — не доверяй никому! Учитывать интересы всех не возможно, а потому предстоит лавировать, создавая противоположные лагеря и центры силы.

Керенский изначально скатывался к диктатуре, естественно, не пролетариата, а личной. Но теперь он отчётливо понимал, что это может не удаться. Сделав ставку на одни силы, он грозил получить поражение от других, если не сразу, то чуть позже.

Никто не отменял центробежные процессы отделения окраин империи. Местные националистические элиты, интересы государств Антанты, и, казалось бы, противоположные им цели Тройственного союза. Казалось бы…, но не в отношении Российской империи. Личные интересы банкиров и промышленников, интересы казачества и мусульман России, крестьянства и рабочих.

Как? Как? Как выкрутиться из этого замкнутого круга?!

Голову пронзило резкой болью, обхватив её обеими руками, Керенский замычал. Его заколотило, как при эпилепсии. Надо вырваться из этого заколдованного круга, но как?

Каким-то шестым чувством его состояние почуял Мишка, а может, услышал тихие стоны. Приоткрыв дверь в кабинет, он забежал и заметил, как Керенского колотила ломка. Всё же, сразу отказаться от морфия, который изредка принимал прежний владелец тела, было тяжело. А тут усталость, ослабленный организм и психологическое напряжение окончательно подорвали его силы.

Всё тело покрылось потом, и Керенский обмяк. Ему на какое-то мгновение стало плохо.

— Воды! — прохрипел он ординарцу.

Тот кинулся обратно. Керенский сжал кулаки. «Будь проклята злая судьба, будь проклята такая жизнь, будь прокляты те проблемы, что сейчас встают перед ним, будь проклят тот, кто не смог справиться, и в чьё тело он попал». Его колотила дрожь. Было больно, душу и тело раздирало на куски.

За что, за что? Зачем? Я не просил! Я не могу, я не хочу!!! Не хочу ни карать, ни гибнуть, хочу жить как все, хочу любить, хочу страдать, хочу ненавидеть! Но не всех и не каждого. Хочу, чтобы от меня ничего не зависело, хочу плыть по воле волн. Не нужно ответственности, не нужно судьбоносных решений. Я же обычный, абсолютно обычный. Кто я такой, чтобы решать судьбу государства? Кто???»

Он упал лицом на стол, судорожно царапая столешницу ногтями пальцев, скрюченных судорогой. Но твёрдое отполированное дерево не поддавалось этим усилиям. Чувство отчаяния и горькой безнадёжности охватило Керенского. «Как тяжело быть чужим, как тяжело быть одиноким, как тяжело принимать решения, которые уже не изменить. Не нужен, никому он не нужен. Сам по себе, ни друзей, ни родственников. Одни враги, кругом одни враги. Зачем ему всё это? Зачем ему эта Россия? Царская… императорская… бывшая… Зачем?»

С трудом он оторвал голову от столешницы. С трудом уселся прямо в кресле. В этот момент в кабинет заскочил Мишка, с вытаращенными в испуге глазами, в руках он держал чайник.

— Вашбродь, вода!

— Давай!

Приложившись к чайнику, Керенский стал торопливо отхлёбывать из него, обливаясь и судорожно сглатывая. Вместе с обильным потом нахлынула и слабость.

— Нет, в этом деле вода не спасёт, — с трудом восстанавливая дыхание, сказал Керенский. — Не помогает вода, не помогает… Иди, ищи водки, Мишка, да закуску какую найди, хоть хлеба кусок, раз апельсины у вас тут не растут, а о бананах никто и не слыхал.

Мишка нашёл водку довольно быстро. Выпив залпом стакан, закусив солёным огурцом с коркой чёрного хлеба, Керенский ощутил, как горячая волна алкогольного жара упала в его желудок, скатившись по пищеводу. Мысли в голове затуманились, поддавшись алкогольному опьянению, наступившему очень быстро.

Выгнав Мишку, позаботившегося о его здоровье, Керенский взял принесённое полотенце и, утирая со лба выступивший пот, стал размышлять о будущем. Больше пить не хотелось. Прошло время нахлынувшей слабости, и голова, изрядно потяжелев от алкоголя, но избавившись от отчаянных мыслей, стала работать по новому кругу.

«Итак, личная диктатура осуществима, но с трудом. Тогда, каков выход?» Выходов было много, вероятность успешного окончания равновероятна. Взяв листок бумаги, Керенский стал бездумно чертить восьмёрки вероятностей. Вероятностей было много, но…

Выделив жирно одну из них, Керенский отбросил карандаш и уставился на толстую, наглую грифельную восьмёрку, больше похожую на символ бесконечности. Сознание его затуманилось. Но на этот раз никакие образы его не посетили.

Был один вариант уйти от жёсткой диктатуры и, в то же самое время, полностью контролировать обстановку. Этот путь был простым и очевидным, но его было сложно реализовать. И, тем не менее, вариант регентства над цесаревичем Алексеем имел шансы на успех. Не очень большие, но…

Эффект можно было закрепить женитьбой на одной из дочерей Николая II, но здесь он сомневался. Два удара по одной фракции могли породить неразрешимые противоречия. Значит, договоренность о женитьбе на одной из великих княжон должна быть тайной и совершиться только тогда, когда в его руках сосредоточится реальная власть. Называли же Керенского в «той» жизни Александром IV.

Что это ему давало? А это давало ему гарантии от монархистов, что они не предадут в самый неудобный момент. К тому же, на его сторону должны были встать те, кто присягал императору и оставался ему верным, несмотря на предательство большинства. Достаточно было того, что Николай II официально подтвердит его регентство над цесаревичем. Весь чиновничий аппарат должен его поддержать, тем более, все они и так стоят на его стороне, но не верят в него. Ничего, поверят.

Остзейское дворянство также присягнёт или останется по отношению к нему нейтральным. Казаки тоже будут стеснены в своём стремлении отделиться. Это вызовет недовольство у кадетов и рабочих.

Крестьянам всё равно, главное — вопрос с землёй решить и быть уверенными в том, что самодержавия, как такового, нет. Как это сделают правители, им было откровенно наплевать. «Ты вынь, да положь эту землицу, а думать и мы могём». Вопрос с землёй был труден и слабо разрешим, но обещать — не значит жениться. Да и национализировать землю, а потом отдать её снова в аренду, сохранив льготы крупным хозяйствам, тоже можно было.

А уж Крестьянский банк, что давал бы беспроцентные суды для оплаты аренды земли и закупки сельскохозяйственной техники крупным крестьянским и не крестьянским сообществам, общинам, артелям, кооперативам, и прочим индивидуальным предпринимателям, смог бы помочь в этой проблеме. Это решение было половинчатым, но Керенский сам себе обещал вернуться к нему чуть позже и досконально разобраться. Благо ему было кого «запытать».

Керенский сейчас уже понимал, что советские совхозы возникли на месте бывших культурно-капиталистических хозяйств, использовавших в своём труде самые передовые новации, технику и удобрения, придуманные на тот момент в мире. Ими же велась селекция племенного скота, аграрных и плодовых культур. Колхозы же были всего лишь видоизменённой крестьянской общиной, нищей и фактически бесправной, но это уже другая история.

Оставалось привлечь на свою сторону крупных фабрикантов, творческую и техническую интеллигенцию, и это было самой сложной задачей. А ещё оставалась армия, почти никем не управляемая, раздираемая всеми вышеуказанными сословиями, агитацией и нежеланием воевать дальше.

«Ладно, — махнул рукой на самого себя Керенский. — Одну архисложную задачу надо разбивать на множество мелких и решать их последовательно». За окнами Смольного тем временем уже сгустился ночной мрак, лишь иногда разрываемый светом редких подъезжающих автомобилей, да огнём спичек и зажигалок прикуриваемых сигарет. Электрический свет в окнах домов был редок и скуден, особенно сейчас.

За пределами комплекса зданий Смольного временами слышались хлёсткие выстрелы. Солдаты продолжали вступать между собой в стычки, оппонируя друг к другу по поводу «ноты Милюкова». Исход же её был ясен. Апрельский кризис Временного правительства во всей красе!

Уставший организм требовал отдыха и, оставив все недоделанные дела на завтра, Керенский отправился спать.

Глава 16

Крепость

На все обвинения в гражданской войне мы говорим: «Да, мы открыто провозгласили то, чего ни одно правительство провозгласить не могло. Первое правительство в мире, которое может о гражданской войне говорить открыто»

В. Ленин.

Жен-Фу-Чен, будучи главой китайской общины Петрограда, внимательно выслушал человека, пришедшего к нему от всесильного временщика Керенского. Китайский лидер уже навёл справки о Керенском. К сожалению, этот человек обладал реальной властью, что особенно ощущалось после революции.

Именно его люди фактически уничтожили все подконтрольные китайцам точки торговли опиумом, лишив их как товара, так и самой возможности торговать. Решить вопрос никакие меры не помогали: ни подкуп, ни угрозы. Всё оказалось с точностью наоборот. Деньги если кто и брал, то назад не возвращал, а всех, замешенных в противоправной деятельности, немедленно арестовывали и помещали в тюрьму.

Но не только китайцев коснулась эта беда, попутно арестовывали всех азиатов, не разбирая, кто из них киргиз, а кто кореец. Китайская община потеряла за это время до десяти процентов своей численности. Последующее предложение очень сильно смахивало на ультиматум.

«Хотите жить, мы мешать не будем, освобождайтесь сами!»

Жен-Фу-Чен, со свойственной всем азиатам покорностью судьбе, воспринял эту информацию как данность. Сила силу ломит, в чужой стране не им устанавливать свои правила. Ему предложили работать на Керенского, с сохранением тайны этих отношений. Подумав, он согласился. Но сдаваться легко было не в его правилах. Он потребовал приличной оплаты для своих бойцов.

В ответ он получил ультиматум о том, что им и так дают возможность освободить своих, а из тех, кто выживет, а выжить должен, по логике, сильнейший, тот и будет нанят на условиях, которые рискнул озвучить Жен-Фу-Чен.

И китаец стал собирать людей в боевые отряды. Разграбив несколько мелких складов, частично отняв оружие у пьяных солдат и матросов, он подготовился к величайшей военной операции в своей жизни. Он был офицером в армии Юань Шикая, а после его смерти эмигрировал в Россию под видом рабочего.

Китайские боевики плохо владели оружием, но Жен-Фу-Чен надеялся, что им придётся стрелять немного и недолго, а штыком и ножом все владели прекрасно, а кто и отлично орудовал обычной палкой. Штурмовать настоящую крепость им ещё не приходилось, но и оборонять её нынешние солдаты, как следует, не собирались. Китайцам отрадно было знать, что им достались два ящика ручных гранат Новицкого, в отсутствие орудий они должны были помочь при штурме.

Фу-Чену удалось собрать почти пять тысяч боевиков, вооружённых всем подряд. Штурм был назначен на три часа ночи. К назначенному времени китайцы скрытно стали сосредотачиваться у Петропавловской крепости. Часть из них успели до развода мостов проникнуть на Петроградскую сторону и спрятаться в окрестностях Иоанновского, Петровского и Кронверкского мостов.

Остальная масса китайцев, собрав множество мелких лодок, стали со всех сторон стекаться к Заячьему острову, высаживаясь прямо под стенами крепости, где только это было возможно. Тёмные воды ночной Невы беспокойно бились об берега острова, на котором величаво раскинулась Петропавловская крепость.

Апрельский ветер, уже не холодный, но ещё и совсем не тёплый, с воем проносился над поверхностью воды, цепляя воздушными волнами и водными брызгами напряжённые лица китайцев. Часовые, стоя наверху, на стенах крепости, изредка посматривали в сторону Невы и города.

Накануне коменданту крепости лично позвонил Керенский и предупредил, что возможны нападения на военные объекты, а особенно на тюрьмы. Комендант подполковник Лисунов и сам был серьезно обеспокоен этим вопросом, учитывая обстановку в городе.

Тем более, что все тюремные казематы и бастионы были до отказа переполнены людьми. Эсерам и большевикам пришлось потесниться, сначала их уплотнили китайцами, а чуть позже все свободные и не до конца заполненные камеры набили уголовниками, арестованными за последние преступления и переведёнными из Крестов и других Петроградских тюрем.

Зато всех царских чиновников перевели в Кресты, что позволило конвойным и солдатам гарнизона крепости особо не стесняться в выражении своего отношения к арестованным. Чернов негодовал, требовал дать ему возможность позвонить Керенскому, к его возмущённому голосу присоединились и большевики, которые сейчас сидели тут же.

Комендант крепости всё же решился сообщить об этом Керенскому. Он долго пытался дозвониться и никак не мог застать его на месте. Тот постоянно отсутствовал, но вот, наконец, успех!

— Алло, алло!

— Керенский.

— Товарищ министр, это комендант Петропавловской крепости подполковник Лисунов.

— Да? Слушаю вас!

— Товарищ министр, контрреволюционеры во главе с Черновым и Каменевым требуют их перевести в другой бастион или тюрьму. Они не хотят сидеть вместе с уголовниками и китайцами.

— Хорошо, найдите свободное помещение и переведите их лидеров, а если хватит места, то и всех остальных членов, если же нет, то на нет и суда нет.

— Слушаюсь.

— И хотел ещё раз предупредить, что возможны эксцессы. Контрреволюционеров могут попытаться освободить или могут быть беспричинные нападения. Китайцы и уголовники у вас пробудут не больше недели, затем мы их заберём. У вас большой, хорошо вооружённый гарнизон, в отличие от других тюрем, которые не имеют столь огромной и хорошо подготовленной охраны. Так что, прошу вас быть бдительным.

— Есть! — гаркнул в телефон Лисунов и с облегчением опустил трубку обратно на рычаги. Проблему решить ему удалось. А то, кто их знает?! Сегодня они революционеры, а завтра уже контрреволюционеры, а ему дальше жить.

Шмыгнув сопливым носом, он крикнул дежурного надзирателя.

— Керенский звонил мне, сказал переселять эсеров и большевиков. Я думаю, что сможем.

— Сможем.

— Тогда к вечеру переселяем их, предупреди своих, а всем остальным скажу я, чтобы усилили бдительность. Возможны нападения с целью освобождения арестованных. А тут, как специально, китайцев этих нагнали с ворами, и без них забот хватает, ещё и с ними возиться.

— А чего с ними возиться, если что, то в расход? — возразил ему на это фельдфебель, бывший старшим надзирателем. — Конвойным, да нашим солдатикам тоже не нравится за ними присматривать. Революция, свобода, а мы энтих стережём. Пущай министр сам и страдает за них, а то…

— А то, дурья башка, ты хочешь сам сесть за контрреволюционные речи, или ты не знаешь, кто сейчас Керенский и что он может?

— Да, знаю, как не знать. Наслышан уже про его СОБ, да казаков, что под его началом ходят.

— Не всё ты знаешь. У него ещё и Бюро общественного порядка есть, но ничем себя не проявило пока. Ладно уж, иди, выполняй, да смотри там, всем объясни по-простому, а то спустят с нас шкуру за это.

— Слушаюсь!

* * *

Часовой, перегнувшись через стену крепости, смачно сплюнул вниз и подошёл к своему собрату, который как раз в этот момент решил закурить.

— Что расплевался, Егор?

— А чегой-то не поплевать в тёмную водичку. А вдруг я плюнул на кого-нибудь, кто хочет на нас напасть. Мы тут курим, а они лежат там внизу, возле стены, и прячутся, как думаешь?

— Думаю, у тебя с головой совсем плохо. У нас тут и пулемёты есть, и пушки, кто тут на нас нападёт? Солдат сейчас все уважают и все боятся, потому как мы — сила. Кто на нас нападёт? Революционеры эти, что ли? Или студентики? Это им не бомбы кидать на улицах и с револьверчиков стрелять! Тут надо штурмом брать, да не поодиночке, а целыми отрядами. Потому мы и сила!

Довели мужика до ручки, да ещё и винтовку ему вручили, вот теперь и покажем им, на что способны. А кто ещё на нас нападёт? Матросы? Так не нужны мы им. Китайцы, так эти заморыши и себя боятся, не мужики они, а одно непотребство. Разве можно взрослому мужику прачкой работать? Позор! Бабья работа. Тьфу!

— Так и то ж, согласен я с тобой, Митька, ты воевал, ты понимаешь. С тобой и ночь простоять не страшно.

— Да не будем мы всю ночь стоять. Сейчас до двух постоим, да нас сменят, спать пойдём.

— Не-а, давай кипятку попьём, у меня хлеб есть, а може, и сахара чуть найдём. Давеча кому-то из господ революционеров передачку приносили. Так и нам чтой-то перепало.

— Можно и кипятку, почему бы и нет. Ночь холодная, сугреться перед сном надо.

— Во-во, Митяй, мы и согреемся.

— Давай, Егорка, ещё походим, а потом укроемся вон там, под навесом, да вздремнём. Пусть все катятся, как и воды Невы, куда подальше, а хоть и в Маркизову лужу, как считаешь?

— Так оно и правильно.

— Вот и я тоже гуторю. На, кури! И Митяй протянул недокуренную цигарку своему товарищу.

Егор смачно затянулся, глотая горький табачный дым последних крошек пополам с соломой, глядя, при этом, на Зимний дворец, темнеющий на противоположной стороне. Окна дворца, в основном, были мрачны, лишь только в нескольких из них виднелся слабый отблеск свечи. Докурив, они прошли дальше по стене.

* * *

Если сказать, что Жен Фу-Чен жил по фэншую, то это бы была откровенная глупость. Да и, по правде, он не жил просто, он жил, как этого требовали обстоятельства. Собранные им боевые отряды приготовились к штурму крепости, заняв свои места в назначенное время.

Резкий гортанный крик бросил всех китайцев в атаку. Ворота были массивными и подорвать их было сложно. Жен Фу-Чен решил эту проблему максимально просто. Назначил смертников, каждый из которых, подбегал к воротам, прислонял её к тому месту, где находился засов или замок и дёргал чеку. Куски ворот вместе с кусками человеческого тела разлетались по сторонам, и дико ревущая и накаченная опиумом толпа, врывалась в крепость. От неожиданности часовые даже не успели подать сигнал тревоги и попытались спастись бегством.

Но бежать особо было некуда. Прыгать со стен — небезопасно, ворота полностью разбитые, висели на створках. Через них перескакивали китайцы, бежавшие в крепость, и солдаты кинулись внутрь. Комендант, поднятый грохотом взрывов с постели, со страхом понял: «Начался штурм». А кто на них напал, ему предстояло узнать лично. Схватив револьвер и, быстро одевшись, он бросился к пулемёту.

Во двор продолжали забегать китайцы, стремительно растекаясь по нему, подобно трудолюбивым муравьям. У Жен Фу-Чена был план крепости, по нему отряды стали рассредоточиваться, стремясь быстро подавить сопротивление гарнизона и освободить своих товарищей, заточённых в казематы Трубецкого бастиона.

Схватка с защитниками гарнизона поначалу показалась лёгкой. Не встречая особого сопротивления, китайцы быстро проникали внутрь помещений крепости, убивая всех без исключения. Солдаты, поднятые с постелей, сначала не осознавали произошедшее, а потом, поняв, какая участь их ждёт, и, рассмотрев, кто на них напал, стали ожесточённо сопротивляться, но время было уже упущено.

В коридорах и узких комнатах стрелять из винтовок было невозможно, а китайцы, в основном вооружённые ножами и тесаками, вступали в рукопашные схватки, убивая и калеча солдат холодным оружием. Этот беспредел смогли прекратить только два пулемёта, которые выкатили в коридор и стали поливать помещения очередями.

