Алексей Птица

Конец партии

Глава 1

Восстание

«Вершина всех зол — это победа в гражданской войне.»

М. Цицерон

События в Финляндии, неочевидные вначале, постепенно стали приобретать всё более интересный оборот. Отто Куусинен, получив от Юскевича огромную сумму денег, рьяно взялся за подготовку восстания. Прибывшее в вагоне оружие с помощью Юскевича было изъято и роздано подготавливаемым отрядам красной гвардии.

Две тысячи винтовок, да ещё несколько тысяч, купленных через посредника в Швеции, дополнили арсенал отрядов красных финнов. Ещё почти тысяча трёхлинеек была добыта с боем в результате ограбления армейских и флотских складов.

Куусинену осталось определиться с датой выступления, что желательно было сделать поскорее. Потому что с каждым днём в Финляндии повышались цены на всё, и стало трудно закупать оружие и боеприпасы. Продовольствие для отрядов, которые организовывались и уходили в летние лесные лагеря, также поднялось в цене.

В конце концов, дату выступления перенесли на двадцать пятое мая, к этому дню всё было подготовлено. Неожиданно Куусинен узнал, что в столице Финляндии объявился генерал Маннергейм и активно стал заниматься перекупом депутатов сейма. И даже ему стал предлагать десять тысяч марок за переход на другую сторону, но Отто, конечно же, не согласился.

Впрочем, его коллеги не были столь принципиальными и щепетильными, да и суммы, выделенные на «дружбу», значительно различались для каждого депутата сейма. Что-то затевалось, Отто чувствовал это всем телом. Маннергейм метил в премьер-министры и, очевидно, желал независимости Финляндии, но с собой во главе. Это категорически не устраивало Куусинена, который тоже желал независимости для Финляндии, но сам хотел все это возглавить.

Нет, с Маннергеймом Отто был во многом согласен, но категорически не хотел власти шведской аристократии, ведь он был приверженцем Германии, а не Швеции с Англией. Догадавшись о планах Маннергейма, Куусинен испугался. Нужно было спешить, ведь Маннергейм тоже собирал и вооружал свои отряды. «Опередить!» — вот было главной мыслью Куусинена.

* * *

Адмирал Григорович принял флот в состоянии всеобщего раздрая, особенно в этом усердствовал Кронштадт. Поездка туда не принесла никаких результатов, кроме неприятного осадка. Анархически настроенные матросы, во главе с изрядно поредевшим советом, по-прежнему стояли на рельсах коммуны, опираясь на оставшийся актив, состоящий из большевиков, эсеров и анархистов. И возглавлял все это сообщество студент Анатолий Ламанов.

Каким образом этот студентик, совместно со старшим братом, являющимся младшим морским офицером, взял власть, было непонятно. И, тем не менее, это было так.

Григорович прибыл в Кронштадт из Ораниенбаума на миноносце «Прыткий», в надежде обуздать созданную коммуну. Но озлобленные матросы через час уже собрались вокруг здания Морского собрания, где была организована встреча. Часть из них проникла на заседание Кронштадского совета, с недвусмысленной целью арестовать адмирала. Ну, или разорвать, там же.

Но Григорович был много наслышан о новых нравах членов коммуны и подготовился, взяв с собой хорошо вооружённую охрану. Состоявшиеся переговоры ни к чему конкретному не привели. Они представляли собой одну болтовню и жонглирование лозунгами, но арестовать Григоровича местная коммуна не решилась.

Самых буйных и агрессивных отрезвили карабины и пулемёты. Да и тот факт, что Григорович был назначен Керенским, изрядно остужал горячие головы. Многие ещё помнили штурм Таврического дворца. Но, тем не менее, Григорович был вынужден уехать из Кронштадта ни с чем.

Его короткий разговор с Ламановым был непритязателен и однобок.

— Товарищ студент, — обратился к нему Григорович. — Кого вы представляете?

— Я — глава Кронштадтского совета солдатских и рабочих депутатов. И поэтому прошу вас обращаться ко мне соответственно. Я представляю здесь интересы рабочих, солдат и матросов.

— Понятно. Цель моего приезда — признание Кронштадтским советом депутатов главенства Временного правительства. Вследствие чего Кронштадтский гарнизон должен подчиниться мне, как командующему Балтийским флотом, и товарищу Керенскому, как морскому министру.

Но Ламанов словно бы не слышал сказанного.

— Мы отказываемся признавать его власть и полномочия. Керенский незаконно арестовал настоящего командующего, выбранного матросскими депутатами, адмирала Максимова. А вы — самозванец и ставленник диктатора.

— Ну, я бы не стал разбрасываться такими словами, юноша.

— За мной стоят рабочие и матросы Кронштадта! — повёл рукой Ламанов. — Они не допустят произвола. Берегитесь, господин адмирал!

— Спасибо за предупреждение. Возможно, это и так, но вы обрекаете своих людей на различные несчастья, противопоставляя их законной власти и революции.

— Революция — это мы! — с пафосом произнес на это Ламанов. — И мы не стремимся к диктатуре, как господин Керенский, объявивший себя вождём революции.

— Товарищ Керенский, — заметил адмирал, — военный и морской министр, и по совместительству ещё и министр МВД. Вы не боитесь столкнуться с его волей и силой?

— Ха! Вы меня хотите запугать? Вы угрожаете мне? Самодержавие пало! Да здравствует новое самодержавие! Опять реакция и полицейский произвол! Мы этого не допустим! У нас коммуна, и мы будем делать то, что захотим! Анархия — мать порядка! Так товарищи?

Матросы, находящиеся здесь же, яростно сверкнули глазами и вскричали:

— Да! Да! Вон! Вон! — полностью заглушив слова адмирала, который продолжал пытаться урезонить толпу, но всё было тщетно.

Поняв, что переговоры бесполезны, адмирал с охраной удалился на эсминец. Напасть на него открыто анархисты не посмели. Вернувшись в Петроград, Григорович доложил о состоявшейся встрече Керенскому.

Выслушав Григоровича, тот пообещал, что разберётся сам, и адмирал с тяжёлым грузом в сердце отправился в Гельсингфорс, оставив на морского министра всё, как есть.

Оставшись в одиночестве, Керенский долго обдумывал полученные известия и вызвал к себе генерала Климовича.

— Евгений Константинович, а не пора ли нам прекратить эту вольницу, которая царит вокруг нас.

— Ммм, Александр Фёдорович, а что вы конкретно имеете в виду?

— Кронштадт.

— Да, но вы же понимаете, что, несмотря на некое его ослабление, там по-прежнему сильны анархистские настроения и они не желают никому подчиняться, кроме своего Совета.

— Понимаю, но матросы принесли уже немало вреда. Надо что-то с этим делать… Иметь у себя под боком несколько десятков тысяч агрессивно настроенных матросов весьма нехорошо-с и опасно. Мы ещё не так сильны, как это может показаться со стороны.

— Тогда нужно арестовать всё руководство Совета Кронштадта, а матросов отправить по всем базам флота.

— Действительно, Евгений Константинович, и почему мне это самому не пришло в голову?! Ну, тогда давайте оценим все риски этого решения. Кроме матросов у нас ещё есть тыловые части в Петрограде. Они не желают идти на фронт и при малейшем поползновении в эту сторону поднимут вооружённый бунт.

Если уже на фронтах появились большие проблемы с дисциплиной, то здесь тем более. С помощью кого мы подавим матросов Кронштадта? Ответ напрашивается сам собой — только с их помощью…

— Но зачем тогда нужны казаки Шкуро? Да и мои люди, и люди генерала Брюна, а также военная милиция Рыкова готовы к этому. Все вместе мы одолеем Кронштадт.

— Понимаете, — Керенский подошёл ближе к Климовичу и сразу же отошёл от него, пребывая в глубокой задумчивости. — Понимаете, Евгений Константинович, я бы не хотел сейчас использовать все свои резервы в таких целях. Это контрпродуктивно. Для осуществления данного мероприятия мне нужны целиком посторонние силы, например, солдаты Петроградского гарнизона. И всем будет лучше, если это будут самые буйные, самые революционно настроенные из них. Вот именно таких и надо направить на Кронштадт. Главное — заинтересовать их в этом.

— Но они не пойдут воевать с матросами!

— Конечно, не пойдут. Более того, будет очень трудно заставить их пойти на это. Поэтому я и пригласил вас сюда, чтобы обдумать этот вопрос. Мне и вам, под моим руководством, надо незамедлительно придумать, каким образом мы сумеем их направить. Подумайте, может у вас появятся какие-нибудь мысли на этот счёт.

— Я думаю, господин министр, здесь нужно организовать многоходовочку.

— Так-так, я вас внимательно слушаю, — Керенский заинтересовался.

— Сначала нужно понять, где у них самое больное место.

— Больное место у Кронштадта — это снабжение продовольствием, — усмехнулся Керенский.

— Угу, тогда я предлагаю пустить слух среди солдат Петроградского гарнизона, что их объедают моряки, и действительно, в подтверждение этого урезать пайки солдат фортов Кронштадта и собственно солдат Петроградского гарнизона. А у матросов оставить такими же, как и прежде. Военные интенданты должны будут вывезти под разными предлогами часть продуктов питания с фортов и самого Кронштадта, если это будет возможно. Всё это для того, чтобы развязка наступила как можно быстрее.

— Это возможно, — подтвердил Керенский. — Ничто не мешает вывозить продовольствие мелкими партиями для перераспределения по частям. А пустые склады больше ничем не заполнять. Или завозить туда мешки и ящики с песком и мусором.

И после всех этих действий нужно так настроить солдат, чтобы они провели целую манифестацию, требуя обрезать поставки продовольствия матросам Кронштадта. Потому что, как те их вроде объедают. Правительство согласится с этими требованиями, об этом узнают матросы и соберут в ответ свою демонстрацию. Там они будут выдвигать уже свои требования к правительству. Ответом на это будет очередной, более многочисленный солдатский митинг и демонстрация, в ходе которой возникнут столкновения с матросами, последуют выстрелы. Ну, и дальше по понятному сценарию. Понимаете?

— Понимаю, Александр Фёдорович, но возникнут бои, в ходе которых могут пострадать мирные граждане. И, кроме того, толпа может броситься громить всё подряд, превратившись в вооружённое восстание, направленное против нас.

— Да, скорее всего, возникнут, но нам надо будет проявить революционную твёрдость. То есть, провести массовые аресты матросов и солдат, не дав распространиться заразе. Но победить должны солдаты, а победивших солдат нужно отправить в Кронштадт творить справедливость и дальше. Ну, а после того, как они там восстановят справедливость, если смогут, то отправить все части на фронт, потому как матросы из Ораниенбаума, Свеаборга и Гельсингфорса захотят отомстить им. Таким образом, мы решим сразу несколько задач, если всё будет отлично организовано, в результате чего Кронштадт станет подконтрольным Временному правительству.

— Вы готовы взять на себя всю ответственность за эти действия? — усомнился Климович.

— А у меня есть другой выход?

— Ну, мы можем просто подавить весь мятеж собственными силами и не стравливать матросов и солдат между собой.

— Конечно, можем, — не стал спорить Керенский. — Мы всё можем. Потратим свои ресурсы, восстановим против себя людей, потеряем союзников, приобретём новых врагов и, в конце концов, проиграем. А у меня нет возможности заново перезагрузиться.

— Простите, что?

— Иметь возможность поменять свое решение на другое, более здравое.

— Но могут погибнуть множество гражданских лиц.

— Так объявите, что по улицам опасно ходить, создайте из своих людей и людей Брюна пешие и мотопатрули, эвакуируйте всех гражданских, попавших в заваруху. Да и вообще, желательно по возможности убирать из Петрограда всю местную публику, чтобы не мешалась. Пусть едут на дачи, на воды, к родственникам в Сибирь или хотя бы в Москву, где накал страстей гораздо меньше.

— Я вас понял.

— Это хорошо. Если мы потеряем власть, то вместо меня и вас придут гораздо менее щепетильные и уничтожат всё то, о чём мы даже не думаем. Мы пытаемся соизмерить свои потери, а другим на это будет глубоко всё равно, уж поверьте моему чутью, господин генерал. Провоцируя дикие чувства вседозволенности, они зальют кровью всю Россию. Миллионы сбегут, миллионы погибнут от войны, голода, болезней. Да… не будем больше об этом.

Не обращайте внимания, генерал, бывает, что на меня нахлынет что-то. Так вот, я беру на себя всю ответственность и отвечу и перед собой, и перед народом. Правда, не думаю, что меня будут о чем-то спрашивать, убьют и с концами. В подтверждение моих слов вы, генерал, можете вспомнить революционные события, происходящие во Франции.

В истории можно найти множество ответов на вопросы, которые сейчас стоят и перед нами. В этом вы можете убедиться сами. Кроме того, пора заканчивать с анархистами. Сил и возможностей, чтобы придумывать и плести против них интриги, у меня нет, да это и ни к чему. Все они почти целиком сосредоточены здесь, в Петрограде, и на флоте. Эта чёрная зараза разрослась по всей остальной стране лишь незначительными очагами. Уничтожим их здесь, значит, уничтожим и везде. Где у них в Петрограде штаб-квартира?

— На бывшей даче Дурново.

— Я понял, это хорошо. Тогда готовьте прикрытие, операцию будут осуществлять казаки Шкуро. Они как раз находятся тут и будут востребованы. Всё, как вы и хотели.

— Понял, я могу идти?

— Да, — и, пожав протянутую руку, Климович ушёл.

* * *

Бравый войсковой старшина Шкуро, выслушав личный приказ Керенского о зачистке штаба анархистов, только уточнил.

— Атаковать и всех убить? И если будут женщины, то их тоже?

— Нет! — Керенский был предельно краток. — Атаковать, принудить к сдаче, а всех, оказывающих вооружённое сопротивление, уничтожить. Остальных арестовать и заключить в Петропавловскую крепость. Решение о их дальнейшей судьбе я приму позже. И оградите, пожалуйста, женщин от насилия. Задача вам ясна?

— Как есть, ясна. Всё сделаем. Хлопцы уже изрядно заскучали здесь. А когда матросню пойдем рубить?

— Пока не стоит их рубить, но если не поймут по-хорошему, то Кронштадт нужно будет брать. А возможно, что они схватятся с солдатами и в Петрограде, тогда уж дело будет за вами. Надеюсь, на вас можно надеяться?

— На нас всегда можно надеяться, особенно после того, как вы назначили генерала Каледина на пост начальника Петроградского гарнизона. Все казачьи полки готовы пойти за вами и в огонь, и воду.

— Ну, что же, я рад, искренне рад. Ждите приказа, вы свободны.

Теперь оставалось дождаться вестей от Маннергейма и Куусинена. Подумав, Керенский несколько урезал запланированную сумму денег Маннергейму и добавил из них Куусинену и теперь ждал развязки. И она наступила довольно скоро.

Май уже подходил к концу, когда в Финляндии начались сначала редкие, а потом всё более учащающиеся нападения на матросов Балтийского флота, находящихся в Гельсингфорсе. Началось всё с нападений на склады и единичных нападений на матросов и офицеров.

Дальше — больше. Приехавший в Гельсингфорс по железной дороге адмирал Григорович был удивлён и обрадован хорошим отношением к себе офицеров и настороженным — солдат. Особенно плохо его встретили в бригаде линейных кораблей, но неприятную ситуацию помогли изменить внезапные нападения неустановленных лиц на матросов.

Сначала их только били и разоружали. Матросы стали передвигаться по несколько человек, офицеры также старались не появляться в городе по одному. Очередное нападение финнов произошло на трёх матросов, возвращающихся с увольнения, привычно захвативших с собой вытребованный у старшего офицера крейсера револьвер.

Поняв, что нападения не избежать, один из матросов вытащил револьвер и стал стрелять по нападающим, в результате чего убил одного из них. На это тотчас же прозвучали ответные выстрелы. И все трое оказались убиты на месте.

На кораблях по тревоге были подняты экипажи. Вооружённые отряды матросов направились в город искать убийц, но так и не нашли. Криминальная финская полиция тоже начала поиски, но грабителей уже и след простыл. А может, их никто всерьёз и не искал?

И вдруг, ровно через неделю после этого случая, в Гельсингфорсе и по всей стране вспыхнуло восстание. На вооружённые матросские патрули стали нападать целыми отрядами. В разных частях города завязывались бои, и матросам ничего не оставалось, как отступать под атакующими превосходящими силами финнов в порт.

Сейм забурлил, в нём единогласно была принята резолюция об отделении от Российской империи. Тем не менее, сейм разделился на леворадикальную партию во главе с Куусиненом и праворадикальную партию власти, представляющую буржуазию во главе с Свинхудом и генералом Маннергеймом.

По всей стране тут же завязались бои между сторонниками двух радикальных партий. Отряды Красной гвардии, не теряя времени, стали захватывать города юга Финляндии. В короткий срок были взяты под контроль Турку, Выборг, Тампере, Коувола, Пори и Виипура. Гельсингфорс оказался в окружении. Генерал Маннергейм бежал в центральную часть Финляндии и стал спешно создавать шюцкур и отряды егерей. В Гельсингфорсе остался председатель финского Сената Пер Свинхувуд. Его защищали горожане и шведские добровольцы, прибывшие по морю.

Русские моряки в этой борьбе также понесли ощутимые потери, но это мобилизовало их на борьбу, несмотря на увлечение идеями анархии и большевизма. Под эту марку нескольких человек с неясным прошлым и активистов всех партий, агитирующих против войны, арестовали. Впоследствии, когда город оказался в кольце, арестованных передали администрации города, где их и расстреляли в местной тюрьме по приговору финского суда.

Восстание красных финнов вспыхнуло двадцать третьего мая и быстро переросло в полномасштабную войну. Генерал Маннергейм оказался на высоте и смог быстро создать отряды из охранного корпуса и егерей, которые начали постепенно теснить отряды красной гвардии. На помощь ему Швеция активно присылала добровольцев из числа собственных военнослужащих, уволенных в запас или находящихся в отпуске.

Борьба завязалась не на жизнь, а на смерть. Никто из противоборствующих сторон не брал пленных, заливая страну кровью. Началась Гражданская война. Адмирал Григорович по приказу Керенского вооружил часть отрядов финнов, располагавшихся в Гельсингфорсе. Эти отряды совместно с командами матросов держали оборону города, отбиваясь от отрядов красных финнов. Специально назначенные миноносцы огнём корабельных орудий отогнали восставших финнов и высадили десант, который и помог отбросить от города отряды красной гвардии.

Григорович направлял одну за другой телеграммы Керенскому, прося его дать приказ вмешаться на стороне Маннергейма, чтобы покончить с восстанием. Но ответная телеграмма гласила: «Это не наша война тчк. Держать оборону тчк. Базы должны функционировать тчк. Продолжить подготовку к операции на море тчк. Керенский».

Юскевич был срочно вызван в Петроград, где получил очередной транш денежных средств и оружие, и даже получил разрешение для набора добровольцев на войну. Деньги он потратил с умом, оставив и себе, и набрав добровольцев отовсюду, в том числе и из Эстонии, после чего уехал обратно. Он даже смог раздобыть пару артиллерийских батарей из числа трофейных немецких и снаряды к ним. Всё это было доставлено красным финнам.

Война заполыхала с новой силой. Бои продолжались с большим ожесточением, чем прежде. Войска и белых, и красных финнов несли большие потери. После того, как моряки отбросили от Гельсингфорса красных, те больше уже не приближались к нему, предпочитая сражаться с белофиннами за другие города.

В конце концов, через месяц с невероятными потерями и усилиями Маннергейм смог пробиться к столице Финляндии, переломив ход войны. Из Гельсингфорса им была направлена телеграмма Керенскому о признании независимости Финляндии.

Глава 2

Независимость всех от всех

«Гражданская война — это всегда война всех со всеми. И прежде всего, бандитов против всех. Но не всех против бандитов.»

В. Листьев

В начале июня Блюменфельд, то есть Керенский, собрал совещание по вопросу Финляндии.

— Товарищи! — обратился ко всем министрам Блюменфельд. — В наш адрес отправлена телеграмма Сената Финляндии, подписанная его председателем Пером Свинхудом и генерал-лейтенантом русской армии Карлом Маннергеймом. В ней они уведомляют нас о желании провозгласить независимость своего государства от Русской республики. Выношу этот вопрос на всеобщее обсуждение, господа.

Все переглянулись. Первым выступил Плеханов, который был министром просвещения.

— Я целиком и полностью поддерживаю это решение финского народа. У них идёт война. У меня есть сведения, что отряды красной гвардии поддерживает Троцкий, который окончательно отошёл от позиции партии РСДРП. Он прибыл из Америки с неизвестной мне целью. И я официально заявляю, что фракция большевиков прекратила свое существование. Они никогда не являлись марксистами и образовали в наших рядах некое подобие секты. Мы исключили их из рядов РСДРП навсегда.

Сейчас они спровоцировали братоубийственную войну, сражаясь за независимость с такими же гражданами Финляндии, как и они. Более того, с Сенатом, который официально выбран финским народом. Ситуация весьма схожа с нашей. И там, и здесь большевики и иже с ними пытаются организовать контрреволюцию и свергнуть законную революционную власть. Мы не можем этого допустить. Призываю всех, кто здесь присутствует, оказать помощь генералу Маннергейму для восстановления законной власти и предоставить независимость Финляндии.

Разволновавшись, Плеханов сел на своё место.

— Товарищи, кто ещё хочет высказаться по этому поводу? — спросил Блюменфельд.

Неожиданно для всех слово взял Коновалов.

— Товарищи, — поправив на носу очки, начал он. — Текущее положение дел просто обязывает нас помочь финнам и дать им независимость. Мы можем разрешить офицерам флота принять участие в этой войне на стороне Маннергейма, если это только возможно.

Коновалов хотел сказать ещё что-то, но, мельком взглянув на Керенского, невольно осёкся, тронул очки дрожащими пальцами, промычал что-то нечленораздельное и сел обратно на своё место. Блюменфельд кивнул ему и произнёс.

— А что по этому вопросу скажет нам Александр Фёдорович?

Керенский пожал плечами.

— Я тоже считаю, что надо дать независимость Финляндии, но они должны заключить с нами договор, по которому обязуются никогда не воевать с нами и оказывать молодой российской республике любую помощь. А так, да, окажем им помощь, насколько сможем.

— Ну, что же, тогда давайте проголосуем, товарищи, за это… Единогласно, — после небольшой паузы, взглянув на поднятые руки, произнёс Блюменфельд. — Но этот вопрос у нас сегодня не один. Ко мне приходят телеграммы от поляков, которые воюют с немцами на нашей стороне, а также прибыла делегация из польских беженцев с просьбой обнадёжить их по поводу дальнейшей судьбы и получения независимости ими как государства, находящегося под германской оккупацией. Прошу также высказаться по этому поводу.

— А что тут говорить, — начал опять Плеханов, — нужно предоставлять независимость и всё. Польша вся под немцами, с которыми они в такой ситуации могут вступить в соглашение, а если мы дадим полякам гарантии получения независимости, то они продолжат воевать вместе с нами против Германии.

— Георгий Валентинович, а как же Единая и Неделимая Россия? — осведомился у него Керенский.

Плеханов встопорщил бороду.

— Товарищ военный министр, вы должны понимать, что Россия не должна быть тюрьмой народов, мы должны быть всегда впереди планеты всей в этом вопросе. Нам не нужны эти территории, достаточно и того, что у нас есть. Россия большая и не оскудеет землёю.

— Согласен, — сразу же сказал Керенский, — я за!

— Товарищи?! — произнёс Блюменфельд и, немного помолчав, добавил, — Ну, что же, и снова все только за. Я очень рад такому поразительному единодушию. Мы только что предоставили независимость двум большим территориям бывшей царской империи. Николай Романов всех нас за это уже бы заключил в тюрьму.

— И поделом ему, — вскричал Плеханов. — Нужно сегодня же оформить это решение в виде меморандума или манифеста и распространить через печать. Пусть все знают, что русская революция несёт только освобождение народам, порабощённым царским режимом. И, к слову, о Романове… Александр Фёдорович, а где Романов и что с ним происходит? Объясните нам, пожалуйста, а то все министры и страна находятся в полном неведение относительно судьбы бывшего российского императора.

— Извольте. — Керенский давно был готов к этому вопросу. — Романов арестован и находится в камере Петропавловской крепости. По нему идёт следствие, результаты впечатляют. Ну об этом вам лучше скажет министр юстиции.

Скарятин, заранее предупреждённый об официальной версии заключения под стражу императора и категорической нецелесообразности что-либо говорить по этому поводу, постарался заболтать вопрос.