Тем временем другая часть китайцев устремилась в тюремные казематы Трубецкого бастиона. Они получили однозначный приказ: «Убивать всех, кроме азиатов». Вступив в схватку с конвойными, буквально изрезав их ножами, напавшие стали срывать замки и выпускать из камер своих собратьев, убивая, при этом, всех остальных уголовников.

Воры и грабители, безоружные и застигнутые врасплох, не успели ничего предпринять и за редким исключением не смогли оказать никакого сопротивления. Всё перемешалось в подземных казематах. Капли воды, сочившиеся по стенам, быстро смешались с каплями крови, вытекающими из ран убитых и раненых.

В коридорах творился кромешный ад. Крики убиваемых, шуршание стали, вонзающейся в тела, проклятья на разных языках породили мрачное эхо, отражающееся от вековых стен, видавших многих и многих арестантов.

Редкие выстрелы разрывали шум поножовщины. Уничтожив всех, кого нашли в тюремных казематах, китайцы освободили своих собратьев и, убив несколько десятков тех, кто китайцем не был, стали выбегать во двор, торопясь исчезнуть из крепости.

Казалось, что эсеры и большевики должны были уцелеть при этом нападении, потому что находились не в тюремных казематах. Но Керенский дал чёткие указания о том, кого необходимо уничтожить в первую очередь. Отряд специально назначенных китайских боевиков ворвался в другой бастион и превратил революционеров, находящихся там, в кровавое месиво.

Никому шансов выжить дано не было. Завершив своё чёрное дело, бойцы отряда Жен Фу-Чена стали спешно покидать крепость. Главное он сделал, и остальным отрядам был отдан приказ на отступление. А бой в крепости тем временем разгорался.

Во двор стали выбегать первые освобождённые, но гарнизон продолжал бой внутри помещений. Китайцы завязли там, а потом, получив сообщение, что основное дело сделано, стали отступать, их никто не преследовал. Выживших солдат гарнизона осталось слишком мало.

Из всех ворот крепости стали выбегать отступающие китайцы. Но Керенский дал Шкуро возможность разработать эту операцию с тем прицелом, чтобы освобождённых выжило ничтожно мало. На что Шкуро ответил: «Есть!». Он предложил свой вариант и сейчас, во главе почти пяти сотен казаков, его успешно реализовывал.

К Невским воротам подплыл небольшой паровой катер, на носу которого расположился пулемётный расчёт, а к остальным трём воротам стали подтягиваться казаки, вооружённые ручными пулемётами и винтовками. Китайцев, выбегающих из крепости, встретил шквальный пулемётный огонь, заметавшись под ним, как зайцы, они, устилая землю жёлтыми телами, бросились к спасительным водам Невы.

Многие не умели плавать, но пытались выжить любой ценой и бросились в холодную ещё воду, надеясь спрятаться у берега или затеряться на небольшой глубине.

Удалось это немногим и то, благодаря тому, что их приняли за трупы. Окрашенная багровым цветом крови, тёмная мутная вода Невы шумно билась о берег, словно негодуя. Зачем ей столько крови и трупов? Зачем? Они ей были не нужны. Но никто ничего не спрашивал у бездушной стихии.

По всему берегу Заячьего острова гремели выстрелы, на стенах кипела битва, время от времени оттуда, срываясь, летели трупы. Убитые падали там, где их застали пули или удар штыка, окропляя землю бурой кровью. Многие попытались дать отпор нападающим, бросившись на казаков с тесаками или захваченным у солдат оружием. Но только разозлили их. Для профессиональных воинов, коими были казаки, эти китайцы были всего лишь пушечным мясом.

Всех, кто не успел прорваться к воде или не остался лежать возле ворот, загнали внутрь и стали убивать там, по-прежнему расстреливая издалека из пулемётов.

Почуяв поддержку, оставшиеся в живых солдаты крепости стали атаковать китайцев изнутри. Оказавшись между двух огней, китайцы стали сдаваться, но озверевшие от крови и убитых, солдаты и казаки стали яростно колоть их штыками и шашками.

Бойня продолжалась ещё полчаса, а потом до самого утра солдаты рыскали по всей крепости, отыскивая своих убийц в укромных уголках. Казаки же, следуя приказу Шкуро, искали революционеров. К его облегчению, никому выжить не удалось.

Генерал Брюн, прибывший утром на место штурма во главе СОБовцев, застал заваленную трупами крепость и несколько десятков казаков, сволакивающих в одно место трупы революционеров, погибших в результате ночной атаки. Среди них обнаружился исколотый штыками Чернов, с залитой кровью седой шевелюрой, похожей на львиную. В ней застряла лиственная труха и сухие былинки прошлогодней травы.

Смерть исказила его черты, не добавив им ничего хорошего. Остальные революционеры тоже имели множество ножевых ран, лишь единицы погибли легко, застреленные из револьверов.

Люди Брюна стали собирать погибших, по мосту уже ехали вызванные грузовики для перевозки трупов. Выживших китайцев почти не было, а гарнизон крепости потерял до половины численности своего личного состава, в результате этой атаки некоторые выжившие сошли с ума. Сколько напавших сбежало, понять было трудно, но, очевидно, что также не много.

Брюн только тяжело вздыхал, поражённый масштабом бойни, он никогда не представлял себе, что до этого может дойти, и сейчас лично убеждался в том, что всё, чем он жил раньше, благополучно кануло в прошлое, оставив вместо себя кровавое настоящее. Да только что-то менять было уже поздно.

Глава 17

Ленин

Я вижу совершенно иной путь к воссозданию России. Не триумфальным шествием из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке русской земли такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа».

П.Н.Врангель

Владимир Ильич Ленин, обычно подписывающийся под своими статьями как Н. Ленин, проводил время в финском домике, любезно предоставленном его соратниками по партии.

В домике жили: он, его друг Зиновьев, а также два молчаливых китайца, с трудом изъясняющиеся по-русски. Говорили они, ужасно коверкая слова, да и брали их совсем не для того, чтобы лясы точить. Вести, доходившие до Ленина из Петрограда, совсем не радовали, но ехать туда он не торопился. И был очень осторожен, весьма осторожен.

Два констебля бывшей финской полиции, а теперь Охранного корпуса Финляндии, возглавляемые криминал-комиссаром, бодрым шагом направлялись в сторону домика, где проживали революционеры. На двух китайцев, настороженно наблюдавших за ними, они не обратили никакого внимания, с презрением отодвинув их с дороги.

Все трое были в форме и вооружены. Постучав, они дождались, когда им открыли дверь. На пороге стоял товарищ Зиновьев, он же товарищ Радомысльский, он же урождённый Апфельбаум. Пригладив буйную шевелюру, соратник Ленина удивлённо спросил.

— Что вам нужно, господа?

Криминал-комиссар на ломаном русском объяснил, что на них поступила жалоба о краже, и они пришли разобраться, так ли это. В доме на соседней улице пропало два гуся, и свидетели указывают, что они были похищены китайцами, которые находятся здесь в услужении, или это не так?

— Господа, это большое недоразумение, — пролепетал Зиновьев, — такого просто не может быть.

— Возможно, — криминал-комиссар равнодушно пожал плечами. — Но наш долг не допустить криминализации нашего общества и потому мы вынуждены все обыскать. Прошу вас допустить нас в дом и его пристройки.

— Но…, - протянул Зиновьев.

— Кто там, Герша? — раздался из глубины дома уверенный голос Ленина, а вскоре он появился и сам, собственной персоной.

— Полиция? — удивлённо протянул Ильич. — И в чём нас обвиняют?

— В краже гусей.

— А-ха-ха-ха, — от души рассмеялся Ленин. В краже гусей, — несколько раз повторял он, уже смеясь взахлёб. — Вот это да, до чего мы докатились. Это архисмешно. Какая проститутка нас в этом обвинила?

— Кто-то из соседей с ближайшей улицей, но не нас, а наших китайцев.

— Что же, — перестав смеяться, резонно заметил Ильич, — они — не мы, это решительно меняет дело. Придётся нанимать новых китайцев, или кого-то другого. Если они хотят китайцев забрать в участок, то пусть забирают, — махнул он рукой и, потеряв интерес к данному происшествию, вновь удалился в глубину дома.

Финны, до этого спокойно слушавшие разговор революционеров между собой, в конце разговора переглянулись, но воздержались от комментариев. Криминал-комиссар спокойным и равнодушным тоном, не делая и шага вперёд, заявил.

— Мы, всё же, вынуждены осмотреть дом, все хозяйственные пристройки и препроводить вашу прислугу в полицейский участок до выяснения обстоятельств дела. Я допускаю, что это недоразумение, поэтому будет лучше, если вы компенсируете потерю гусей деньгами. Это необходимо сделать по окончании проведения разбирательства, после чего мы сможем вернуться к своим делам. В противном же случае мы будем вынуждены вас арестовать за попытку сопротивления.

— Хорошо, — сдался Зиновьев, — заходите.

Полицейские, кивнув, вошли в дом и приступили к его осмотру. Бегло пройдя по комнатам и ничего там не обнаружив, они обошли хозяйственные пристройки и возле одной из них нашли россыпь гусиных перьев. Перья валялись небольшой кучкой. Ветер частично прибрал их, разметав по окрестностям, но следы крови и остатки крыльев имели место быть.

Один из полицейских указал на них криминал-комиссару, тот показал Зиновьеву, затем и Ленину, который до этого не обращал внимания на полицейских, обыскивающих дом, продолжая работать. Ленин, взглянув на «следы преступления», пожал плечами и сказал.

— Забирайте!

Финны жестами объяснили китайцам, что они идут с ними. Китайцы с неохотой подчинились и, сдав ножи и деревянные палки, поплелись за полицейскими в участок, где были задержаны до утра. Зиновьев, переговорив с Лениным, отправился туда же, захватив с собой двадцать марок, чтобы заплатить за стоимость гусей и штраф. Ленин остался в доме один, сосредоточенно строча статьи.

Юскевич, одетый в форму финского рабочего, издалека наблюдал за тем, как сначала уводили китайцев, а потом и за Зиновьевым, который вскоре ушёл в ту же сторону.

— Пора, — шепнул он своим людям. Один из них, переодетый полицейским, направился прямо к дому, а двое других стали проходить дворами, пряча лица под закрытыми кепками.

Полицейский постучал. Дверь никто не открыл. Увлечённый своими делами, Ленин ничего не слышал. Зиновьев имел ключ и стучать бы не стал, а соседям Ленин открывать не собирался. Но Зиновьев, уходя, забыл запереть дверь. «Полицейский» дёрнул дверь на себя, она открылась, он сделал знак двум подельникам и вошел внутрь.

Владимир Ильич, заслышав шаги в доме, поднял голову.

— Вы кто, товарищ?

— Я тебе не товарищ, и даже не полицейский! — сделав быстрый шаг, «полицейский» обрушил на голову Ленина удар пистолетной рукояткой. Но крепкий череп Ильича выдержал удар, он даже успел крикнуть, но был сразу сбит с ног и двумя ударами тяжёлого кулака приведён в бесчувственное состояние.

Общими усилиями Ленина одели и, выведя из дома под руки, как пьяного, усадили в нанятый экипаж. Повозка тронулась, увозя Ильича в неизвестность.

Тем временем Зиновьев, уплатив деньги, возвратился обратно. Китайцев с ним не отпустили, оставив до утра в полицейском участке. А сам он не стал возмущаться этим фактом и повернул обратно.

Дойдя до дома, он обратил внимание на то, что дверь оказалась подозрительно открыта. Он испугался, но найдя в себе силы, осторожно заглянул в дом. Он был пуст. В гостиной стулья были сдвинуты со своих мест, а также заметны следы поспешной сборки, но Ленина нигде не было, также как и его одежды.

— Испугался! Ушёл! Сбежал! — мысли вихрем закружились в голове у еврея-революционера. — А как же я? А что делать мне? Почему он уехал? Узнал что-то страшное? Что-то серьёзное!

Зиновьев стал лихорадочно собираться. Нашёл спрятанные в подоконнике деньги, собрал вещи, достал и спрятал под одежду наган. Оружие Зиновьев не любил, но сейчас это была необходимость.

Захлопнув дверь, он выскочил из дома и, наняв извозчика, отправился в Гельсингфорс. Там он немного позже был задержан по подозрению в убийстве Владимира Ульянова по доносу неизвестного лица.

Утром следующего дня в полицейском участке криминал-комиссар ещё раз пересчитал золотые монеты и, передав по две монеты в двадцать марок своим подчинённым, освободил китайцев из заключения. Его попросили проделать эти мероприятия уважаемые люди, обвинив русских в организации кражи, и заплатили за это. Русских финн не любил, а потому и согласился. Китайцев задержали, русских предупредили, а дальше — не его дело.

Между тем, Ленина довезли до ближайшего леса и дальше потащили в самую чащобу. Там был оборудован лесной лагерь одного из отрядов Юскевича. По пути Ильич пришёл в чувство.

— Куда вы меня ведёте и зачем? — Ленин пытался держаться мужественно, но куда там! Ведь его не вели в тюрьму или в участок. Рядом были незнакомые люди со зверскими рожами, и вели его явно не за грибами. Тело Владимира Ильича стала бить нервная дрожь. В лесу кое-где были проталины, но в основном еще лежал снег, было промозгло и холодно.

Широкие проталины сменялись осевшим снегом. Вокруг деревьев были вытаявшие круги. Стволы берёз и осин чернели влажной корой. Весна ещё не затронула своим дыханием лес, но её признаки уже явно чувствовались в воздухе. Стали просыпаться первые клещи. Голодные и злые, они искали, к кому бы присосаться и напиться свежей крови, чтобы выкормить с её помощью своё потомство. А те, в свою очередь, также по весне стали бы пить кровь всех живых.

Ленина привели в лагерь, усадив на охапку лапника, сваленного близ жарко горевшего костра. Юскевич, насмешливо глядя на главного большевика, подкидывал в костёр мелкие веточки хвои. Они, быстро сгорая, шипели и плевались мелкими искорками, обдавая лица всех сидящих вокруг костра запахом смолы и горького дыма сгоревшей хвои.

— Кто вы и зачем притащили меня сюда? — обратился к нему Ленин.

— Чернокнижники, — усмехнулся ему в лицо Юскевич. — Беса из тебя будем изгонять. Красного беса. Ты одержим мировой революцией, а это плохо, это очень плохо. Но не для нас, а для тебя. Беса надо выгнать, как это сделать, мы ещё не знаем, но попытаемся.

— Вы сумасшедшие! — Ленин обрёл уверенность. «Сумасшедшие прохиндеи!» — промелькнула у него мысль. — Я лидер партии большевиков, меня знают лично в Петросовете. Да что там Петросовет, весь Петроград меня знает.

— Весьма похвально, а мы видим в тебе беса и будем его изгонять, — с сумасшедшим смехом заявил ему на это Юскевич. — Здесь, в лесу, мы устроим обряд староверов. Лесные боги нам помогут в этом: и Перун, и Ярило будут нашими свидетелями, а Макошь решит, какой смертью тебе погибнуть.

Ленин побледнел и попытался вскочить и убежать, но его поймали и привели обратно к костру.

— Что же ты, мил человек, убегаешь. Или это бес мирового интернационализма в тебе сбежать пытается? — издеваясь, вопрошал Юскевич-Красковский. — Чует чёрт, что изгонять мы его пришли. А может, ты сам исповедаешься, кто тебе платил и зачем ты в Россию приехал?

— Ничего я вам не скажу! — завопил Ленин и снова попытался сбежать.

— Ясно. Плохие мы экзорцисты. Да, Рваный? — обратился Юскевич к одному из своих людей. Это был широкий и крепкий на вид мужик, чьё тело, скрытое под одеждой, было располосовано несколькими шрамами.

— Кончать его надо, Белый, а то сбежит. Я таких знаю, сморчок сморчком, а выживет, даже если будет голым в тайге.

— Не хочешь ты в историю…

— И на хрена мне твоя история, Белый? Кончать его надо, — снова повторил Рваный и попробовал пальцем остроту лезвия топора.

— Грубый ты и, к тому же, мужлан. Рваный, не доверю я тебе такое дело, вон лучше пусть этим займётся Безбожник. Эй, Безбожник, смогёшь?

— А чё не смочь, — ответил другой мужик в солдатской шинели. — Раз и всё, этот экзорцизм пойдёт и поедет.

Безбожник достал из кармана шинели револьвер и, не стесняясь никого, без всякого предупреждения и перехода от спокойствия к агрессии, резко выстрелил три раза в грудь Ленина, который успел вскочить на ноги и тут же рухнул телом прямо в костёр, подняв вверх сноп искр.

Юскевич отшатнулся.

— Сколько раз тебе говорить, придурок, что так делать нельзя.

— А сам ты придурок, — немедленно отозвался Безбожник, — ты просил, я убил, хочешь и тебя убью? — и Безбожник улыбнулся ему щербатой улыбкой. Но внезапно его голова разошлась на две половинки. Это топор Рваного, прочертив короткую дугу, с размаху опустился на голову Безбожника, расколов её.

Юскевич, медленно протерев от брызг крови и мозгов лицо, сказал.

— Опять твои шуточки, Рваный.

— Какие шуточки, всё серьёзно, — пробурчал в ответ Рваный и стал очищать полой шинели лезвие топора от крови и волос, оставшихся на нём.

— Придётся их вдвоём похоронить, — сказал Юскевич и, перевернув лицом Ульянова, сбросил его с кострища. — Убит, — констатировал он смерть. — Зови фотографа.

Наскоро обученный фотоделу, боевик Юскевича сделал несколько снимков тела в разных ракурсах, после чего ушёл.

— Где захороним? — спросил Юскевич у Рваного.

— В болоте. Есть тут рядом одно, оно хоть и не оттаяло совсем, но тела примет, да и схоронит навсегда. Может, когда и найдут, но уж точно не в этом году.

— А, ну тогда хорошо! — и, распорядившись насчёт этого, Белый пошёл вместе с Рваным. Несколько боевиков, взяв оба трупа за руки и ноги, понесли их следом. Идти было довольно далеко, и процессия была вынуждена периодически останавливаться на отдых, потому как носильщики ругали и материли покойников за их мёртвую неподъёмную тяжесть.

— Эх, и тяжёл этот башковитый, — кивнув на тело Ленина, сказал один из носильщиков.

— И не говори, братан!

Наконец они добрели до болота и спустили в воду оба трупа. Посмотрев на пузырьки воздуха и белые лица, погружавшиеся в чёрную воду, они развернулись и пошли обратно.

— А лысый-то, прям, как живой из-под воды смотрел.

— Да уж, — ответил второй, и весь отряд быстро зашагал обратно в лагерь. Еле успели затихнуть их шаги, как из-под воды показалось лицо Ильича. Судорожно цепляясь пальцами за кусочки льда, намерзшего по краям полыньи в болоте, он пытался выбраться из неё.

Его тело, простреленное в нескольких местах, продолжало сопротивляться и стремилось выжить, несмотря на полученные раны. Силы его оскудевали, а пальцы по-прежнему не могли зацепиться за что-то весомое, обламывая лёд.

После долгой изнурительной борьбы, скованные холодом пальцы напряглись из последних сил, рот сделал мощный вдох, и Ленин смог рухнуть грудью на твёрдую поверхность. Заскользив руками по мерзлой земле, он пополз вперёд, оставляя за собой кровавый след.

* * *

Пара посмертных фотографий Ильича были бережно упакованы в обёрточную бумагу и спрятаны на дне обычного дощатого чемоданчика. Их привезли в Петроград и передали через посредников Керенскому. На фото была чернилами указана дата — 22 апреля 1917 года.