— Товарищи, следствие идёт, бывший император даёт множество показаний, которые фиксируются. Но пока я ничего об этом вам сообщить не могу. Многое неясно и много всего ещё предстоит выяснить. Поэтому, прошу вас, товарищи, не пытать меня. Это нужно для дела.

— Ясно, ясно, милейший, — замахал на него руками Плеханов, — Я всё понял, спасибо. Разбирайтесь с ним сами. Но я вас попрошу обязательно вводить в курс дела о ходе следствия всех министров и меня в том числе. Это очень важный вопрос, очень важный.

— Конечно, я сразу это сделаю. Министерство юстиции стоит полностью на страже закона и готово делиться со всеми теми сведениями, которые будут получены от сверженного революцией царя.

Скарятин замолчал, Керенский тоже молчал. Терещенко перешёптывался о чём-то с Коноваловым. Неожиданно заговорил Второв.

— Господин председатель, мы с вами только что потеряли две большие территории, но какая судьба ждет наши военные базы, дислоцированные на территории Финляндии, и что будет с военными заводами и остальным промышленным производством на территории Польши после окончания войны? Этот вопрос я бы хотел задать всем.

Блюменфельд покачал головой.

— Пока ещё слишком рано говорить о том, что будет после войны, но очевидно, что это будут уже полностью самостоятельные государства, с которыми нам придётся заново налаживать все связи и производственные цепочки. Что касается Балтийского флота, то этот вопрос лучше задать не мне, а военному и морскому министру.

— Да, — отозвался на это Керенский. — Флот так и будет размещаться на своих штатных базах, а все форты и крепости, построенные Российской империей, продолжат своё существование до конца войны. Впоследствии мы, скорее всего, оставим береговые укрепления на территории Финляндии под нашей юрисдикцией. Что касается военных морских портов, то они ещё на какое-то время останутся в нашем ведение. Мы заключим насчёт них соответствующее соглашение с финским Сенатом. Надеюсь, я ответил на ваши вопросы?

— Вполне, вполне, — пробормотал Второв. И продолжил. — А что, на этом всё? Или есть ещё территории, которые хотят отделиться от нас? Сепаратистские настроения на всех окраинах нашей империи только усиливаются, насколько я знаю. Также ещё хотел бы обрести самостоятельность Туркестан, но их восстание в 1916 году и последующий разгром от Семиреченских казаков заставили их присмиреть на много лет. Это очевидно. Насколько полезны тамошние территории, это другой вопрос, но они обеспечивают Россию хлопком для производства пороха и одежды, что тоже нельзя сбрасывать со счетов. Насколько я знаю, многие из киргизов откочевали в Китай, остальные либо погибли, либо приведены в покорность и сейчас им не до того. Но есть ещё и Малороссия, сиречь Украина, а там дела не менее критичны. И как таковой власти там нет, а есть только желающие получить власть для себя.

— Спасибо, уважаемый Николай Александрович, за вопрос, — ответил Блюменфельд. — Я и сам его хотел поднять, но не сегодня. Ну, что же, раз он всё равно прозвучал, то нам надо решать, как нам быть с Украиной. У кого есть мнение на этот счёт? — и Блюменфельд обвёл всех присутствующих глазами.

— Ну, для начала прошу меня хотя бы просветить, что там сейчас происходит, — отозвался Керенский. — Я занимаюсь делами военными и мне не досуг ещё и заниматься делами гражданскими. И, признаюсь честно, я как-то упустил из виду этот вопрос. Может, мне кто-то пояснит, какая там обстановка?

Терещенко, обычно сдержанный, сейчас усмехнулся и ответил.

— Александр Фёдорович, спрашивайте, я сам оттуда и отвечу на любой ваш вопрос.

— Ну, что же вы, Михаил Иванович, — перебил его Блюменфельд. — Не только вы оттуда, но и я. Я родился в Херсоне, а потом учился и работал в Одессе. Но начинайте вы, а я продолжу, если вы что-то позабудете.

— Хорошо, Герман Фадеевич, так вот. Сейчас мы имеем в Киеве самопровозглашённую Украинскую Центральную Раду. Её создание инициировала группа товарищей из партии прогрессистов. В их числе Грушевский, Петлюра, Винниченко, Дорошенко и прочие. Как таковой у них власти нет. Это кружок по интересам. Они поначалу о самостийности и не думали, лишь хотели перевести образование на ридную мову и жить по принципу: «Слава Украине!». В связи с этим провели в апреле Всеукраинский съезд депутатов, где и постановили требовать предоставление Украине широкой и неограниченной автономии.

В Петербург приезжала украинская делегация с Винниченко во главе, он разговаривал с Львовым, просил и требовал этого, но его не услышали и автономию предоставлять не решились. Он и уехал ни с чем. Но так называемая Центральная Рада на этом не успокоилась, а даже наоборот, развила ещё более бурную деятельность.

Самопровозглашённая Рада стала проводить свои съезды, они прошли в мае. Так были проведены военный, крестьянский, рабочий, кооперативный, ну и ещё бог весть какие. По итогам всех этих съездов, буквально на днях, был прислан меморандум. Но его текста я не видел и не читал, — закончил свою речь Терещенко.

— Да, я его никому ещё не показывал, — подтвердил Блюменфельд, — но сам прочитал. Правда, пока не решился представить сей документ всему кабинету министров, — Но если вы готовы рассмотреть этот меморандум сейчас, то я готов его зачитать.

— Будьте любезны, — холодно отозвался на это Керенский.

Блюменфельд быстро взглянул на него, кивнул и подошёл к своему сейфу. Повозившись с замком пару минут, открыл его и вскоре возвратился обратно, держа в руках тонкую кожаную папочку.

— Вот, прошу вас! — и Блюменфельд протянул Керенскому лист бумаги с текстом меморандума.

— Спасибо, Герман Фадеевич, но я прошу вас самому его зачитать, чтобы можно было понять их требования на слух, а я потом заберу у вас копию, чтобы спокойно почитать в тиши своего кабинета и тщательно обдумать его смысл и мои действия в соответствии с этим.

— Да, конечно. Тогда, господа и товарищи, прошу вашего внимания.

Все закончили шептаться, ожидая, а Блюменфельд нацепил на нос очки и стал читать.

1. Принимая во внимание единодушное требование автономии Украины, выставленное украинской демократией, надеемся, что Временное правительство выскажет в том или ином акте свое принципиальное сочувственное отношение к этому лозунгу.

2. Неизбежность постановки украинского вопроса на международной конференции в связи с судьбой Галиции и частей украинской земли, занятых немцами, принуждает сейчас же принципиально решить вопрос об участии в такой конференции представителей украинского народа, ибо такое участие требует немедленного принятия подготовительных практических шагов относительно заграничной Украины.

3. Для всестороннего ознакомления правительства с настроениями на Украине и требованиями украинского населения, а также для практического содействия правительству в проведении в жизнь различных мер, вызванных особенностями жизни края, необходимо основать при Временном правительстве должность особого комиссара по делам Украины.

4. Для объединения правительственных мероприятий во всех губерниях с украинским населением необходимо ввести должность особого комиссара с краевым советом при нем.

5. В целях повышения боевой силы армии и возрождения дисциплины необходимо провести в жизнь выделение украинцев в отдельные войсковые части, как в тылу, так по возможности и на фронте.

6. Признанную Временным правительством украинизацию начальной школы необходимо перенести и на среднюю и высшую школы, как в смысле языка, так и предметов преподавания.

7. Ответственные места как гражданской, так и духовной администрации на Украине необходимо замещать лицами, пользующимися доверием населения, говорящими на его языке и хорошо знакомыми с его бытом.

8. Для удовлетворения национальных потребностей, подавляемых при старом режиме, необходимо отпустить из государственного казначейства в распоряжение Центральной рады соответствующие средства.

9. Необходимо разрешить въезд на родину тем зарубежным украинцам, которые выселены несправедливо из мест своего постоянного жительства, а также облегчить участь пленных украинцев, галичан, распределив их по украинским губерниям.

Члены делегации Украинской центральной рады: В. Винниченко, Д. Корбенко, Письменный, Д. Ровинский, И. Ковалевский, О. Пилькевич, А. Чернявский, С. Ефремов, И. Снижный и Г. Одинец.[1]

Некоторое время все молчали. Молчал и Керенский. Он был ни капли не удивлён, а почему? Да потому, что и не ждал другого от этих «братьев». Им в любые времена только незалежности и самостийности подавай, а что они с ней дальше будут делать, они и сами не знают. Точнее, знают, но ничем хорошим это, как правило, не заканчивалось.

Об этом стоило серьезно подумать, и как можно скорее, а то так и до отделения во время войны недалеко будет. От этих товарищей всего можно ожидать. А рядом линия фронта, ну и так далее. Ишь, чего удумали, ироды… Ну, ничего, будет вам и незалежность, и самостийность, и прочая «слава Украине»… Петлюры. Вслух же он произнёс.

— Что же, товарищи министры, давайте обсудим каждый пункт этого весьма интересного документа.

— Да, я предлагаю подтвердить все положения меморандума, — изрёк Блюменфельд.

— Первые два пункта даже рассматривать не стоит, — ответил Плеханов. — Остальные я допускаю.

— Я бы поостерёгся, — возразил Второв.

Коновалов посмотрел на Керенского, тот отрицательно покачал головой.

— Я против всех пунктов, — тут же произнес Александр Иванович.

— Комиссар нужен, а чем плоха украинизация? — заметил на это Терещенко.

Министр финансов Шипов нахмурился.

— А с какой стати, простите, мы будем кормить неизвестно кого и зачем, собственно?

Министр земледелия Чаянов тоже недоумённо посмотрел на Блюменфельда.

— А вы понимаете, сколько из-за этого появится проблем с землёй? А кто там будет заниматься продовольственным обеспечением? Они же, как только им дадут добро, сразу перехватят бразды управления в свои руки. И будут грабить и воровать. Это немыслимо, вы разве не знаете природу украинцев, Герман Фадеевич?

Тот в ответ только развёл руками. Скарятин, когда до него дошла очередь, сказал.

— Их действия неправомочны, и они некомпетентны принимать такие решения. Это просто сборище случайных людей, которые сплотились ради одной цели — получить любой ценой власть над огромной территорией. Очевидно, что их следующим шагом будет отделение от нашей республики, со всеми вытекающими последствиями для нас. Это распад государства, господа, то есть, товарищи.

Министр транспорта Юренев пожал плечами.

— Я считаю, что кроме проблем признание этого меморандума ничего нам не принесёт.

— И я поддерживаю министра транспорта, — эффектно закончил дискуссию Керенский. — Ничего они не получат и не должны получить, кроме комиссара по делам Украины. Этот пункт возможно исполнить. А пока я предлагаю на каждый их пункт написать ответ и отправить телеграммой для ясности. И вообще, я дам указания Бюро особых поручений проверить данных членов на возможное сотрудничество с органами германской разведки. Не нравится мне всё это. А пока давайте подготовим решение, ответ султана запорожским казакам или кем они там себя считают[2].

После длительных дискуссий телеграмма была сформирована.

1. Лозунг противоречит принципам единства государства, сформированного нашими предками.

2. Рада некомпетентна в таких решениях и не является отдельным субъектом государства.

3. Комиссар по Украине будет назначен и введён во Временное правительство.

4. 5, 6 и 7 пункты противоречат здравому смыслу.

5. Указать на недопустимость некоторых пунктов: войско, казначейство и т. п.

6. Сейчас идёт война.

Временное правительство. Дата. Подпись.

— Ну а кого тогда мы назначим комиссаром по Украине? — спросил Блюменфельд у Керенского.

— Я подумаю. Кандидатур много, но нужен человек, который там жил и хорошо знает менталитет населения, но в то же время освобождён от влияния его на себя. Думаю, что Павел Фёдорович Булацель подойдёт для этого как нельзя лучше.

— Простите, но он же черносотенец?! — Блюменфельд опешил, а все остальные заинтересовались.

— Да, объяснитесь, Александр Фёдорович, почему именно его? — поддержал председателя и Плеханов.

— Он бывший черносотенец и пересмотрел свои взгляды.

— Не думаю, — покачал головой Блюменфельд.

— Бывших черносотенцев не бывает, — едко заметил Плеханов.

— У меня… бывает…, - отмёл их домыслы Керенский. — Я решил, поедет он.

Возразить Керенскому никто из собравшихся не посмел.

— Ну, что же, — резюмировал Блюменфельд, — Пусть будет так. Или у кого-то возникли какие-либо возражения?

Возражений ни у кого не возникло, и совещание закончилось.

По прибытии в свой кабинет Керенский сразу же позвонил Климовичу.

— Евгений Константинович, здравствуйте. Прошу вас подготовить мне справку по Украинской Центральной Раде. Да, все досье и необходимые документы на этих людей. И подумайте, какие меры мы можем принять к ним. Да, жду вас тогда у себя вечером в Смольном. Да, это очень срочно. Ситуация может выйти из-под контроля очень быстро. И мне нужна любая информация об этих людях. Хорошо, жду.

Керенский опустил трубку телефона на рычаги и задумался.

Надо отправлять людей на Украину. Хватит им там балдеть. И отправить лучше Красковского-Юскевича. Он же обещал ему должность на Украине. Вот пусть и поработает там немного на благо России, но недолго, а то мало ли что…

Глава 3

Евреи

«Революцию делают Троцкие, а расплачиваются за это Бронштейны. Главный раввин Российской империи»

Я. Мазе

«Мудрый еврейский народ говорит, что самые ярые антисемиты, как правило, евреи.»

С. Лавров

Керенский стоял возле зеркала, поправляя на себе френч и пряча во внутренний карман небольшой браунинг. Всего лишь небольшая, но необходимая предосторожность, не более того.

Смотрясь в зеркало, Керенский думал о себе немного с пафосом и немного с сарказмом. Мир по-прежнему существует, жизнь идёт, земля крутится вокруг солнца, а Керенский вокруг России. Не будет Керенского, все по-прежнему будет крутится, а если не будет России, то мир изменится до неузнаваемости. Такие вот дела. Вздохнув, Керенский отошёл от зеркала, пора было ехать в Смольный, там его ждали. На сегодня была запланирована встреча со специально приглашённым главным раввином Российской империи. Можно сказать, что это будет если не судьбоносная, то очень важная встреча.

Приехав в Мариинский дворец, Керенскому пришлось подождать Якова Исаевича Мазе, тот опоздал на полчаса. Ну, что же, бывает… Керенский втянулся в работу и потому, когда ему доложили, что приехал главный раввин, он продолжал перебирать документы, сказав адъютанту, чтобы прибывший подождал, пока он освободится. Примерно через час, когда Мазе уже весь извёлся ожиданием и собирался уйти, его пригласили.

Главный раввин был человеком небольшого роста и весьма благообразного вида, с аккуратно подстриженными бородой и усами, имевшими изрядную долю проседи, без всяких ортодоксальных пейсов. Весьма колоритный человек. Войдя в кабинет, он придирчиво огляделся, — прошу вас, присаживайтесь вот здесь, — Керенский радушно повёл рукой, указав на ближайший к нему стул за большим столом.

— Господин министр, меня уведомили, что вы вызвали меня для серьёзного разговора.

— Да, это так. Я просил, чтобы вы приехали. Рад, что вы выполнили мою просьбу, нам предстоит обсудить очень многое, для чего потребуется ваша помощь.

— Несомненно, я не мог никак отказаться и всегда готов оказать любую помощь, — слегка наклонил голову главный раввин.

— Это радует, ведь это целиком в ваших интересах.

— Да? Весьма удивлён. Чем же вам не угодили евреи?

Несмотря на серьёзность ситуации, Керенский расхохотался во всё горло, поставив в недоумение Якова Мазе.

— Чем? Да, собственно, ничем. У нас в России даже председателем Временного правительства стал чистокровный еврей, представляете?

— Да, конечно, я это знаю, но вы ведь пригласили меня не для этого? К тому же, я прекрасно понимаю, почему и каким образом он попал на эту должность.

— Вот как? Ммм, Моссад не дремлет!

— Прошу прощения?

— Да это я так, не обращайте внимания. Воспоминания прошлой жизни.

— Прошлой жизни?

— Да, это уже вторая моя жизнь, которую я проживаю.

Раввин молча смотрел на Керенского как на сумасшедшего. На мгновенье в его глазах промелькнула опаска, что он разговаривает с умалишённым. Но видимо эта мысль не пришлась ему по вкусу, и он откинул её, как весьма глупую. Этот человек, сидящий сейчас напротив, может быть и был сумасшедшим, но никак не дураком. А значит, ему так нравилось говорить или, высказываясь так, он преследовал какую-то цель. Поэтому Мазе откинул лишние мысли и спросил:

— Вам тяжело, я понимаю. Революция разделила наш мир на период до свержения царя и после его свержения, но вы от этого только выиграли, стоит это признать. И всё же, зачем вы меня пригласили к себе?

— Мне нужно поговорить с вами о вас.

— Обо мне?

— Нет, не конкретно о вас, а о вас всех остальных.

— То есть, о всех евреях, — догадался Мазе.

— Да. Вы же были на процессе Бейлиса?

— Да, я там был, но какое это имеет отношение к вашему вопросу? — насторожился Мазе.

— Никакое, это я так, просто спросил.

— Вы очень много задаёте простых вопросов. Зачем?

— Послушайте, уважаемый раввин, — несколько жёстко ответил ему Керенский, — Это я здесь задаю вопросы, а не вы! — и уже более мягко добавил, — Разве это непонятно?

— Вы мне угрожаете, господин министр? — внешне мягко спросил Мазе, но в его кротких глазах промелькнуло выражение ничем не прикрытой ненависти.

— Нет, я вас предупреждаю.

— Но мы же не в полицейском государстве, как при царе?

— Нет, конечно. Мы живём при революционном режиме, что гораздо хуже, чем при царе. У нас нет больше полиции, у нас нет жандармов и почти нет армии. Всё, как вы и хотели.

— Я этого не хотел.

— Вы, возможно, что и нет, но не кажется ли вам, что четыре процента населения Российской империи чересчур рьяно взялись за свержения самодержавия и всё никак не успокоятся на достигнутом. Вас становится уже слишком много. И это неправильно.

— Я не могу отвечать за всех.

— Согласен, но как только в Киеве инициировали дело Бейлиса, то процесс получил международную огласку. Лучшие адвокаты считали долгом чести работать по нему. Все газеты были переполнены материалов о чудовищной клевете на бедный еврейский народ, который по факту давно уже стал одним из самых богатых. Надеюсь, вы не будете этого отрицать?

— Не буду, но какое это имеет значение сейчас? Или вы антисемит?

Керенский снова от души расхохотался. Закончив смеяться, он улыбнулся неприятной улыбкой, подумав про себя, что как только у евреев появляется возможность обвинить кого-нибудь в антисемитизме, то тут же следуют крайне агрессивные нападки. Странно, что больше всего этим отличались «русские» евреи. Может потому, что их никогда серьёзно и не преследовали? В Германии или Испании с ними особо не церемонились, сразу ограничивая в определённых рамках, из которых те боялись выходить.

— А вы можете при разговоре не вешать сразу ярлыки, ребе? Или вы считаете, что евреев обижать грешно, а русских — не зазорно, их ведь много? Они разобщены, каждый живёт своим домой или общиной и поэтому с ними можно по отдельности делать всё, что угодно?

— Нет, я так не считаю, но ваши высказывания…

— Мои высказывания, — перебил Керенский Мазе, — лишь отражают степень заинтересованности в революции части еврейского народа. Но революция уже свершилась, вы получили долгожданную, по вашим словам, свободу. И что же? Я не вижу, чтобы накал страстей уменьшился, он только продолжает увеличиваться. Почему?

— Я не могу вам ответить на этот вопрос.

— Понятно, так почему столько много революционеров являются выходцами из вашей среды, вы не знаете?

— Нет.

— Хорошо, тогда я прошу вас поговорить со всеми представителями вашего народа, кто сейчас продолжает демонстрировать свою разрушительную революционную деятельность. Нужно, чтобы они прислушались к вам и ограничили участие во всех революционных процессах. Они своё дело сделали, пусть теперь займутся созиданием, а не разрушением.

Главный раввин покачал в задумчивости головой.

— Я понимаю вас и приложу все усилия, чтобы довести до разума сынов моего народа ваши слова. Вот только многие, когда с ними говоришь, отвечают, что они больше не евреи — они интернационалисты. На эти слова мне нечего возразить. А раз так, то и упрекнуть меня больше не в чем. Вы же не делите всех по национальному признаку, кто плохой революционер, а кто хороший?

— Я? Нет. Значит, вы не хотите пойти мне навстречу? — Керенский нервно забарабанил пальцами по столешнице.

— Нет, как раз я хочу вам помочь, но боюсь, что меня не будут слушать.

— То есть, вы не имеете никакого веса в своей среде?

— Нет, что вы, конечно, это не так. Вы всё понимаете слишком буквально, но молодёжь не хочет слушать стариков, и раввинов, к сожалению, тоже.

— Жаль, очень жаль. А говорят, Америка очень богатая страна и многие туда уже уехали?

— Да, многие, — насторожился раввин. — А что вы этим хотели бы сказать?

— Я думаю, что раз ваша молодёжь так не обуздана, то не поехать ли ей в Америку, реализовывать себя? Здесь я не имею возможности её защитить от всех последствий революции.

— Я по-прежнему не понимаю вас, — вежливо ответил Мазе.

— Да что тут непонятного? Будучи министром МВД, я не смогу обуздать любые погромы, если они будут иметь место где-нибудь на территории Российской республики. Особенно это касается Украины, которая хочет получить автономию, там же проживают очень много людей вашего народа?

— Да, там живут очень много евреев, и мы обеспокоены растущим сепаратизмом галичан.

— Вот, я и думаю, что если еврей, это не еврей, а революционер, или как вы говорите — интернационалист, то можно всем объявить, что любой из вашего народа больше не будет пользоваться защитой власти Временного правительства. Потому как Правительство не может защищать граждан не своего государства. Это прерогатива того государства, к которому принадлежат интернационалисты.

— Что вы имеете в виду? У них нет такого государства, как Интернационал. Это организация.

— Я ясно выразил свою мысль, уважаемый раввин. Вы должны были это понять. Вот пусть их и защищает этот самый Интернационал! Надеюсь, я ясно теперь выразил свою мысль?

— Вы хотите сказать, что объявите всех несчастных евреев вне закона?

— Я этого не говорил. Объявлять я ничего не буду, у меня не та должность, чтобы что-то объявлять по этому поводу. Нет, просто полиции нет, а Совет общественного порядка не уполномочен защищать людей, которые пытаются разрушить закон и порядок, создаваемый заново просто невероятными усилиями. Вам теперь нужна царская полиция, что защищала вас от погромов и которую вы при этом ненавидели. А ведь полицейских было реально мало. На весь Петроград их было не больше двух тысяч человек, когда в Париже их насчитывалось не меньше четырёх тысяч. Так что, увольте меня от этого дела. Я пас.

Главный раввин застыл, сидя на стуле, и только безумно удивлённые чёрные глаза обозначали то состояние шока, в котором он пребывал. Долгое время он не мог вымолвить ни слова, наконец, немного дрожащим голосом он выговорил.

— Но вы же понимаете, к каким последствиям это приведёт?

— Нет, не понимаю. Я же не уничтожал полицию и не агитировал армию бросать оружие и идти домой во время войны, и поэтому спасение утопающих — дело самих утопающих. Думаю, что это справедливо. Вы можете создавать свои отряды самообороны, это не возбраняется. Это ваше дело, так что, ничего личного, всё по-честному. Вы не можете, и я тоже не могу.

Поэтому, либо всё останется так, как я сказал, либо мы обоюдно меняем своё отношение ко всему происходящему. Подумайте, уважаемый раввин, у вас есть для этого целые сутки, я буду вас ждать здесь завтра в то же время. До свидания.

— Подождите, я не готов за столь короткий срок принять решение. Мне нужно собрать совет раввинов и представителей многих еврейских общин со всех городов.

— Вы можете отправить им телеграммы или нарочных с сообщением о своём решении.

— Я это сделаю сразу же, но мне необходимо время. Дайте мне хотя бы три дня, чтобы коллегиально принять решение.

— Хорошо, я дам трое суток, чтобы вы смогли убедить всех в правильности моего предложения. Ведь вы можете потерять очень многое в конфликте со мной. И в то же время, многое и приобрести. Единственное условие — вы все должны стать ярыми поборниками этой страны, как бы она ни называлась: республикой, федерацией, конфедерацией, тиранией или деспотией. Это всё неважно, важно лишь то, как вы будете к ней относиться. Если же мы с вами договорится не сможем, то к вашим услугам будут предоставлены пассажирские пароходы и железнодорожные составы в сторону Владивостока, Мурманска и Гельсингфорса. И дальнейшая ваша судьба мне будет не интересна.