— Весьма символично, — проговорил вслух Керенский и, выдвинув ящик стола, достал копию досье Ленина, открыл папку и аккуратно вложил в документы две полученные фотографии.

Тем временем, сначала финские газеты, а потом и Петроградские, стали печатать материалы о предполагаемой гибели Ленина, рассматривая вариант как обычного бегства, так и необъяснимого исчезновения. Выдвигались разные версии, одна из которых зажила своей жизнью, рассказывая о внутрипартийных разборках. Её усиливал и тот факт, что в Гельсингфорсе был пойман и арестован соратник Ленина Зиновьев, который подтверждал исчезновение Ленина, но отрицал всякую свою к этому причастность.

Но событий в политической жизни страны было столько, что это происшествие уже носило скорее рядовой характер, чем экстраординарный. Гоц, Нахамкис, Чхеидзе, Церетели, Чернов, и теперь ещё и Ленин; список потерь революционных лидеров продолжали второстепенные лица, имена которых были не так известны, как например, имя Каменева или Сталина, но они там тоже присутствовали.

Керенский же достал и положил перед собой лист бумаги, на котором были написаны фамилии революционеров, оставшихся в живых, признанных наиболее опасными. Как то: Давид Рязанов, Александра Коллонтай, Мечислав Козловский, Анатолий Луначарский, Христиан Раковский, певец революции Максим Горький и, конечно же, сам товарищ Троцкий.

Всех их нужно было вывести из строя. А были ещё и меньшевики, и анархисты, уже и так изрядно поредевшие. Было много региональных лидеров, посланных в массы, но без грамотного управления нет и результата. А потому, о них можно было пока не думать.

Вздохнув, Керенский стал читать текст своей речи, который подготовил вместе с Меньшиковым для митинга. Вопросов накопилось очень много, и Керенский не успевал реагировать на каждый.

Его разрывали буквально на части. Завтра ожидалось очень серьёзное совещание, на котором должно было быть принято принципиальное решение о правительстве. Главным локомотивом правительственного кризиса должен был стать Скобелев и остатки Петросовета, изрядно поредевшего.

А нужно было ещё с честью похоронить Чхеидзе и Церетели, а также тех, кто погиб в Петропавловской крепости, и разобраться с китайцами, которых основательно покрошили там же. Многое нужно было сделать. Опять же, необходимо объявить на митинге о своей партии. Выступить на другом митинге, намеченном на первое мая, и все это предстояло буквально завтра-послезавтра.

А ещё в скором времени ожидалось прибытие Троцкого, и не одного, а с целой командой, и по нему тоже нужно было что-то решать. Наверняка, его поддерживали австрийцы и американцы, и вот что с ним прикажете делать? То ли уничтожить на подходе, то ли предложить сотрудничать, предварительно арестовав. Одни вопросы.

Поморщившись и вздохнув, Керенский заказал себе свежего кофе и сел работать с бумагами. Периодически у него в кабинете звонил телефон и заходили посыльные и подчинённые. Работа кипела и не оставляла времени ни на отдых, ни на более спокойное обдумывание всех полученных вариантов развития событий. Но Керенский ясно видел перед собою цель и продолжал к ней идти, несмотря ни на что. Dum spíro, spéro… (Пока дышу — надеюсь).

Глава 18

Отставки

«Но ведь, что же такое наша революция, если не бешеное восстание против стихийного, бессмысленного, биологического автоматизма жизни, т. е. против мужицкого корня старой русской истории, против бесцельности её (нетелеологичности), против её «святой» идиотической каратаевщины — во имя сознательного, целесообразного, волевого и динамического начала жизни?»

Л. Троцкий.

На следующее утро Керенскому лично позвонил князь Львов.

— Александр Фёдорович, прошу вас срочно приехать в правительство.

Керенский всё понял и по озабоченному тону князя Львова, и по общему состоянию дел, поэтому переспрашивать о причинах не стал.

— Да, я скоро буду.

Быстро собравшись, Керенский выехал в Мариинский дворец в сопровождении усиленной охраны. Порядок следования он установил сам. Два грузовика с охраной впереди и сзади, а между ними он на броневике. Генерал-майора Секретёва он взял пока к себе в штат и назначил начальником броневого подвижного отряда транспортной милиции.

На совещание собрались все министры, у всех были напряжённые и озабоченные лица, а у многих и растерянные. Но Керенский не обращал на это никакого внимания. Он уже привык, что министры были постоянно напряжены и озабочены, и очень часто растеряны.

Заняв своё место за столом совещаний, Керенский перекинулся парой слов с Коноваловым и Терещенко, а также с некоторыми другими министрами. Все у него спрашивали: «Что делать?».

Но он же не Чернышевский, и даже не товарищ Сталин, который обо всём «всё» знал и всё умел. Он был всего лишь Керенским, да и то, не из этого времени. И, тем не менее, в том хаосе, к созданию которого он также приложил некоторые усилия, он ориентировался лучше всех.

После прихода обер-прокурора Львова, вошедшего последним, Председатель Временного правительства князь Львов начал совещание.

— Господа! Сегодня военный и морской министр, всеми уважаемый Александр Иванович Гучков решил сложить с себя полномочия, поставив меня перед сим фактом. Не передать словами, насколько он меня огорчил, решение его твёрдое, но может быть, всё же… Господин министр, прошу вас объяснить остальным министрам, почему вы решили сложить с себя полномочия?

Гучков задрал вверх подбородок, обрамленный бородой, и медленно, цедя слова, произнёс.

— Моё решение, прежде всего, продиктовано невозможностью дальнейшего управления нашей армией. Она полностью деградировала. Последние события в Петрограде показали полное нежелание солдат воевать. В войсках царят разброд и шатание, армия становится неуправляемой, нести за это ответственность я не хочу и не собираюсь. Поэтому, господа, я передаю это знамя в ваши руки. Приказ № 1 разрушил армию, и заслуга в этом лежит не на мне, а на многих других, приложивших к нему руку, в частности, на господине Керенском.

«Ах, ты ж, Иуда…», — Керенский с удивлением посмотрел на Гучкова.

— А не кажется ли вам, господин Гучков, что моя скромная роль в этом деле чересчур вами выпячивается? К тому же, данный приказ был составлен коллегиально, и я не смог бы всё это организовать единолично. И вообще, это вы военный министр, а не я! Почему вы не захотели вернуть армию в то состояние, в каком она была до этого? У вас была прекрасная возможность! И не вы ли узаконили многие положения данного приказа? Собственными приказами, прошу заметить. Единоличными…

Керенский холодно посмотрел на этого деятеля, по неизвестным (известным) причинам решившего вовремя уйти с должности и глубоко вдохнул, чтобы продолжить.

— Это, что? — Гучков опешил. — Вы, получается, обвиняете меня в развале армии? И в том, что якобы только я спровоцировал её развал. Вы уверены в своих словах?

Керенский лихорадочно прикидывал все варианты развития событий. Уйти в сторону, промолчать, идти на конфликт. Риск конфликта был велик, и так же непредсказуемы были его последствия. Можно было спокойно и дальше идти к своей цели, но, в то же время, назрела необходимость показывать решительность своих действий.

Связи Гучкова были весьма обширны, а Керенский зашёл так далеко, что уже было глупо отступать в сторону. Мысли быстро промелькнули в голове и пропали, Керенский знал, что Гучков обязательно вызовет на дуэль, если он оскорбит его даже вскользь.

А вот, сможет ли он остаться в живых или застрелить Гучкова, это был вопрос… Но хаос, на то он и хаос, чтобы быть непредсказуемым. Голова была ясной и холодной. «Надо рисковать!» — все же решил для себя Керенский.

— Я, Александр Иванович, в отличие от вас, воссоздал на обломках полиции две вполне работоспособные структуры, и сейчас я… полностью контролирую обстановку в городе.

— Вы контролируете? А-ха-ха, это после того, как Петропавловскую крепость берут штурмом какие-то китайцы, а анархисты захватывают Таврический дворец? Очень смешно!

— А в чьей епархии находится Петропавловская крепость, неужели в моей? — усмехнулся в ответ Керенский.

— Да! — выкрикнул Гучков. — Ваши надзиратели повсюду. Трубецкой бастион контролировался вашими людьми, это вы спровоцировали нападение, из-за чего погибли мои люди.

— Бред! — отмёл все обвинения Керенский. — Вы отказались от своих людей, прямо здесь и только что, я же не собираюсь этого делать ни при каких обстоятельствах.

— Вы слишком хорошего о себе мнения, господин Керенский.

— Я — да, а вот вы о себе — нет! — пожал плечами Керенский, нагло улыбаясь в лицо Гучкову.

— Яяяя! Выыыы! Как ты смеешь, дешёвый фигляр и интриган! — Гучков был в ярости.

— Вы хотите вызвать меня на дуэль? — спокойно спросил у него Керенский.

— Да, я горю желанием прострелить вас!

— Господа, — встревоженно воскликнул князь Львов, — Как же так можно? Вы что? Какая дуэль? Это невозможно, я протестую самым решительным образом. Временное правительство и так не пользуется поддержкой народа, а ваша дуэль только подчеркнёт это. Это моветон, господа!

— Ну и что? — пожал плечами Керенский. — Дуэль, так дуэль. Господин Гучков привык всех оскорблять. Пусть это останется на его совести. Я принимаю ваш вызов. Стреляться будем из револьверов. Где и когда?

— Господа! — вскочил со своего места Коновалов. — Я присоединяюсь к министру-председателю. Россия в опасности! Петросовет жаждет нашей отставки. Тучи сгустились и над уважаемым министром иностранных дел. И тут такая неожиданная отставка. И теперь дуэль, это невозможно. Мы должны объединить свои усилия, а не стреляться. Саша, — обратился он к Керенскому. — Я не узнаю тебя.

— Я сам себя не узнаю, но пропускать оскорбления в свой адрес я не собираюсь. Время настало опасное, могут и убить. Меня уже не раз пытались. Так дадим же судьбе ещё один раз испытать себя. Я принимаю ваш вызов, господин бывший военный министр.

Гучков усмехнулся, недоверчиво глядя на Керенского.

— И вы умеете даже стрелять?

— А как же, — усмехнулся в ответ Керенский, — И даже пистолет есть! — и он, расстегнув френч, показал наличие внутреннего кармана, откуда торчала пистолетная рукоятка браунинга.

Все удивились.

— Тогда завтра я вас жду во внутреннем дворе Зимнего дворца.

— Хорошо, кто у вас будет секундантом?

— Милюков.

— Прекрасно, а у меня Коновалов. Ты согласен, Александр?

— Нет, я не согласен, — откликнулся Коновалов.

— Тогда я возьму себе Скобелева, думаю, он не откажется.

— Жду! — бросил в ответ Гучков и, встав, удалился с совещания, спросив на то разрешения у князя Львова.

— Всем успехов, господа. С сегодняшнего дня прошу вас считать меня освобождённым от обязанностей военного и морского министра. Думайте о замене.

Некоторое время все министры пребывали в величайшем удивлении и недоумении, но быстро пришли в себя и одновременно разговорились, подняв невообразимый гвалт. А казалось бы, солидные мужчины.

— Господа, нам нужно искать нового военного министра, — проговорил растерянно князь Львов.

Керенский передёрнул плечами.

— Раз господин Гучков не смог справиться со своим постом, то тогда справлюсь я. И я готов стать военным и морским министром.

— А кто будет министром юстиции и МВД?

— Я предлагаю Скарятина. А пост МВД оставлю за собой. У меня там есть те, на кого можно опереться, господа.

Милюков откинулся на спинку кресла, насмешливо проговорив.

— Господа! Господин Керенский активно рвётся к власти, несмотря ни на что. Завтра вас, возможно, убьют, а вы уже примеряете для себя новый портфель.

— Завтра, возможно, что убьют как раз вас, а не меня, господин Милюков. Вы ведь видели, что солдаты и матросы очень сильно настроены против вас, или вы в этом сомневаетесь? Так недолго и штык под ребро получить или пулю в глаз. Вам стоить позаботиться о своём здоровье, уважаемый господин министр.

— Вы мне угрожаете? — вскочил со своего места Милюков.

— Причём здесь я? Не я же писал эту ноту и не я возглавлял митинг. Все вопросы к Скобелеву. Можете разбираться с ним, если вам будет угодно. Или вы тоже хотите вызвать меня на дуэль? — и Керенский, холодно улыбаясь, погладил рукоятку пистолета.

— Я понял вас! — и Милюков опустился обратно на стул, замолчав.

Все снова загалдели, совещание быстро превратилось в мини-митинг. Страсти закипели и также быстро угасли, сойдя на нет. Милюков молча слушающий и напряжённо думающий, видимо, принял для себя решение, и это было очевидно после действий Гучкова.

— Господа! Я тоже складываю с себя полномочия. Вам, господин Председатель, стоит теперь искать не одного, а двух министров. Я ухожу под давлением непреодолимых обстоятельств и явных угроз! — и Милюков, произнося последние слова, кивнул на Керенского. Тот лишь пожал плечами.

— Правильное решение. Но я не уйду. Главой МИДа я не собираюсь становиться, но ваше решение поддерживаю целиком и полностью. Вы исчерпали себя и должны уйти. Политические импотенты в правительстве нам не нужны. Они лишние…

— Что?! Что вы сказали? — вскричал Милюков, снова вскакивая со своего стула.

— Сядьте, — зло посмотрел на него Керенский. — Я сказал, что нам не нужны политические импотенты, коими вы с Гучковым и являетесь, и чтобы вам не было одиноко, я вас тоже вызываю на дуэль. А так как вы у него секундант, то потрудитесь найти себе двух других секундантов, для себя и для своего товарища. А я уж позабочусь о своих сам, у меня много подходящих для этого кандидатур. Какая разница, убить одного или двоих, экая мелочь, право.

Керенский наигранно цинично сказал последнюю фразу и скривил губы в презрительной улыбке, пристально глядя в глаза Милюкову. Тот отчётливо побледнел, но нашёл в себе силы ответить.

— Я принимаю ваш вызов, завтра в 14.00 во внутреннем сквере Зимнего дворца.

— Спасибо, буду! — Керенский отвернулся, а Милюков резко схватил свои документы и быстрым шагом вышел из кабинета.

— Господа, господа! — беспомощно произнёс князь Львов.

Керенский встал, и ни на кого не глядя, покинул кабинет вслед за Милюковым. Ему ещё многое надо было сделать. Был, конечно, соблазн покончить со всем этим табором здесь и сейчас, но спешка необходима лишь для ловли блох, а не в многоходовой политической комбинации.

Пока все нити событий находились в его руках. Почти все, если быть честным перед собой. Корнилова заставили сдать свой пост начальника Петроградского гарнизона, и он уехал. Гучков и Милюков покинули свои посты. Завтра его ждала дуэль с обоими, но Керенский не волновался.

Эти двое будут сильно удивлены, но это их проблемы. Нужно дать возможность Временному правительству устоять до второго кризиса, а уж потом брать в свои руки власть. Или сделать это чуть раньше, если на то будут определённые обстоятельства. Время покажет.

Путь Керенского лежал в Петросовет. Добравшись, он вошёл в истерзанный пулями холл бывшего дворца. Зданию требовалась кардинальная реставрация, но, видимо, архитектор, построивший его, вложил в это детище весь свой гений, а то и душу, и оно ещё держалось, несмотря на бой, бушевавший в нём пару недель назад.

Часть помещений, всё же, отлично сохранились, и в них размещались остатки Петросовета и Исполком Государственной думы, которая ничего уже не решала, и которой по факту больше не было.

Керенский искал Скобелева. Найдя, он отвёл его в отдельный кабинет и предложил переговорить с глазу на глаз.

— Матвей, я предлагаю тебе должность министра иностранных дел.

— Ты? Ты мне предлагаешь должность министра иностранных дел? А как же Милюков?

— Только что он подал в отставку.

— Тогда зачем мне становиться министром?

— Хочешь стать Председателем Петросовета?

— А почему бы и нет? — с вызовом ответил Скобелев.

— Потому что дни его сочтены.

— Это почему ещё?

— Потому, что он себя исчерпал. Оглянись вокруг, половина его членов уничтожена, половина разбежалась, а оставшаяся часть не понимает, что творит.

— Ну и что, мы всё ещё сильны. Да, здесь мы имеем огромные потери, но в других городах Советы солдатских и рабочих депутатов чрезвычайно сильны. Мы — сила!

«А тебе — могила!», — подумал про себя Керенский. Вслух же он сказал.

— И, всё же, Матвей, соглашайся. Я бы тебе очень советовал эту должность. На ней ты будешь в своей стихии. Ты же хотел указывать своё мнение всем иностранцам. Теперь тебе предоставляется прекрасная возможность для этого. Соглашайся!

— Нет, у меня другие планы!

— У меня тоже ПЛАНЫ. И тебя в них в качестве лидера Петросовета нет, если до тебя это ещё не дошло.

— Посмотрим, что скажут наши товарищи. Всё решится голосованием, ты слишком отдалился, Александр Фёдорович, от нас и глупо тебя ставить Председателем Петросовета, очень глупо.

«Глупо оставлять Петросовет как надвластную структуру», — снова подумал про себя Керенский. И особенно глупо слушать глупые речи глупых людей, не понимающих, что не они совершили революцию и не им её возглавлять.

— То есть, всё решат выборы. А ты отказываешься идти в министры?

— Да!

— А когда выборы будут?

— Третьего мая, не позже.

«Значит, время ещё есть», — ухмыльнулся про себя Керенский.

— Хорошо, тогда да победит сильнейший!

— Сильнейший и только сильнейший, — ответил ему Скобелев и они разошлись.

— Наглый идиот, придурок, опять вас надо всех уничтожать. Да что же это такое? — бормотал про себя Керенский, не обращая никакого внимания на проходящих мимо людей и на свою молчаливую охрану.

«Ну, так, значит, так», — решил Керенский для себя и, усевшись в автомобиль, поехал в Смольный. Там его уже ждал вызванный заранее генерал Секретёв.

— Ну что, Павел Иванович, ждёте?

— Жду! — кратко ответил генерал и одёрнул свой мундир.

— Это хорошо. Вы знаете, зачем я вас вызвал?

— Нет.

— Вы пока возглавляете небольшой отряд броневиков, но это не ваш уровень. Я планирую вас поставить во главе бронетанковой службы транспортной полиции, а потом и всех объединённых бронетанковых сил министерства внутренних дел.

Кстати, должен вам сообщить, что только что месье Гучков сложил с себя полномочия военного и морского министра. Как вам такой поворот?

— Эээ, очень неожиданно.

— Ну, почему же. Весьма ожидаемо. Он и сам понял уже, что в качестве военного министра, он как петух на насесте, ни яиц отложить, ни их высидеть. Да и всё гадкое, что он мог сделать, он сделал. Честь ему и хвала. Теперь дело за мной.

— Эээ, почему за вами?

— Потому что я предложил себя на данные посты.

— Но как же нынешние ваши?

— Это не ваши проблемы, генерал. Я разберусь!

— Тогда не лучше ли будет, господин министр, немного обождать и назначить меня опять начальником бронетанковых сил русской армии.

— Нет, не лучше.

— ???

— Отвечаю на ваш невысказанный вопрос, господин генерал. Это из-за того, что все боеспособные отряды будут выводиться из состава армий и передаваться вам. Конечно, не все, но многие. А, кроме того, вся вновь поступающая техника с заводов или от союзников будет немедленно передаваться вам.

А вот уже ваша задача — их размазать по трём моим структурам и, в то же время, собрать в единый кулак. Этот броневой кулак должен всегда быть в состоянии ударить в то место, которое понадобится мне. С этой целью вам предстоит создать возле каждой крупной железнодорожной станции склад горюче-смазочных материалов для техники.