— Вы относитесь к нам по-зверски!

— С чего вы это взяли? Я же сущий ангел и всего лишь выношу вам предупреждение. Да, я бы не советовал совершать на меня покушения — это контрпродуктивно. За меня всё равно отомстят и отомстят жестоко, и никакие стенания богом хранимого народа вам не помогут. Все ответят за одного и других вариантов не будет. Соответствующие распоряжения я отдам сегодня же, так что не трудитесь, поберегите деньги и нервы.

— У меня не было даже мысли об этом, господин министр.

— У вас не было, у других появятся, молодо-зелено, — философски заметил Керенский. — А вы опять скажете, что ничего не могли поделать. Нехорошо-с, — и Керенский зло сощурил глаза. — У вас есть трое суток, ребе. Жду вас с нетерпением. До свидания. И ещё.

Яков Мазе, который уже встал и направился к двери, невольно остановился у выхода.

— В случае положительного решения нашего вопроса я предлагаю вам создание вашего этнического государства в Палестине со столицей в Иерусалиме. Подумайте над этим. До свидания.

— До свидания, — отозвался в ответ ребе и потерянно вышел, обдумывая тяжёлую мысль, чуть не забыв свой щегольский котелок в приёмной. Поручик Аристархов окликнул раввина и вручил ему забытое имущество.

— Да-да, спасибо. Послушайте, господин поручик, — повернулся Мазе к Аристархову. — А господин военный министр умеет шутить?

— Ммм, честно говоря, я никогда не слышал от него шуток и насколько мне известно, он никогда и ни с кем не шутил. А в последнее время у него очень много дел и в армии, и в Бюро, и с Петропавловки часто приезжают решать по арестованным. А почему вы спрашиваете?

Яков Исаевич Мазе главный раввин России тяжело вздохнул и ответил.

— Вы, поручик, убили во мне последнюю надежду на лучшее. Последнюю надежду. Ну, что же, тогда я пойду.

Аристархов ещё долго смотрел вслед Мазе, так и не поняв, какую надежду он убил в старом ребе. Удивленно пожав плечами, он вернулся к выполнению своих непосредственных обязанностей.

Яков Мазе, выйдя от Керенского, первым делом направился сразу на телеграф. Оттуда он разослал телеграммы по всем крупным городам, созывая на съезд в Москву всех глав крупных общин и раввинов, которые успели бы добраться за сутки до Москвы. Да и неважно, если кто-то приедет позже. Сам он собирался отправиться в Москву вечерним поездом. Вернувшись в гостиницу, он первым делом позвонил председателю Временного правительства.

— Аллё, Генрих?! Да, я приехал. Да, переговорил с Керенским. Нам надо срочно встретиться лично. Нет, не в гостинице, лучше у Мойшы. Безусловно. Через два часа. Хорошо, я жду.

Через два часа, отменив все дела и встречи, по указанному Мазе адресу, где проживал их общий знакомый, примчался Блюменфельд. Войдя в дом, он приветствовал там всех собравшихся и особенно главного раввина.

— Ребе, я предполагаю, что вы вызвали меня так скоро к себе не ради какого-то пустяка?

— Да, речь пойдёт о том предложении, что мне сделал подчинённый тебе военный министр.

— Подчинённый мне? — грустно улыбнулся Блюменфельд. — А вы шутник, уважаемый ребе. Если кто из нас кому и подчинён, то это явно не Керенский.

— Я знаю, но ты должен быть твёрже, несмотря ни на что, иначе мы никогда не займём в этом государстве того положения, на которое претендуем.

Блюменфельд только вздохнул и уселся в одно из дорогих кожаных кресел.

— Я вас внимательно слушаю, почтенный ребе.

— Керенский мне на встрече предъявил ультиматум.

— Какой?

— Все евреи должны прекратить революционную деятельность.

— Это шутка? Причём здесь вы и евреи-революционеры?

— Нет, это горькая правда, и ультиматум поставлен довольно жёсткий, если мы не согласимся, то последуют репрессии.

— Он на это не пойдёт. Насколько я его смог изучить, он не делает всё напрямую и откровенные репрессии никогда не осуществит.

— Вы правы, Генрих. Он так и сказал, что у него нет ничего личного, он просто объявит нас вне закона.

— Но как это возможно?

— Как? Очень просто. На любом митинге он официально объявит, что евреи запятнали себя разрушением государства и готовят контрреволюцию, а в отместку за это государство не будет их защищать. Об этом напечатают в газетах, расскажут в каждой деревне и главное, оповестят об этом действующую армию. Дальше предугадать события будет несложно. Мы плохие солдаты и нас слишком мало. В отдельных местечках наши боевые дружины ещё смогут дать отпор, но остальных просто сметут.

Первыми нападут наши украинские друзья вместе с поляками, эстафету подхватят русские крестьяне, а довершат дезертиры и уголовники. Грабь, насилуй, убивай, русских евреев постигнет печальная участь европейских евреев, изгнанных ещё в незапамятные времена отовсюду, где мы хорошо жили. Более гениального хода сложно придумать, и он его придумал. А вся ответственность ляжет на нас, раввинов. Я не готов погубить свой народ.

— Я поговорю с ним и постараюсь разубедить в этом.

— Вряд ли у тебя это получится, Генрих. Ты нашёл общий язык с Щегловитовым?

— Нет, он ярый антисемит, у нас с ним нет ничего общего, он контролирует каждый мой шаг. Это бесполезно. Тогда я убью его сам.

Мазе невесело усмехнулся.

— Керенский предусмотрел и это, в случае покушения и убийства нас ждут погромы и принудительная эмиграция. Он сейчас об этом говорил, предлагая обеспечить нас поездами и пароходами до Америки, и он не шутил.

— Но мы можем уничтожить всю верхушку одним ударом.

— А потом уничтожат всех нас. Русские — это не тот народ, который прощает убийства своих идолов. Нам не простят и уничтожат ещё жёстче, чем в любом другом случае. Что же, придётся идти на уступки, но как решит кнессет. Я приложу все усилия, чтобы убедить их согласиться и отречься от тех евреев, что продолжат бороться за власть, хотя бы на словах. Но боюсь, что это не сильно поможет и придётся взяться за молодёжь всерьёз. В конце концов, мы добились своей цели и глупо потерять всё то, к чему мы шли эти годы.

Как несколько раз сказал Керенский — это контрпродуктивно. Откуда же он появился, а ведь и у него есть примесь нашей крови, — печально вздохнул главный раввин.

— Да, самые ярые антисемиты — это сами евреи, — констатировал Блюменфельд. — Это вопрос выживания. Но что вы намерены предпринять?

— Собрать кнессет и принять решение. Но это ещё не всё, что я хотел бы упомянуть. В самом конце разговора, когда я уже почти ушёл, Керенский меня добил одной фразой.

— ???

— Он предложил создать государство евреев в Палестине со столицей в Иерусалиме, под российским протекторатом. Как вам?

— Он сумасшедший, — откинулся в кресле Блюменфельд.

— Я тоже так подумал сначала, но сейчас решил, что скорее мы с вами ими являемся, чем он. Керенский словно видит сквозь года и знает наши самые отчаянные замыслы. Мне трудно что-то решать самому, и поэтому всё решится коллегиально. Но как это заманчиво, он словно специально показал мне заряженный револьвер и в то же время показал дорогу в сторону нового дома.

— Я даже не знаю, что на это сказать. Я бы проголосовал за Керенского, даже если он врёт, он слишком честно врёт, и его слова больше похожи на правду, чем на обман. Думаю, после этого все проголосуют за Керенского, и вам придётся пожертвовать молодёжью ради спасения большинства и великой цели.

— Да, — вздохнул Мазе, — я тоже так думаю. Поэтому хотел бы знать, что вы приложите все силы, чтобы у Керенского не возникло действительного желания претворить свои планы в жизнь. Я имею в виду решение об объявлении евреев вне законов. Гои нам это не простят.

— Клянусь вам в этом, — просто сказал Блюменфельд.

— Хорошо, — Мазе посмотрел на часы. — Мне пора, поезд отходит через час с вокзала. Я приеду через трое суток. Если опоздаю по не зависящим от меня причинам, то вышлю в ваш адрес и в адрес Керенского телеграмму о наших намерениях.

— Да, я с нетерпением жду вашего решения.

Керенский сидел за одним столом с Климовичем, ужиная в столовой Смольного.

— Что вы думаете по сути моего разговора с главным раввином?

— Я бы не стал противопоставлять себя им.

— Согласен, но как вы считаете, они примут моё предложение или откажутся?

— Я думаю, что примут, но мы готовы к любому повороту. Вам достаточно не появляться на публике и в правительстве. Они ничего не смогут сделать. За две недели или чуть больше все вопросы по ним будут закрыты без привлечения наших сил. Их судьбу решит народ.

— Я тоже так считаю, даже думаю, что по факту их судьбу решит даже не русский народ, а все подряд: украинцы, молдаване, грузины. Нам лишь останется спасать их от толпы, разъярённой жадностью и свободой.

Климович согласно кивнул.

— Ну, что же, остаётся подождать три дня и тогда переходить к плану А или к плану Б.

Керенский вытер губы салфеткой и встал из-за стола. В голове у него забродила старая песенка: «Подождём твою маму, подождём, твою мать!», очень символично.

Глава 4

Армия

«Наша задача, которую мы ни на минуту не должны упускать из виду — всеобщее вооружение народа и отмена постоянной армии.»

В. Ленин

«Страна, которая лишилась армии… должна принять неслыханный позорный мир…»

В. Ленин

После всех событий и тревог Керенский сосредоточил свое внимание целиком на армии. Следующим на снаряде должна была стать финансовая политика, но здесь он немного отложил принятие важных решений. Одно он точно знал: ни у французов, ни у англичан брать взаймы не будет.

Шипов шепнул ему, что собираются приехать американцы и сообщил, что у англичан и французов давно нет денег и они берут кредит у американцев, а потом кредитуют нас, предоставляя в долг оружие. Взамен же берут пшеницу, дерево и остальное. В общем, как и всегда — наё…н — зебитте.

Сейчас же основной проблемой была необходимость быстро закончить войну. Несмотря на принимаемые меры, вопрос восстановления боеспособности армии не мог решиться за неделю, да и за месяц тоже. Май уже закончился и наступил июнь.

Керенский ежедневно направлял в Ставку генералу Реннекампфу запрос о текущем положении дел и получал ответные депеши, а бывало, даже по нескольку телеграмм подряд. Изредка приезжал с охраной нарочный и привозил секретную сводку положения дел, те сведения, о которых в телеграммах не стоило упоминать.

Нехотя и со скрипом стали работать военно-революционные трибуналы, укомплектованные наполовину авторитетными офицерами, наполовину служащими министерства юстиции. Странно, но среди этого состава евреев не было. И дело пошло. В тылу железнодорожная милиция задерживала дезертиров и отправляла их на фронт, но её сил было ещё мало, а дезертиров — очень много.

В телеграммах Реннекампфу Керенский требовал подготовить наступление в июле, назначив его предположительно на 15 число. Июльское наступление должно было стать решающим, как для войны, так и для страны в целом.

Керенский не был стратегом и понимал, что его познания в этом деле равны нулю, но всё же немного знал общую схему наступления, вроде растаскивания сил противника по разным направлениям. Не став мучиться, он вызвал к себе генерала Деникина, который пока ещё оставался начальником штаба Ставки. Новый Главнокомандующий менять его не стал. А Керенскому было пока всё равно.

И вот генерал Деникин готовился сейчас рассказать о возможности наступления, силах и средствах, назначенных для оного.

Встав у карты с правой стороны, зажав указку в левой, как и учили в академии Генерального штаба, Деникин начал доклад.

— Как вы видите, господин министр, фронт застыл в некоем равновесии, которое может быть нарушено в любой момент. Наши силы держат оборону по всей линии фронта. Братание с немцами закончено, но ещё не везде. Люди в целом готовы наступать, а руководство всеми фронтами принимает максимум усилий для этого.

Керенский оценил линию фронта, показанную на большой карте жирными синими и красными линиями. Всё было предельно ясно. Потери территорий были незначительными. Немцы заняли Львов и продвинуться дальше не смогли.

— Я понял, спасибо. Какие направления с точки зрения Ставки являются самыми опасными для обороны?

— Рижское направление, господин министр. Противник сосредотачивает там резервы в надежде ударить на Петроград и тем самым победить.

— Угу. А каково состояние наших войск на Северном фронте, если оценивать его по пятибалльной шкале?

— К сожалению, только на тройку.

— Угу, надо больше там организовывать трибуналов. Хорошо, я займусь этим. Какой фронт самый боеспособный на сегодняшний день?

— Кавказский и Румынский.

— Понятно. А зачем нам Румынский фронт?

— Румыния вступила в войну на стороне Антанты, но не смогла выдержать ответного удара немцев, их фронт посыпался, и они обратились за помощью к союзникам. А французы и англичане обратились уже к нам для того, чтобы мы организовали ещё и Румынский фронт. В настоящий момент положение дел на нём стабилизировалось, румыны усилили свою армию и воюют намного лучше, чем раньше, но, если по ним вдруг ударят немцы, они долго не продержатся.

— Понятно, но где тогда нам можно начать наступление?

— Вероятнее всего начать его на юго-западном фронте.

— Хорошо, я предлагаю вам начать подготовку к наступлению сразу на двух направлениях. Силами Северного фронта и силами Румынского фронта, а на Юго-Западном фронте имитировать бурную подготовку, чтобы у противника создалось впечатление, что главный удар мы готовим там. Ударим клещами по самому опасному и самому бестолковому направлению.

— У нас не хватит для этого резервов, господин министр.

— Насколько я знаю, у немцев и австрийцев положение не лучше. Вам следует сосредоточить на этих направлениях наиболее боеспособные части. Кроме того, я приказываю рассмотреть вами возможность нанести первый удар на Румынском фронте исключительно румынскими частями. Их части должны быть частями первого эшелона атаки. Наши же части должны идти вторым и третьим эшелоном.

— Они откажутся или побегут.

— Ну и что? Заставьте их защищать свою Родину всеми силами. Сосредоточьте позади наступающих пулемётные команды и артиллерийские батареи, чтобы у них не было возможности бежать с поля боя. И вперёд!

— Но как это возможно, они же союзники!

— Как хотите, так и делайте, создавайте заградотряды, уговаривайте их, обманывайте, мне плевать, это приказ.

Керенский не понаслышке знал, что всякий военный человек, услышав магическую фразу: «Это приказ!», сначала цепенеет, потом пытается его оспорить. А когда не получается убедить начальника в его неправильности, выполняет приказ, даже если понимает, что ни к чему хорошему это не приведёт. Но приказ есть приказ — это святое!

Деникин сглотнул.

— Я вас понял, я продумаю его реализацию. А что с Северным фронтом?

— На Северном фронте концентрируйте все резервы, собранные с Западного и Юго-Западного фронтов, вас поддержит и Балтийский флот, который нанесёт свой удар. Где именно, пока я не могу сказать. Адмирал Григорович ещё не сообщил мне об этом, но думаю, что направление совпадёт с нашим наступлением. Как раз в Финляндии должно всё закончиться победой генерала Маннергейма, и затем мы приступим к морской операции.

— Я вас понял, господин министр.

— Да, и кроме того, вам следует продумать, как снять боевые части с Кавказского фронта и усилить ими Румынский фронт.

— Но многие наши войска воюют сейчас с Османской империей в Иране.

— Вот именно! Необходимо их отозвать и направить на Румынский фронт, а Кавказский оставить на англичан. Они сильные, справятся.

Деникин застыл в шоке.

— Но…

А Керенского понесло.

Оставьте крупные части в крепостях. Обороняйте Карс и весь Кавказский хребет или что там есть. Наиболее боеспособные части необходимо перевести на Румынский фронт. Взамен создать национальные части из грузин, армян, чеченцев и дагестанцев и также бросить их на фронт. Набрать добровольцев, щедро оплачивая их службу. Я уверен, они просто разорвут турков, ну, а если не разорвут, то по крайней мере задержат их продвижение, и у нас будет время что-нибудь придумать. Потеряв Грузию и Армению, мы не проиграем войну, а потеряв Ригу, будем близки к этому. Прошу к моим словам отнестись более, чем серьёзно. Нам нужно оборонять только Баку и Батуми, остальное — по остаточному принципу.

— Вы так легко говорите, решая судьбу Закавказья.

— Не вижу другого выхода. Нам сейчас не до Персии и Месопотамии. Мы должны победить и за ценой не постоим. Им всего лишь нужно продержаться, обороняя свои крепости, на это у них сил хватит, ведь за спиной будут города и сёла, это должно мобилизовать их на оборону. Нам нужно верить в них, грузины и армяне справятся. Я вот верю в них…

Деникин промолчал, ему нечего было на это возразить. Что тут скажешь?

— Да, совсем забыл, — Керенский поморщился, — Черноморский флот тоже примет участие в наступлении. Он должен ударить на Стамбул и высадить недалеко от него в удобном месте морской десант. Мы будем наступать сразу двумя фронтами и двумя флотами, вложив в этот удар всю свою мощь, и покончим с войной, заставив турок и Германию капитулировать. Если же нет, то погибнем. У вас, господин генерал, есть целый месяц, чтобы привести в чувство все войска, перенаправить резервы, дезинформировать немцев и перебросить войска с одного фронта на другой. Кроме этого, к вам прибудет пополнение, которое необходимо обучить и обкатать в небольших боях по всем фронтам. Имитируйте разведку боем, наступая батальонами и полками, но не допускайте больших потерь. Продумайте этот вопрос. Если так невозможно, то придумайте что-то своё. Вы все, в отличие от меня, академии заканчивали, думайте, я поддержу все здравые решения. Спасибо за доклад, вы свободны.

Генерал Деникин, явно озадаченный и одновременно расстроенный, стал снимать и сворачивать карту, чтобы через пять минут выйти из кабинета военного министра и уехать обратно в Ставку.

На следующий день Керенский принял у себя генерала Каледина, являющегося начальником Петроградского гарнизона. Разговор касался солдат тылового гарнизона и предложений по их дальнейшему использованию.

— Господин министр, — стал докладывать Каледин, — Я принял гарнизон в ужасном состоянии, нет, пожалуй, даже в ужасающем состоянии. Дисциплины нет, офицеры боятся солдат, да и сами офицеры не являются примером для любого солдата. Революционное брожение, боязнь фронта, обыкновенная трусость, праздность ничегонеделания, завышенные требования, как к окружающим, так и к государству. Это катастрофа.

Керенский пожал плечами.

— Я согласен с вами, но для того и поставил вас на эту должность, чтобы вы могли приложить все силы для борьбы со всеми явлениями, вами перечисленными.

— Я так и понял, но мне нужны определённые полномочия.

— Я даю вам все полномочия, — резко ответил Керенский, — но прошу вас не вводить их сразу. У вас есть примерно месяц, чтобы привести в чувство гарнизон. Найдите сначала горлопанов и агитаторов, арестуйте и отдайте под военно-революционный суд. Их пособников соберите в отдельные команды и объявите, что в их услугах нуждается Владивосток.

Они, конечно, будут возмущаться и в то же самое время будут этому рады, что уезжают подальше от фронта. Оружие им не выдавайте, потому как не воевать едут. Отправьте их поездом в сторону Сибири и километров через двести на любой крупной станции остановите состав. Я отдам распоряжение генералу Раша, чтобы их арестовали. Только и всего. Отправим их в трудовой лагерь, работать только за еду, а наиболее рьяных осудим и парочку из них даже можно будет показательно расстрелять.

— Ммм, сделаем, но, господин министр, солдаты гарнизона волнуются и возмущаются тем, что у них урезали паёк. В то же время, матросам его даже добавили. Солдаты возмущены и готовы ехать в Кронштадт разбираться с моряками.

— Да? — Керенский приподнял в удивлении брови и провёл рукой по ёжику волос. — Ну, что же, не надо им препятствовать, дайте им разрешение вооружиться, пусть грузятся на паром и плывут в Кронштадт. Не надо сдерживать их порывы.

— Но ведь будет бойня!

— Не надо переживать, они смогут договориться. А если не смогут, то зачем нам стычки в самом городе, это контрпродуктивно. Страсти и жажда мести должны реализовываться между ними, а не между ними и законопослушными гражданами. Каждый должен ответить за свои поступки, раз они так решили. И после окончания разборок необходимо подготовить приказ об отправке всех на фронт. Мы будем создавать штрафбаты для тех, кто не хочет воевать и готов оставить Отечество в трудный для него час.

— Как вам будет угодно, — только и смог ответить Каледин.

Пять минут ушло на то, чтобы объяснить, что такое штрафбат и его особенности, в конце концов генерал ушёл, согласовав с Керенским решение на приведение казачьих полков в полную боевую готовность.

А события, немного вялые в начале месяца, вдруг начали убыстряться. Подзуживаемые провокаторами, солдаты ринулись в Кронштадт, чтобы разобраться с матросами. Захватив паром и несколько пароходов, они переправились в город. Обычная кулачная потасовка всех со всеми постепенно превратилась в митинг, который возглавил студент Ламанов, но откуда-то в толпу дали очередь из пулемёта, затрещали винтовочные выстрелы и всё обратилось в хаос. Солдаты и матросы стали стрелять друг в друга. Ламанова просто затоптали в толпе, а кроме него и ещё многих.

Митинг постепенно превратился в побоище, а паром в это время тихо отошёл от берега и поплыл обратно за казаками. Матросы схватились с солдатами, бой протекал с переменным успехом. Ведь и те, и другие не имели боевого опыта, но матросов первоначально было меньше, и они проигрывали, пока им на помощь не прибежала братва с остальных кораблей.

Солдат быстро прижали к берегу, загнав в холодную воду, но тут в них взыграло отчаяние, и они пошли в штыковую, откинув матросов. Возник паритет сил. Весь берег и часть улицы, где происходил митинг, были усеяна телами в серых шинелях и чёрных бушлатах.

Раненые стонали, мёртвые молчали, и те, и другие истекали кровью, которая текла ручьями по булыжной мостовой. Изредка щёлкали винтовочные выстрелы, не давая расслабиться противникам. Вместе с кровью уходил и адреналин, уступая место откровению понимания ситуации.

В это время к пристани в другом месте причалили два парома с казаками. Прыгая с паромов, казаки побежали захватывать Кронштадт, убивая всех, оказывающих вооружённое сопротивление. И за несколько часов весь небольшой город-порт был полностью захвачен. Оставшиеся в живых солдаты и матросы были арестованы.

Офицеры с немногими экипажами наиболее здравомыслящих матросов грузили на палубы арестованных и под охраной казаков переправляли их в Петропавловскую крепость, курсируя между Кронштадтом и Петроградом.

Так продолжалось до ночи. В ходе боя и захвата казаками города полностью был уничтожен весь Совет Кронштадта. Приказ Керенского был однозначен: никого в плен не брать.

На следующие сутки аресты продолжились. Адмирал Рыков вместе с военной милицией рыскал по квартирам и острову в поисках агитаторов и анархистов, вычищая последнюю заразу. Все окрестные форты в Финском заливе были освобождены от солдат и матросов, а вместо них туда направились солдаты латышских полков. Сам Кронштадт был взят под охрану казаков, латышских стрелков и военной милиции. Через три дня Кронштадт полностью перешёл под управление Временного правительства. Одной проблемой стало меньше.

Керенский, сойдя с катера на пристань Кронштадта, не спеша прошёлся до здания Морского собрания и обратно, попутно осмотрев поле боя, верфь и несколько зданий. Полностью удовлетворённый, через час он отплыл обратно.

Постепенно в Петроград подтягивались латышские и эстонские полки. Небольшая их часть осталась в Петрограде, остальные были направлены в Москву и другие крупные города, частично заменив местные гарнизоны. Особенно это касалось Казани, где был размещён полнокровный полк, охраняющий воинские склады и пороховой завод. Керенский постепенно стягивал силы, необходимые для решения своих задач, но всё пока было очень аморфно.

Одновременно с Кронштадтом люди Рыкова окружили дачу Дурново, а казаки Шкуро начали её штурм. Анархисты яростно отстреливались. Застигнутые врасплох, они оказали самое отчаянное сопротивление, стреляя из винтовок и пулемётов. Внутри здания слышались визгливые женские крики и отборный мат анархистов.

Казаки в ответ ударили из пулемётов с четырёх сторон и, пользуясь огневой поддержкой, пошли на штурм. Забросав гранатами здание, они ринулись в него, стреляя и хватая всех выживших. Через пятнадцать минут всё было кончено и из здания стали выводить раненых и арестованных. Кого там только не было: балтийские матросы, экспрессивные дамочки, проститутки обыкновенные, гвардейские офицеры и ещё бог весть какая публика.

По всему городу прокатились аресты анархистов и укрывшихся на частных квартирах большевиков и эсеров. Меньшевики во главе с Плехановым с радостью сдавали своих бывших коллег, очищая прежде всего место для себя. Ничего личного — обыкновенная борьба за власть.

* * *

Но в каждой бочке мёда завсегда найдётся ложка дёгтя. И вот через пару дней после разгрома Кронштадта к Керенскому пожаловали военные атташе государств Антанты. Это были: генерал Альфред Нокс, представляющий в России Британскую империю, генерал Анри Киссель, представляющий Французскую республику, а также итальянец и американец. Имя итальянского генерала Керенский даже не потрудился запомнить. А вот американец ему все же запомнился — это был бригадный генерал Уильям Джадсон.

Все четыре генерала во главе с Ноксом зашли в кабинет и чинно расселись за стол.

— Господин военный министр, мы прибыли к вам, чтобы узнать непосредственно от вас планы русской армии, — начал Нокс, когда все расположились в удобных креслах.

— Планы остались теми же, — коротко ответил Керенский, с любопытством рассматривая всех атташе.

— Не могли бы вы объяснить вашу весьма неопределённую фразу, — с лёгким акцентом проговорил генерал Киссель.

— Россия не выходит из войны и сохраняет все свои обязательства перед союзниками.

— То есть, вы за продолжение войны с Центральными державами?

— Да, у нас нет другого выбора, — ответил Керенский, думая совсем наоборот.

— Но ваша армия ведёт только позиционную войну, не предпринимая никаких наступлений. Тем самым вы не выполняете свои обязательства, — медленно и с расстановкой сказал Нокс.

— Насколько я знаю, наступление было подготовлено и должно состояться не позже апреля. Но в дело вмешалась революция, войска были дезорганизованы и не могли наступать. В дальнейшем хаос, разброд и шатания только усиливались, что не могло не сказаться на состоянии армии. В связи со всем этим наступление было перенесено.

— Перенесено на какой срок?

— На какой? Я бы сначала хотел услышать от вас, что вы можете сделать для того, чтобы помочь восстановить нам армию.

— Господин министр, ваши слова неприемлемы. Это ваша забота, как восстановить боеспособность собственной армии, а не наша. Мы требуем от вас выполнения всех обязательств и продолжения войны до победного конца.

— Для того, чтобы нам выполнить свои обязательства, вы должны выполнить свои, — парировал Керенский и улыбнулся. Не стирая вежливой улыбки со своего лица, он резко перешёл на английский.

— Mr. General, where are the deliveries of your weapons planned for May? (Господин генерал, где запланированные на май поставки вашего вооружения?).

— What?

— Ни Британская, ни Французская империя не выполнили своих обязательств перед нами по предоставлению вооружения. У меня лежит график поставок, и он основательно просрочен. Деньги за вооружение уплачены, и даже отправлены товары, вытребованные вашими правительствами, господа. Но воз и ныне там, как гласит наша народная пословица. Мне бы хотелось узнать, с чем это связано?

— Это связано с логистикой и невозможностью быстро удовлетворить все ваши запросы, — ответил Нокс. — У вас в Мурманске забиты склады, и вы не вывозите оттуда ничего в полном объёме.

— Я понял, мы направим все силы для того, чтобы вывезти всё необходимое для наступления. И вы можете многое доставить к нам через Швецию и Финляндию.

— Военное имущество будет вам доставлено, как только вы начнёте подготовку к наступлению.

— Ну, что же, наступление будет организовано в июле на Северном фронте, а силами Балтийского фронта будет нанесён удар по военно-морскому флоту Германии. Не исключено, что и с высадкой десанта.

— Вы это гарантируете?

— Настолько же, насколько вы гарантируете увеличить и ускорить поставки уже закупленного нами вооружения. Кроме этого, нам срочно необходимы паровозы и броневики.

— С паровозами всё ясно, но зачем вам увеличение поставок броневиков, может быть вы хотите закупить новейшие танки?

— Танки дороги, броневики дешевле и манёвреннее. Мы не рассчитываем на затягивание войны. Достаточно будет нанести поражение Германии и Австро-Венгрии, чтобы вынудить их подписать мирный договор с Антантой.

— А что вы думаете об аннексиях и контрибуциях в случае заключения мира?

— Буду с вами честным, мистер Нокс и месье Киссель, если вы целиком и полностью поддержите нас, то Россия под моим руководством откажется от контрибуций и не претендует на аннексии новых территорий.

Нокс кивнул, Киссель улыбнулся, итальянец приподнял брови, а Джадсон усмехнулся.

— В таком случае, — сказал Нокс, — Мы вам поможем, но ваши новые заказы потребуют дополнительных вложений финансовых средств.

— Я понимаю, Временное правительство подготовит предложения и озвучит их немного позже. Пока я не готов сообщить вам о наших финансовых возможностях. Министр финансов Шипов знает об этом и будет связываться с вашими правительствами, господа.

— Хорошо, мы поставим в известность наши правительства о ваших планах и примем все меры, зависящие от нас, чтобы поставки оружия к вам не прекращались. Мы ждём от вас сроков наступления.

— Как только мы получим всё необходимое и заказанное у вас, то немедленно приступим к наступлению. На сегодняшний день все приказы и распоряжения мною изданы и доведены до руководства Ставки.

— Мы будем ждать с нетерпением.

— Господа! — Керенский встал.

Нокс и все остальные тоже встали, пожали руку Керенскому и вышли из кабинета.

Глава 5

Пресса и пресс

«Ленин был великим организатором. Его сила была в умении организовывать. С другой стороны — и это очень важно знать — ему не были ведомы в политической жизни такие понятия, как уважение к другим, сдержанность, верность политической линии. Он был готов на что угодно, если в этом нуждалась партия и «мировая революция.»

А. Керенский

За всеми этими событиями Керенский совсем упустил из внимания прессу, чего нельзя было делать ни в коем случае. Многие газеты и редакции эсеров, большевиков, а теперь уже и анархистов были разгромлены, но номинально не были запрещены. Это было неправильно, необходимо запускать процесс цензуры, шла война, не до сантиментов и экивоков политическим противникам. Не был решен ещё один очень важный вопрос.

Керенский вызвал к себе министра юстиции Скарятина.

— Григорий Николаевич, как без меня идут дела в министерстве?

— Всё прекрасно, Александр Фёдорович, мы держим руку на пульсе.

— Рад, что вы не запустили весь процесс, но наступили сложные времена и вашему министерству нужно срочно подготовить указ о введении обратно смертной казни.

— Но как же нам быть со свободой и прежними обещаниями?

— Как? Да никак! Мы должны руководствоваться текущим моментом и спасением страны, а не предоставлением ещё больших свобод всем подряд. Хватит, нахлебались свободы и беззакония вдоволь. Через сутки я жду от вас полноценный указ о введении смертной казни. После моего одобрения он будет напечатан во всех газетах и доведён телеграммами до армии.

— Хорошо, — Скарятин обречённо кивнул, — я сделаю.

— И как идут дела с созданием военно-революционных судов?

— Суды создаются. Военные с радостью восприняли эту идею и быстро назначили свои представителей, но с юристами возникли проблемы. Многие не хотят судить, и мы не можем обеспечить все суды своими людьми.

— Тогда увеличьте им оклады в три раза и придумайте дополнительные льготы, наконец, дайте мне список отказников, и я смогу найти слова для их убеждения. Если они хотят идти против власти и закона, значит, я имею полное право не защищать их жизнь, личное достоинство и имущество. И попрошу вас, Григорий Николаевич, давайте без ненужных сантиментов. Мы здесь не играемся, мы выживаем. На кону стоит очень многое. Вам понятно?

— Да, я всё понимаю. Мне тяжело выполнять подобные распоряжения, но я тоже не вижу иного выхода.

— Рад, что нашёл в вас единомышленника. Информируйте меня обо всех возникающих трудностях, я помогу вам.

— Всенепременно.

Когда Скарятин ушёл, Керенский вызвал адъютанта и приказал найти Модеста Апоксина, «верного» слугу жёлтой прессы. Этот перезрелый фрукт сейчас мог очень сильно пригодиться. Ну и что, что мерзко пахнет? Каждому фрукту — своё место. Всё в дело, всё в дело.

Апоксин примчался буквально через два часа. А почему и не примчаться, когда всех матросиков и других его недоброжелателей к ногтю прижали, а его приблизили. Это очень сильно грело сердце зрелого неудачника, он уже давно расплатился со всеми долгами, завёл любовницу, пристроил детей. А впереди уже замаячили далёкие горизонты роскошной жизни, ну какой дурак откажется от всего этого? Модест дураком не был, а потому мигом и примчался на «ковёр» к Керенскому.

— О, господин Модест, — Керенский даже изволили выйти из-за стола, чтобы пожать руку Апоксину.

В ответ Апоксин изогнулся так, что стал похож на вопросительный знак. Его узкая ладошка мигом вспотела. Керенский холодно улыбнулся и удалился обратно к столу, мимоходом вытирая ладонь о штанину.

— Ну, как идут дела с прессой?

— Весьма-весьма прекрасно! — Модест ел взглядом начальство, которое изволило пожать ему, недостойному…, руку.

— Это радует, а что с тиражом газеты?

— Очень возрос и всё благодаря вам, господин министр! — Апоксин снова изогнулся в поклоне.

— Не сомневался, вы хорошо себя зарекомендовали на этом посту, господин Апоксин, и я думаю, что вас пора переводить на другой уровень, но для этого нужно, прежде всего, ваше желание и команда единомышленников, которой у вас нет.

— Что вы, что вы, у меня всё есть, а чего нет, то я достану, хоть из-под земли.

— Ммм, да вы присаживайтесь, — Керенский скривил губы в понимающей ухмылке. — А вы ценный человек, я не разочаровался в вас. Я вот тут подумал, что вам нужно подобрать пост в правительстве, как вы считаете, потяните?

— Да я, да я! — Модест внезапно сполз со стула, встал на колени и пополз к Керенскому, — Да я, да я, да я… на всё готов ради вас!

Керенский, глядя сверху вниз на Апоксина, улыбался, но не брезгливо, а поощряюще.

— Что же, ваш энтузиазм очень радует. Я собираюсь создать отдел пропаганды при военном министерстве и назначить туда именно вас за ваши заслуги передо мной. А потом, специально под вас, мы создадим в правительстве министерство информации и прессы. Как вы смотрите на это?

— Да я, да я! — Модест больше ничего не мог сказать, его просто заклинило на этих двух словах.

— Но вы должны учесть, что на этом посту нужно будет здорово поработать. Вашей обязанностью будет объяснение нашей политики и вложение в головы несознательных граждан понимания об их чудовищной ошибке, если они пойдут против правительства. Это надо делать напористо, органично и агрессивно.

Люди должны знать, что мы несём им закон и порядок. Много закона и много порядка. Мы творцы добра против зла, мы…, - Керенский мысленно сплюнул и осёкся. Вид Апоксина, стоящего на коленях, возбуждал в его голове чувство вседозволенности и силы. А это опасное и ненужное чувство. Признаться, оно опьяняло сильнее вина.

— Встаньте! Негоже будущему министру стоять передо мной на коленях.

Апоксин резво вскочил.

— Вы можете стать моей левой рукой и помощником во многих скользких делах. Вы же понимаете, о чём я говорю? — вкрадчиво осведомился Керенский, спокойно сидя на стуле, откинувшись на его спинку.

— Как есть, как есть, господин министр.

— Вот и прекрасно! Тогда начнём готовиться к новой должности уже сегодня. Вам следует составить список литераторов, тех, кто усиленно поддерживал большевиков и эсеров, и выяснить, где они сейчас живут. После чего передать список мне и в Бюро особых поручений. Прежде всего, там должны оказаться Максим Горький и Владимир Маяковский. Желательно ещё узнать все адреса подпольных типографий. Всех их накроет Бюро. Вы готовы этим заняться?

— Всенепременно.

— Ну, что же, деньги у вас есть, осталось получить к этому власть. Вы сможете найти людей в свою команду?

— Сколько угодно.

— Замечательно! Тогда дерзайте, жду от вас результатов.

Апоксин, непрерывно кланяясь, дошёл до двери, быстро обернулся, пнул её чуть ли не носом и, на ходу надевая котелок, выбежал из кабинета.

А Керенский уже звонил в Бюро.

— Евгений Константинович, в скором времени некто Модест Апоксин передаст вам список литераторов, сочувствующих левым революционерам, вы там перешерстите их досконально. Дураков предупредите, показав им тюремный карцер, умных нужно перетянуть на свою сторону, а всех остальных посадить. И нужно, как можно быстрее, арестовать Горького и отправить его в самый сопливый, то есть холодный каземат Петропавловки. Он парень простой, из низов, пусть привыкает к скотской жизни, певец свободы…

Ещё есть некто Владимир Маяковский, его нужно напугать, чтобы он бежал в Финляндию. Да, сажать не надо, убивать тоже. Пусть он у финнов достаёт из широких штанин. Что? Это юмор у меня такой. Да, он непонятный, что поделать, захлёстывает иногда. Вы поняли. Прекрасно! Звоните!

А вечером Керенский принимал у себя бывших черносотенных деятелей: Булацеля, Никольского и Меньшикова.

— Господа, как идут дела с вашей Российской крестьянской партией?

— Скорее плохо, чем хорошо, но всё же, что-то начинает получаться, — вздохнул Булацель.

— Хорошо, но я предлагаю вам переехать в город Орёл или в Тулу и уже там непосредственно расширяться. В Петрограде нет крестьян, да и вокруг их тоже не то, чтобы много. Вы должны работать в сельскохозяйственных губерниях. Орловской, Курской, Воронежской, Белгородской и других, расширяясь и на юг, и на восток. Мы должны максимально рассказывать и объяснять свою позицию и всегда ратовать за спасение Отчизны. По стране пробежала волна атеизма, но она неровная и рваная. Где смогла найти дыру, туда и прорвалась, вам же предстоит упирать на православие и семейные ценности. Я надеюсь на вас.

— Боюсь, вы слишком много возлагаете на нас надежд, — сказал Никольский.

— Ничуть, — прищурился Керенский. — Всё получится, если вы будете твердо знать, что если мы не победим, то погибнем. Никто ни вас, ни меня не пощадит, вы даже не представляете, с чем вам придётся столкнуться. Я, к сожалению, тоже не всё понимаю, и потому вы должны приложить все силы для просвещения огромной массы крестьян, это очень необходимо. Не жалейте ни себя, ни других в продвижении своей цели, иначе будет поздно.

— Мы всё это понимаем и предупреждали об этом со страниц газет ещё десять лет назад.

— Что же, тогда прошу всех вас посетить императора, после чего господин Меньшиков опубликует в своей газете дарственную императора на свою землю в пользу государства. Кроме этого, он объявит в своём послании, что вся земля должна управляться государством, а не частными лицами. А мы закрепим это своим указом, но с отсрочкой для тех, кто владеет ею в порядке частной собственности на время войны и первых пяти лет после неё. Дальнейшее решение о выкупах и остальном распоряжении уже примет Учредительное собрание или новое правительство. Не будем заглядывать так далеко.

— Неожиданное решение, весьма неожиданное. Последствия его очень трудно будет просчитать, но возможно, что оно и правильное, — удивлённо покачал головой Павел Булацель. — И вы собираетесь допустить нас до императора?

— А почему нет?! Это в его интересах и в моих тоже. Власть ему больше никогда не вернуть, а семью он спасти может только в том случае, если я смогу оставаться и дальше у власти. Пусть ненадолго, но этого времени России должно хватить для того, чтобы закончить войну и восстановиться после хаоса революции.

— Благодарим вас за доверие и возможность повидаться с Романовым.

— Не стоит, — Керенский пожал всем троим руки и проводил из кабинета.

Саша Керенский, продукт двадцать первого века, имел намного меньше знаний по истории и общественным наукам, чем Александр Керенский, продукт культуры начала двадцатого века. В то же время, обладая после знанием (в меньшей степени), логикой и разносторонними знаниями XXI века (в большей степени), он мог сразу разложить по полочкам всю составляющую управления государством.

Главное — это кадры! И кадры решают всё! И то, и другое — правильные высказывания, но лишь тогда, когда понимаешь, куда идти и знаешь, какие препятствия встретятся на пути. Саша Керенский уже давно разложил для себя революцию и войну на все составляющие, выделив собственно боевые действия и всё, что с ними связано, информационную войну, включая влияние прессы и митингов, и психологическую войну, проявляющуюся в распространении неизбежности власти и неотвратимости закона среди масс с помощью различных политических решений.

Для этого он и использовал все имеющиеся у него ресурсы, постоянно выискивая всё новые и новые, небезосновательно считая, что он в этих вопросах ещё ребенок, по сравнению с теми же послами Англии и Франции. Но знания — это великая сила, а ненависть, замешенная на знаниях, это вообще термоядерная бомба.

Сейчас он готовился нанести удар по всем фронтам, уничтожить оппозицию, как таковую, заручившись поддержкой меньшевиков во главе с Плехановым, что были проводниками воли буржуазии, и поставить в определённые рамки кадетов с их поддержкой крупного бизнеса и остатков аристократии.

Это была одна сторона вопроса, другая же сторона — основание крестьянской партии, которая должна была стать противовесом РСДРП (м) и кадетам. Её цель — завладеть умами многих и многих крестьян, но не общинников, а хуторян или отрубников, как их называли тогда. Опираясь на отрубников, оказывать влияние и на остальных крестьян, коих было хоть и большинство, но они были малоактивны и к тому же замарали себя поджогами и разграблением поместий. Опасаясь расправы за свои проступки, они согласятся на любые условия, если наказание для них со стороны власти будет смягчено.

Сила, собственно, не всегда бывает в правде, сила чаще кроется в понимании этой правды и умении применять свои знания на практике, а правда у каждого своя. Керенский понимал, что если бы черносотенцы не опустили руки, а боролись до конца в другом мире, то всё, возможно, и было бы по-другому. Сейчас же он давал им ещё один шанс.

Те из них, кто кричал о еврейском засилье были либо дурачками, либо провокаторами. Серьёзные люди об этом не кричат, если данный факт имел бы место, то его надо было решать, а не провоцировать всех шумом и возней, давая огромный козырь в руки угнетаемым. Поэтому Керенский не доверял ни Маркову, ни Пуришкевичу, а последнего ещё и уничтожил. Провокации должен делать только он, а не давать возможность делать это другим. Сами по себе евреи не были опасными, они были опасны лишь как орудие в чужих руках.

Уже сидя в столовой, пережёвывая еду, вкуса которой он почти и не чувствовал, Керенский «пережёвывал» и все события, и встречи, которые он либо пережил, либо провёл. Ошибаться было крайне опасно, но и того, что он уже сделал, было вполне достаточно, чтобы удержать империю от краха. Но что будут делать на это немцы? Ведь с уничтожением большевиков все их планы рухнут! Неизвестно, что они предпримут, но, скорее всего, это будет локальное восстание.

А пока все петроградские газеты тиражировали известие о том, что Керенский навёл порядок в Кронштадте. Газета Апоксина продолжала демонизировать матросов, которые и сами в конце концов стали себя бояться. Стихийно возникающие митинги требовали расстрелов матросов за их преступления, протестующих успокаивали, рассказывая о проведённых арестах и торжестве закона.

Керенский создал и разослал приказ по войскам, текст которого гласил.

«Запретить все газеты, прокламации, листки всех без исключения партий. Любого агитатора, призывающего к окончанию войны или братанию с немцами, считать провокатором и диверсантом, немедленно арестовывать и предавать революционному суду. Создать при штабах, начиная с полка, красный уголок, где распространять только патриотические воззвания и газеты. При штабах фронтов создать типографии, в которых печатать только сообщения о положении дел в стране, не противоречащим настроениям воевать. Ввести военную цензуру. Отстранить от должностей офицеров, провоцирующих нежелание солдат воевать, а также тех, кто проводит политику разобщения между офицерами. Немедленно арестовывать офицеров, открыто призывающих закончить войну и свергнуть Временное правительство. Таких немедленно передавать в Бюро особых поручений с сопроводительным письмом и под надёжной охраной. О выполнении данных указаний уведомлять телеграммами в адрес военного и морского министра». Керенский.

Больше собирать прессу, устраивать пресс-конференции, давать обширные интервью, купаться в свете софитов или, что точнее, магниевых вспышек, Керенский был не намерен. Весь этот люфт он уже выбрал и не считал нужным это делать и дальше. Свобода слова — это, конечно же, хорошо, но постепенно она стала мешать претворять его цели и задачи в жизнь.

Пока никаких репрессий к оставшимся органам печати Керенский применять не планировал, а может, и вообще их не будет, главным было не допустить развала армии. Для этого и создавалась новая служба информации. Войну ты можешь и не выиграть, но проиграть ты в ней не смей.

Через трое суток, как и договаривались, к Керенскому прибыл главный раввин Яков Мазе. Встреча происходила в кабинете у Блюменфельда. Что уж тут скрывать?!

— Господин министр, — обратился к Керенскому Мазе, — ваше предложение мы со смятением в душах всё же утвердили. Не буду вас обманывать, но согласиться с ним нам стоило больших трудов. Многие были не согласны, многие остались в недоумении от того, что революция нам дала права и свободы и тут же их отобрала вашими руками.

Керенский только усмехнулся.

— Уважаемый ребе, у вас пока ничего ещё не отобрали. Всех, кто чем-либо не доволен, как не доволен моим предложением или ситуацией в республике, я прошу удалиться на другой континент, где они найдут для себя новую и прекрасную жизнь и будут жить в свободе и равноправии. Вольному воля, а спасённым рай. Ни один волосок не упадёт с головы тех, кто захочет самостоятельно покинуть нашу страну из-за несогласия с моим предложением. Это я могу вам обещать твёрдо.

Мазе тяжело вздохнул, Блюменфельд порывался что-то сказать, но в конце концов так и не решился.

— Рад, что вы прекрасно понимаете, кто в доме хозяин. Я хотел бы, чтобы вы уяснили для себя, что любой еврей, который будет боготворить Россию и прилагать все силы для её процветания и благоденствия, будет ею обласкан и восхвалён. И это не пустые слова. Но как только любой из вас решится поднять руку или вести подрывную работу против России, он будет уничтожен.

— Да, мы так и предполагали и приняли ваши условия с небольшой оговоркой. Вы говорили, что думаете создать протекторат государства евреев в Палестине?

— Да, я от своих слов не отказываюсь. Но, как вы и сами понимаете, это можно будет сделать только после войны, в том случае, если Россия будет иметь определённый международный вес. Так что, это в ваших интересах.

— Мы понимаем, но что делать с теми, кто отказывается от своего рода и нации?

— Сообщайте о них в Бюро особых поручений, тем самым снимая с себя ответственность, и мы примем к ним соответствующие меры. И я бы порекомендовал вам связаться с евреями других государств, в том числе и Америки, и рассказать им о моём предложении. Общими усилиями вы сможете переселиться и создать своё государство, а русская армия своими штыками поможет вам разогнать недовольных этим арабов и турков.

— Весьма заманчиво, — проговорил Мазе, мечтательно глядя вдаль.

— Я вам изложил свои условия, теперь дело за вами.

— Благодарю вас за этот разговор. Теперь предстоит сделать очень много дел на благо еврейского народа.

Керенский пожал плечами.

— А мне на благо всех народов, что населяют моё Отечество.

— Я вас понял, господин министр, и раз у нас получился столь откровенный разговор, то наша община желает вам помочь деньгами.

— Мне деньги не нужны, — отмёл это предложение Керенский. — Всё, что мне нужно, у меня есть, а вот если вы сможете договориться с американцами о срочных поставках паровозов и вагонов к ним, то это весьма поможет нам. Кроме этого, нам нужны профессиональные рабочие и ремонтники для транспортировки скопившихся грузов в Мурманске, Архангельске и Владивостоке.

Профессиональных железнодорожников нам категорически не хватает и если американское правительство в частном порядке отправит нам этих людей, то мы будем им платить содержание вдвое больше, чем они получали у себя на родине. И у меня есть предложение к американским банкирам, от которого им будет трудно отказаться. Подумайте над этим, перед вами открываются огромные горизонты для личного обогащения многих из вас и создания трансконтинентального торгового пути между крупнейшей державой мира и огромным рынком, истощённым войной.

— Я обязательно переговорю с заинтересованными в этом людьми, — заверил Мазе.

— Ну, что же, разговор с вами меня весьма обнадёжил.

— Взаимно, господин министр, взаимно.

Оставался ещё один вопрос, и этот вопрос был — меньшевики. Выбрав время, Керенский пожаловал в кабинет к Плеханову.

— Георгий Валентинович, как идут дела на вашем поприще?