Ваши отряды должны быть высокомобильными и боеспособными. Армия действительно деградировала, и я не буду рисковать. Вы должны набрать только наиболее стойких солдат и не допускать их агитации любыми доступными вам средствами. Силы МВД должны быть качественно лучше, чем армии.

И я хотел у вас спросить, да только всё некогда и некогда.

— Я вас слушаю, господин министр, — уважительно ответил Секретёв.

— Кто такие самокатчики?

Секретёв удивился.

— Ммм, это, как вы уже выразились, высокомобильные подразделения, передвигающиеся на велосипедах.

— И что, они так и идут на них в бой, одной рукой держась за руль, а другой за винтовку?

— Нет, самокаты они используют для того, чтобы как можно быстрее вступить в бой, где оставляют свои велосипеды на передовой и идут в атаку. Это высокомобильный резерв, который можно быстро перекидывать на опасные направления. Не всегда хватает кавалерийских частей. И не везде, там, где может пройти человек, пройдёт лошадь. Увы…

— Яснооо, — протянул Керенский. — Тогда насчёт самокатов. Смотрите! — и Керенский, схватив чистый лист бумаги, стал на нём чертить обыкновенный детский самокат, простой и понятный.

— Вот такие, их можно быстро сделать и заказать, или у нас, или у союзников. Думаю, что месяца на это чудо хватит. Тут главное, чтобы подшипники были крепкими и колёса толстыми. Они будут лучше и удобнее велосипедов, а слово «самокат» как нельзя лучше подходит для них. Как вам?

Секретёв, взяв в руки лист с корявым рисунком, ещё раз выслушал пояснения Керенского. Взял другой чистый лист и уже более красиво и правильно зарисовал самокат, сделав возле него разные технические пометки, после чего ответил.

— Отлично подойдёт. Не знаю, каким образом в вашу голову пришло столь удивительное изобретение, но оно максимально простое и эффективное. С вашего разрешения и под вашей протекцией, я попробую его заказать на Русско-Балтийском заводе.

— Да, пожалуйста, и как можно скорее. Он не будет дорогим, сделать его смогут за короткий срок и в большом количестве. Они нам пригодятся, чтобы кататься по городу. Здесь на лошадях быстро не погоняешь, а самокат будет в самый раз. Особенно для Москвы.

— Тогда разрешите мне идти?

— Конечно, время не ждёт.

Секретёв приложил руку к козырьку фуражки и, бережно сложив листок, вышел из кабинета Керенского, аккуратно прикрыв за собой дверь. Настенные часы пробили ровно девять вечера. Еловая шишка, указывающая остаток завода, спустилась ещё немного вниз, поблёскивая в тусклом цвете электрической лампочки бронзовым светом. Керенский только вздохнул и устало прикрыл глаза.

Глава 19

Дуэль

— Я его вызову на дуэль! — Чудно! Могу вам отрекомендовать моего хорошего знакомого. Знает дуэльный кодекс наизусть и обладает двумя вениками, вполне пригодными для борьбы не на жизнь, а на смерть. В секунданты можно взять Иванопуло и соседа справа. Он — бывший почетный гражданин города Кологрива и до сих пор кичится этим титулом. А можно устроить дуэль на мясорубках — это элегантнее. Каждое ранение, безусловно, смертельно. Пораженный противник механически превращается в котлету. Вас это устраивает, предводитель?

Ильф и Петров. (А, может быть, всё же, М. Булгаков?)

Следующий день начался с того, что во всех газетах было напечатано обращение Керенского о создании своей партии. Сам он не пожалел ни денег, ни административного ресурса, ни скрытых механизмов управления для раскручивания новой партии.

Собирать крупные митинги для этого Керенский не стал. Всё же, он учитывал опыт двадцать первого века, и теперь каждая хозяйка могла прочитать сама, или попросить прочитать того, кто был грамотным, бесплатный выпуск газеты о создании новой партии.

Сам же Керенский утром отправился на Финляндский вокзал, где быстро собралась толпа, для которой он и вещал о создании Российской Крестьянской Социалистической Рабочей партии, призывая всех активно вступать в её ряды. Или, на крайний случай, сочувствовать ей.

Подумав накануне речь, он не стал особо стесняться и заклеймил позором как большевиков, так и эсеров, обвинив и тех и других в разжигании контрреволюции и пособничестве немецкому Генеральному штабу. Тут уж вариант был беспроигрышный.

Климович и Брюн разве что землю не копали, чтобы найти достоверные факты. И кое-что они нарыли. И даже арестовали некую госпожу Суменсон, получавшую деньги в Ниа-банке, что находился в Стокгольме, владельцем которого был Улоф Ашберг (глава Роскомбанка СССР с 1922 по 1930 год, что весьма интересно). Госпожа Суменсон долго ни в чём не признавалась и отказывалась от дачи показаний, а потом всё же рассказала, что передавала деньги неким социалистам, например Ганецкому. Но этих данных было ничтожно мало для доказательств явного финансирования большевиков.

И потому Керенский говорил много и, в основном, лозунгами. Все, кто его хотел понять, те поняли. По пути в Зимний дворец он успел провести ещё два митинга. Возле Таврического дворца совершенно случайно, а возле Исаакиевского собора весьма осознанно, поэтому, в конце концов, к назначенной дуэли он опоздал и добрался до внутреннего сквера Зимнего дворца только в начале третьего.

Его терпеливо ждали… И Милюков, и господин Гучков. Выражение лиц у них было разным. У Милюкова — напуганное, у Гучкова же — решительное и очень злое.

— Господа, прошу великодушно меня простить, я проводил бесконечные митинги. Люди просят меня разъяснить им политику нашей партии и Временного правительства, которое вы так быстро покинули. Но это ваше решение и не мне его осуждать.

Керенский дал волю своей склонности к артистизму, заодно ему захотелось позлить Гучкова, и так еле скрывающего ярость. Плетя словесные издевательские кружева, он продолжил.

— Хотел бы вас сразу предупредить, что я настроен весьма решительно, а так как у меня сегодня целых две дуэли, то я начну их по своему выбору.

— И с кем вы желаете стреляться первым? — мрачно спросил его Гучков, — господин Д’Артаньян.

— Ну, что вы, что вы. Как можно сравнивать меня… пламенного революционера…, вождя революции с каким-то пережитком французского дворянства. Тем более, что он вымышленный персонаж Александра Дюма.

— Он-то вымышленный, а вы — настоящий, и потому ваша кровь будет литься не понарошку, товарищ Керенский.

— Так и вы — не граф Рошфор, господин Гучков, вы, скорее, господин Бонасье, то есть мелкий… О! Простите! Очень крупный лавочник! — продолжал издеваться над Гучковым Керенский.

Гучков сжал руки и потянулся к револьверу, лежащему перед ним в деревянной коробке. Коробка располагалась на небольшом журнальном столике, который, видимо, они предусмотрительно принесли с собой.

— Так с кем вы будете стреляться первым, мерзопакостный вы фигляр?

Керенский невозмутимо улыбнулся. Вытянув из внутреннего кармана браунинг, он показал глазами на Милюкова.

— Я выбираю слабое звено, то есть господина Милюкова.

— Да вы, я смотрю, всё никак не успокаиваетесь, господин кривляка?

Керенский спокойно улыбался, эти мелкие нападки не трогали его. Гучков бы ещё обозвал его земляным червяком, тоже какой-никакой, а аргумент.

— Так вот, мы сейчас и успокоим друг друга. Сначала уважаемого господина Милюкова. А потом уже померяемся выстрелами и с вами, мой коллега и товарищ по посту, бывший товарищ…. Померяемся не остротой своих слов, а меткостью стрельбы и стволами наших револьверов.

Гучков скривился, вложив в гримасу, появившуюся на его лице, всё презрение, которое он ощущал к Керенскому.

— Вы будете сначала стреляться со мной. Я не уступлю никому права лично вас пристрелить. Россия и революция от этого не только не проиграют, а скорее, даже выиграют.

— Я бы на вашем месте не решал, что для революции лучше, а что хуже. Это не в вашей компетенции, уважаемый банкир.

— Вам никогда не бывать на моём месте, господин фигляр.

— Безусловно, так же, как и вам никогда не достичь того уровня власти, что сейчас есть у меня, господин бывший министр.

Гучков уже был готов схватить револьвер и выстрелить из него, но… но сдержался и не стал испытывать судьбу раньше времени. Они разговаривали друг с другом и не обращали внимания на Милюкова. А тот умудрился удивить их обоих.

— Я отказываюсь от дуэли! — неожиданно для дуэлянтов раздался голос Милюкова.

— Что? — одновременно крикнули и Гучков, и Керенский.

— Я отказываюсь от дуэли, — повторил Милюков. — Пусть меня считают трусом, но я уступаю своё право застрелить товарища Керенского господину Гучкову. У меня всё равно не хватит духа хладнокровно это сделать, увы.

«Вот это поворот!», — невольно подумал Керенский. Похожие мысли промелькнули и во взгляде Гучкова, быстро сменившись радостью от желаемого.

— Ну что же, — Керенский пожал плечами. — И пусть храбрый заменит труса и отомстит обидчику. Я же говорил вам, господин Милюков, что вы политический импотент, а теперь ещё и трус. Правительство только выиграет, лишившись подобного балласта.

— Вы подлец! — выкрикнул Гучков, с трудом сдерживаясь, чтобы не выстрелить. — Мои секунданты! — провел он рукой и вперёд выступил незнакомый Керенскому человек в штатском.

— Угу, а теперь мои, — и стоявшие совсем рядом казаки расступились, от них отделился генерал Секретёв, который не стал отказываться от роли секунданта.

— А кто ваш секундант, не знаю его фамилии? — спросил Керенский Гучкова.

— Мой дальний родственник. К тому же, раз Павел Николаевич уступил мне свою очередь, то я прошу стать его моим секундантом. Так будет намного правильнее. Пусть он первым увидит вашу смерть. Вашу долгожданную смерть.

— Всенепременно, — ответил с чувством радости Милюков, и родственник Гучкова отступил обратно к стене, с любопытством наблюдая за разворачивающимися перед ним интересными событиями.

— Ну, хорошо. Милюков, значит, Милюков. Мне, собственно, всё равно. Господа казаки, — обратился как бы мимоходом к своему конвою охраны Керенский. — Подойдите.

Два казака, возглавляемые улыбающимся Шкуро, тут же подошли к Керенскому.

— Прошу вас арестовать этих двух бывших министров. Пора заканчивать этот дуэльный фарс.

— Что? — реакция Гучкова оказалась молниеносной. Быстро подняв револьвер, который держал наготове в руке, он попытался выстрелить в Керенского. Но Шкуро оказался быстрее и выстрел Гучкова пришёлся в воздух.

— Взять их! Взять за попытку убить министра внутренних дел, — вставая с земли, на которую поспешно упал, сказал Керенский.

— Организовали, понимаешь, смертельную дуэль, чтобы устранить популярного в народе министра. Везде одна контрреволюция. Впустите корреспондентов, — орал вне себя от пережитой опасности Керенский. Да, наверное, в его ситуации кричал бы любой.

Приказ был выполнен, и сквер Зимнего дворца сразу же заполнили корреспонденты всех ведущих газет и сопровождающие их фотографы. Фотокорреспонденты с трудом тащили свои агрегаты.

— Прошу вас, товарищи, зафиксировать факт нападения на меня господина Гучкова и господин Милюкова. Мало того, что они спровоцировали дуэль с целью уничтожить правосудие в моём лице, так ещё и нарушили все правила дуэльного кодекса. Как низко пали эти господа, используя моё благородство в своих целях.

— Но они же министры? — вскричал кто-то из газетчиков.

— Министры? — Керенский уставился холодным взглядом на вопрошающего. — Ааа, так вы, наверное, ещё не знаете! Данные господа отказались от своих постов и уже покинули их. Надеюсь, навсегда. Но, тем не менее, по неизвестным причинам они решили уничтожить меня, спровоцировав на совещании конфликт, не оставив мне другого выхода, кроме как принять вызов. Об этом вам скажут все министры, присутствовавшие на этом совещании.

Увы, товарищи, гидра контрреволюции постоянно поднимает голову, не желая сдаваться. Каждому нужна власть: и эсерам, и большевикам, и вот теперь октябристы. Я в шоке, товарищи. Так и запишите в своих статьях, что министр юстиции и МВД, уже не раз доказавший преданность революции, в полном шоке от произошедшего.

Но закон суров и закон един. Закон требует арестовать данных господ, и я не имею права противопоставить ему их свободу. А потому, я прошу вас, есаул, арестовать данных господ и препроводить в Петропавловскую крепость.

— Но там же, — попытался сказать Секретёв.

— А! Да! Там же негде сейчас, все предыдущие арестанты были убиты. Тогда в Кресты. Вы слышите, товарищ есаул? В Кресты!

— Слушаюсь! — кивнул Шкуро, с видимым удовольствием скручивая руки обоим бывшим министрам. Милюков, похоже, сам пребывал в шоке, а Гучков пытался сопротивляться.

— Да как ты смеешь, мерзкий фигляр, нас арестовывать.

— Прошу обратить ваше внимание, товарищи, что господин Гучков не прекращает попытки меня унизить, даже пребывая в столь плачевном состоянии. Это лишний раз говорит о его контрреволюционных намерениях и сговоре с Савинковым. Мне уже неоднократно докладывали, что он держит с ним связь, но я не верил, наивный. Убийцы предпочитают держаться вместе.

Сейчас же, и при вас, я изменяю своё мнение. Контрреволюция должна быть уничтожена. Не удивлюсь, что здесь замешен и Германский Генштаб или Австро-Венгерская разведка. Слишком много совпадений, а это уже государственная измена, господа и товарищи.

— Ты, ты…, - Гучков задыхался от гнева, пытаясь вырваться из крепких рук казаков. Его лицо ощутимо покраснело, казалось, сейчас его хватит удар. Он мог предположить разное, кроме такого поворота событий. Да и никто не мог его предвидеть, даже Шкуро знал минимум из того, что задумал Керенский.

Конечно же, риск был очень большим, но, в то же время, Керенскому нужен был достаточно веский повод, чтобы убрать людей, ему мешавших. Не хватать же их просто на улице, это уже реакция.

Будь они министрами, совершить такое было бы весьма затруднительно, но при имеющемся раскладе можно было не стесняться, особенно, на фоне антивоенных настроений народа.

Керенский был уверен, что уже сегодня информация об отставке и аресте обоих министров всколыхнёт Петроград, и народ будет таскать его на руках. Но высоты Керенский боялся, а потому от любви народной решил держаться подальше, а то задушат ещё.

Такой расклад тоже можно было реализовать, при случае, с очередным врагом. Куча свидетелей, а виновных нет. Очень эффективно. Гучков же всё не успокаивался, пытаясь вырваться из рук казаков.

— Ты смерд!

— «От смерда слышу!», — вспомнилась Керенскому фраза из известного советского фильма, вслух же он сказал.

— Вы не правы, господин лавочник. Я не смерд, я адвокат.

— Вы адвокат дьявола. Нет, вы дьявольским адвокат, — уже хрипя в крепко сжимающих его объятиях, прокричал Гучков.

— Нет, это не ко мне. Я слышал, доктор Фауст что-то знает об этом. А я далёк, и не доктор. Я ближе к народу, каков он есть, чего и вам желаю, уважаемый. Будьте проще и люди к вам потянутся. Наверное…

Думаю, предоставлять вам одиночную камеру в Крестах будет слишком шикарно для вас. Вам надо в общую. Если в Крестах нет общей, тогда определим в другую, или поселим вас в одиночке вдвоём с Милюковым. Окажем такую честь. Вы должны оценить мою заботу о вас и вашем внутреннем мире.

Керенский говорил уже чисто из-за схлынувшего напряжения. Язык его молол без остановки, причём, это было проявлением явно нервной реакции и сейчас не особо нужное. Он оглянулся.

Вокруг фотокорреспонденты усиленно щёлкали своими массивными агрегатами, которые назывались фотоаппаратами только по недоразумению. Вспыхивали ярким магниевым пламенем частые вспышки. Газетчики строчили карандашами заметки в блокнотах, записывая туда всё подряд. Дело шло, контора писала.

— Товарищи, я ничего не скрываю от вас. Вы сами всё видите и слышите. Я создал свою партию, и теперь буду идти только вперёд. Прошу вас указать об этом в своих заметках. Призываю всех вступать в её ряды и следовать вместе со мной к свободе, равенству и братству.

— А войну вы закончите? — задал провокационный вопрос один из газетчиков.

— Конечно! Страна не должна воевать так долго. Мы остановим войну общими усилиями. Я приложу для этого все старания. Мы решим вопрос о мире и решим вопрос о земле. Не собираюсь никого дурачить и говорить лозунгами, как это делали до меня и эсеры, и большевики.

Они кормят народ своими обещаниями, как повеса юную девушку, желая от неё только одноразовой любви, а потом выкинут народ из власти, как старую, тысячу раз использованную тряпку. Но Россия — это не несчастная девушка. Россия — это умудрённая годами женщина, и она не допустит такого поругания над собой. А я встану на её защиту своей грудью, принимая пули её врагов.

Пафос речи зашкаливал. Но Керенский никак не мог остановиться, хотелось говорить и говорить без умолку, тем более, повод для этого был хороший.

«Тысячу раз использованную половую тряпку», — записывал в свой блокнот Модест, тоже явившийся на дуэль Керенского. Он старался не упустить ни одной фразы, сказанной Керенским. Общую канву он понял и теперь только записывал некоторые характерные выражения Керенского, для вящей достоверности.

Тиражи «Нового листка» росли, и он даже нашёл в себе силы снизить его цену для большей доступности. И теперь с радостным удовлетворением чувствовал, что сегодняшний выпуск будут расхватывать, как дешёвые пирожки в голодный год.

Фотограф не отставал от него, снимая с разных ракурсов место дуэли, скрученного Гучкова и растерянного Милюкова, поникшего и бледного, несмотря даже на то, что его даже не пытались жёстко связать.

Это было очень интересно. Это была сенсация, да ещё какая. Запахло не только «жареными» фактами, но и большими деньгами. У Модеста была устная договорённость с газетчиками Москвы и Нижнего Новгорода, что он телеграфирует им интересную информацию, а они платят ему за это деньги. И он уже мысленно потирал свои руки, ощущая, как к ним виртуально прилипают тысячи и тысячи честно заработанных рублей. Исключительно честно, господа… Честно, честно.

— Уводите их, — сказал Керенский. — Господа и товарищи, спасибо всем за помощь, что вы мне оказали своим присутствием. С вами вместе мы пойдем к миру и победе нашей свободной Русской республики. С вами и до конца.

Керенский дал знак и арестованных министров повели на выход. За ними направился и он, а следом и все газетчики, продолжая что-то строчить на ходу в своих разнокалиберных блокнотах.

«Вот ещё один этап начался», — подумал про себя Керенский и, усевшись в подъехавший автомобиль, последовал в Мариинский дворец, чтобы рассказать о дуэли лично князю Львову.

Глава 20

Рокировки в правительстве

Политическая борьба по своей сути есть борьба интересов и сил, а не аргументов.

Л. Троцкий.

На заседании Временного правительства все сидели, как на иголках. Да и было с чего. Весь статус правительства оказался под угрозой, а тут ещё Петросовет воду мутит. Двое ушли, и сразу же сцепились с третьим. Дуэль эта ещё дурацкая.

Князь Львов тягостно размышлял. Он был толстовцем и старался всё принимать, как есть. Значит, судьба, значит, так и надо. Эта его безвольность только усугубляла дело, но другого выхода он не знал. Зато знал его Керенский, и с этой мыслью ехал в правительство.