— Тяжело, но вы же не зря меня об этом спрашиваете? Эта должность для меня слишком мелковата. И подчиняться еврею, вы уж простите, как-то не очень комфортно.

— Вы подчиняетесь только своей совести, действуя в интересах народа, а я вас прикрою от Блюменфельда, но он ведь и не лезет к вам?

— Нет, на удивление, я очень редко получаю от него какие-либо указания.

— Вот видите, работайте спокойно, а там всё может измениться. Возможно, что вы и возглавите наше правительство, я ведь не против этого. Вы давно уже заслужили такую должность. У вас обширные связи с социал-демократами Германии и Франции, да и не только с ними, разве я не прав.

— Безусловно, вы правы. Но что вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы все силы бросили на сдерживание раскачивания ситуации и уменьшение революционных порывов людей, которые принадлежат к вашей партии. Мы все должны работать в одной упряжке на благо Отечества, а любую паршивую овцу или лошадь необходимо безжалостно выкинуть на свалку истории. Вы согласны со мной?

— Согласен, но что я должен сделать?

— Отдать команду прекратить всяческую деятельность в армии. Эту прерогативу оставьте мне, а сами займитесь внутренней жизнью нашей необъятной Родины. У нас не решён вопрос с землёй и продовольствием. Нужно направить все силы на это, а всё остальное, в том числе и образование, пока подождёт.

— Но я и так усиленно работаю в этом направлении.

— Не знал, не знал. Что же, я только буду рад любой помощи от вашей партии и вас лично. Спасибо за разговор и до свидания.

— До свидания, Александр Фёдорович, — не успел сказать Плеханов, а Керенского уже и след простыл. Старый марксист только в недоумении покачал головой, удивляясь импульсивности военного министра.

Глава 6

Начало операции

«Военные трибуналы не руководствуются и не должны руководствоваться никакими юридическими нормами. Это карающие органы, созданные в процессе напряжённейшей революционной борьбы»

К. Данишевский

Барон Карл Маннергейм с тревогой разглядывал карту. Близилось генеральное сражение, и его позиции сейчас были расположены перед городом Тампере. Гражданская война постепенно приближалась к своей кульминации. Вся территория Финляндии напоминала лоскутное одеяло, которое поочерёдно рвали то красные финны, то белые. Нет, не тянули, а именно, что рвали.

Все крупные города были заняты красными, кроме разве что Гельсингфорса, а сельская территория, покрытая лесами и болотами, в основном находилась под контролем белых. Да и было это только благодаря тому, что на стороне Маннергейма воевала чуть ли не половина армии шведов. А ведь как всё хорошо начиналось. Белофинны уже почти додавили красных, когда совершенно неожиданно тем пришла помощь из России. Сборная солянка из всевозможных людей, непонятно с какой целью примкнувших к красным финнам, смогла нанести поражение его войскам, но всю территорию им так и не удалось захватить, и, пользуясь поддержкой рабочих, они закрепились в городах.

Сейчас же обе стороны готовились к генеральному сражению. Тот, кто возьмёт Тампере, и будет править Финляндией, разве что только Гельсингфорс останется у русских, но с ними всегда можно договориться, конечно, при желании.

Красные уже выдохлись и, подтянув все резервы, оставшиеся к этому времени, выстраивались сейчас, готовясь к атаке. Эта война не была похожа на войну Антанты с Центральными государствами. У обоих сторон не было ни броневиков, ни кавалерии, лишь стрелковое оружие с немногочисленными пулемётами и пара артиллерийских батарей. Но бои не становились менее ожесточёнными. Скорее даже наоборот, ведь постоянно приходилось вступать в рукопашные схватки, и никто не собирался отступать.

За две недели до запланированного сражения генерал Маннергейм отправил отчаянную телеграмму Керенскому с просьбой помочь победить неожиданно окрепшего противника. Маннергейм предполагал, что час решающей битвы уже не за горами.

Ответа долго не было и вот, буквально накануне, пришла телеграмма, в которой сообщалось, что помощь давно в пути и будет совсем скоро. Надо просто продержаться три дня. Только три дня. А сражение уже началось. Первые орудийные выстрелы возвестили о том, что красные пошли в атаку. Завязавшийся бой показал сильную ожесточённость противников, не принеся победу ни одной из сторон. Красные временно отступили, зализывая раны и хороня убитых. Первый день закончился вничью.

* * *

Керенский давно готовил войска для оказания помощи белофиннам, можно сказать, что он с нетерпением ждал подобной телеграммы от Маннергейма, а дождавшись, развил бурную деятельность. Первым о том, что собрал полки, ему доложил барон Унгерн. Его телеграмма из Ставрополя оказалась весьма кстати, текст её гласил:

«Господин военный министр. Тчк. Мною сформированы три конных полка в количестве двух с половиной тысяч человек. Тчк. Жду от вас дальнейших указаний. Тчк».

В ответ на эту телеграмму Керенский отправил свою.

«Прошу вас отправиться вместе с полками в Выборг. Там вы получите дальнейшие указания. Тчк.

Керенский».

Чуть позже объявился и есаул Семёнов, который набрал два кавалерийских полка в Средней Азии и Сибири в количестве двух тысяч человек. Они уже грузились в эшелоны также для следования в Выборг.

Прибыв в Выборг с разностью в двое суток, оба эшелона выгрузились и, получив приказ Керенского, отправились сражаться с красными финнами. Приказ Керенского, переданный нарочным, гласил.

«Барону Унгерну и войсковому старшине Семёнову.

Совместными усилиями продвигаться на соединение с генералом Маннергеймом, попутно освобождая от отрядов красных финнов территорию Финляндии. При встрече с противником приложить все усилия для его разгрома. Общее командования возлагаю на барона Унгерна. Передаю ему полномочия действовать решительно и на собственный страх и риск. В боях действовать твёрдо, не жалея врагов.

Керенский».

Прочитав этот приказ, барон Унгерн улыбнулся и сказал Семёнову.

— Ну, что же, Керенский дал нам в руки карт-бланш, да не посрамим мы русского оружия, вложенного в руки инородцев.

— Не посрамим.

* * *

Барон Карл Маннергейм с удовлетворением наблюдал, как на третий день боёв красные финны стали отступать, получив известия о том, что в их тылу появились жестокие туземные всадники, которые под руководством двух казачьих атаманов нещадно громили всё подряд.

Через несколько дней казаки с боями дошли до изрядно потрёпанных отрядов Маннергейма. Встреча Маннергейма и двух атаманов произошла в городской управе Тампере.

— Господа, благодарю вас за столь неоценимую помощь, что вы мне оказали своим присутствием. Только благодаря вам моим войскам удалось избежать поражения.

— Мы выполняли приказ, — ответил за двоих барон Унгерн, холодно глядя на Маннергейма. — Отряды красногвардейцев полностью разгромлены и бежали. Вам остаётся их только добить.

— Ещё раз благодарю вас и господина военного министра в вашем лице.

Унгерн усмехнулся, переглянувшись с Семёновым.

— Одной благодарности будет явно недостаточно, господин генерал. Дело в том, что Керенский прислал в наш адрес шифрованную телеграмму, в которой указал, что в связи с нынешними обстоятельствами он готов предоставить вам независимость. Но вы должны обеспечить всяческую поддержку российскому флоту. Пользуясь своими связями со шведской аристократией, наладить экстренную помощь, в том числе и через её порты. Это и будет являться непременным условием получения Финляндией независимости.

Маннергейм поморщился, что-то подобное он и предполагал. Но что тут было поделать. Страна в развале, цены на продукты и всё остальное просто рухнули. Ужасающие потери мужского населения и практическое отсутствие золота и серебра в банках — всё это обескровило растерзанную страну.

Воевавшие на его стороне шведы также понесли изрядные потери и не горели желанием продолжать боевые действия и дальше. К тому же у него закончились деньги, а те суммы, которые он ещё смог выбить из Финляндского банка, уже не имели такой же платёжной способности, что раньше.

Такое положение можно было охарактеризовать как катастрофическое, но Маннергейм предпочитал думать, что это, всё же, победа. Пусть и трудная, и тяжёлая, но победа.

— Хорошо, я применю для этого все свои связи, но нужны и финансовые средства.

— Финансовые вопросы мы не уполномочены решать. С этим лучше обратитесь к Керенскому. А пока, нам нужно возвращаться обратно. Честь имеем!

Обратный путь туземные полки прошли скорым маршем, иногда останавливаясь для того, чтобы разграбить какое-либо поселение. По дороге к ним прибился и Юскевич-Красковский, возвращающийся с десятком своих самых преданных сторонников. Миссия была выполнена и его вызвал к себе Керенский для поручения нового задания.

В то, что Керенский от него может избавиться, Красковский не верил. Определённая опасность, конечно же, была, но не критическая. Красковский всем своим существом чувствовал, что Керенский на этом не успокоится и придумает ещё с десяток заданий подобного рода. А людей, проверенных, подходящих для выполнения и нет, и кому тогда поручить? Конечно же, Красковскому, который Юскевич.

Да и обещание Керенский дал, что отправит его на Украину с повышением, и Юскевич верил, что так оно и будет. Да так впоследствии и оказалось.

По приезду в Петроград все они по отдельности прибыли к Керенскому.

Первым посетителем оказался Юскевич.

— А вот и я прибыл, — войдя в кабинет Керенского в Смольном, первым делом заявил Красковский.

— А это точно вы?

— Точно! Это точно я. И Ленин точно убит, лично проверял, как вы и говорили.

Керенский пристально посмотрел на Юскевича.

— Верю, иначе об этом деятеле я бы уже давно узнал. А если всё спокойно, значит его отправили к старшему брату.

— Да, так и есть, и я хотел бы уведомить вас, господин министр, что все ваши приказы в Финляндии полностью исполнены. Вот только оставшиеся деньги превратились в ничего не стоящие бумажки, и я все их раздал своим людям, ничего не оставив.

— Не сомневался в вас. Впрочем, ничего удивительно в этом нет. Вот вексель на сто тысяч рублей предъявителю. Эти деньги предназначены вам лично, а вот вексель ещё на десять тысяч, и это уже вознаграждение для ваших людей. Обязательно их вручите, ведь вскоре предстоит выполнять новое задание. Готовы?

— Всегда.

— Я, как и обещал, отправляю вас на Украину. Там вы должны развить бурную политическую деятельность с целью войти в состав Центральной Рады. Как только вы закрепитесь, её необходимо уничтожить. Самое главное, подавить в зародыше всю возникающую украинскую самостийность. Не было у неё этого никогда, и не должно быть. Они просто не знают, что с ней делать, и могут только ломать, а не строить. Территория Украины была и будет русской. Единственное, что я допускаю, это то, что Галичина и Буковина может перейти под власть Польши, которая получит независимость, если я смогу удержать власть. Вам предстоит много работы, но думаю, что вы справитесь. Вы же поляк?

Юскевич невольно гордо приосанился.

— Да, я из одной ветви старинного шляхетского рода, но я бы назвал себя скорее российским шляхтичем, чем польским дворянином.

— Это ваше дело, кем себя считать, вы меня устраиваете, как знаковая фигура, и поэтому вы должны будете найти и связать со мной старую польскую аристократию, чтобы мы могли обсудить наше будущее.

У Юскевича захватило дух от предполагаемых перспектив своих возможностей. Вот это и называется первым шагом к власти, а за ним может последовать и второй, и третий, и четвёртый. Много шагов, пока он не станет правителем Украины. Сейчас его цели совпадают с целями Керенского, но потом…

— Я вас понял и готов выполнять, когда мне ехать в Киев? — Юскевич сдержанно улыбнулся, давая понять Керенскому, что он весьма обрадован данным предложением.

— Когда вам будет удобно, но советую не задерживаться здесь больше необходимого. Мало ли что, а там вас никто не помнит и не знает. Можете сменить фамилию, если возникнут проблемы, этот вопрос мы закроем через Бюро.

— Нет, этого не нужно. В течение трёх дней я всё решу и уеду в Киев.

— Прекрасно, тогда ждите моих распоряжений, вам их будут передавать через связных. Держите со мною связь по телеграфу.

— Всенепременно.

Как только Юскевич ушёл, Керенский позвонил Климовичу.

— Евгений Константинович, от меня только что ушёл наш финский товарищ с чёрным прошлым. Да, проследите за ним и внедрите в его команду своего человека. А, уже есть! Вы предвосхищаете мои мысли. Так вот, внедрите тогда ещё одного, его целью будет, в случае предательства Юскевича, устранить того, чтобы проблема была задушена в самом зародыше. Да, это необходимо, и лучше всего нужные шаги делать заранее, а не после того, как. Найдите подходящего человека. Найдёте? Отлично! — и Керенский опустил трубку телефона обратно на рычаги.

На следующий день Керенский принимал у себя в Смольном обоих друзей — атаманов Унгерна, и Семёнова, показав, что он очень доволен их совместными действиям.

— Господа, весьма рад проведением успешной миссии. Где сейчас находятся ваши полки?

— На станции Дно, господин министр, — ответил Семёнов.

— Ясно, а каковы общие потери?

— Около тридцати процентов убитыми и ранеными, — ответил Унгерн.

— Ну, что же, потери не такие уж и большие. Перегруппируйте ваши полки и создайте конную дивизию смешанного состава. Командовать ею я назначаю войскового старшину Семёнова. Поэтому, Григорий Михайлович, прошу вас передислоцировать её в Москву, а то там в связи со сложившейся обстановкой возможны эксцессы контрреволюции. Вам же, барон, я доверяю командование Дикой дивизией, надеюсь, что вы справитесь.

Оба атамана щёлкнули сапогами, гордо вскинув головы.

— Не сомневайтесь, мы не опозорим честь и славу русского оружия.

Керенский хмуро улыбнулся и, пожав атаманам руки, распрощался с ними. Затем, подойдя к карте, задумчиво начал её рассматривать. Простояв так с десяток минут, он вернулся к столу и приступил к работе, придумывая всё новые закавыки будущего.

А в это время в Ставке и на флагманском корабле адмирала Григоровича параллельно друг другу шло усиленное планирование войсковых и морских операций. Входили и выходили младшие и старшие офицеры, бегали связисты. Шуршали раскладываемые карты, скрипели цветные карандаши, армия ожила, у неё появилась цель.

Генерал Ренненкампф созвал к себе на оперативное совещание всех командующих фронтами. Здесь присутствовали: командующий Северным фронтом генерал Драгомиров, командующий Западным фронтом генерал Гурко, командующий Юго-Западным фронтом генерал Эверт, которого Керенский восстановил на службе, командующий Румынским фронтом генерал Сахаров, которого также вернул обратно Керенский, и командующий Кавказским фронтом генерал Юденич.

Осмотрев всех присутствующих, генерал Реннекампф начал совещание.

— Господа офицеры! — Нами получен приказ от военного министра приступить к подготовке и развёртыванию сил для наступления. Наступление будет организовано силами Северного и Румынского фронтов. Для этого нам понадобятся вся наша сила, воля и умения. Мы не должны провалить наступление, это важный вопрос сохранения армии. Предстоит нанести одновременно два удара с севера и с юга. Задачи разные, цель одна. Мы должны вынудить немцев отступить и приступить к окончанию войны.

Реннекампф замолчал и оглядел генералов.

— Абрам Михайлович, — обратился он к генералу Драгомирову. — Вы получили резервы с других фронтов?

— Да, сейчас идёт перегруппировка и насыщение артиллерией передовых порядков. Особенно это касается тяжёлой артиллерии, полученной с других фронтов. Для её работы мы обеспечили себя достаточным количеством снарядов и готовы начать выступление.

— А что скажете вы, Константин Вячеславович? — обратился Реннекампф к генералу Сахарову.

— Мне не совсем понятно, как быть с румынскими войсками, и я до сих пор не получил резервов с Кавказского фронта.

— Николай Николаевич, в чём дело? Почему войска с Кавказского фронта до сих пор ещё не прибыли в распоряжение Румынского фронта?

— А с чем же останусь я? — возмущённо спросил Юденич, — У меня совсем не останется кавалерии, вся она передаётся в распоряжение Румынского фронта.

— Я вам передавал приказ Керенского о формировании национальных частей, у вас есть подобный опыт, почему же его не использовать ещё раз.

— Из кого формировать? Из армян? Из грузин? Вы считаете, что они умеют воевать? Если вы так считаете, то глубоко ошибаетесь. Это не солдаты, это позорище, они не могут выдержать ни одного серьёзного боя и разбегаются после любой штыковой атаки. Это продавцы и певцы, они умеют делать прекрасное вино, торговать и петь красивые песни. Но воевать, это не песни петь… Я формирую полки из кавказцев, насколько это возможно, но их качество и стойкость вызывают у меня большие сомнения.

— Ну, хорошо, а как же тогда части из горцев? Неужели среди них не нашлось храбрых воинов?

— Нашлось и довольно много, но здесь другая проблема. Они не желают воевать в строю. Самые боеспособные и мотивированные ушли добровольцами в Дикую дивизию и поступили в полки барона Унгерна. Оставшиеся желали бы грабить, а не воевать. Они предпочитают действовать из засад, а не в прямом боестолкновении.

Турки тоже не являются хорошими воинами, но их численно больше, и они всё-таки являются имперским народом. Вы знаете, армяне просят и требуют от нас, чтобы мы воевали за них против турок. Это просто сумасшедший сюр. Личная храбрость отдельных представителей кавказских народов совершенно не гарантирует им общей победы в строю.

— Ну, так сделайте что-нибудь, обучите тех, кто у вас есть. Усильте Карс, перекройте все перевалы, организуйте оборону, разбавьте их русскими полками и держитесь. Никакого наступления у вас не будет. Я вам приказываю вывести все казачьи полки из Месопотамии и направить их на Румынский фронт.

Кроме того, я назначаю генерала Духонина командующим Запасным фронтом, он проведёт мобилизацию казаков Кубанского, Терского и Донского войска. Они не будут участвовать непосредственно в боевых действиях, находясь в пределах Ставропольской и Ростовской губернии. Но в любой момент они смогут прийти к вам на помощь, если вы оставите Армению и отступите в Грузию. Наша задача — сохранить нефтепровод из Баку в Батуми. Эту линию и будем держать. Но, думаю, после нашего удара в Румынии туркам будет не до того.

У меня, господа, есть информация о том, что Черноморский флот во главе с новым командующим адмиралом Курошем готовится нанести удар по туркам с высадкой десанта недалеко от Стамбула. К чему это может привести, я доподлинно не смогу прогнозировать, но мы обязаны вынудить турков с нами считаться. Передайте казачьи и другие кавалерийские части Сахарову, уважаемый Николай Николаевич, и готовьтесь к глухой обороне. Я в вас верю! С нами бог!

— Слушаюсь! — Юденич досадливо поморщился и уткнулся в лист бумаги, на котором стал чертить линию обороны Кавказского фронта.

— Константин Вячеславович, резервы будут, но что вам непонятно с румынами? — обратился Реннекампф снова к Сахарову.

— По вашим словам, господин Главнокомандующий, Керенский предложил направлять в атаку в первую очередь румын. Но как мы сможем это сделать, ведь мы же союзники?

— Честно говоря, я и сам не знаю, но это не распоряжение Керенского, а его приказ. Он обязал нас беречь русского солдата, и где-то в глубине души я с ним согласен. Но румыны во главе со своим королём откажутся идти в бой первыми, сочтя это за наше предательство. Нам тогда необходимо сделать так, чтобы не нарушить наши союзнические обязательства и в то же время спасти фронт от бегства румын в случае неудачного отступления.

— Я предлагаю одну из румынских дивизий направить в качестве морского десанта, — отозвался Юденич, усмехнувшись при этом. — Вы же не думаете, господа, что англичанам и французам понравится то, что мы попытаемся захватить Стамбул? Определённо нет, а румыны будут вынуждены согласиться, их высадят, они примут бой и оттянут на себя турецкие силы. Румыны — это не русские. В Стамбуле будет переполох, их кинутся сбрасывать обратно в море, румыны посопротивляются и сдадутся. А возможно, что и спасутся, если наш доблестный Черноморский флот в этом им поможет. Но я бы не напрягался с этим.

— Одной дивизии будет мало, — отозвался на это Сахаров, — Но в целом я поддерживаю это предложение и предлагаю вытребовать у румынского короля целый корпус. Этого более, чем достаточно. Их можно будет перебросить в два этапа. Пока турки очухаются, пока атакуют, весь румынский корпус уже высадится на берегу. А там, быть может, даже окажут яростное сопротивление, почему нет? Они же не с хорватами и мадьярами будут воевать, а с турками…

— Думаете, король Румынии согласится? — спросил у Сахарова Реннекампф.

— Думаю, что согласится. Всё не идти в атаку в первом эшелоне, хоть это было бы и предпочтительнее. Я приложу все усилия и дипломатичность для того, чтобы он изволили согласиться. И англичане очень ревностно относятся к проливам. Даже если они и говорят, что готовы отдать их, но на самом деле в случае, если нога нашего солдата вступит на площадь Константинополя, мы внезапно можем остаться без союзников.

— Хорошо, Константин Вячеславович, тогда я надеюсь на вас. Так мы и поступим. После прорыва обороны на Румынском фронте мы введём в него все имеющиеся кавалерийские дивизии, громя тылы и выходя на оперативный простор, нанося при этом удары в направлении Белграда и Будапешта.

— Войска постепенно приходят в себя, мы можем надеяться на это с большей уверенностью, чем раньше, господин генерал.

— Очень хорошо, но меня беспокоит и подготовка Северного фронта к своему наступлению.

— Как я уже говорил, мы готовы встретить врага лицом к лицу. На сегодняшний день не только русские части готовы идти в наступление, но и латышские стрелки, чья Родина находится под оккупацией. Не знаю уж чем их заинтересовал Керенский, но полки усиленно пополняются людьми и желают идти в первых рядах наступления. Кроме латышских стрелков сформировано и два эстонских полка, которые также изъявили желание участвовать в предстоящих боевых действиях.

— Отлично, вы меня очень порадовали, Константин Вячеславович. Сколько вам ещё надо времени, чтобы окончательно подготовиться к наступлению?

— Не меньше двух недель.

— Господа, сегодня второе июля. Военный министр предположил, что мы сможем начать наступление не позже двадцатого июля. Но, несмотря на ваши заверения, господа, резервные части ещё находятся на марше, либо только готовятся для передислокации. А потому, я предлагаю назначить наступление на двадцать второе число. Двадцати суток будет более, чем достаточно для того, чтобы решить все вопросы. У кого какое есть мнение на этот счёт, господа?

Мнение у присутствующих было только одно — наступать!

— Господин Главнокомандующий, но у меня есть информация от адмирала Григоровича о том, что он также готовит флотскую операцию и примерно в этих же числах, — сказал Драгомиров.

— Да, я знаю, но она строго засекречена, и если число, на которое их операцию назначат, будет отличаться от числа нашего наступления, то мы наступление Северного флота согласуем с датой их операции. Для Румынского фронта всё останется без изменений. И, господа командующие Западным и Юго-западным фронтом, прошу вас показывать большую активность, навязывая противнику мнение о том, что это именно вы планируете наступательные действия. Тем самым мы попытаемся ввести в заблуждение и немцев, и австрийцев, что уже принесёт нам возможность нанесения неожиданного удара.

Да, а командующих Северным и Румынским фронтом я бы просил наоборот, проводить мероприятия в строжайшей секретности, насколько это возможно. В наших силах перехитрить немцев. Направим же на это все наши усилия. Победа будет за нами! Если ни у кого вопросов больше нет, то полагаю наше совещание завершённым. Господа!

Все встали.

— Господа, все свободны, я никого больше не задерживаю и не привлекаю на последующие совещания. Вы можете, решив все неотложные дела в Ставке, отправляться на свои места. К войскам, господа!

Глава 7

Моряки

«Пока цензовая интеллигенция практически работала в земствах и в думских комиссиях, кое-чему научаясь, ЭТА за границей, лишённая живой работы, в подполье и во всякой крайней оппозиции выдумала целебнейшие мази. Каждый имел свой патент и свою мазь: одна у Чернова и Плеханова, другая у Ленина, Горького и прочих. Когда Россия распростёрлась на своём ложе, они и стали её лечить, каждый своею… Если всмотреться, то все эти русские социализмы и коммунизмы до смешного похожи на патентованные средства в бутылочках, порою искренне, порою явно шарлатанское политико-социальное знахарство.»

Л. Андреев

Примерно в это же время в Гельсингфорсе на борту своего флагмана крейсера «Рюрик» адмирал Григорович проводил оперативное совещание.