Узел закрутился, да так туго, что Керенский не знал, как выпутаться из него. Он сам их провоцировал и ждал, но, в то же время, оказался не готов ко всем происходящим событиям. Всё произошло так быстро и так предсказуемо, что у Керенского просто не было людей для своевременного реагирования. И кандидатур на посты министров тоже, он просто не успевал их найти и привязать к себе.

Он сосредоточил все усилия на силовой составляющей и упустил из вида политику. «Идиот, идиот!» — только сейчас до Керенского дошло, что освобождается пост министра иностранных дел, а ставить на него некого. Точнее, предлагать свою кандидатуру. Некого было предлагать, но крайне необходимо было это сделать.

«Петросовет надо уничтожать», — такой вывод Керенский сделал из общения со Скобелевым. Керенскому уже изрядно надоело действовать на два фронта. Кроме того, что это было очень сложно, но и крайне опасно. Все существующие левые партии умели только одно — разрушать. А созидать — никто! И все они окопались в Петросовете. Да, смутно он помнил, что в результате первого кризиса в правительство ввели социалистов: Чернова, Церетели и того же Скобелева.

Но вот беда. Чернов и Церетели убиты, а Скобелев сейчас не пойдёт на пост министра ни за какие коврижки.

Керенский отчётливо понимал сложность создавшегося положения и был честен перед самим собой. Трудно было удержать ситуацию под личным контролем. Он не был ни политиком, ни завзятым интриганом. Так, всё по мелочи, борьба за место под солнцем, новую машину и более дорогую квартиру.

В женщинах он тоже разочаровался, видя в них только желание обладать его деньгами и возможностями, отдавая в ответ лишь тело, пряча душу под грудой различных условностей и пафоса. Точнее, это было у тех, с кем он имел желание общаться. Но это всё было сейчас неважно.

Важно было только то, что он точно знал, что все, кто были лидерами революционных партий, жили не по средствам и совсем не на те деньги, которые могли заработать. А как можно заработать деньги революционеру? На чём? На пожертвованиях? Очень смешно… Грабить банки? Тоже вариант, но так себе.

Сейчас Петросовет состоял на государственном балансе, что было ненормально, так же, как и многочисленные комитеты и комиссары, которых ввёл и Гучков, и прочие деятели, включая Керенского.

Алекс Керенский в очередной раз обматерил настоящего Керенского, в чьей шкуре он оказался, и направился беседовать и договариваться. Итак… Первым делом Керенский направился в кабинет Коновалова. Тот, к счастью, оказался на месте.

— О, Иваныч! А ты, оказывается, на месте. Какой восторг, какой пассаж. Моё удивление и поздравления. Ты ещё не сдал свою должность? Не оставил пост? Не сбежал во Францию? И даже не уехал в Чили? В высшей степени занимательно.

— А… Э… Александр?

— Да, положительно, ты невообразим. Ты скучен, Саша! Всё время сидишь и считаешь, переживаешь за заводы и фабрики. За торговлю… А она тебе нужна? То ли дело простой народ. Вот у них развлечения, я тебе скажу… Пьянки, гулянки, мордобой! Падшие женщины, балтийский чай, приключения… Не то, что у тебя: жена, да работа. Или уже только работа? Весьма похвально. Все силы на неё. Все силы, весьма похвально. Так и надо, Саша, так и надо. Всё правильно, а потом — в тюрьму или в Неву, если не успеешь сбежать. Как тебе? Прельщает?

— Эээ, ты какой-то неправильный, Александр Фёдорович. Я признаться, я признаться… — и Коновалов замолчал. В растерянности он снял с себя очки и стал совершенно рассеянно протирать их платком, достав его из нагрудного кармана. — Я не понимаю тебя, совсем не понимаю. Ты какой-то странный, то один, тот другой. Говоришь истерично и эти твои выходки! Ты был на дуэли?

— Я?! Конечно, был.

— Вы стрелялись?

— А как же, ещё как.

Керенский встал и стал кривляться. Он понимал, что это несолидно и несерьёзно, но, видимо, когда человек начинает делать то, что ему не нравится, он начинает сходить с ума. А, как известно, каждый с ума сходит по-своему.

— Для тебя, мой друг, не становится очевидным, что наше правительство благополучно развалилось? Власти в стране нет, потуги Петросовета жалки, не думаю, что они продержатся дольше, чем месяц.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что, они мне не нужны, только мешают. Я им помогу исчезнуть. По крайней мере, приложу все силы к этому.

— Но ты ведь…

— Послушай, Александр Иванович, мне нужна власть, и я не собираюсь ею с кем-то делиться. Власть не любит корпоративности. Власть либо есть у небольшой кучки людей, либо это не власть. Власть большинства, диктатура пролетариата, либеральное управление, всеми этими сказками пусть пичкают других. Я же вижу цель, но пока не могу достать её и укусить. Смотри, какие у меня зубы! — и Керенский пощёлкал крепкими челюстями. — Но, не могу, пока…

— Что такое ты говоришь, ты, действительно, сошёл с ума.

— Действительно… сошёл… с ума… — задумчиво протянул Керенский. — Ты прав, я сошёл с ума, но с сумасшедших и спросу меньше. Ты ещё не вступил в мою партию?

— Но, я как бы уже состою в конституционно-демократической.

— Ну, так быстрее выходи из неё. Хватит быть кадетом, пора быть со мной в РКСРП.

— Но я не имею чести быть ни крестьянином, ни рабочим.

Керенский громко рассмеялся. Вытирая пальцем с уголков глаз невольно выступившие слёзы, он сказал.

— А ты думаешь, РСДРП, что (м), что (б), состоит целиком из рабочих? Да там рабочих от силы несколько процентов. Или ты думаешь, что Ленин или Мартов являются рабочими? Не слышал я, чтобы Коллонтай или Луначарский стояли у станка или шили одежду. Кого тебе ещё для проформы назвать?

— Достаточно! Я всё понял, но я не могу вот так, сходу принять решение, это невозможно…, по крайней мере, для меня.

— Не спорю, совсем не спорю. Думай! Как говорят французы — рarle à ta tête (поговори со своей головой).

— Да, — пробормотал про себя Коновалов, — а sotte demande, point de reponse (на глупый вопрос такой же ответ).

— Ладно, — Керенский хлопнул ладонью по колену, — Пора уже переходить от слов к делу. Правительство будет расформировано и всем его членам будет предложено либо уйти, либо поменять должность, либо остаться на своём месте и дальше. Ты как хочешь?

— Ты что-то собираешься мне предложить, Саша! Но я не вижу, что здесь можно поменять? Военным министром решил стать ты. Да и какой из меня военный министр? А министром иностранных дел мне быть не ко двору.

— Саша, ты гений! — вскричал Керенский. — Как ты меня раскусил! Прямо срезал в воздухе. Именно, именно главою МИДа я и хотел тебя попросить стать! Милюков всё равно не вернётся, не в состоянии он.

— Что ты сказал? Ты что, убил его? Ранил? — возбуждённо вскричал Коновалов и выразительно посмотрел на Керенского.

— А ты бы хотел, чтобы он убил меня? Вот как? А я думал, что мы друзья!

Керенский грустно покачал головой.

— Да, разочаровал ты меня, Саша. Не переживай, я, всего лишь, арестовал его, за попытку убить меня. А то, повелось тут у вас, на министра юстиции руку поднимать. То в плен брать, то в заложниках держать, а то и просто на дуэли стрелять. Нельзя так, Иваныч, — покрутил головой Керенский. — Как в народе говорят, что не по-людски это, не по-христиански.

Арестовал я их обоих и в тюрьму отправил. Гучков здорово возмущался, едва не пристрелил меня. Представляешь, в вождя революции, как в собаку, из револьвера целиться. Разве так можно? Вот в бездомную ворону и бездомную кошку, как с добрым утром, а в министра — нельзя!

«Это же бесчестно», — подумал я, Саша, и арестовал обоих гнусов. Вдвоём на одного набросились, но нельзя это, право. В общем, они в тюрьме, а тебе я предлагаю стать главой МИДа, а там будет ясно, как и что. Согласен?

Коновалов отчётливо стушевался и ещё быстрее стал протирать стёкла уже абсолютно чистых очков. Бросив это занятие, он подрагивающими от нервного напряжения руками водрузил их обратно на переносицу. Морщась и всё тщательно обдумывая, он взял долгую паузу. Керенский ждал. Не выдержав, он решился нарушить плотную тишину.

— Ну, что скажешь, друг?

— Я в раздумьях, Александр Фёдорович, — официальным тоном ответил Коновалов, чем окончательно взбесил Керенского.

— Послушай, мой лепший друг. Ты разве не видишь сам, что твоя мягкотелость ни к чему хорошему не приводит? Это тебе не своими фабриками управлять. И ты мне скажи, а твои рабочие, часом, не охамели в конец? Они у тебя не просят повысить им зарплаты? А то и новые требования не выдвигают, вроде семичасового рабочего дня или выходных на бесконечные церковные праздники? Ты не видишь, что вокруг сейчас творится?

Керенский, уже не стесняясь, почти орал на Коновалова, приводя в действие шоковую терапию. Да, он сознавал, что может получиться только хуже, но не счёл нужным сдерживать свои «душевные» порывы и резал «торт» уже не ножом, а бензопилой, разбрызгивая вокруг крем и куски коржей.

— Ты думаешь, что уговаривая всех и каждого, сможешь удержать промышленность в узде? Ты же сам кричишь о том, что всё разваливается. Нет, ты не должен занимать эту должность… Сейчас на этой должности должен находиться максимально жёсткий и требовательный человек. Ты не справишься, Саша.

Помолчав, уже мягче, Керенский добавил.

— Соглашайся, я буду тебя поддерживать и помогать. А на твою должность найдём кого-то другого. Можешь предложить свою кандидатуру.

— Да, — после долгой паузы отозвался Коновалов. — Ты прав. Ты ужасно жесток, Саша, но ты прав. Я, действительно, не справляюсь.

— Рад, что ты это признал. Соглашайся на министра иностранных дел, и я пойду разговаривать с Львовым. Мне нужно твоё принципиальное согласие.

— Хорошо, — сдался Коновалов, — я согласен.

Керенский молча встал, подошёл к Коновалову, крепко пожал ему руку, победно улыбнулся и ушёл. Путь его лежал к князю Львову. Но того пока не было на месте, и Керенский направил свои стопы в министерство.

Там оказался Сомов, уже порядком подзабывший Керенского.

— Володя, а ты чего дурака валяешь? — заметив его ничегонеделание, спросил Керенский.

— Так я вот, — засуетился тот.

— Ты не вот, а бегом ищи Скарятина.

Сомов умчался, а Керенский, выяснив по телефону, что князь Львов скоро будет, стал спокойно дожидаться Скарятина, разбирая между делом кучу бумаг. Через полчаса явился Скарятин.

— Григорий Николаевич, буду предлагать вашу кандидатуру на пост министра юстиции. Вы как, согласны? — пожав тому руку, спросил Керенский.

Скарятин не растерялся, он был готов к этому вопросу и уже обдумал его, после прошлого разговора с Керенским.

— Согласен.

— Хорошо. Вы можете быть свободны.

Дождавшись приезда Львова, Керенский сразу поспешил к нему в кабинет.

— Господин Председатель, — войдя, обратился Керенский, — я вас давно жду.

— Что вы хотели, Александр Фёдорович? — кротко и как-то бессильно взглянув на вошедшего, спросил князь Львов.

— Вы уже подумали, кто будет назначен новыми министрами и вообще, разговаривали со Скобелевым?

— Разговаривал. Он мне ставит ультиматумы. И мне непонятна ваша роль во всём этом политическом мракобесии. Вы такой же товарищ, как и он. Почему он ставит мне условия?

— И какие условия он вам ставит?

— Угрожает, что никто из Советов не будет выполнять наши распоряжения и указы и требует, чтобы мы самораспустились, создали новые министерства и поставили туда его людей.

«Эх, Матвей!» — мысленно вздохнул Керенский, а вслух сказал.

— Я его поправлю, не волнуйтесь.

Князь Львов тут всё же вспомнил о дуэли и тоже спросил, как и до него Коновалов.

— А что с дуэлью?

— Ничего. Все арестованы!

— В смысле, арестованы? Кто арестован?

— Милюков с Гучковым, за попытку убийства министра МВД.

— Как это?

— Вы не волнуйтесь, все живые и даже не ранены. Сидят в Крестах, в одной камере. Еду и питьё я им обеспечу. А если ещё и родственники будут передавать, так у них там будет всё, как в лучших ресторанах Лондона и Парижа. Да ещё и антураж соответствующий, не каждый сможет такого изведать в своей жизни.

«Мадам Клико» и «Божоле», винная карта, изысканное меню, включая клубнику из теплиц и мороженое из Финляндии. Так что, за них вам не следует волноваться. Волноваться следует, прежде всего, за себя.

Князь Львов удивлённо и как-то горестно покачал головой.

— Не ожидал, не ожидал. Я думал, что всё закончится прилюдным примирением, может быть, даже ранением, но не смертью, а уж, тем более, арестом.

Керенский пожал плечами.

— Я тоже, но обстоятельства вынудили меня сделать это. Вы должны понимать, что настало время самых решительных действий. А для этого надо хотя бы формально взять власть. То, что мы имеем, это не власть, а недоразумение и издевательство над самим понятием власти. У Петросовета гораздо больше полномочий, чем у нас. Но их власть сугубо политическая.

Я мог бы захватить руководство им, но не вижу смысла. Скобелев блефует, те, кто там остался, не смогут его поддержать. Все его соратники и коллеги, кто поважнее, сгорели в политической борьбе и эксцессах. Остался, правда, ещё Савинков. Но он, скорее, убийца, а не лидер. Всё, что он хочет, это убить меня и ещё пару человек. Он политическое ничтожество и труп.

Князь Львов внимательно слушал Керенского, словно заново открывая для себя этого человека. А тот продолжал.

— Мне нужен пост военного и морского министра, чтобы заставить считаться с Временным правительством всех. Чтобы остановить развал армии или хотя бы сохранить то, что ещё осталось. Гучков своими офицерскими «чистками» только добавил реактивов в и так уже хорошо бурлящий котёл.

Вы же видите, что мои службы начали справляться со своей работой. В городе стало гораздо спокойнее, уголовников меньше. Китайцы своим штурмом изрядно сократили собственную численность, как и многие другие.

Матросы сидят в Кронштадте и лишний раз оттуда не высовываются. Но я доберусь и до них, и для этого мне нужен пост морского министра. И тогда они все будут зажаты у меня в кулаке.

Керенский одёрнул на себе английский френч и щёлкнул каблуками офицерских сапог, показав, при этом, небольшой кулак, с хрустом сжав пальцы.

— Да, я вижу, что вы настроены весьма решительно.

— Тогда, Георгий Евгеньевич, раз вы всё понимаете, я бы хотел внести свои предложения в состав нового правительства. Военным министром я прошу вас утвердить меня, министром юстиции товарища Скарятина, министром иностранных дел Коновалова. А министром финансов, уж извините, надобно ставить финансиста. Предлагаю Шипова, а он пусть сам себе подберёт замену из своей среды, главное, чтобы человек понимал эту структуру. А то, ставить фабриканта с Украины министром финансов, по меньшей мере, странно.

— А вы разве не знали, Александр Фёдорович, что его рекомендовал Родзянко?

— Не знал, но это и неважно, важно этот перекос ликвидировать. И вообще, лучше его убрать на другую должность, скажем, министром торговли и промышленности. Раз Коновалов не в состоянии справиться, то поручим это ему, ведь он тоже фабрикант.

— Да, в этом есть определённый смысл.

— Вот. Остальные пусть остаются на своих местах. Нужно назначить министра продовольствия, а Шингарёва убрать с министерства земледелия. Лучше всего сделать рокировку. А вот министром земледелия я пока не знаю кого поставить. Нужен человек, хорошо знающий агротехнику и разбирающийся в общих вопросах. Желательно, с учёной степенью и определённым авторитетом, у вас есть кандидатуры на эту должность?

Львов вздохнул.

— Будем искать. Хотя на это место прекрасно подойдёт Глава земельного комитета Посников, но он сейчас объединяет Дворянский земельный банк и Крестьянский поземельный банк. Думаю, он не согласится. Есть ещё известный аграрный учёный Бер Бруцкус, если вы не антисемит, то я бы предложил его. Это учёный с мировым именем и не в его интересах предавать Россию.

Керенский задумался, был ли он антисемитом? Что за глупость, он же не Пуришкевич! Не всякий еврей жаждал смерти императора и развала Российской империи. Тем более, аграрий. Главное, чтобы он дело делал, а не вставлял палки в колёса.

— Нет, я не антисемит и не против. А не справится, снимем или посадим, так что, волноваться незачем.

— Экий вы быстрый, Александр Фёдорович. Всё-то у вас легко и просто. Он может не согласиться.

— Может, но я смогу его убедить. К тому же, еврей в правительстве, да ещё по земельному вопросу только подчеркнёт его важность в управлении свободной Российской республикой и притянет к нам некое количество сочувствующих из их среды. Нам не нужно отталкивать всех, нам нужно их использовать.

— Тогда, да, вы, безусловно, правы. Я оповещу его и попрошу к вам приехать.

— Хорошо, я буду ждать его в Смольном завтра. Но формально я бы назначил не Бруцкуса, а другого, а Бруцкуса поставил советником. Есть ещё кандидаты на эту должность?

— Есть, — внезапно вспомнил князь Львов, — Чаянов Александр Васильевич, тоже аграрник и писатель, он подойдёт.

— Замечательно! Тогда я не буду вам больше мешать, Георгий Евгеньевич. Я удаляюсь для решения проблем в своём министерстве. Но я всегда к вашим услугам и готов помочь в управлении правительством. И завтра жду к себе ещё и Чаянова.

— А вы сами не хотите стать Председателем правительства? — внезапно спросил его Львов.

— Я? Хочу, но ещё не время.

— Да, — тяжело вздохнул Львов, — а я, признаться, уже порядком устал от всего этого и с удовольствием передал бы сие бремя вам. Хотя, вы правы, ещё не время, но знайте, я готов вам передать формальную власть, хоть завтра. Потому как она есть у вас и у Петросовета, а не у меня.

— Благодарю вас за откровенность, я учту, Георгий Евгеньевич, обязательно учту.

— Да, прошу вас. Вы можете быть свободны.

И Керенский, пожав руку Львову, вышел из кабинета.

Глава 21

Армия

«Никуда я не пойду. Кто, как не большевики, вместе с русским народом, отстояли нашу землю и воссоздали Россию? А где были вы, господа, и к кому на службу пошли в это время? Пора нам всем забыть о трехцветном знамени и соединиться под красным».

Генерал Брусилов.

Генерал от инфантерии Радкевич Евгений Александрович был назначен (временно) начальником Петроградского гарнизона, был он уже далеко не молод и не собирался геройствовать. Но положение обязывало принять Петроградский гарнизон.

Объехав его в течение недели, он пришёл в ужас. Волынский полк, как и все остальные, представлял собой части, находящиеся на разном уровне морального разложения. Офицеров осталось мало, и все они были далеко не лучшими представителями, либо откровенно боялись солдат. Да и кадровых среди них и не было почти.

Оттого большинство военных и представляли собой, скорее, вооружённый сброд, согласный митинговать и требовать, но с опаской ожидающий отправления на фронт. Многие охраняли военные заводы, но несли свою службу спустя рукава, проедая солдатский паёк и продавая всё, что плохо лежало.

Оставались ещё казачьи полки, но они создавали лишь видимость управления, подчиняясь только своим генералам. Многие из них симпатизировали Керенскому, а также его подчинённому, есаулу Шкуро. На своем посту тот развил просто бешеную деятельность, и теперь в его отряде находились уже почти пятьсот казаков.

Но, в общем и целом, всё было очень плохо. Придя в свой кабинет, размещенный в Главном штабе, генерал Радкевич занялся разбором накопившихся бумаг. Но долго этим монотонным делом он заниматься не смог и, рассортировав едва ли половину служебных документов, решил сделать перерыв.

Занять свой перерыв он решил общением с кем-то, не ниже его званием, и прямиком отправился к Начальнику Генерального штаба. В настоящий момент эту должность занимал генерал Минут Виктор Николаевич, сделавший карьеру при Гучкове и совсем недавно назначенный на этот пост.

— Виктор Николаевич, разрешите? — постучался в кабинет к НГШ генерал Радкевич.

— Заходите, Евгений Александрович, с чем пришли?

Радкевич пристально взглянул на генерала Минута. Нынешний начальник Генерального штаба был значительно моложе временного начальника Петроградского гарнизона, но внешним обликом чем-то его напоминал. А может, сходное ношение бороды и усов весьма их сближало.

— Узнать, как мне дальше быть и сколько временным генералом прослыть?

— Так это не от меня зависит, Евгений Александрович, а от Гучкова. А теперь даже и не знаю от кого. Вы же слышали, что Гучков подал в отставку и на следующий же день был арестован Керенским?

— Эээ, об отставке слышал. А об аресте только от вас!

— Да, я узнал об этом, буквально час назад.

Радкевич очень сильно удивился.

— Что же это творится у нас? Кто же будет военным министром? Что стало с Россией? Такая чехарда с назначениями и событиями. Это всё революция! Придётся мне подождать на этой должности. А там, как решат, тот и станет военным и морским министром. Сам я не стремлюсь на эту должность, слишком стар, да и время сейчас не то, чтобы карьеру делать. Мне уже поздно, дорогу надо молодым уступать. А, тем более, когда революционеры арестовывают революционеров, да ещё и таких известных. Это уже ни в какие ворота не влезает.

— Он арестован за попытку убийства Керенского на дуэли.

— Да, больше ничего и не скажешь. Какой ужас, куда делась честь?!

— Какая честь? О чём вы говорите? Нет уже никакой чести. Солдаты плюют в офицеров, а те только утираются, за редким исключением. Кадровых осталось совсем немного. Нам нужно держаться, насколько это возможно. Да дело не только в Керенском. Вот уже под Верховным главнокомандующим Алексеевым кресло шатается. Ходят слухи, что им очень сильно недовольны во Временном правительстве.

— Эх, — едва слышно грустно вздохнул генерал Радкевич, расстраиваясь от услышанного. У командующего Петроградским гарнизоном сложились доверительные отношения с генералом Минутом. Делить им было нечего, а уважать друг друга было за что.

— Эх, — второй раз вздохнул Радкевич. — Вы же знаете, Виктор Николаевич, что Гучков — это одно, а Петросовет — совсем другое. Ещё и Керенский своё слово не сказал. Он уже вовсю развернулся со своим министерством внутренних дел, и что дальше ожидать от него — неизвестно.

Но нет худа без добра. Гучков ушёл в отставку и сейчас в тюрьме. Не нравилось ему быть военным министром, да и не обучен он этому. Наворотил кучу дел, что и сам разгрести их не может. А вот кто ему будет заменой, большой вопрос. Корнилова-то убрали неспроста. Да и что он мог сделать в таких условиях?

— Действительно?! — усмехнулся в ответ Минут. — Вы, уважаемый Евгений Александрович, слишком хорошего мнения о нём и Алексееве. Один, то есть Корнилов, вручил медаль за убийство в спину собственного офицера. Другой помог императору отречься от престола. Вы, я думаю, догадываетесь, почему?

— Не будем о грустном, — откликнулся на это Радкевич. — Вы сказали, что Алексеев не в почёте у кадетов и социалистов. А кого прочат ему на замену?

— Брусилова.

— Что же, это весьма достойный офицер. Грамотный и решительный. Несомненно, он подойдёт.

— Возможно, но вам не кажется, Евгений Александрович, хоть я и сам не без греха, но… Вам, всё же, не кажется, что генерал-адъютант, бывший на очень хорошем счету у императора, вдруг, как по мановению волшебной палочки, превращается из преданного сторонника самодержавия в ярого приверженца революции? Он нацепляет на себя красный бант и потрясает красным флагом, утверждая, что он всегда был в душе революционером. Это как понять?

— Виктор Николаевич, каждый ответит за свои поступки перед богом! Нам же придётся отвечать и за свои. Мы все выбрали этот путь и теперь слишком поздно с него сходить. Моё личное мнение таково, что надо служить любому правительству, которое борется за государство и не желает его гибели. Пока я этого не вижу. Всё смешалось в доме Облонских, я вам скажу. Вспоминаются стихи Лермонтова о Бородинском сражении: «Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой…»

— Вы правы. А между тем, положение на фронтах весьма тревожно. Немцы перебрасывают на Северный флот боевые припасы, продовольствие и пехотные дивизии. Генерал Рузский предполагает их наступление с целью занятия Петрограда.

А между тем, он и сам может начать наступление на немцев с наиболее выгодных направлений. С Двинского района, с Рижского плацдарма и между озёрами Дрисвяты и Нароч. Командующий Западной армией генерал Гурко всех убеждает, что летнюю кампанию нужно начинать на Румынском фронте с удара на Балканы. Или силами Юго-Западного фронта на Львовском направлении.

— Но вы же видите, — обратился Минут к Радкевичу, — что сейчас происходит? Гучков уже уволил либо сместил шестьдесят процентов лиц высшего командного состава. Каледин и Лечицкий сами отказались с ним работать, шесть командующих армиями сняты. Сняты пять начальников штабов фронтов и армий, тридцать пять корпусных командиров!

И это все высший генералитет, не говоря уже о командирах дивизий и ниже. Вторым актом его деятельности было столь же быстрое переустройство всего внутреннего уклада внутренней жизни войск, на совершенно неприемлемых условиях.

По инициативе Гучкова и Родзянко в войска прислали комиссаров. А Петросовет, будь он неладен, каждый день шлёт своих агитаторов в войска. Они призывают к неповиновению начальству, выборности командных должностей. Производятся аресты офицеров, что, конечно же, не добавляет им авторитета.

— Я с вами полностью согласен, — ответил Радкевич, — а кроме того, позволю себе заметить, что близок тот час, когда части будут совершенно негодными к бою. Упадок духа, замеченный в офицерской среде, как следствие недоверия и травли, не обещает победы. Это можно понять, особенно, принимая во внимание, что исключительно на офицерском составе всякой и особенно нашей армии, зиждется её сила.

— Согласен с вами. Да, немцы понимают это. У них уже призваны на войну мужчины всех возрастов от 17 до 45 лет, а их заводы задыхаются от нехватки рабочей силы. У них не хватает продовольствия. И это тогда, когда у нас хватает и рабочих рук, и продовольствия. А наши рабочие бастуют, требуя ещё большего повышения зарплат?

— Что же поделать, будем ждать, что когда-нибудь эта бесконечная чехарда с назначениями и отставками закончится. Лично я, Виктор Николаевич, — обратился Радкевич к Минуту, — буду рад, если власть, всё же, возьмёт Керенский. Его действия воленс-ноленс приводят к уменьшению раздрая в Петрограде. И это становится очевидным уже многим.

Морячки притихли. Петросовет в его отсутствие только грозится да действует исподтишка. Дезертиры стали бояться появляться на железнодорожных станциях, а после нападения китайцев на Петропавловскую крепость из города практически исчезли все уголовники.

По слухам, большинство из них были арестованы и посажены в Трубецкой бастион. А там их всех убили китайцы при штурме, а китайцев — казаки и советчики. То есть, эти, из общественной безопасности, господа.

Мне даже жена на днях сказала, узнав по своим связям, да сплетням, что оттуда практически никто не вырвался, а остатки гарнизона принесли присягу Керенскому, как их спасителю. Это ли не чудеса?! И теперь у нас в самом центре находится база министерства внутренних дел. Его Керенского величества… И, даже по самым примерным подсчётам, он может выставить вооружённых бойцов до четверти всего нашего гарнизона.

— Ну, это вы чересчур, генерал, чересчур, — отозвался генерал Минут.

— Да, только я видел его людей, это не наши разнузданные запасники, это совсем другие люди. А уж про казаков Шкуро я и вообще ничего не говорю. Помяните моё слово, Виктор Николаевич, Керенский пообещал этому есаулу как минимум командование полком, и тот будет рвать и метать, чтобы добиться своего. Очень энергичный казак, очень. Нас ждут большие перемены. Я чувствую это своими костями.

— Поживём, увидим, я буду только рад порядку. Скоро первое мая, будет митинг, и там, возможно, озвучат новый кабинет министров. Вот мы и узнаем на этом митинге, кто станет военным министром, а кто проиграл борьбу окончательно.

— Узнаем, безусловно, узнаем! — генерал Радкевич склонил голову в знак согласия. Ему уже было пора возвращаться обратно. Он и так узнал очень многое, даже слишком.

— Я бы хотел просить вашего разрешения удалиться для работы, — спросил Радкевич Минута. — Уж прошу простить меня за отрыв Вас от собственных дел.

НГШ генерал Минут удовлетворённо кивнул на это.

— Конечно, разговор был полезен не только для вас, но и для меня, Евгений Александрович.

Радкевич встал и, пожав руку генералу Минуту, удалился. Его мысли, и так сумбурные, запутались ещё больше, но время сейчас было такое, и он, вернувшись в кабинет, полностью отдался работе.

* * *

В это время Керенский находился на Марсовом поле и, громко и с надрывом выкрикивая слова, вытирая слёзы от порывов ещё прохладного ветра, стонал о судьбе безвинно погибших товарищей в Петросовете. Взмахивая энергично кулаком, Керенский клеймил позором моряков, которые, не разобравшись, уничтожили почти весь Петросовет.

Речь была им написана накануне, десять раз перечёркнута и перепроверена, а также для более грамотного изложения материала к этому делу был привлечен Щегловитов, который только кряхтел и плевался с досады. Но, взяв за основу труды Плеханова, Маркса и прочих революционных деятелей, попытался изобразить что-то простое, но в то же время очень умное и притягательное. Получилось хорошо, по мнению Керенского. От себя он добавил ещё лозунгов и обещаний, а также различные манипуляционные приёмы.

Выучив свою речь наизусть, Керенский потренировался перед зеркалом, отработав мимику и жесты. Убрав неловкие движения, оставил только те, что были ему необходимы для управления толпой.

Люди слушали его речь и сжимали в бессилии кулаки, а он всё говорил и говорил. Призывал, клеймил, утрировал. Всё было ради одной цели: напоследок, после окончания митинга, сообщить о своей новой партии и призвать к вступлению в её ряды. Не забыл он упомянуть и контрреволюционеров, коими, по его мнению, являлись эсеры.

А кроме открытых контрреволюционеров были и скрытые, то есть большевики. А большевики, как раз, и организовали нападение китайцев на Петропавловскую крепость, подбив их на этот неудачный штурм.

То, что в ходе штурма погибли все эсеры и, собственно, сами большевики, Керенского нисколько не волновало, как и не волновало обычного рабочего или солдата, который верил в то, что всё так и было. Просто что-то пошло не так…

Так что, пустив напоказ слезу и бросив на закрытые гробы горсть земли, Керенский удалился в великой печали, думая о том, удалось ли ему реализовать свои политически цели полностью или лишь наполовину. Но об этом ему предстояло узнать чуть позже.

Немногим раньше князь Львов уже согласился со всеми требованиями Керенского, и тому предстояло на митинге празднования Первого мая объявить толпе и попросить её формального разрешения на принятие поста военного и морского министра.

Слухи об этом уже давно распространились по всем министерствам, и вчера к Керенскому зашёл товарищ Гальперн. Зашёл он неспроста и вручил так называемую «Декларацию прав солдата», попросив Керенского прочитать её как можно внимательнее и внести своё мнение о ней. А, может быть, изменить что-то или добавить.

При этом Гальперн делал все так, как будто это было само собой разумеющемся и давно в деталях обговорено. Возможно, что так оно и было. Предшественник не оставил об этом в мозгу нового Керенского никакой информации.

Весьма интересная эта была бумаженция.

Керенский и прочитал. Весьма иезуитская бумажка оказалась. Игнатий Лойола воскрес на мгновение, прочитал и заплакал от осознания того, что сам никогда не смог бы до такого додуматься. Керенский хоть и недолго служил в армии, но мозги у него были на месте и читать между строк он умел.

Пункт № 6 предписывал разрешить распространять в окопах все газеты без исключения. То есть, если газета называлась, к примеру, «Долой Временное правительство», то её всё равно разрешали. Чего уже говорить об остальных газетах.

Пункт № 9 отменял официальный военный язык. «Так точно», «Есть» и другие выражения. Теперь можно было говорить: «Да», «Нет», «Не знаю», «Да пошёл ты, я свободный гражданин свободной страны», ну и так далее.

Пункт № 12 отменял обязательное отдание чести. То есть, каждый солдат решал для себя, хочет ли он выполнять воинское приветствие или не пошёл бы этот офицер… яблоки собирать, козлиные…

Пункт № 13 разрешал отлучаться из казарм в любое время солдату, с определёнными оговорками, но… Керенский знал насколько сложно оставлять в казарме боеготовый минимум. Многочисленные: «А почему я?» практически лишали это требование всякого смысла.

Пункт № 14 обладал по смыслу классической «вилкой» принятия решения, действуя на свой страх и риск. В бою пристрелить не выполнившего приказ, это значит получить пулю в спину, после боя. И так далее.

Пункты № 15,16,17 ограничивали любое наказание и ещё неизвестно, кого оно касалось больше, солдат или офицеров.

Остальные пункты просто шли довеском, размазывая основные мысли по дереву, словно клей по его коре, и чтобы влезть на это дерево и не обмазаться с ног до головы этим клеем, было невозможно.

В общем и целом, смысл декларации в дополнение к приказу № 1 можно было охарактеризовать одним предложением: «Товарищи солдаты и матросы, делайте, что хотите, и вам за это ничего не будет». Ваш Гальперн или Керенский, или ещё кто….

Прочитав прокламацию, Керенский откинул её в сторону. Как это было не противно и грустно, но проблему нужно было решать кардинально. Всех деятелей, которые составляли её и продвигали через него, надо было обязательно уничтожить. Обязательно!

Арестовывать нельзя, привлечёт внимание их хозяев и соратников, открыто противопоставлять себя им этим или другим способом, во-первых, опять же нельзя, а во-вторых — бесполезно. Всё больше и больше крови на его руках. Но останавливаться Керенскому на этом уже было невозможно. Чем больше людей из пятой колонны он уничтожит, тем быстрее возьмёт власть. Но, даже самое главное, это не взять власть, самое главное — власть удержать.

Юскевич был пока далеко. Фото убитого Ленина Керенского не обрадовало. Чего радоваться? Но то, что одной главной проблемой стало меньше, облегчало его задачу. Оставался ещё Троцкий, но он где-то застрял в пути. Встречу ему и прибывающим с ним соратникам Керенский уже готовил.

Глава 22

База «торпедных катеров»

Идеи единого народа для нас не существовало… Мы — партия класса, идущего на завоевание мира: мы такие же юнкера, только наизнанку, во всём, что касается твёрдости, решительности, последовательности. В нашей политической борьбе — кто может быть нашим достойным противником? Только не слюнтяй Керенский и подобные ему, а махровые черносотенцы. Они способны были бить и крошить точно так же, как на это были способны мы.

М. Фрунзе.

На следующие сутки после митинга Керенский направился осматривать Петропавловскую крепость, собираясь всё увидеть и понять на месте. Здесь он планировал создать базу своих карательных отрядов, и вообще, неплохо было иметь оборонительный пункт и, собственно, крепость в столице.

В казематах этого угрюмого здания находились склады оружия, количеством которого можно было вооружить как минимум дивизию. Были там и боеприпасы, и другое различное имущество. Охранявший крепость гарнизон изрядно уменьшился. А весь тюремный персонал был практически уничтожен, так как не все успели убежать при завязавшийся схватки.

Пока не все трупы были найдены и уже искали их больше по запаху, чем визуально. Но в целом крепость была боеготова. Коменданта, по его собственной просьбе, Керенский убрал, пользуясь тем, что Гучков сложил с себя полномочия, и крепость перешла в его распоряжение.

Прибыв на место назначения, Керенский встретился с есаулом Шкуро, уже находящимся здесь.

— Ну что, Андрей Григорьевич, нравится тебе крепость? — обратился к есаулу Керенский. — Здесь я планирую создать базу для казаков под твоим командованием. Сколько их у тебя сейчас?

— Четыреста пятьдесят восемь.

— Отлично! Набирай себе ещё людей. Выдёргивай из любых частей, войсковой старшина…

Шкуро усмехнулся, догадавшись.

— Так вы, вроде бы, и не можете звания присваивать, тем более, казачьи?!

— Так я же министр внутренних дел Временного правительства, а ты идёшь по моему ведомству. И звания присваивает официальная власть. Ты же не выборный атаман? А вопрос я этот решу, войсковой старшина. Набирай людей в свой отдельный внутренних дел полк имени… имени…, ну, скажем так…

Керенский задумался, какое бы имя присвоить сею полку. В памяти вертелся лишь Пугачёв, да Стенька Разин. Внезапно из самых глубин его сознания промелькнула фамилия, давно позабытая и запорошённая снегом беспамятства.

— О… имени Кондратия Булавина! Набирай полк в составе восьмиста восьмидесяти восьми человек.

Шкуро удивился. Он ещё не переварил прежнюю, крайне для него радостную, новость, а его уже настигла вторая, но не столь однозначная.

— А почему именно столько?

— Нравятся мне три восьмёрки, — проникновенно произнес Керенский, растянув губы в кривой ухмылке. — Китайцы определённо оценят это число, не сомневайся, добрый казак, хорошо оценят. Но это ещё не всё.

Номинально твой полк будет состоять из тысячи человек. Вот только сто двенадцать из них должны входить в отдельный отряд, отряд специального назначения. Туда надо поставить храброго, но жестокого командира, да и людей подобрать ему под стать. Они будут выполнять разные дела, о которых не стоит говорить открыто.

Не всё в этой жизни можно делать в лоб, и не все готовы делать такую работу, за которую им будет потом совестно. Да только уж больно много революционеров сейчас развелось, что хотят присосаться к телу нашей Родины. Родины, которую мы не выбираем и должны защищать всеми силами. И пусть её понимают по-разному, господин войсковой старшина, но она одна. Одна на всех! — бросился в философствование Керенский, сам не зная, почему.

Он задумчиво смотрел на Шкуро, который усмехался, но, в то же время, задумался над услышанным. После небольшой паузы, не дождавшись от Шкуро ответа, Керенский продолжил.

— Как сказал один человек: «Родина… пусть кричат уродина, а она мне нравится, хоть и не красавица». У тебя Новочеркасск, Андрей Григорьевич, у меня Москва, у другого хутор Безбожник, но это всё земля Российской империи, и не нам её отдавать. Держись меня и будешь расти дальше! — и, понимая, что Шкуро не ответит ему, резко переключил разговор на другую тему. — Так что ты скажешь о крепости?

— Крепость добрая, — отозвался Шкуро, поглаживая длинный ус и осматривая двор и стены крепости. — Убраться здесь треба, да пошукать, кто ещё не сбежал или не похоронен. А тюрьму убрать. Не нужна она нам здесь. Оставить под что-то и не трогать. Как разумеете, вашбродь?