— Господа, Временным правительством в лице его военного министра поставлена задача нанести поражение немецкому флоту и осуществить десантную операцию. Наша задача как можно быстрее подготовить флот к возможности проведения этой операции. Я хорошо знаю обо всех проблемах, что мы имеем сейчас во флоте. Поэтому прошу вас, господа офицеры, принять все меры к восстановлению порядка на вверенных вам кораблях. Мы не должны посрамить свою честь.

Все двести лет традиций русского флота стоят за нашими плечами, покрыть себя позором мы не имеем никакой возможности. Приказ Керенского однозначен — флоту выполнить свой долг до конца. Мы должны совершить подвиг и спасти Россию от позорного для неё мира. На нас смотрят наши союзники, англичане и французы, которые понесли бо́льшие потери, чем мы в этой войне. А сейчас начальник штаба контр-адмирал Григоров доложит замысел нашей морской операции. Прошу вашего внимания, господа.

Григоров, восстановленный по просьбе Григоровича всё тем же Керенским, вышел к карте, на которой было изображено Балтийское море со всеми его берегами и заливами. Уверенно двигая указкой, проговаривая каждое слово, он высветил всю диспозицию Балтийского флота, базировавшегося в Гельсингфорсе, Кронштадте, Ревеле и Свеаборге.

— Господа офицеры, на сегодняшний день мы имеем множество минных заграждений, как поставленных германским флотом в устье Финского залива, так и нашими обширными минными полями. В них проделаны многочисленные проходы, но этого явно недостаточно. Необходимо направить усилия всех наших тральщиков на разминирование устья Финского залива. Основная масса опасных для нас мин расположена на линии полуостров Ханко — остров Даго. Прикрытие тральщиков будут осуществлять подводные лодки и отряд эсминцев под общим командование капитана 1 ранга Щастного. Для исключения случаев подрыва на собственных минах, карты наших минных полей накануне операции будут предоставлены всем командирам кораблей.

Все присутствующие невольно вздохнули и по рядам пробежал еле слышный шёпот.

— Теперь я бы хотел остановиться на составе нашего флота. В операции участвуют абсолютно все боеспособные корабли, в том числе первая и вторая бригада линейных кораблей, бригады крейсеров и все миноносцы. Тральщики под прикрытием эсминцев и подводных лодок производят разминирование, после чего флот выходит на оперативный простор для проведения морской операции.

Мы переходим от обороны Центральной минно-артиллерийской позиции к наступлению на врага. Весь флот разделяется на шесть маневренных групп. Первая группа — линейные корабли «Петропавловск», «Гангут» и легкий крейсер «Олег»; вторая — линейные корабли «Севастополь», «Полтава» и броненосный крейсер «Россия»; третья — линейные корабли «Андрей Первозванный», «Император Павел I» и легкий крейсер «Богатырь»; четвертая — линейные корабли «Слава» и «Цесаревич»; пятая — броненосные крейсеры «Рюрик», «Адмирал Макаров» и «Баян», и шестая группа — броненосный крейсер «Громовой» и легкие крейсера «Аврора» и «Диана».

Наша задача вступить в бой с германским флотом и вынудить его принять генеральное сражение. Тем временем все старые броненосцы береговой обороны под охраной эсминцев типа Новик атакуют Кенигсберг и, сопровождая транспорты с пехотой, высаживают морской десант в количестве двух дивизий и одной усиленной бригады с приданными ей батареями.

Этот план утверждён Ставкой и морским штабом при ней, генерал Реннекампф распорядился ориентироваться на нашу готовность к проведению операции. Мы должны быть готовы к ней не позднее конца июля. Как только мы окончательно определимся с датой, одновременно с нами начнётся и наступление Северного фронта.

Григоров на пару мгновений передохнул и спросил.

— У кого есть ко мне какие-то вопросы, господа?

— У меня вопрос, господин адмирал, — сказал контр-адмирал Зарубаев, начальник первой бригады линейных кораблей. — Вы же понимаете, что после генерального сражения Балтийский флот может прекратить своё существование, и Россия останется без флота. А Германский флот намного больше нашего и его моряки не поражены революционными настроениями. С дисциплиной там тоже всё в порядке.

— Я понимаю вас, но, во-первых, их флот большей частью задействован в борьбе с Британской империей, во-вторых, их главная база находится в Киле и Кенигсберг остаётся неприкрытым. Если мы сможем скрытно провести операцию, то у нас есть шанс разбить немецкий флот по частям и вынудить его избегать генерального сражения, либо вступить в него в уже ослабленном виде.

Кроме того, если мы не совершим подвиг, страну захватит волна контрреволюции и боюсь, что флот новой России уже больше не понадобится, если она вообще останется. Вы же все прекрасно видите, господа, что происходит вокруг. Финляндия уже охвачена огнём Гражданской войны, мы опасаемся ходить по городу. На нас нападают, причём на всех: и на офицеров, и на матросов. Финны, до этого находившиеся в привилегированном положении, вдруг, практически мгновенно, оказались к нам враждебно настроенными. То же самое нас может ожидать и в России. Поэтому сейчас наш долг выстоять и победить, других слов я не знаю.

Все притихли, а Григоров, снова сделав паузу, замолчал, а потом произнес с сильно ощутимой горечью.

— Увы, действия наших союзников показывают только то, что они преследуют сугубо свои цели, больше не оглядываясь на нас и не считаясь. Мы словно отработанный материал, пока мы что-то собой представляем, нас принимают во внимание. Если же армия и флот рухнут в анархию, как мы это уже и наблюдали, тут же перестанем быть им интересны, хотим мы этого или не хотим.

— Но, — продолжил Зарубаев, — мы ведь не можем все силы бросить в бой. А если наш флот погибнет, так и не достигнув целей операции или хотя бы её одной? Ведь штурмовать Кенигсберг — это военное безумие! Он хорошо укреплён, и наш десант окажется в окружении.

На этот вопрос ответил командующий Балтийским флотом.

— Я понимаю ваши опасения, Сергей Валерианович, и согласен с вами. Но Северный фронт поможет нам продержаться, а в случае успеха мы сможем закрепиться хотя бы на его подступах, тем самым помогая пехотным частям разбить немцев, обратить их в бегство и выиграть наконец эту затянувшуюся войну. У нас просто нет другого выхода.

Керенский непрерывно бомбардирует меня своими телеграммами, требуя ускорить подготовку операции. Временное правительство — это фактически он один. Его политическое влияние не соизмеримо ни с одним другим лидером. Его поддерживает народ, солдаты, рабочие и даже крестьяне. А сейчас уже и матросы, с которыми он весьма жестоко обошёлся в Кронштадте. У нас просто нет другого выхода, как идти вперёд и исполнить свой воинский долг. Сейчас всё зависит от нас, а не от него. Он дал нам возможность совершить подвиг, и мы его совершим, господа офицеры. Возможно, Родина о нас не забудет, но и не вспомнит…

Если кто-то из вас не готов к самопожертвованию, то прошу сказать это сейчас и подать рапорт об увольнении, то же самое касается и всех ваших офицеров. Я прошу провести в кают-компаниях совещания и задать каждому такой вопрос, не вдаваясь в детали операции. Матросов спрашивать не стоит, ибо это перейдёт в безобразие, которое они называют звучным словом митинг.

Прошу вас пресекать все проявления недовольства и немедленно сообщать об этом мне. Специально для борьбы с оставшимися большевистскими и анархистскими агитаторами мною создан Совет безопасности флота. Люди, входящие в этот Совет, арестуют и допросят любого, выяснив, на кого тот работает и не является ли германским агентом.

В бой мы должны пойти полностью здоровыми или, образно выражаясь, будучи больными, напившись микстур и обвязавшись бинтами. Мы выполним свой долг, господа офицеры, чего бы это нам ни стоило. И это мой приказ!

Все молчали, соглашаясь со словами Командующего флотом, или в душе не соглашались, но не пытались перечить.

— Итак, я предлагаю начать операцию 23 июля. Как сообщает нам метеорологическая служба, к этому времени должна установиться ясная и тёплая погода без штормов и дождей, что как нельзя лучше способствует проведению нашей специальной операции. У кого есть возражения, господа офицеры? Возражений нет! — констатировал Григорович. — Ну, что же, тогда приготовиться к бою, господа офицеры!

* * *

На всех кораблях начались авралы. Матросы сначала протестовали, но потом сдались и стали понемногу, начиная с элементарного, наводить порядок. Труд облагораживает, а ратный труд сближает. Из Кронштадта прибыли в Гельсингфорс отремонтированные и ранее стоявшие там боевые корабли. На причалах остались лишь учебные посудины и те, что были на ремонте. Охраняла и эксплуатировала их горстка матросов и офицеров. По настоянию Керенского адмирал Рыков лично отобрал туда матросов, выбирая самых аполитичных и при этом не имеющих особой ценности для боевого флота.

Постепенно положение Балтийского флота выравнивалось, но вдруг, уже после прекращения нападений финнов на Гельсингфорс, на линейном корабле «Полтава» вспыхнул бунт. На этот раз бунтовщики остереглись убивать офицеров и кондукторов, ограничившись их избиением, после чего закрыли тех в каютах. Зачинщиками беспорядков (что не удивительно!) оказались анархистские элементы, на время затаившиеся и сделавшие ставку на матросов, призванных с Малороссии.

Адмирал Григорович, узнав о бунте, решил приехать к морякам лично для проведения переговоров. К флагманскому крейсеру приплыл вызванный им эсминец «Внимательный», пребывая в тревоге и сомнениях, адмирал сошёл на его палубу. Добравшись до стоянки «Полтавы», эсминец застыл напротив линкора, слегка покачиваясь на мелкой волне.

Вахтенный отсемафорил на линкор, что на эсминце находится Командующий. Оттуда ответили, что поняли и ждут его у себя. Получив ответ, Григорович усмехнулся. Он стоял на открытой палубе и ветер бил по нему, грозя снести с седой головы фуражку. Точно также её готовы были снести матросы, поднявшие восстание. Нет, не стал рисковать адмирал и через сигнальщика передал сообщение на «Полтаву», что он ждёт представителей корабля на эсминце.

В течение часа ничего не происходило. Матросы хаотично перемещались по палубе линкора, плевали в воду, глазели на «Внимательный». Судя по их жестам и позам, они явно ругались и посылали проклятия в адрес трусливого, по их мнению, адмирала.

Через некоторое время проходивший на борту линкора митинг закончился и там пришли к согласию, потому что стволы двух бортовых орудий качнулись и, словно угрожая, развернулись, уставившись в упор на эсминец. Но Григорович спокойно ждал. Видимо, на линкоре шли горячие дебаты, и обсуждался вопрос, какие требования выдвигать и кому плыть на эсминец и вообще, стоит ли это делать. Прошло ещё два часа.

В конце концов, там разобрались, и на палубе линкора появилась группа решительно настроенных матросов. Спустив вельбот, они загрузились на него и, шустро работая вёслами, направились к эсминцу. Доплыв, быстро отдали швартовы и один за другим вскарабкались на палубу эсминца, представ перед адмиралом.

— С чем связан ваш бунт? — холодно поинтересовался у них Григорович.

— Мы против войны, — нагло заявил коренастый матрос с мерзким выражением лица отъявленного негодяя. Весь его вид словно бы выражал социальный протест, напоказ противопоставляя всему хорошему всё плохое. Круглая голова матроса, сидевшая на очень короткой шее, казалось, росла прямо из плеч, что придавало ему гротескный вид известного французского горбуна.

— Вы не могли бы представиться сначала, с кем я имею возможность разговаривать?

— Я председатель комитета линкора «Полтава» гальванер Ковальский, — с показной гордостью пробасил матрос.

— Насколько я знаю, на корабле не было никакого комитета, он прекратил своё существование.

— Мы создали новый и заявляем, что отказываемся складывать свои головы за Временное правительство. Нет войне!

— А я вас не призываю, товарищ матрос, складывать голову за Временное правительство. Достаточно будет и того, что вы будете воевать за Россию.

— Мне Россия не интересна, я украинец и буду защищать рiдну Украiну, а не москалей.

— Но вы же служите на российском флоте, товарищ, так будьте любезны выполнить свой воинский долг полностью.

— Я никому и ничего не обязан! — крикнул в лицо адмиралу матрос, зло сощурив глаза и сжав кулаки. Сзади него насупились его товарищи, показывая, что они тоже настроены весьма решительно.

— Но вы же давали воинскую присягу?

— Ну и что? Меня заставили, и мы в скором времени отправимся до дома, до хаты. Хватит, навоевались…

— Товарищи матросы, но вы же должны понимать, что совершаете воинское преступление?

В ответ послышались отборные ругательства, а матрос, поддерживаемый товарищами, явно собирался броситься на адмирала, но окружившие их офицеры и матросы эсминца в любой момент готовы были это пресечь. Оглянувшись на них, Ковальский процедил.

— «Полтава» отказывается идти в бой и в случае атаки на линкор окажет военный отпор и потопит любой корабль, что рискнут напасть на него. Пусть хоть вся эскадра нападёт, мы отобьёмся от всех, — с глупым пафосом заявил матрос. — Мы вам ещё покажем, кто из нас сильнее.

Адмирал Григорович смотрел на Ковальского и не понимал, что происходит. Этот матрос вполне серьёзно угрожал ему, не понимая, что с ними никто не собирается цацкаться, и против них будут предприняты самые решительные меры. К тому же, офицеры «Полтавы» не будут командовать кораблём во время боя, а значит, обычные матросы смогут произвести лишь несколько выстрелов и всё.

Но, очевидно, украинец полностью находился во власти своих иллюзий и ожидал безусловной перемоги. Ну, что же, придётся вскрывать пакет.

— Я понял вас, мне нужно время, чтобы подумать, что с вами делать.

— Думайте, — отрывисто «бросил» Ковальский и повернулся к вельботу, чтобы поскорее убраться с эсминца. Вельбот ещё не успел качнуться от первых рывков вёслами, как адмирал вошёл в каюту, открыл портфель и вытащил оттуда запечатанный сургучом плотный пакет, сделанный из толстой пергаментной бумаги.

Григорович тяжело вздохнул, вынул из ножен кортик и, сделав надрез, достал запечатанный приказ Керенского. Его глаза быстро пробежали по тексту и бессильно опустившаяся рука, с зажатым в ней плотным листком, затряслась. Разжавшиеся пальцы выпустили бумагу со всевозможными печатями и росписями. Спланировав на пол, она осталась на нём лежать белым пятном.

Прошло несколько минут, за которые адмирал словно бы постарел на десяток лет. Он несколько раз шептал про себя прочитанные строчки, пытаясь найти другой ответ или найти выход, чтобы обойти полученный приказ, но не находил. Медленно встав, он наклонился, подобрал листок и, дойдя до двери каюты, пригласил офицеров «Внимательного».

— Господа, прошу вас подтвердить то, что я прочитал в этом приказе.

Находящиеся здесь же командир эсминца лейтенант Благонравов и мичман Понятов взяли из рук адмирала письмо и зачитали его вслух. Текст письма гласил.

«В случае организации бунтов на любом корабле эскадры (возможно, что они будут происходить сразу же на нескольких) приказываю Вам усилиями всей эскадры и верного вам личного состава флота уничтожить мятежные корабли со всеми их экипажами, если они добровольно не сдадутся на вашу волю. Приказ выполнить, даже если это будет сопряжено с потерями кораблей флота республики, пусть и самыми новейшими. Никакие мысли и поступки не должны никоим образом отвратить вас от исполнения данного приказа. Лучше потерять несколько кораблей, чем весь флот и Россию!

А.Ф. Керенский».

— Господа, — обратился к офицерам Григорович. — Теперь вы видите, что я нахожусь в узких рамках приказа. Он словно Прокрустово ложе связал меня с теми последствиями, к которым привел бунт «Полтавы», и я не вижу другого выхода, кроме того, чтобы принять самые кардинальные меры. Прошу вас приготовить торпедные аппараты к минному залпу.

Все переглянулись и, опустив головы, направились к минным аппаратам. Выйдя на палубу, адмирал приказал сигнальщику отбить флажками, что он не согласен с условиями бунтовщиков, на что получил недвусмысленный ответ выстрелом одной из кормовых пушек в сторону эсминца. Снаряд, не задев никого, высоко пролетел над палубой.

— Господа и товарищи, прошу вас выполнить свой долг и мой приказ. Оттолкнув торпедистов, мичман Понятов и кондуктор Стрелков повернули минные аппараты в сторону линкора и под удивлённые взгляды матросов, как линкора, так и эсминца, нажали на пусковой механизм.

Характерный звук сжатого воздуха выдвинул из труб лежавшие там ленивыми тюленями тупоносые торпеды. Блеснув в свете неяркого солнца боками, смазанными солидолом, торпеды соскользнули в воду и, оставляя за собой пенные бурунчики от работающего винта, устремились навстречу линкору.

Никто ничего не успел сделать, как все четыре торпеды, ударившись об борт «Полтавы», рванули, вздыбив высоко в воздух шумные столбы воды. Грохот разрывов сотряс воздух гавани Гельсингфорса, отразившись от бортов других кораблей и спугнув многочисленных чаек, которые взлетели отовсюду, закружившись над военными кораблями в своей птичьей карусели.

Линкор, получив огромную пробоину в корпусе ниже ватерлинии, начал стремительно тонуть и, набрав воду, лёг на грунт с большим креном на правый борт.

Торпеды были не самыми сильными по мощности, а сам линкор был спущен на воду только 4 декабря 1914 года. Из-за продуманной конструкции, он не получил фатальных повреждений и через две недели был поднят со дна. Вода из трюмов откачана, огромные дыры в борту были сначала заделаны подручными средствами, а потом и заварены.

Линкор уже был не в силах набирать прежнюю скорость, но мог находиться в порту в качестве корабля береговой обороны и ещё через две недели уже снова вернулся в строй. В ходе взрывов погибло сто пятьдесят матросов и ещё двести было ранено. Председатель матросского комитета Ковальский и его выжившие товарищи были показательно расстреляны и похоронены на кладбище безвестной финской деревни в общей могиле, а команды остальных кораблей поняли, что времена свободы и анархии ушли безвозвратно.

За это время возникли ещё несколько эксцессов на других кораблях, но в целом флот был готов воевать и воевать более, чем достойно, что и требовалось как Керенскому, так и Григоровичу. К двадцать первому июля весь флот, построившись в колонны кильватерным строем, выдвинулся на преодоление устья Финского залива с последующим выходом к Кенигсбергу. Операция с кодовым названием «Отечество» началась.

Глава 8

Коновалов

«Вообще к интеллигенции, как вы, наверное, знаете, я большой симпатии не питаю, и наш лозунг — ликвидировать безграмотность, отнюдь не следует толковать как стремление к нарождению новой интеллигенции. Ликвидировать безграмотность следует лишь для того, чтобы каждый крестьянин, каждый рабочий мог самостоятельно, без чужой помощи, читать наши декреты, приказы и воззвания. Цель практическая. Только и всего.»

В. Ленин, из мемуаров художника Ю.П. Анненкова

Александр Иванович Коновалов находился в доме своего друга Терещенко и грустил в ожидании братьев Рябушинских, Второва и ещё нескольких крупных промышленников-старообрядцев.

Пить не хотелось, курить он отродясь не курил, разговаривать тоже. В последнее время Керенский, которого он считал своим другом, сильно отдалился от него и решал все вопросы единолично, ни с кем не советуясь и не ставя никого в известность.

Это было и хорошо, и плохо. Плохо от того, что он не мог больше влиять на Керенского, а хорошо оттого, что не надо было брать на себя ответственность за все спорные или провальные решения. Коновалов не был инициатором этого сборища, такое желание выразили Рябушинские, все трое.

На месте сбора Коновалов оказался раньше всех, Терещенко был ещё в правительстве и приехал намного позже, вместе с Второвым, незадолго до них подъехали и Рябушинские. Рассевшись за круглым столом в просторной гостиной, собравшиеся начали разговор.

— Господа, нам необходимо согласовать свои позиции по многим вопросам. В России резко изменились условия для ведения дел в стране. Наши позиции имеют весьма шаткое положение, — начал Второв, взяв на себя негласную роль лидера. — Революция, которую мы так долго ждали и приложили к её свершению все усилия, состоялась. Но последующие события вышли из-под контроля, и мы сейчас должны решить, что нам делать дальше.

— Да! — сразу же за ним повторили оба брата Рябушинские, Павел и Николай.

— Так вот, трое из нас сейчас занимают ответственные посты в правительстве. Получается, что половина постов сосредоточены в наших руках, но по факту мы ни на что не влияем, кроме производственных вопросов по промышленности. Не знаю, как вас, а меня этот факт изрядно раздражает.

Все промолчали с разными выражениями на лицах. Коновалов — раздражённым, Терещенко — равнодушным, Рябушинские — заинтересованным.

— Господа, в совокупности мы владеем капиталом не меньше, чем на сто миллионов рублей, если не больше. Неужели мы не сможем навязывать свою волю Керенскому? Я понимаю, что Блюменфельд — это подставная фигура и главный кукловод — Керенский, но ведь мы вместе намного сильнее его. Что нам стоит скинуть его? Прошу вас высказываться на эту тему.

— Поздно, — кратко ответил Терещенко.

— Ещё не поздно, мы вложимся деньгами и скинем его, — возразил Павел Рябушинский.

— Действительно, — поддержал брата и Николай, — почему поздно, никогда не поздно сделать ещё один переворот.

Коновалов молчал.

— Александр Иванович, — обратился к нему Второв, — но что же вы молчите, ведь Керенский был как-никак вашим другом.

— Мне нечего сказать, — вяло отозвался Коновалов.

— Но вы всё же попытайтесь ответить на вопрос.

— Просим, просим! — похлопал в ладоши Николай Рябушинский, словно в театре дорогой певичке.

Коновалов резко зыркнул на него и снял очки, начав протирать их чистым носовым платком.

— Хорошо, извольте. Вы просите моего мнения? Так вот, я полностью согласен с Терещенко, уже поздно.

— Почему? — спросил Второв.

Коновалов вздохнул и нацепил обратно на нос очки с круглыми линзами.

— Потому что он создал себе имидж вождя революции и ревнителя закона. Обыватель пойдёт теперь только за ним. Он дал им хотя бы видимость закона. Это дорогого стоит, и деньги здесь не имеют никакого значения. Сегодня деньги у вас есть, а завтра к вам придёт вооружённая толпа и всё отберёт.

И бороться с этим обычным способом невозможно. Совет общественного порядка заменил милицию, которая ничего не смогла поделать. Бюро особых поручений работает как тайная полиция, да что теперь уже говорить. Мы сами разрушили все институты государственной власти, надеясь, что их потом кто-то восстановит, но, как оказалось, этого делать никто не умел. Не буду вам, господа, объяснять прописные истины, вы и так сами всё знаете. Нет ничего сложнее, чем создать и расширить свою фабрику, и нет ничего проще, чем разрушить её. Мы сами виноваты в том, что произошло.

Коновалов замолчал.

— Вы правы, мы рассчитывали совсем на другое, но революция пошла по деструктивному пути, — вздохнул Второв.

— А когда она шла по-другому? — с горечью заметил Коновалов.

— Гм, тут я не в курсе, ладно, оставим эту тему и вернёмся к нашему главному вопросу. Вы думаете, что Керенского не сдвинуть с места и нельзя никак повлиять на него? — продолжил расспрашивать Второв.

— Да, теперь он уже властвует над армией. Он дал им то, что они и хотели. А хотели они дисциплины и признания своей значимости. Восстановления своей чести и обуздания незаконных действий солдат, пресечения дезертирства и повышения боеспособности частей. Всё это только начало восстанавливаться и не факт, что Керенскому удастся обуздать революцию и оседлать её. Слишком много ещё остаётся неясного. И он, на мой взгляд, совершил ошибку, арестовав Алексеева, Максимова и ещё с десяток генералов. Этого ему не простят.

— А может, найти недовольных? В частности, мне приходит на ум генерал Корнилов. Возможно, он согласится устранить Керенского физически? — предложил Павел Рябушинский.

Тут уж не выдержал Терещенко.

— Я всё понимаю, но, Павел Павлович, зачем вам это надо? Керенский пережил то ли два, то ли три покушения, был в заложниках. Его хорошо охраняют. К чему это всё приведёт, вы разве не понимаете? От человека, который курирует тайную полицию, ничего невозможно скрыть. И, прошу заменить, что Керенский это не Николай II.

Ходят неясные слухи, что это он спровоцировал борьбу между партиями и уничтожил своих конкурентов. Конечно, это всего лишь домыслы, но и в них бывает порой толика правды. Как только он узнает, что против него готовится мятеж, то Корнилова арестуют или убьют по-тихому, можете в этом не сомневаться. За Блюменфельдом непрерывно следует шпик, он об этом знает и понимает почему. Он же не дурак! И вообще, у вас есть замена Керенскому?

— Пока нет, но почему бы не использовать в наших целях Плеханова?

На этот раз ответил Второв.

— К сожалению, Плеханов — весьма противоречивая фигура. Безусловно, он согласится на наше предложение и даже станет на какое-то время кумиром для интеллигенции и рабочих, но все остальные сословия его не поддержат, и нас ждёт грандиозный провал. Должен констатировать, господа, что буржуазная революция в России с треском провалилась.

Мы не учли многие факторы и теперь вынуждены спасать наши капиталы и предприятия. Крестьяне распоясались и громят усадьбы помещиков, не разбирая, кто их притеснял, а кто, наоборот, помогал. Большевики успели кинуть в массы лозунг: «Фабрики рабочим, земля крестьянам!». Сейчас они уничтожены Керенским, но их идеи нашли в массах живой отклик, и вот теперь мы внезапно можем оказаться без фабрик.

— А что они смогут там сделать без инженеров?

— А они об этом думают? До основания разрушим, а затем… А вы, кстати, слышали, что гимн Интернационалу сочинил Джузеппе Верди, а не какой-то там бельгийский рабочий, знающий три ноты и играющий при этом разве что на губной гармошке?

— Нет, не знал.

— Ну, так вот. Он получил от французов задание сочинить гимн на открытие Суэцкого канала, но к сроку почему-то не успел. Ну, не успел, что тут поделать… А потом, внезапно, появляется поистине величественный гимн Интернационала, за авторством никому не известного рабочего. По всей видимости, гимн перекупили англичане. Это же их детище — Интернационал. Ну, да ладно.

— Всё это, конечно, интересно, но мне нет никакого дела до гимна. Я хочу разобраться с Керенским. Значит, мы не можем на него повлиять, и никакого выхода нет? — спросил Николай Рябушинский.

— Почему же, выход есть всегда. Если мы не можем его убрать, значит, мы должны ему помочь. Так, Александр Иванович? — задумчиво произнес Второв.

Коновалов равнодушно пожал плечами.

— Я уже две недели с ним не разговаривал, он всё время занят или отсутствует на месте. Боюсь, нам нечего предложить ему.

— Ну, это вы зря. Всегда есть что предложить. Например, тяжёлое положение складывается с продовольствием и железнодорожными перевозками. Все вместе мы сможем организовать покупку зерна и мяса в Сибири и остальных районах, обеспечив ими крупные и мелкие города. Представляете, мы скупаем зерно у крупных торговцев, большинство из которых евреи, что особенно характерно на юге. В этом нам поможет Блюмернфельд, выступив посредником между нами. А потом выкупленное зерно продаём по фиксированной и твёрдой цене, субсидируя разницу за свой счёт. Еврейские купцы тоже будут иметь свой интерес, им можно пообещать в будущем помощь и льготные субсидии для развития бизнеса. Всё решаемо!

Что касается грузоперевозок, то этот вопрос сложнее, но мы всегда сможем поддержать любое начинание Керенского деньгами. Раз у него есть власть в руках, то мы можем обеспечить её деньгами. Он планирует начать наступление, а без напряжённой работы промышленности по обеспечению армии снарядами и снаряжением этого может не получиться. Пусть Керенский даст нам уверенность в будущем, а не приставляет караул из латышских стрелков, а мы дадим ему уверенность в том, что он захватит для себя власть окончательно. Тогда он будет знать, кто ему помог достичь её вершин.

Насколько я понял, он не лезет в наши дела и не имеет такого желания, что является для нас очень хорошим знаком. Нам достаточно будет и того, что мы займём определённое положение в обществе и столкнём этих напыщенных аристократов с их давно насиженного места. Главное, сейчас не потерять своего, господа, а дальше мы всё вернём и приобретём прибыль.

Все согласились с этими логичными рассуждениями.

— Александр Иванович, вы наш проводник. Вам и все карты в руки, тем более, вы сейчас государственный контролёр. Преподнесите это предложение как решение проблемы, уж вы сильно поможете нам, — сказал Второв.

— А может быть это сделает вы?! — неожиданно возмутился Коновалов. — Ведь вы тоже министр, министр торговли и промышленности.

— Вы правы, но я не имею чести быть другом Керенского, и я не пил с ним на брудершафт, в отличие от вас. Ну, не будьте ребёнком, Александр Иванович? В конце концов, это ваш долг перед нашей церковью и всеми, кто является старообрядцами. На кону стоит наше будущее, не подведите, прошу вас!

Коновалов глубоко вздохнул, немного помялся и, наконец, признал.

— Да, я могу поговорить с Сашей, но мне нужно предлагать ему не иллюзорную помощь, которую вы, может быть, окажете, а конкретные предложения. Саша любит чёткость и продуманность поступков. Я и не знал, что он такой интриган, — попутно посетовал Коновалов. — Но, как только мы сможем ему предложить что-то более существенное, чем просто слова, он поможет. Саша поможет, я в этом убеждён.

Второв только улыбался, удивляясь этой детской наивности и слепой веры в друга. Блажен, кто верует! Второв не верил Керенскому хотя бы из-за того, что, как верно сказал Коновалов, Керенский оказался прожжённым интриганом и быстро взял под контроль все силовые ведомства. Но, что поделать, других всё равно не было. Этот товарищ… имел влияние на массы и мог управлять всем сбродом, называемым революционным народом. Оставалось ждать того, как он попытается совместно с Чаяновым решить вопрос земли.

А так, да, председатель Временного правительства — еврей! Когда такое было в истории любого государства? Да никогда! Шутка удалась, и Второв её оценил в полной мере. Дождаться бы Учредительного собрания, а еврея этого Керенский уберёт, в этом Второв не сомневался ни секунды. Не в плане убьёт, нет, даст другую должность и всё.

— Ну, что же, господа. Мы, возможно, обсудили все вопросы, на которые собирались найти ответы. В любой момент мы готовы снова собраться и решить появившиеся проблемы. Вам, господа Рябушинские, нужно держать руку на пульсе революции в Москве. Все события происходят пока в Петрограде, но и Москва может полыхнуть восстанием против Временного правительства или против нас же. Это надо учитывать.

Все кивнули. Почувствовав, что серьёзный разговор закончен, встрепенулся Терещенко, как хозяин домашнего собрания.

— А теперь, господа, раз мы со всем обсуждением закончили, не отведать ли нам ужин? Мои повара постарались на славу, и хоть с продуктами сейчас действительно беда, но уж не попотчевать дорогих гостей севрюгой и балыками я не мог.

— А мы всё ждали, когда же нам предложат хоть что-нибудь съесть? — с деланным возмущением сказал Павел Рябушинский, старший из братьев.

— Ну, так как же без этого, — развёл руками Терещенко, — прошу вас, господа, пройти в столовую. Нас с нетерпением ждут.

Все поднялись и чинно направились отведать ужин не сильно хлебосольного хозяина, на которого некоторые даже успели обидеться, пока не услышали ожидаемого предложения.

* * *

Керенский разбирал очередные завалы бумаг, принесенные адъютантом. Здесь были и прошения на его имя и требования вдовствующих жён отставных или погибших военных. Да и много чего ещё. Беспрерывно кто-то звонил, кто-то заходил и что-то приносил на подпись.

Керенский уже привык к такому режиму, он научился спать урывками и даже иногда мог делать это с закрытыми глазами. Десять-пятнадцать минут давали отдых мозгу, срывая с него тупую сонливость. Пройдя фазу быстрого сна, организм снова начинал работать как часы. Это помогало.

В очередной раз в дверь постучался поручик Аристархов, за его спиной выглядывала голова Коновалова.

— Александр Фёдорович, к вам гости. Господин Коновалов очень настоятельно просит.

— Так пропускай скорее, — Керенский прищурил глаза. Коновалов сам к нему пришёл, значит, это не просто так. А может, и просто так. Всё же, Коновалов был ему другом и сам по себе казался неплохим человеком.

— Саша! К тебе не прорваться. Ты обложился со всех сторон людьми. Сначала ординарец, потом адъютант, и вот, наконец, я к тебе смог прорваться.

— Так ты бы позвонил, Иваныч.

— До тебя не дозвониться. Барышня на телефонной станции говорит, что ты постоянно занят. Проще было прийти самому.

— Согласен, слушаю тебя, мой друг.

— Может быть, ты предложишь мне сесть.

— Конечно, присаживайся, просто я занят.

— Ничего, я ненадолго. Саша, мне нужно с тобой переговорить о судьбе нашей страны, это целиком в твоих интересах. У меня есть предложения от московских купцов и промышленников. А они уполномочены для этого всеми остальными. Это нужно нам, это нужно тебе, это нужно стране.

Керенский только покачал головой.

— Удивлён. Весьма… У тебя есть от них конкретные предложения?

— Да.

— Ясно, тогда завтра в девять утра я жду тебя в Смольном, тебя проведут ко мне, там всё и обсудим.

— Хорошо, тогда до завтра.

Керенский пожал руку Коновалову и вернулся к своим делам.

На следующее утро Коновалов в назначенное время был уже у Керенского. Обменявшись приветствиями, они уселись друг напротив друга.

— Ну, что же, слушаю тебя внимательно, Александр Иванович. Ты очень сильно меня заинтриговал.

— Нет, по части интриг — это к тебе, Саша, а не ко мне. Я всего лишь купец и фабрикант, умею организовать производство товара, умею его продать. А ты по другой части. Я уполномочен говорить от всех трёх министров: себя, Терещенко, Второва, братьев Рябушинских, а также от множества заводчиков и фабрикантов, чьё мнение я выражаю сейчас.

— Интересно. Так, и что вы все хотите мне предложить?

— Прежде всего, чтобы ты нам доверял. Мы уже давно поняли, с какой целью ты поменял охрану на заводах, заменив её на латышских стрелков. Они по слухам преданы, прежде всего, тебе, не знаю, правда, за что. Но это мне не важно.

— Не спорю, но это вынужденная мера, и я просто подстраховываюсь на случай локаутов и забастовок рабочих. Рабочие постоянно чем-то недовольны: то низкими зарплатами, получая уже в три раза больше, то рабочим днём, который длится сейчас восемь часов. Это пора прекращать, государству подобное поведение совсем не выгодно. Так что, это сделано в ваших же интересах.

— Допустим, — не стал спорить Коновалов, — но я хотел бы тебя уведомить, что мы ни в коем случае не хотим, чтобы ты лишился своего поста. Наоборот, мы готовы всячески тебе помогать на твоём пути к власти, надеясь на взаимность.

— То есть, вы хотите заручиться моей поддержкой, чтобы занять место у власти.

— Можно и так, конечно, сказать, но это очень грубо и примитивно. Всё гораздо сложнее. Мы терпим огромные убытки, и конца и края этому не предвидится. Никто из нас больше не уверен в своём будущем, и это тоже огромный аргумент за тебя. В этой стране больше некому решить судьбу всей России.

Я внимательно следил за тобой и пришёл к выводу, что ты победил в межпартийной борьбе, несмотря на Гражданскую войну в Финляндии, пылающую совсем рядом с нами. Разумеется, сейчас всё поставлено на кон, нам предстоит наступление, и если оно состоится, мы уже сможем требовать от союзников уважения к нам. А если мы сможем добиться успехов на войне, то значит выкарабкаемся.

Керенский удивился.

— Не ожидал от тебя, Александр Иванович, такого глубокого анализа. Да, спасибо за напоминание, я упустил из виду то, что народ надо настраивать на последний бой. Самый тяжёлый бой, после которого уже будет мир. Надо осветить этот вопрос в газетах, провести несколько митингов. Обязать местные власти провести их во всех мелких и крупных городах, поддерживая наступление. И сделать это не в последнюю очередь с помощью рабочих, которые трудятся на ваших же предприятиях, Саша.

На каждом углу должны кричать, что это наш последний и решительный бой. Из каждого окна раздаваться патриотические лозунги: «Да здравствует свобода и мир!». Отличный лозунг, сам только что придумал, — похвалил себя Керенский. — Спасибо, что натолкнул меня на это. Завтра же я дам указание, чтобы все газеты вышли с патриотическими воззваниями, а лозунги интернационала пора прекращать, они вредны и не нужны нам.

— Да, я безусловно согласен с тобой, — Коновалов слегка улыбнулся, сразу став похожим на добродушного Винни пуха.

— Вот видишь, как хорошо! — Керенский вскочил и, приглаживая рукой волосы, торчащие ёжиком, стал возбуждённо расхаживать по кабинету.

— Определённо, мы должны приложить все силы. И ты, наверное, хочешь дать мне какие-то гарантии, что вы сможете обеспечить бесперебойную доставку патронов и снарядов на передовую.

— Да, — просто ответил Коновалов, удивившись прозорливости Керенского.

— Так, а что же ты ещё хочешь мне предложить?

— У нас не решён вопрос с продовольствием.

— Да, я сам ломаю над этим голову, да и не столько я, сколько министр земледелия Чаянов. Пока я не вижу другого решения, как внедрять повсеместно карточную систему и выкупать хлеб по твёрдым фиксированным ценам. Правда, придётся это как-то компенсировать. Ты знаешь, Иваныч, я думаю, надо заинтересовать вас на спонсирование крестьян инструментом и одеждой. Вы же все текстильщики и прочие. Эх, если бы не война, — досадливо вздохнул Керенский и снова заходил по кабинету.

— Я и хотел тебе предложить помощь. Мы готовы закупать зерно и другое продовольствие своими силами. Государство выплачивает нам твёрдую цену, а мы скупаем у крестьян и зерноторговцев его по рыночной, компенсируя разницу из своего кармана. Потом мы обеспечим бесперебойные поставки продуктов в армию и города.

— Таак, — протянул Керенский, — и что же вы за это хотите?

— Прежде всего, защиты, — обстоятельно ответил Коновалов. — А потом — заключения договора о том, что нам всё компенсируют после войны.

— Это каким же образом я вам это обеспечу?

— Здесь много вариантов. Можно снизить пошлины на вывоз или налоги на продажу внутри страны производимых нами товаров. Можно делать это под гарантию продовольственного кредита или займа Свободы, что сейчас идёт ни шатко, ни валко. Или передать нам в аренду земли бесплатно на 49 лет.

— Согласен, займ Свободы не показал свою привлекательность, но мы тогда подумаем о займе Закона. Эти деньги пойдут на многое, в том числе на восстановление законности и порядка, а кто будет их разворовывать, того мы расстреляем.

— Ты стал очень кровожадным, Саша!

— Нет, я стал циничным и практичным. Зачем мне кого-то жалеть, если этот кто-то сам никого не жалеет? Это контрпродуктивно, каждый должен ответить за всякую копеечку, иначе потом копеечка спросит с него.

— Всё так, но ты согласен или нет?

— Почти. Мне тоже нужны гарантии того, что вы не затеяли свою игру, или кто-то из вас. Учти, что над всем будут стоять мои люди, пусть не везде, но любые махинации с зерном быстро станут известны мне, со всеми вытекающими из этого последствиями. Ты, я думаю, понимаешь, что это аксиома на сегодняшний день, иначе нам не удержаться у власти, и мы все будем сметены восставшим народом.

«Мы!», — заметил про себя Коновалов и изрядно от этого понимания повеселел.

— Я знал, что ты согласишься. Мы подготовим предложения к обоюдной выгоде, ты не пожалеешь, если пойдёшь на соглашения с нами. Мы задействуем всех торговцев и создадим лигу промышленников.

— Главное, чтобы вы не пожалели, Саша, — усмехнулся в ответ Керенский, и Коновалов сразу вспомнил, с кем он сейчас разговаривает. На мгновение ему стало не по себе. А Керенский, внимательно глядя на Коновалова, продолжил.

— У вас уже есть военно-промышленный комитет, который был арестован царём накануне революции, хватит плодить сущности. Лучше всего за вас скажут ваши деньги, которые вы направите на достижение нужного результата. Как говорят американцы, человек голосует рублём, то есть долларом.

— Да-да, я согласен. А мы с тобой давно не общались за рюмкой водки, Саша.

— Не волнуйся, ещё пообщаемся, а сейчас, извини, мне надо ехать. Дела ждут!

— Да-да, спасибо, что выслушал меня, мне тоже уже пора.

Глава 9

Армия и продовольствие

«Что же дают за февраль, за работу, за то, что с фронтов не бежишь? — Шиш!»

В. Маяковский

«Дефицит продуктов, который был в СССР никуда не делся, просто дефицит настоящих качественных продуктов стал незаметен среди изобилия суррогатов и эрзац продуктов.»

Ю. Серёжкин

До начала общего наступления на фронтах оставалось от силы две недели, а нужно было ещё решить вопрос с продовольствием и налаживанием железнодорожных сообщений. Некий порядок постепенно на них уже образовывался, но не всегда и не везде. С целью ускорения решаемых вопросов Керенский вызвал к себе генерала Раша.

— Господин генерал, — максимально жёстко начал разговор Керенский. — Что вы можете мне рассказать о работе железнодорожного транспорта? Генерал ощутимо напрягся, но к тяжёлому разговору оказался готов.

— К сожалению, ничем особым, господин министр, я обрадовать вас не могу. Поезда ходят крайне нерегулярно и часто в них набиваются дезертиры, которые мало того, что не платят, так и вообще стараются выгнать законных пассажиров.

Керенский нахмурился, всем своим видом показывая недовольство.

— Вы так спокойно рассказываете об этом, что у меня складывается определённое впечатление, что вам это на руку, и вы не принимаете и не хотите принимать никаких мер к обузданию подобного. Мы с вами ещё два месяца назад говорили о том, чтобы вы прекратили свободное нахождение дезертиров на всех станциях, и тут вы мне сообщаете, что воз и ныне там. В чём дело?

Генерал Раша, не ожидавший настолько жестокой отповеди, заволновался, но всё же справился с собой.

— Господин министр, я прикладываю к этому все свои усилия и усилия моих подчинённых, но нас не хватает. Проблема намного обширнее, чем мы предполагали.

— Вам выделены все средства, в полном объёме, прошу заметить.

— Да, мы с каждым днём усиливаемся, но всё же, наших сил пока недостаточно.

— Хорошо, тогда я предлагаю вам разоружённых дезертиров заставлять трудиться, разгружая вагоны, и привлекать к выполнению других работ на станциях, пока их обратно не отправят в части. Что касается персонала, то всех путейцев надо обязать работать с полной отдачей сил. Это относится и к рабочим, и к инженерам, и к машинистам, и к кондукторам. Абсолютно ко всем.

Необходимо набирать новых рабочих. Отбирайте их из задержанных дезертиров, приучайте с помощью станционных работников и решайте задачи. Мне надоело каждому объяснять, что царя больше нет, самодержавия нет, а есть республика, и значит, от каждого из нас зависит, сможем ли мы спастись в нынешнем хаосе. Вам это понятно?

— Так точно.

— Всё, прошу вас выполнить все мои указания. И не стесняйтесь применять жёсткие меры.

— Есть! — по-военному ответил генерал и быстро вышел из кабинета.

Следующее, чем пришлось заняться Керенскому, это принимать окончательное решение по Петроградским тыловым гарнизонам. С этой целью он встретился с генералом Калединым.

— Алексей Максимович, как обстоят дела с солдатами Петроградского гарнизона?

— Хех, должен признать, что ваша задумка сильно помогла нам, но не до конца. Всё же, мы недооценили степень разложения местного гарнизона. Нужно принимать дополнительные меры, господин министр.

— Хорошо, предлагайте.

— Нам нужно демобилизовать солдат, хотя бы небольшой процент.

— Согласен, тогда проведите опрос и демобилизуйте многодетных или тех, кто является единственным кормильцем, на этом всё.

— Таких людей будет очень мало.

— Тогда я предлагаю вам организовать ротацию солдат. Отправить их на фронт, а вместо них в меньшем количестве забрать фронтовиков.

— Боюсь, это будет сопряжено с большими трудностями.

Керенский усмехнулся.

— Алексей Максимович, мы не боимся трудностей. Отдайте приказ казачьим полкам о разоружении Волынского и остальных полков и под конвоем сопроводите их в эшелоны. Все они должны поехать на Кавказский фронт, там сейчас большая нехватка бойцов в крепости Карс, да и не только. Как раз они и горы увидят, и с горцами, что там живут, познакомятся. Воевать там не трудно, только оборону держать и всё. Как вам?

Каледин провёл рукой по лицу, словно смывая с него весь груз проблем, что обрушился на него за короткое время.

— Трудно с вами спорить, но может мы их переведём на Юго-Западный фронт?

— Нет, на Украине сейчас сложная обстановка, там поднимает махровую голову местечковый сепаратизм, и ни к чему хорошему это не приведёт. А на Кавказе, где вокруг недружественное население, да ещё напуганное турками, самое то будет. Пусть погреют свои языки на склонах Главного Кавказского хребта. Это хорошо мобилизует.

— С вами трудно спорить, господин военный министр. Но почему вы так уверены в своей правоте?

Керенский усмехнулся и, приложив руку к сердцу, ответил.

— Я чувствую и предвижу многое то, что невозможно предугадать заранее. Примите это как данность, бывают иногда у меня озарения. Редко, правда, но бывают. Думаю, много переживаю, ночей не сплю, вот и результат.

Каледин покачал головой.

— Да, умеете вы ответить, чтобы ещё больше запутать. Ну, что же, тогда я составлю приказ и отправлю к вам на подпись.

— Хорошо, жду.

Каледин ушёл готовить приказ и всю операцию по выводу тыловых частей из Петрограда. Их было много в городе из-за того, что линия фронта проходила под Ригой, и Николай II опасался того, что Петроград мог быть захвачен.

Это всё были дела военные, а ещё ждали своего решения и гражданские. Керенский понимал, что войну можно и проиграть, а потерять поддержку крестьянства — значит погибнуть. Как бы там ни было, а главным вопросом был вопрос продовольствия, и с явной неохотой Керенский сам направился к Чаянову.

— Как дела, Александр Васильевич? — буквально ворвался он в кабинет.

Чаянов вздохнул и сообщил.

— Дела идут понемногу. Мы опубликовали манифест царя и свои положения и инструкции о земле. Разослали во все земельные комитеты телеграммы об упразднении оных и создании земельных управ. А председатель Временного правительства издал указ о создании заново земских управ и обновлении институтов администраций губерний. Не знаю, что уж там случилось, но создаются военно-гражданские управы на местах.

Мы же создаём примирительные камеры, ваш Совет общественного порядка активно нам в этом помогает, привлекая к ответственности грабителей усадеб. Накал страстей несколько уменьшился, появилась надежда, но, к сожалению, у нас трудности с Продовольственным комитетом.

— А что такое?

— В конце марта был принят закон о хлебной монополии. Во всех губерниях были созданы губернские продовольственные комитеты, а также уездные и волостные.

— И что? — Керенский был далёк от всего этого, плотно занимаясь межпартийной борьбой.

— Так это, Александр Фёдорович, — Чаянов посмотрел на Керенского в замешательстве.

— Что это, говорите, кого расстрелять и за что? Я в это время оказался озабочен наведением порядка, а не организацией хлебных перевозок.

— Да, — понял Чаянов, — так вот, хлебная монополия вводилась с целью обеспечения продовольствием армии и населения, ограничения торговли хлебом частными лицами и налаживания прямого товарообмена между городом и деревней под контролем государства. В марте по всей стране были установлены твердые закупочные цены на хлеб. К его заготовке на комиссионных началах привлекались кооперативные учреждения, общественные организации и частные торгово-промышленные предприятия.

— Вот теперь я понял, а то ничего ясного.

— Но доставка хлеба в ссыпные пункты возлагалась на его владельцев или должна была осуществляться продовольственными органами за счет платы владельцу за хлеб. В случае выявления скрытых запасов хлеб подвергался отчуждению по цене, сниженной на 50 %. У лиц, отказывающихся от добровольной сдачи хлеба, он должен реквизироваться.

— Да, что-то смутно припоминаю. Ну и как ваши успехи в этом многотрудном деле?

— Весьма скромные, хлеб пытаются продать по спекулятивной цене на сторону, спрятать, а если и продают его государству, то в очень малом количестве. Все хотят восстановить частную торговлю хлебом, прикладывая к этому всевозможные усилия. Кто-то откровенно саботирует, кто-то действует тихой сапой, в общем по-разному действуют, но цель у них одна.

Керенский невольно вспомнил разговор с Коноваловым. Вот же, черти бородатые, и здесь рассказали о его выгоде, показав пару пунктов своей, но умолчав о главном.

— А если хлебную монополию отменить или отдать её в руки объединению крупных промышленников?

— Тогда они узурпируют всё и создадут свою хлебную монополию, а не государственную и любое несогласие государственных продовольственных органов с их политикой повлечёт за собой продовольственный кризис.

— А если мы возьмём и поставим над ними армию или милицию, или посадим в тюрьму за это?