— Согласен. Не один полк тут будет размещён. Здесь же будут размещены и летучие отряды Бюро общественного порядка. Красные гусары, так сказать. В общем, казаки здесь будут не одиноки. Дерзайте! Времени мало.

И. закончив осмотр крепости, Керенский развернулся и ушёл. Дел было невпроворот, и его прибытия ждали ещё в одном месте. Сев в автомобиль, он отправился в Смольный, а уже оттуда выехал по другому адресу, где у него была назначена встреча с лидером китайцев Жен Фу Ченом.

* * *

Жен Фу Чен ждал на одной из конспиративных квартир своего работодателя. Его худое, чуть вытянутое лицо с маленькими тонкими усиками, как у китайского дракона, выражало абсолютное спокойствие.

В его древнем роду преобладали манчжуры, что наложило свой отпечаток на его жёсткое лицо с припухлыми веками глаз. Эта самая кровь проглядывала из его тёмных, почти чёрных глаз. Волевой подбородок, прямой и широкий нос, чётко очерченные губы, крепко прижатые к голому черепу уши, всё говорило о силе духа этого китайца. Да и ростом он был выше, чем основная масса представителей его расы.

Китаец сидел за столом, перед ним стояла маленькая фарфоровая пиала, в которой остывал зелёный чай, тщательно сберегаемый, сохранившийся ещё из старых запасов. Он ждал. Как ждали и оба его телохранителя, в услугах которых он не сильно-то и нуждался.

Через некоторое время Керенский порывисто вошёл в комнату. Она была заранее проверена перед его приходом, и два телохранителя Жен Фу Чена были изолированы в другом помещении. Керенский справедливо не доверял китайцу и, достав из внутреннего кармана пистолет, переложил его в боковой карман.

Кто их, этих китайцев, знает, сейчас как прыгнет, да с ноги врежет, и полетит Александр Фёдорович в одну сторону, а его пистолет — в другую. Не хотелось бы.

Сев на стул, Керенский внимательно посмотрел на китайца. Его голову, наголо обритую, покрывала какая-то странная панамка. Весьма интересный головной убор, как и сам китаец, который не был похож на угодливого всем азиата. Ну, да ладно.

— Вы говорите по-русски?

Жен Фу Чен склонил голову и прижал руки к груди в знак своего уважения и покорности.

— Я говолю холосо. А понимаю лутсе. Патаму я поросу вас говолить чаще. Я лусе так увижу.

— Ясно.

Керенский немного задумался. Может быть, переводчика найти? Да только лишние уши и посредники ему совсем сейчас не нужны. А остальные китайцы говорили едва ли не хуже своего предводителя. Нужно ставить вопросы коротко и максимально понятно, чтобы не было двусмысленности, и будет ему успех.

— Вы самый главный среди китайцев?

— Да, — коротко ответил Жен и согласно кивнул головой.

— Самый главный? — переспросил Керенский.

— Да, — и китаец снова кивнул, ответив.

— Сколько под вашим началом людей?

— Мало, многие погибли в крепости.

— Хорошо. Тогда скажите мне, сколько людей вам подчинены и сколько среди них воинов.

Жен кивнул головой и сказал.

— Двенадцать тысяч человек, а воинов от них две тысячи.

Керенский передёрнул плечом. «Врёт, сволочь азиатская!»

— Этого недостаточно. Вам нужно увеличить число ваших воинов минимум в три раза. То есть, до шести тысяч солдат. Остальных можете отправить на родину или использовать для обслуживания ваших людей и для пополнения потерь. И это только пол дела. У вас есть люди в Москве?

— Есть, — кивнул Жен.

— У них есть лидер, вождь, старший или ещё кто?

— Есть.

— Этот человек готов работать со мной на тех же условиях, что и вы, и в состоянии ли он выставить боевые отряды?

Жен Фу Чен сделал небольшой глоток из пиалы и ответил.

— Если буду готов я, то будет готов и он. У него есть люди, и их больше, чем у меня. Он согласится. Мы все вместе и всегда будем вместе, — на ломаном русском произнес Жен.

— Ясно. Тогда договоритесь с ним и держите связь. Мне понадобятся китайские отряды в Москве. Кроме того, нужны отряды в любом крупном городе. Я готов платить, наняв вас. Оружие вашим солдатам выдадут в крепости. Здесь же, в тюремных казематах, вы будете жить. В город будете уезжать на лодках через Невские ворота и преимущественно ночью.

В крепости все ваши люди не уместятся. Но основная масса боевых отрядов будет жить только здесь. Остальные — по вашему усмотрению. Вам нужно арендовать несколько зданий для другой базы, там и разместите своих остальных солдат. Вторая база должна быть возле Невы или на побережье Финского залива. Сможете найти?

Жен кивнул головой.

— Я найду человека, который будет работать с вами в качестве посредника между мной и вами. Точнее, это будет не один человек, а целый штат сотрудников. Теперь об оплате, что вы хотите?

— Мои люди должны быть всегда накормлены и получать деньги только серебряными рублями, — на ломаном русском ответил Жен.

— Сколько?

— Пятьдесят рублей в месяц простой боец, сто — его командир, командир крупного отряда — двести пятьдесят рублей, и я — пятьсот.

— Забавно. Я вас снабжаю продовольствием, защищаю от революционного произвола и ещё должен платить огромные деньги, да ещё серебром. Благо, вы ещё не требуете золота.

— Только серебро, — кивнул Жен.

— Такие суммы я готов платить ассигнациями, либо векселями, которые вы сможете обналичить во Владивостоке или Хабаровске.

— Только серебро, — в очередной раз повторил Жен.

— Ну, хорошо, тогда меньше в два раза.

— Нет, Жен долго думал. Жен спрашивал у людей, Жен знает, сколько стоит билет домой. Жен знает, как дороги продукты для семей. Жен не уступит.

— Взять его, — мгновенно вспыхнув от гнева, вскричал Керенский. Два дюжих казака, вбежав в комнату, быстро подхватили жилистого китайца под руки и заломили его.

— Соглашайся, Жен, или как там тебя правильно?

Китаец молчал. Его жёсткое лицо словно окаменело. Керенский дал знак казакам сделать ему больнее. Но китаец только краснел от усилий, но молчал, не пытаясь вырваться из рук. Его головной убор держался на голове, как приклеенный.

Керенского постепенно накрывало бешенство. Хотелось сорвать с китайца, упорствовавшего на своём, эту странную тюбетейку и ударить рукояткой пистолета по выбритой начисто голове. Эмоции грозили захлестнуть Керенского с головой. Ещё чуть-чуть и он бы лично либо ударил, либо застрелил китайца.

Но внезапно у него в голове всплыл образ залитого кровью двора Петропавловской крепости. И его бешенство, как пришло, так сразу же и ушло, не оставив после себя ничего, кроме досады и горького привкуса жестокой ярости.

— Отпустите его, — выдохнув, сказал Керенский. — Отпустите.

Казаки послушно вернули китайца на место. Тот, словно ни в чём не бывало, расправил плечи, поправил одежду, головной убор и спокойно взглянул на Керенского. Лицо Жен Фу Чена по-прежнему ничего не выражало, только лишь краснота, прилившая к его бледному, а не жёлтому лицу, выдавала эмоции, которые он только что пережил.

У самого Керенского была более жёлтая и словно пергаментная кожа от болезни почек, напряжённой работы и хронического недосыпания. Посмотрев своими тёмно-коричневыми глазами в чёрные глаза китайца, Керенский прочёл в них мрачную решимость не уступить и грамма серебра. Поразительное упорство в вопросах оплаты.

— Ладно, будет вам серебро в тех суммах, что вы обозначили. Но за него я и спрошу в полной мере. За каждый грамм серебра, и в полной мере… Но меня интересуют гарантии. Насколько я могу быть уверен в вашей преданности и неподкупности?

Китаец, не раздумывая, ответил сразу.

— Жен клянётся за себя и всех своих людей. Мы готовы принести клятву в любой форме и в любом месте. И её принесут все новые люди и отряды. Вы власть. Пока вы будете платить нам серебро, мы будем верны, отдавая свои жизни за вас. За вас лично, господин министр. Не будет серебра — наш договор будет расторгнут, и не позднее, чем через неделю после прекращения денежных выплат.

— Хорошо, — принял окончательное решение Керенский. — Тогда едете со мной в Смольный, там заключим по всей форме договор между мной и вами. Дальше вы получите деньги и переместите свои отряды в крепость. Согласны?

— Да, — уважительно склонив голову и прижав руки к груди, ответил китаец.

— Ну, тогда поехали! — Керенский дал знак своим сопровождающим, и они все вместе отправились на машине в Смольный.

Договор с китайцем помог составить Щегловитов, который к этому времени уже полностью смирился со своей участью полу заключённого, полу начальника. Керенский разрешал ему общаться с семьёй в присутствии человека из Бюро. Доверять Щегловитову полностью было спорно, но и не доверять тоже.

Отпустив китайца восвояси, Керенский отправился на встречу с прессой. Пресса, в лице Модеста и Меньшикова, а также ещё нескольких десятков журналистов различных газет, терпеливо ожидала его в одной из аудиторий, расположенных в Смольном.

Керенский вошёл в помещение и, быстро пройдя к кафедре, открыл импровизированную конференцию. Первый вопрос ему задала некая дама из кадетской газеты «Речь».

— Товарищ министр, объясните всем нам, что происходит в Петрограде. Что вы можете сказать о нападении на Петропавловскую крепость, Таврический дворец, убийство Чхеидзе и других наших товарищей. А также, что произошло в Кронштадте? Почему вы допустили это? И зачем тогда вам становиться ещё и военным и морским министром, коль вы не справляетесь с постом министра внутренних дел?

— Я смотрю, барышня, вы считаете меня кладезем информации обо всём происходящем и обо всех происшествиях.

Керенский был искренне удивлён этим вопросом. Он сам сказал созвать прессу, но немного, и больше для проформы, чем для дела. Но газетчиков явилось гораздо больше, чем он ожидал, намного больше.

Удивлённый, он заглянул в свои листики, которые взял с собой на всякий «керенский» случай. Там были разные цифры, но не те, что были ему нужны, а также не было никаких подсказок, как ответить так, чтобы всех запутать. Приходилось говорить полуправду.

Керенский оторвался от бумажек и окинул взглядом небольшую аудиторию с рядами сидящих в ней газетчиков. Задавшая вопрос суровая дама, с желчным выражением сухого вытянутого лица, иронично улыбалась одними уголками тонких напомаженных губ. Рядом с ней сидела ещё одна девица, без малейших следов присутствия косметики, с милым, но чересчур энергичным лицом. Настоящая революционерка.

Керенский вздохнул. Хотелось всех послать. Вроде и вопрос самый насущный, а чувствовалась в нём некая подковырка. Нужно дождаться митинга и там уже всё выложить перед народом, как на духу, в кавычках…

Керенский снова посмотрел в зал. Наткнулся на Модеста, тот, сразу заметив его взгляд, уткнулся в блокнот. «Мол, а я чего, я ничего!» Меньшиков, поймав взгляд, только пожал плечами, выразив этим: «Что уж тут поделать!»

— Барышня. Вы, безусловно, правы в том, что пост министра внутренних дел очень тяжёл. Но революция не спрашивает: можешь или не можешь. Она приказывает, и ты идёшь выполнять свой долг перед ней!

— Так вы считаете, товарищ министр, что революция имеет голос, и этот голос вам приказывает и назначает вас на министерские посты? — не успокаивалась газетная «кошёлка». — Так, может быть, это вам не революция говорит, а голос Христа?

Керенский холодно посмотрел на чудную женщину. С такими типажами он встречался достаточно. Довольно тяжёлый тип женского руководителя. Но, что поделать, надо отбиваться.

— Я атеист, сударыня. Вам не нравится мой пафос? Что же, я не на митинге, вы правы. Но и ваше ехидство сейчас вы можете оставить при себе. Вы с какой целью сюда пришли, сударыня?

— Революция отменила рабство и самодержавие. Женщина свободна! — выкрикнула со своего места молодая девушка в знак солидарности со старшей подругой.

— Угу. До определённого момента. Возможно, что вы обе являетесь провокаторшами, а то и террористками эсеров. Охрана! — крикнул Керенский, обращаясь к двум солдатам из Бюро.

— Постойте! Мы пришли задавать вопросы, — всполошилась первая газетчица.

— Вопросы бывают разные, — бросил в ответ Керенский. — Прошу вас, товарищи, обыщите их.

— Да как вы смеете, — одновременно вскричали обе девицы: и старая, и молодая.

— Хорошо, — сделав знак остановиться своим людям, ответил Керенский. — Покажите, что у вас в сумочках и проведите руками по своему телу, чтобы было видно, что у вас ничего не спрятано под платьем.

Женщины в негодовании посмотрели на Керенского, но, встретившись с его холодным взглядом, показали открытые сумочки, а также быстро пошарили руками по телам, обтянутым узкими платьями, и вновь уселись на стулья, смущённые и порозовевшие, как молодой помидор.

— Ну, что же. Вопросы заданы, вот вам и ответы.

— Идёт борьба за власть. Скрытая борьба за власть между революционными партиями. Идёт борьба между уголовниками. Столица наводнена немецкими шпионами, и они тоже проплачивают нападения. Нападение на Петропавловскую крепость — это целиком их акция. Мы узнали, что немецкие шпионы нанимают китайцев для организации диверсий через марафетчиков.

Сейчас не секрет, что очень много людей впадают в наркотическую зависимость и ради дозы готовы на всё. Мы прикрыли и разгромили все притоны. Китайцев посадили в тюрьму. Туда же, куда и эсеров с большевиками. Это было сделано временно, чтобы подготовить отдельные камеры для эсеров и большевиков и не смешивать их между собой.

А китайцы пошли довеском. Но немцы вооружили китайцев, и с их помощью провели нападение на крепость, воспользовавшись этим. Благодаря нашим быстрым действиям, туда были переброшены казачьи подразделения, и враг полностью уничтожен.

Но китайцы в пылу борьбы убили всех, к бою подключились и солдаты гарнизона крепости, и прибывшие на место казаки. Когда мы смогли разобраться, уже всё было кончено. Что же. Судьба и революция избавили нас от принятия жёстких мер и смертной казни по отношению к предателям.

Керенский передохнул.

— Теперь Кронштадт. Кронштадтский разгром организовали большевики, из-за трений с анархистами. Анархисты, в отместку, напали на Таврический. Их спровоцировали на это. Но кто? До сих пор неизвестно. Возможно, это случайное совпадение, а возможно, что и нет. Скорее всего, здесь замешен Савинков. Потому смерть Чхеидзе и Церетели вполне объяснима. Он мстил революции и Петросовету.

Все службы министерства внутренних дел созданы с нуля. Более того, милиция не смогла справиться и была расформирована. Мы быстро реагируем на все эксцессы и уничтожаем врагов. В городе уменьшилось количество нападений и грабежей, а общее количество уголовных элементов уменьшилось в разы. Разве вы этого не видите?

— Да-да, — кашлянул в руку и подтвердил сказанное Модест. Все остальные тут же взглянули на него и наперебой стали задавать разные вопросы. Обстановка несколько разрядилась и вопросы стали гораздо проще и касались уже и других тем.

Керенский подробно на всё отвечал, пока не охрип. Обе женщины больше ничего не спрашивали, а только строчили карандашами в своих блокнотах. Рассказав многое и опять упомянув о своей партии и митинге, на котором он собирался высказаться, Керенский плавно закруглил конференцию. Его целью на митинге было максимально ослабить Петросовет, и он это сделает, а остальное было лишь прелюдией к главному событию.

Как только новый кабинет министров будет сформирован, он добьётся того, чтобы полностью оборвать финансирование Петросовета и прочих самых различных комитетов, а комиссаров перевести на самообеспечение. Пусть катаются по войскам за свой счёт, сволочи. А будут угрожать… Отрежем газ, воду и уши. Так будет правильно.

Пусть запомнят Керенского на всю жизнь и назовут его Александр Справедливый. Раз Николай не использовал на полную катушку свой репрессивный аппарат, а его всё равно назвали Кровавым, то он будет Справедливым. Он готов задействовать революционный террор, даже не своими руками. Всё для народа. Всё для вас, шер ами. Пользуйтесь… если сможете!

Глава 23

Первое мая

«Можно задушить своими руками родного, любимого брата, если он вреден для дела пролетарской революции»

(М.С. Ольминский, апрель 1905 года. Женева…)

Борис Савинков обосновался в большой, шикарно обставленной квартире, расположенной недалеко от английского посольства. В ней он был не один. В квартире находилось ещё несколько человек, каждый из которых, казалось, праздно проводил время. Но так только казалось.

Здесь располагался штаб. Штаб террористов. Да, его боевые отряды изрядно поредели. Борьба с большевиками и странными бандитами, а также людьми Керенского изрядно подчистила ряды эсеров. А задач сейчас перед ним стояло критически много.

Савинков намеревался напасть на тюрьму, где содержались Чернов и другие эсеры, но его опередили, проведя штурм, с абсолютно катастрофическими последствиями для последних. Одно только радовало в результатах данной атаки — это уничтожение большевиков.

Савинков буквально осиротел. Из лидеров эсеров не осталось никого. Его боевые товарищи были уничтожены подчистую. Но не таков был Борис Савинков, чтобы опускать руки. Если ему суждена смерть, то он её примет, он не боялся, он ею жил. Кругом смерть и кровь. Кровь и смерть.

Никто никого не жалел. Вчерашние соратники и друзья вцепились друг другу в горло и даже не пытались разомкнуть челюсти, желая придушить насмерть. Гнев и ненависть застилали глаза Савинкова. Во всех своих неудачах он обвинял только Керенского, бывшего друга и товарища, и небезосновательно.

Савинков догадывался своим звериным чутьём, что Керенский был во всем замешан, но доказательств у него не было. Да и зачем они ему? Керенский должен умереть! Больше Савинкова на этот момент ничего не интересовало. Он привык готовить террористические акты, а не налаживать политическую жизнь или гражданские институты.

И он стал готовить нападение на Керенского. Первоначально план состоял в том, чтобы напасть на него усиленной боевой группой. Но Керенского всегда сопровождала усиленная охрана, и Савинков боялся, что его план не сработает.

А было бы неплохо решить проблему одной мощной бомбой. Но ничего не совершенно на этой земле, и бомбы тоже. Удачный бросок сразу бы решил множество проблем, но Керенский стал осторожен, как ночной хищник, и опасен, как чёрная мамба, и настолько же ядовит своей непредсказуемостью.

Поэтому Савинков готовил сразу три нападающие группы и самого себя, в качестве запасной. Щёлкнув барабаном револьвера, Савинков отложил его в сторону. Для покушения требовалось что-то мощнее банального «Нагана». Отодвинув револьвер, Савинков взял большую деревянную кобуру с Маузером. Оценил его вес, длину ствола и количество патронов.

Пистолет был хорош, но излишне тяжёл и громоздок. С такого стрелять в толпе было неудобно. На столе лежал ещё один пистолет, абсолютно новый, поблескивающий начищенным корпусом. Своей оружейной смазкой он испачкал кипенно-белую простыню, которую хозяйка квартиры постелила на стол.

Это был немецкий «Люгер». Пощёлкав курком, проверив вхождение магазина до щелчка, оценив его тяжесть и размеры, Савинков счёл, что этот пистолет как раз подойдёт для реализации задуманного. Конечно, он тоже был тяжёл, но зато меньше, чем маузер и намного удобнее. А девятимиллиметровая пуля отлично пробьёт наглую и тупую голову Керенского, с дурацким ёжиком волос на ней.

Акцию Савинков планировал провести на первомайском митинге, сочтя это самым удобным временем и местом. И не надо караулить Керенского у Смольного или Мариинского дворца, это было проблематично. Созданное Керенским Бюро беспощадно расправлялось на месте с каждым заподозренным в покушении. Это не беззубые жандармы Николашки. Эти стреляли на поражение, не раздумывая.

Итак, его первая группа будет состоять из отряда боевиков в количестве пяти человек. Они попытаются напасть на Керенского перед митингом. В случае невозможности нападения, они нападут по его окончании, если остальные варианты не пройдут. Им на помощь придёт группа прикрытия, состоящая из трёх боевиков.

Второй вариант предусматривал нападение террористки во время проведения митинга. Нужна была подходящая девушка, и Вера Засулич уже обрабатывала одну такую, с ярко-голубыми наивными глазами и отчаянной решимостью оголтелой неофитки. Девушку звали Клавдия Мухич. Представлялась она просто Клавдия.

«Просто Клава, — усмехнулся про себя Савинков, — почти простокваша». Окинув холодным взором фигуру девушки, затянутую в глухое длинное платье, он отвернулся. Каждый должен делать, что должен. Девушку ему было не жалко. Она бросит на костёр жертвенности свою жалкую жизнь для того, чтобы ярче пылал огонь революции. А его долг — лишь помочь ей в этом, и чтобы её жизнь не сгорела напрасно.

Девушка должна была кинуть бомбу в Керенского, а двое её товарищей — поддержать огнём из пистолетов, если она провалится. У обоих тоже были гранаты. Операция обязана была завершиться с положительным результатом. Керенский должен быть убит. В общем-то, Савинков был готов совместить все три варианта, пуская их в дело по очереди. Улыбнувшись своим мыслям, он взял бокал с шампанским со стола и отпил игристого вина за успех будущего предприятия. И пусть весь мир подождёт.

* * *

Керенский ехал на митинг, преисполненный решимостью. Всё эти дни он занимался подготовкой к занятию власти, собираясь стать военным министром, с сохранением поста министра МВД. Его кандидаты были утверждены. Кабинет министров больше не изменился, кроме товарища Терещенко, который был вынужден уйти в тень. Министерского поста ему не нашлось.

Товарищ Скобелев развил бурную деятельность, надеясь на митинге завоевать себе власть председателя Петросовета. Керенский ему не мешал, пусть побегает, дурачок.

С утра у Керенского было нехорошее предчувствие. Всё же, врагов он себе нажил немало и неизвестно, кто в него ещё выстрелит. Самые веские причины для этого были у Савинкова. И его Керенский опасался больше всего. Митинг обещал быть многолюдным и для террористов мог оказаться весьма удобен.

В конце концов, если вместе с ним умрёт ещё пара десятков человек, то это делу явно не повредит. С таким ходом мыслей Савинкова и ему подобных Керенский был знаком. Поэтому он резко усилил меры безопасности и предупредил Шкуро, которого назначил ответственным за свою охрану.

— Андрей Григорьевич, предупреждаю вас, что на меня возможны нападения. В случае малейшей опасности разрешаю вам стрелять сразу на поражение. Революция вам простит это. Возможно всё! Савинков живой и на свободе, а вместе с ним и его террористы. Террористы могут быть и женского пола, поэтому, прошу вас, внимательнее.

— Всё сделаем, командир! — ответствовал Шкуро и, свистнув своих казаков, удалился. Охранный кортеж Керенского выдвинулся на митинг. Впереди ехал грузовик, полный вооружённых солдат, следом закрытый автомобиль марки «Руссо-Балт».

В нём сидел унтер-офицер, с заряженным ручным пулемётом, на необходимости которого настоял Керенский. За окном мелькали стены домов и облезлые от грязи улицы. Последними ехали казаки взвода Шкуро, с обнажёнными саблями.

Пятёрка эсеровских боевиков с досадой смотрела на проезжающий мимо них кортеж. Никакой возможности напасть и уцелеть, при этом, не было, да и нападение могло закончиться неудачей, и Керенского после этого было бы уже не достать.

Проводив глазами «Руссо-Балт» Керенского, вся пятёрка отправилась на митинг, куда ехал, собственно, и Керенский.

Митинг начинался на Невском проспекте. Керенский стоял во главе колонны рабочих, солдат и мещан, состоявших в его партии, куда перебежало много людей и из других партий.

Керенский грамотно закрывал себя со всех сторон людьми, давая им возможность почувствовать единение со своим вождём. Он готов был в любой момент броситься на землю и открыть огонь. Но по бокам колонны шли его люди, отличаясь высоким ростом, и высматривали угрозу.

Керенский прошёл буквально пару сотен метров и сразу же удалился на край улицы. И уже оттуда вещал и призывал, стоя на броневике, который подогнал специально для него Секретёв.

Клавдия постоянно пыталась добраться до Керенского, но всё никак не могла это сделать. Народу было слишком много, и её хрупкое нежное тело постоянно отталкивали более сильные и хабалистые граждане. Керенский же уже не раз и не два заводил толпу своими лозунгами, постоянно останавливая колонны и проводя короткие митинги. Наконец, когда она совсем отчаялась к нему пролезть, Керенский проехал вперёд.

К Мухич пробился Савинков и, взяв цепкими пальцами её под локоток, приблизил губы к нежному маленькому ушку и проговорил.

— Не торопись, малышка. Он поехал на Дворцовую площадь. Там будет большой митинг, мы поможем тебе добраться, там и кинешь свою бомбу. Поняла? Ну, молодец…

Похлопав другой рукой по плечу, Савинков отлип от неё и устремился вперёд. Вслед за ним последовали в толпе и пятеро боевиков. В это время Керенский, прибыв на броневике на Дворцовую площадь, вынужден был вылезти из него.

Внутри было некомфортно, но за железными стенками, хоть и тонкими, всё же было надёжнее и безопаснее, чем снаружи. Выйдя из броневика, Керенский ощутил мелкие капли мороси, которые надул с Невы ветер.

Поднявшись к памятнику, у подножия которого был устроен помост с трибуной, он занял за ним место. Начались зажигательные речи. Сначала выступил князь Львов, но его речь была невнятна, и он вскоре замолчал, а потом и вовсе ушёл с трибуны. За эсеров и большевиков говорить было некому. Савинков прятался в толпе, а все остальные были либо уничтожены, либо скрывались по своим норам.

Выступил кадет Винавер, за ним меньшевик Гальперн, холодно взглянувший на Керенского, за ним Соколов, адвокат и меньшевик, один из составителей приказа № 1. А за ними уже и Скобелев.

Выкрикивая в толпу слова восторга и печали, он пытался зажечь и перевести на себя внимание толпы. В принципе, ему это удалось, если бы рядом не стоял Керенский, нависая немым укором. Закончив говорить, Скобелев отошёл в сторону, уступив место Керенскому.

— Товарищи! — начал Керенский, — я удостоился великой чести говорить перед вами на столь знаменательном митинге, организованном в честь рабочего праздника. Не буду повторять те же слова, что сказали другие выступающие. Могу сказать только одно. С вами вместе мы победим!

Толпа взревела одобрительно.

— Сегодня я пришёл сюда не только поздравить Вас с праздником, но и спросить Вашего разрешения на занятие поста военного министра. Одобряете ли вы моё решение?

Толпа взревела в одобрении.

— Благодаря вашей моральной поддержке у меня сформировалась отличная команда, благодаря ей я справлюсь и с должностью военного министра, министра МВД и председателя Петросовета. Одобряете ли вы это?

— Да! — пронеслось над площадью. Люди ревели в восторге от того, что их мнение интересовало власть, даже не вслушиваясь в те слова, что говорил Керенский.

Керенский не сомневался в такой реакции. Ему уже не раз докладывали о росте его популярности среди обычных людей, да и не только среди них. Как же… ведь он навёл порядок в городе и продолжал его наводить, несмотря на контрреволюционные происки многочисленных явных и скрытых врагов.

Савинков, услышав такой посыл, только усмехнулся и дал знак на начало атаки. Двое из боевиков помогли пробиться хрупкой Клавдии поближе и даже расчистили ей место, чтобы она смогла как следует размахнуться.

Но расстояние было слишком велико, девушка понимала, что не сможет докинуть бомбу, и она решилась. Отчаянно крича, она стала пробиваться ближе к трибуне. Все думали, что она хочет заключить в объятия Керенского, но девушка, торопясь, стала вытаскивать из сумочки ручную гранату, на ходу выдёргивая чеку. Это была граната немецкого образца, называемая русским кугелем.

Все вокруг восторженно кричали и не понимали, что происходит, на Клавдию мало обращали внимание, потому как она не одна рвалась к трибуне. Но на пути стояли цепью люди Керенского из Бюро и не пускали никого близко к оратору.

Клавдия, спрятавшись за людьми, стоящими в первых рядах, выдернула чеку и, вынырнув из-за спины рабочего, швырнула гранату под помост. Керенский уже в последний момент заметил маленькую девушку, сжимающую в руке некий предмет. Но как только она решительно размахнулась, он по характерной форме понял, что видит ручную гранату.

— Ё! Твою мать. Не раздумывая ни секунды, он развернулся и, крикнув: «Всем лежать!», прыгнул рыбкой в противоположную сторону, сильно ударился о землю и полетел кубарем в толпу.

Грянул мощный взрыв, в спину Керенского толкнул сильный воздушный удар, и он на время оглох. Застучали частые выстрелы, толпа, на мгновение онемев, бросилась в разные стороны, затаптывая и калеча всех на пути. Клавдия успела кинуть и вторую гранату, когда взрыв первой отправил в её грудь множество осколков. Пронзённая, она упала у подножия памятника.

Увидев и услышав взрывы, Савинков и его боевики бросились со всех сторон добивать Керенского. Они видели, в какую сторону он прыгнул, и во всеобщей суматохе надеялись его убить.

Но казаки и солдаты Бюро, потеряв двух человек убитыми и троих ранеными, уже очнулись и стали кромсать всех саблями, не разбирая, кто перед ними: женщина или мужчина. Боевики открыли огонь из револьверов и стали кидать подготовленные гранаты, стремясь добраться до Керенского. Завязался короткий, но ожесточённый бой, среди разбегающейся в ужасе толпы.

Савинков хотел скрыться, но другого удобного случая для убийства Керенского ему могло и не представиться, и страшная пляска смерти увлекла его в полной мере. Он чувствовал кровь. Он чувствовал величавую поступь страшной старухи, и ринулся искать Керенского, не обращая внимания на других, обегая стрелявших и спасавшихся бегством людей.

Керенский в результате неудачного падения сильно ушиб правую руку и разбил в кровь лицо, но остался жив, только слегка оглох. Он уже стал подниматься, когда каким-то шестым чувством увидел направленный на него ствол пистолета, а потом и фигуру Савинкова, который бежал к нему, отталкивая со своей дороги людей и перескакивая через лежавших.

«Блин, и ты здесь, урод!» Рука машинально полезла в карман и, достав браунинг, Керенский открыл огонь по Савинкову. Пули засвистели, и Савинков удивлённо констатировал, что он значительно заблуждался насчёт умений своего смертельного оппонента. Прицелившись из Люгера, он тоже открыл огонь на поражение.

Керенский, расстреляв патроны, упал и спрятался за какого-то раненого рабочего. Достав второй пистолет, он выглянул из-за укрытия и увидел Савинкова, уже почти добежавшего и находящегося почти в нескольких метрах. Увидев Савинкова вблизи, Керенский резко начал нажимать на спусковой крючок. Вторая пуля попала в колено Савинкову и тот молча упал на булыжную мостовую.

Керенский выглянул из-за уже мёртвого тела рабочего, в которого попало несколько пуль от Савинкова. Увидел бегущих казаков и вытянув руку в направлении террориста, Керенский крикнул им.

— Убить гада!

Через пару минут всё было кончено, и разрубленное тело Савинкова осталось лежать на Дворцовой площади, заливая её своей красной революционной кровью.

Керенского подняли и повели сразу в госпиталь, который находился в Зимнем дворце, где, очистив раны от грязи, перевязали и оставили на временное лечение. Раны были поверхностными и не угрожали здоровью. Смертельно уставший от всех этих событий, Керенский успокоился и заснул. Вождь революции спал и не знал, что события ещё не закончены. Он предполагал, что Савинков обязательно нападёт на него, только не знал где. А потому оставил самый возможный для него вариант.

Брошенными Клавдией гранатами и в последующем завязавшемся бою убило и ранило многих, в том числе и Скобелева с Гальперном, а может, те, кто из них смогли выжить, были втихаря добиты людьми из Бюро, которые, абсолютно легально, убрали ещё несколько человек и оставили Керенского без политических оппонентов. Но сейчас Керенский спал крепким сном.

Ближе к ночи в Зимний дворец вошёл высокий стройный полковник, по фамилии Герарди. Борис Андреевич тихо спросил у караула.

— Ну, как он? Отдыхает? — и застыл, весь во внимании. Получив утвердительный ответ, поговорил с дежурным врачом и медсестрой, поблагодарив их за заботу о министре. Чуть позже, отправив перекурить двух охранников, он остался у постели Керенского.

Керенский спал. На его лице, болезненного цвета, проглядывали ранние морщины, а тёмные круги под глазами придавали сходство с ночным призраком. Короткий ёжик волос воинственно торчал надо лбом и словно принимал всё в штыки, защищая своего хозяина во сне.

Полковник Герарди ещё раз обдумал всё, что намеревался сделать. Охранники должны были скоро подойти, и тогда он не сможет сделать то, ради чего сюда пришёл. Он был жандармом и бывшим начальником дворцовой полиции, а, кроме того, убеждённым монархистом. И он не верил Керенскому. Не верил, что тот не тронет Николая II, не верил, что не даст убить цесаревича Алексея, не верил, что они все смогут сохранить империю.

Не верил, не верил, не верил. Разные чувства сейчас владели полковником. С одной стороны, его никто не уполномочивал на это деяние, с другой стороны, никто и не знал, что сейчас происходит здесь, и что их ждёт в будущем.

Герарди достал из ножен длинный и узкий кинжал, больше похожий на кортик, обхватил его ладонью, чтобы он не выскользнул из разом вспотевшей руки, и приготовился нанести единственный удар. Единственный, но смертельный. И…

— Полковник!

Герарди вздрогнул от неожиданности и обернулся, чтобы встретиться взглядом с чёрным зрачком ствола пистолета.

— Не стоит, полковник.

— Что? Вы…?

— Не стоит, — и сильный удар вышиб из руки Герарди кинжал, со звоном покатившийся по полу. Керенский проснулся.

В качестве эпилога

— Всё ли спокойно в народе?

— Нет. Император убит.

Кто-то о новой свободе

На площадях говорит.

— Все ли готовы подняться?

— Нет. Каменеют и ждут.

Кто-то велел дожидаться:

Бродят и песни поют.

— Кто же поставлен у власти?

— Власти не хочет народ.

Дремлют гражданские страсти:

Слышно, что кто-то идет.

— Кто ж он, народный смиритель?

— Темен, и зол, и свиреп:

Инок у входа в обитель

Видел его — и ослеп.

Он к неизведанным безднам

Гонит людей, как стада…

Посохом гонит железным…

— Боже! Бежим от Суда!

Александр Блок. 1903 год.

Сначала били самых родовитых,

Потом стреляли самых работящих,

Потом ряды бессмысленно убитых

Росли из тысяч самых немолчащих.

Среди последних — всё интеллигенты,

Радетели достоинства и чести,

Негодные в работе инструменты

Для механизма поголовной лести.

В подручных поощряя бесталанность,

Выискивала власть себе подобных.

В средневековье шла тоталитарность,

Создав себе империю удобных,

Послушных, незаметных, молчаливых,

Готовых почитать вождём бездарность,

Изображать воистину счастливых,

По праву заслуживших легендарность…

Держава, обессиленная в пытках,

Ещё не знала о потерях сущих,

Не знала, что КОЛИЧЕСТВО убитых

Откликнется ей КАЧЕСТВОМ живущих.

Игорь Васильевич Кохановский.

И напоследок басня от Семёна Виленского

Куда ни глянь — везде портрет верблюда.

Его правление — восьмое в мире чудо:

Всяк голоден, а жалобщиков нет,

И сыт верблюд и весь шакалитет.

Для безопасности страны ловить врагов наряжены Медведь, Гадюка и Бобер,

— Пошла потеха с этих пор!

Непротивленцев злу громят:

Козлят там всяких и ягнят,

И схвачен соловей-артист, Космополит и террорист!

За хитроумный анекдот

В тюрьму попал старик енот

И вместе с ним гуляка кот — Обоих взяли в оборот.

Упрям подследственный осел: — Не подпишу я протокол.

И-а! И-а! Зверям я нужен,

К тому же… родственник верблюжий.

Но всё упрямился зазря:

Теперь он едет в лагеря.

— Признайся честно, заяц белый,

Зачем к зайчихе ночью бегал,

Что по снегу ты напетлял

И что мышонку рассказал?

— И заяц начал признаваться:

«У нас была организацья,

Где заводила-воробей

Преступно совращал зверей:

— Чирик-чирик-чирик, ребята,

Верблюд-то наш — злодей треклятый!

Чирик-чирик, он всех орлов

Намерен превратить в ослов;

Уже под пыткой соловей

Отрекся от жены своей,

И для общественных работ

Переселен на Север крот.

Чирик-чирик, где демократья?

Мы все дрожим от страха, братья».

— Чистосердечное признанье

Всегда смягчает наказанье,

— Промолвил следователь волк

И, чтоб зайчишка не умолк,

Его слегка зубами щелк…

Откуда только что берется!

— С верблюдом я решил бороться!

— Несчастный заяц завизжал.

— Так отчего же ты молчал?

Ты завербован был мышонком,

Ты жил с зайчихою-шпионкой.

Известно даже и воронам,

Что ты матерым был шпионом…

— «Мышей и зайцев проучу!

— Решил верблюд. — Всех затопчу!»

За попустительство врагу

Велел согнуть бобра в дугу.

Медведя вызвал на бюро

— Копытом хрясть ему в ребро:

— Хватай ежовой рукавицей,

А там узнаем, что за птица…

От автора

Всем добра и меньше зла. Книгу писать морально тяжело и много сил на то дано, но зная смысл и истины учёный свет, хотел я донести его и в свет. Книгу я продолжу позже, когда смогу набраться сил. И если она окажется нужной. И иногда, набивая строки, я долго молчал, переживая то, что было так давно. Врагу не пожелаю я пережить то, что пережили те, о ком не знаем мы.

Ваш автор.

Примечания

1

Прошу прощения у читателей за объем приведенного текста, но он очень показателен и его довольно сложно найти

Content

Алексей Птица
Пока дышу — надеюсь

Глава 1 Освобождение

Глава 2 Розыск

Глава 3 Партийные разборки

Глава 4 Шкуро

Глава 5 До конца

Глава 6 План № 2

Глава 7 На противокурсах

Глава 8 Битва за особняк

Глава 9 Партия

Глава 10 Николай II, Морис Палеолог

Глава 11 Бьюкенен

Глава 12 Два совещания

Глава 13 Декларация

Глава 14 Интрига

Глава 15 Нота Милюкова

Глава 16 Крепость

Глава 17 Ленин

Глава 18 Отставки

Глава 19 Дуэль

Глава 20 Рокировки в правительстве

Глава 21 Армия

Глава 22 База «торпедных катеров»

Глава 23 Первое мая

В качестве эпилога

И напоследок басня от Семёна Виленского

От автора

Примечания