— Тогда, по моему разумению, они сдадутся, но при этом успеют часть зерна спрятать, часть продать или уничтожить, и всю систему приведут в негодность. Многое рухнет и придётся создавать заново, но для этого опять понадобится время.

— А как сейчас у нас происходит раздача продовольствия в Петрограде и других городах?

— По карточкам, Александр Фёдорович.

— Ммм, карточки — это достаточно проблематично.

— Согласен с вами. Их воруют и подделывают, что ещё больше ухудшает снабжение населения продуктами.

Керенскому хотелось спросить: «И что делать?». Но опыт политической борьбы показывал, что этого нельзя делать ни в коем случае, потому как лучше промолчать, чем показывать свою беспомощность в любом вопросе — это разлагает подчинённых.

— Тогда я предлагаю вам, Александр Васильевич, организовать жёсткую привязку продовольственных комитетов к крестьянам и крупным землевладельцам. Узнайте их требования и нужды. Установите твёрдые цены на хлеб и не снижайте их, но и не увеличивайте. Точнее, раз они уже установлены, то можно их поднять совсем незначительно на десяток копеек или округлить, чтобы ни у кого не было иллюзий, что это будет в последний раз. Насколько помню, я уже говорил, что нужно доставку осуществлять за счёт государства, а не за счёт владельца зерна.

— Это уже осуществлено. Да, надо установить твёрдую цену на хлеб и товары первой необходимости и субсидировать это государством, хотя бы в ближайшие год-два.

— Согласен! Переговорите с министром финансов. А что решается с помощью крестьянам в приобретении промышленных товаров?

— В целом этот вопрос решён, но промышленники не торопятся помогать нам и тихо саботируют.

— И почему я не удивлён! — Керенский уже невольно настраивался на разговор с Коноваловым. — Ясно, мы этот вопрос подкорректируем. А пока надо придумать, как субсидировать производство продовольствия, его хранение и транспортировку.

— Александр Фёдорович, дело в том, что нам выделено очень мало денег. Для закупки продовольствия нужно около полутора миллиардов рублей на год. А банки обещают выдать нам только четыреста миллионов рублей и этот вопрос никак не удаётся решить.

— Решим, ещё что? — Керенский сел за стол, взял из стопки, лежащей перед Чаяновым, чистый листок и стал на нём отрывисто писать карандашом предложения.

— Нам не хватает гужевого транспорта, всё «съел фронт».

— Так, будем думать, закупим в Монголии и Китае, на границе с Туркестаном, пошурудим по сусекам. Ещё?

— Нам не хватает сельскохозяйственного инвентаря, его мало производят у нас и поставки из-за границы практически прекратились.

— Хорошо, будем думать. Ещё?

— Вроде всё, ещё охрана нужна для больших частных хозяйств от погромов.

— Попытаемся прикрыть всех, насколько получится, я дам распоряжение СОПовцам.

— Тогда всё.

— Да, — Керенский, уже уходя, остановился. — И прошу вас, помимо карточек, которые трудно сейчас отменить, разрешить свободную продажу хлеба, но без ущерба тому количеству, которое необходимо для обеспечения жителей города. По продуктовым карточкам, я имею в виду.

И кроме того, подайте генералу Брюну прошение, предусматривающее совместную с вами инспекцию. Нужно проинспектировать все пекарни, мукомольни, зернохранилища на предмет наличия зерна, правильности его хранения, возможности утайки муки или открытое воровство. Министерство юстиции получит от меня распоряжение внести в Уголовный кодекс новый закон о наказании за утаивание и целенаправленное уничтожение зерна умышленно или по незнанию.

Если десяток человек сядет, то сотня задумается, а тысяча откажется от задуманного. Нельзя сейчас показывать мягкость власти.

— Не хотелось бы, Александр Фёдорович, сразу прибегать к жёстким мерам, а то возможны бунты.

— Что же поделать, человек слаб, а закон суров. Как говорится, побеждает закон, когда он вооружён. Не надо беспокоиться. С бунтовщиками мы разберёмся.

— Что же, тогда я с вами, Александр Фёдорович, полностью согласен.

Керенский кивнул и ушёл. Войдя уже в свой кабинет, он, не откладывая вопроса в долгий ящик, да и пока не забыл, начал звонить всем заинтересованным лицам. Кого-то убеждал, кого-то предупреждал как можно быстрее принять соответствующие решения и направить все усилия для реализации распоряжений.

И Керенский принялся поминутно хватать телефон, попутно просматривая бумаги, приносимые адъютантом, чёркая то и дело в них росписи или отписывая гневные отповеди тем, кто их делал, вроде таких: «Бред! Это не смешно! Вот умеете, когда захотите, но всё равно неправильно! Переделать! Выкинуть в мусорную корзину и сжечь! Подарите это своей жене на память о своей глупости! Ещё раз такое пришлёте, будете уволены!»

Так прошло довольно много времени. Периодически от этой работы его отвлекали многочисленные посетители, которых, как мог, фильтровал поручик Аристархов.

— Велимир, — вызвал его Керенский, — сегодня я подписал представление о присвоении вам очередного звания штабс-капитан. Вы отлично трудитесь, так держать. Я вами доволен.

— Благодарю, — поручик, а теперь уже штабс-капитан Аристархов улыбнулся. — Я оправдаю ваше доверие.

Ему и в самом деле было приятно и неожиданно.

— Не сомневаюсь. Но работы много и прекратите пока приём посетителей, я занят.

— Я понял, господин министр, больше вас никто не побеспокоит.

Керенский же снова занялся бумагами. Ему ещё предстояло встретиться с министром финансов Шиповым. Государству нужны были деньги, а денег, как и водится, у государства не было. Надо было понять, где их найти и у кого занять.

Встреча с Шиповым произошла в Государственном банке, где тот занимал отдельный кабинет, уступив свой штатный бывшему заместителю. Сейчас он сидел напротив Керенского, положив правую руку на пресс-папье, искусно сделанное из куска малахита.

Полукруглое канцелярское изделие, покачиваясь туда-сюда, как неваляшка, завораживало своим блеском настойчивый взгляд Керенского. Сам Керенский в это время задумчиво вертел в руках золотой империал достоинством в пятнадцать рублей.

— Так, значит денег у нас на войну нет, на продовольствие — заканчиваются, и взять их пока неоткуда?

— Практически так, в бюджете нет свободных средств. Резко возросли зарплаты, а поступления от налогов, наоборот, уменьшились. Правда, не только у нас, та же самая ситуация происходит во всех странах участницах Мировой войны. Это общая проблема.

К слову, вот данные, которые мне предоставили мои подчинённые и те, что я получил из министерства иностранных дел. Итак, по расходам на войну, начиная с августа 1914 и заканчивая февралём 1917 года, если считать по курсу рубля, Англия успела потратить пятьдесят пять миллиардов рублей, Франция — тридцать миллиардов, Россия — тридцать пять миллиардов, Германия — пятьдесят, Австро-Венгрия — двадцать пять, Италия — десять миллиардов. Как видите, мы входим в тройку лидеров, но с большим отставанием. И, тем не менее, денег катастрофически не хватает.

— Спасибо за справку, это интересно, но нам деньги нужны сейчас, а не потом. Что мы можем придумать ещё? Сухой закон отменили, землю отдали, остались только займы и кредиты.

— Займ Свободы очень плохо идёт, а кредиты правительства Англии и Франции дают неохотно. Они требуют их обеспечение золотом.

— И сколько хотят?

— Не меньше тридцати процентов от общей суммы.

— Так, а кто ещё может дать? Америка? А у нас есть их банк в Петрограде?

— Да, осенью 1916 года США добились от царского правительства разрешения на открытие в России отделений крупнейшего американского банка — моргановского «National City Bank of New York». Первое отделение этого банка они открыли 2 января 1917 г. в Петрограде. Принятие этого решения лоббировал бывший министр финансов Пётр Барк, но сейчас всё зависло. Терещенко говорил, что на днях к нам приезжает Элиат Рут, бывший госсекретарь правительства США и лидер правого крыла республиканской партии, и с ним едет целая делегация. Так что, нам есть с кем пообщаться, если вы хотите.

— Хочу, нам нужны кредиты, и не на оружие, а скорее на паровозы и сельскохозяйственные орудия. Я уже ищу подходы к ним через всех, кого нахожу, а воз и ныне там. Нехорошо-с!

Шипов развёл руками, мол, что поделать, а потом сказал.

— Сейчас в интересах САСШ действует Русско-американская торговая палата, созданная в Москве в 1913 году. 13 апреля 1917 г. она направляла Коновалову и Терещенко меморандум о необходимости привлечения в Россию американских капиталов. В ответе министерства торговли и промышленности говорилось: «Временное правительство, относясь вполне сочувственно к приливу в Россию американских капиталов, не предполагает делать каких-либо ограничений в смысле формы помещения их в наши предприятия».

— Вот как, не знал, не знал. Ну, Саша получит!

— Какой Саша? — осведомился Шипов.

— Коновалов, — не стал юлить Керенский. — Молчал поганец, и Терещенко с ним. Так, а у императора много денег? — переключился он на другое.

— Не скажу, я не вёл его финансовые дела, но очевидно, что миллионов пятьдесят у него есть точно, а может и больше.

— Мало, да и его ещё нужно как-то к этому склонить добровольно, что вряд ли получится. Да, видимо придётся работать по всем фронтам: и с американцами, и с императором, и с Рябушинскими. Я знаю, что надо американцам, это же нужно и всем остальным нашим союзникам — ресурсы. Но САСШ болеют нефтью, они же держат почти весь её рынок за собой и конкуренты им не нужны. А нефть пока добываем только мы и они.

Поторгуемся. Им нужны монополии, это очевидно, и скорее всего в Сибири и на Дальнем Востоке. САСШ там ближе, мешает только Тихий океан и серьёзно ослабевшая Япония. Интересно, что они попросят…

Шипов пожал плечами и громко вздохнул.

— Я предлагаю разобраться с этим, когда они прибудут, Александр Фёдорович. Они уже в Швеции, на днях пожалуют всей когортой. Надо брать у них кредит и договариваться. Англичане и французы себя дискредитировали, они постоянно выдвигают нам новые условия и стремятся максимально затянуть отгрузку и доставку военного имущества. И кредиты не дадут нам дешевле, увы.

— Согласен, тогда ждём и говорим. Готовьте предложения, Иван Павлович, будем работать.

— Хорошо, Александр Фёдорович, я всегда за.

Глава 10

Слово купеческое

«Чем полнее и решительнее, чем последовательнее будет буржуазная революция, тем обеспеченнее будет борьба пролетариата с буржуазией за социализм.»

В. Ленин.

Керенский был очень разозлен. На следующий день он выслушал доклад по телефону от Реннекампфа и Григоровича о том, что всё идёт по плану и в связи с этим решил вплотную заняться Александром Ивановичем Коноваловым. А тот и сам уже пришёл к Керенскому.

— Саша, рад тебя видеть.

— Я тебя тоже, Иваныч! Как спал?

— Хорошо, спасибо, я вот тут тебе бумаги принёс, как и обещал.

— Ааа, ну давай, посмотрю.

Коновалов раскрыл портфель, который принёс собой и выложил на стол Керенскому тонкую стопку дорогой бумаги с вензелями.

— Вот, смотри.

— Тэкс, тэкс, — Керенский подобрал листки, внимательно вчитываясь в документы, уж по договорам он был дока и не питал ни каких иллюзий.

— Что же, весьма интересно. Вы перехватываете хлебную монополию у государства, а я в обмен на это гарантирую, что вы будете поддерживать закупки и не допустите голода и карточной системы в крупных городах. Так?

— Ну, не совсем так, но приблизительно.

— Ясно, а если вы не справитесь?

— Такого не может быть, мы солидные купцы и не в наших интересах так поступать.

Коновалов аж разволновался, хотя, с чего бы?

— А если форс-мажор?

— Мы подстрахуемся, деньги у нас есть.

Керенский в задумчивости провёл рукой по ёжику волос.

— Александр Иванович, понимаешь, я за неисполнение хлебозаготовок и недостаток мяса буду арестовывать и даже расстреливать. Вы готовы к такому повороту событий?

— Ты шутишь, Саша?

— Нет, не шучу, каждый, кто встанет между народом и хлебом, будет безжалостно и… — Керенский задрал вверх указательный палец, — и показательно расстрелян. Какие уж тут шутки. Я вам не добрый царь, я злой вождь. На благо страны работаешь, получи и распишись за награду, вредительством занимаешься да барыши подсчитываешь — болтаться тогда тебе на виселице и ворон пугать. Ты любишь ворон, Саша?

— Что за гадости ты мне говоришь? — Коновалов сорвал с себя очки и стал возмущённо отчитывать Керенского. — Как так можно? Мы с тобой не один год знакомы, а ты грозишься повесить, и кого? Своих друзей!

— Когда это мне Второв да Рябушинские друзьями стали? Я понимаю, был бы ты или Терещенко, хоть он от меня и далёк, вам я помогу всегда. Но эти товарищи, кто они мне? Сегодня друзья и товарищи, а завтра убийцы и предатели. Так что, позволь мне самому решать, кого любить, а кого наказывать.

— Да, кстати, — Коновалов решил уйти от опасной темы и немножко снизить накал страстей. — А что у тебя на любовном фронте? Жена уехала, что весьма странно, но это твоё дело. И у тебя нет женщины сейчас, по борделям ты не ходишь, да и всегда в работе.

— Саша, ты хочешь себе проблем здесь и сейчас? — с ласковой угрозой спросил у него Керенский.

Коновалов застыл.

— Извини, ты прав. Я что-то, — Коновалов замялся, — полез не туда. Это твоё личное дело. Просто у меня есть на примете отличная женщина из известной купеческой фамилии. Симпатичная и всё при ней есть, мог бы познакомить. Ну, нет, так нет. А что ты там предлагаешь по монополии?

Керенский усмехнулся.

— Не надо мне женщин подсовывать, Саша. Хлебная монополия будет государственной и стоять над ней будут военные. Найдём в их среде тех, что были агрономами или земскими чиновниками с опытом управления. Такие есть, выкрутимся, но я и требовать буду, а с вас что стребуешь? Вы же купцы, а не чиновники. Вы мне ничем не обязаны, купец слово дал, возник форс-мажор, купец слово забрал. А расстреливать я не буду, но в тюрьму посажу на хлеб… и воду, это точно. Можешь так и передать своим друзьям и коллегам.

— Саша, это чудовищно, мы держимся за своё слово. Купеческое слово — это закон!

— Иваныч, давай мы не будем вспоминать 19 век. Вы не купцы, вы фабриканты и держаться надо за свою жизнь, пока не отняли, а не за слово новомодных нуворишей. Так что, оставь эти байки для женщин, а мне не надо в уши сс… обманывать, в общем.

Коновалов вздохнул и, сев за стол, стал энергично протирать очки, скрипя по стеклу платком. Оба молчали. Коновалов протирал стёкла очков, Керенский задумчиво ерошил волосы на голове, возникла продолжительная пауза. Потом, решив что-то для себя, Керенский нажал на кнопку электрического звонка.

— Велимир, — вызвал он адъютанта. — Нужно сообразить две чашки кофе и коньяк. Коньяк у меня закончился, найди, пожалуйста, взаймы у кого, а я потом куплю и верну долг.

Капитан Аристархов молча кивнул и исчез за дверью. Минут через двадцать, которые прошли в тягостном молчании, он внёс в кабинет поднос с двумя чашками кофе. Вышел и снова зашёл, держа в руках бутылку коньяка. Бутылка была почата и наполовину пуста или наполовину полна, в зависимости от того, кто не неё смотрел — оптимист или пессимист.

Керенский закончил вчитываться в бумаги и что-то там чёркать.

— Ну что, Саша, кофе с коньяком?

Коновалов и сам уже устал от молчания и испытывал чувство вины перед Керенским. Он догадывался, что предложение Второва и Рябушинских было с двойным дном, но не понимал его, пока Керенский не указал на очевидность задуманной аферы. А тут ещё его нетактичность усугубила всю неловкость положения. В общем, он и сам не против был слегка снять возникшее напряжение.

— Да, пожалуй, можно.

Керенский подхватил бутылку, ловко скрутил пробку и щедро плеснул в чашки. Взял свою и отпил. Ещё не остывший кофе, разбавленный коньяком, прокатился жаркой волной по пищеводу, попутно согрев, и провалился внутрь, оставив после себя приятное послевкусие.

Коновалов тоже отпил из своей чашки.

— Да, неплохо. Ну, так что ты решил, Саша?

— Я решил заключить с вами договор о субсидировании закупок зерна. И это должно произойти с помощью ваших банков. Вы даёте республике обоснованный кредит на закупки именно продовольствия, а государство с вами расплачивается позже. Можете увеличить процент с этого, но незначительно, а то я не так вас пойму. Кроме того, стране срочно нужны паровозы и вагоны. Нужно приложить все усилия для их покупки в Америке и скорейшей доставки сюда.

Но если с паровозами вы не поможете, то с закупкой и доставкой продовольствия, думаю, сможете. Кроме этого, нужно закупать в Швеции сельхозорудия и срочно переправлять их во все хлеборобные районы. Это сделать в ваших силах. Это не оружие, и Швеция с готовностью их нам продаст. Нужно покупать трактора и паровые молотилки, да, боюсь, времени у нас для этого мало, но попытка не пытка, да, Саша? — и Керенский громко рассмеялся.

Коновалов беспомощно развёл руками.

— Не переживай, Иваныч, я тебя не брошу. А событий будет много, поверь мне. Будут и стрелять в меня, и убивать, но я не сдамся и всех их к ногтю, всех этих Иуд и интриганов. Они за всё ответят, подлецы… — почти прошипел, как змея, Керенский. — Все! — и хлопнул пистолетом об стол.

Коновалов испуганно вздрогнул, заворожённо уставившись на люгер, который Керенский неожиданно быстро достал из ящика стола. Поворчав, Керенский спрятал пистолет обратно в ящик и отхлебнул ещё кофе, щедро разбавив его коньяком.

Хмель слегка ударил в голову Керенскому. Всё же, давно он не пил, да и вообще, усталость постоянно накапливалась и не давала работать в полную силу. Благо сейчас было на кого опереться, в отличие от прежних времён.

— Ну что, Александр Иванович, согласны на мои условия?

— Саша, зачем так официально?! Согласны, у нас нет другого выхода. Думаю, даже уговаривать всех не придётся.

— Рад. Весьма рад.

Керенский снял трубку телефона.

— Алле, девушка, дайте мне Смольный, телефон 322–223. Евгений Константинович?! Всё, отбой, не надо Рябушинских арестовывать. Они наши, да и со Второва тоже все подозрения сняты, будем работать вместе. Конечно, я тоже рад, нам надо консолидироваться и тогда нас ждёт успех и Победа! Хорошо. Отбой.

Всё, Саша, можешь идти работать и передай мои поздравления Второву и Рябушинским. Да всем передай, будем работать вместе. Вы не враги мне, но должны оценить мою доброту и ласку, потому как… Ладно, ступай, мне ещё работать и работать.

Коновалов в безмерном удивлении, пребывая в состоянии некоторого психологического шока, поднялся и, забрав бумаги, отправился к себе. Двигаясь, как сомнамбула, он преодолел один этаж, открыл дверь в кабинет и без сил опустился на кожаный диван, стоявший в комнате.

— Ну и дела, — только что и смог проговорить он. Через полчаса бездумного сидения он снял трубку телефона и позвонил Второву.

— Николай Александрович, я только что от Керенского. Да, разговаривал. Он отверг нашу помощь в хлебной монополии. Нет. Да. Да. Нет. Согласился на субсидирование нашими банками закупок зерна и закупок паровозов и сеялок в САСШ. Да, всё нормально. Он хотел нас арестовать, но передумал. Да, я не шучу. Да, пил и сейчас напьюсь. Расскажу завтра. Всё нормально. Я тоже устал. Спасибо. До завтра.

Коновалов встал, подошёл к шкафу, достал из него бутылку мадеры и практически опустошил её. Его секретарь, заглянув в комнату в конце рабочего дня, был вынужден отправить своего шефа домой на министерском автомобиле. Коновалов вяло сопротивлялся, будучи сильно пьян, но его успокоили и, погрузив в машину, отвезли домой.

Примерно в это время в кабинете Керенского на его диване валялся Мишка-ординарец, попивая чай с миловидной кухаркой Нюрой.

— Ты, Нюрка, держись меня. Я парень холостой и непростой. Вон, вишь, самому Керенскому звоню и плюшки его ем сухарные, которые ты принесла для него. Во как!

— Так он вернётся, да спросит, — испуганно сказала Нюра, скромно сложив руки на коленях.

— Да ладно тебе, — размахивая сдобным кренделем, отвечал ей Мишка. — Ничего он мне не сделает, наоборот, осведомится: «Мишка, вкусные-то пряники были? — Вкусные, вашбродь. Ну, тогда на здоровье, иди уж отдыхать, Миша, хватит обо мне заботиться» Во как! А ты, дурёха, наказывать! Не такой Ляксандра свет Фёдорович человек. Добрейшей души начальник, скажу я тебе. А я бы, раззз, и кнутом полоснул, а он прощает меня, раба божьего Мишку. Жалеет, и правильно. Никто нас не жалеет, а он бережёт, потому как понимание имеет, — вытянув вверх указательный палец вещал Мишка. — Понимаешь?

— Ох, ото ж, все говорят, простой он человек и жалостливый.

— Простой? Жалостливый? Ой, ну вы, бабы, даёте, — неожиданно расхохотался Мишка, давясь чаем и кренделем. — Керенский-то? На словах-то да, а на деле — во как! — и Мишка показал большой кулак, покрытый редким светлым волосом.

— Во, где все у него будут, попомни мои слова, дурёха. ОН только к нам понимание и уважение имеет. Я давеча только трубку телефона положил. Думаешь с кем разговаривал?

— С кем?

— Да с Керенским же и разговаривал. Он меня специально усадил в кабинет. Сказал: «Смотри, Мишка, кто звонить будет, трубку хватаешь и ждёшь. Как мой голос услышишь, то отвечаешь мне, если же чужой, обратно кидаешь и дальше ждёшь». А я у него спрашиваю: «А долго ждать-то?» А он говорит: «Долго». Так, може, я чай попью, да и жрать будет охота. А Керенский как вспылит: «Да пей, что хочешь, и жри, что хочешь, только телефон один не бросай и на звонки отвечай. Понял ли?». «Понял!», — отвечаю и вот, сижу, пью, ем, долг свой исполняю.

— Ох, какой же вы молодец, — польстила ему Нюрка.

— Да, я такой, — поправил пальцем ус Мишка. — А ну-ка, поди сюда, пышная ты моя, — и не успела Нюрка отстраниться, как мигом оказалась в Мишкиных руках, которые стали ощупывать каждый сантиметр её сдобного тела.

— Ой, ой, ей! Да что же вы делаете, охальник. Нет, туда нельзя, и за это тоже.

— Да, брось ты, Нюрка, — жарко дыша ей в ухо, шептал казак. — Щас раз, и на диване, смотри, какой мягкий, прям как ты, Нюра. Не простой — министерский. Когда б ты на министерском диване любовью-то занималась.

И Мишка схватил обеими руками массивные груди кухарки и стал жадно их мять.

— Ну, хватит уже, — не на шутку разозлилась Нюрка. — Уже залапал всю, синяки будут. Что я матушке буду объяснять? Хотите, так женитесь, и будет вам всё: и на диване, и под диваном, и на кухне, и в сугробе, а сейчас ни-ни.

— Ишь, ты какая быстрая.

— Быстро только кошки родятся, — отрезала Нюрка. — Вот когда женитесь на мне, тогда и иметь будете. А то, знаю я вас, казаков, руки распускаете, да под юбку лезете, да сказки рассказываете, а у самих невеста дома, а то и жинка. Нехорошо-с, — процедила Нюрка, как её бывшая хозяйка и строго сощурила зелёные, как у кошки, глаза.

Мишка только и смог, что шлёпнуть её по заду, как она успела выскочить из кабинета. Потом вздохнул и, разгладив чуб, стал собирать на поднос чашки. Дожевал очередную плюшку, собрал крошки со стола, кинул их в рот и пошёл на кухню относить посуду. Керенский позвонил, больше сидеть было незачем. Да и скоро уж он вернётся, ещё и нагоняй можно получить.

Так что, ну её, Нюрку, к бесу. А ведь, хитрая баба, быстро его, дурака, раскусила, вот что значится с благородными якшаться. Всю природу их гнилую изучила… Мишка ругнулся.

А так хорошо было бы её разложить на диване и оприходовать. Перед глазами казака возникла скабрезная картинка, донельзя его раззадорившая. Зло сплюнув, он отправился к товарищам, чтобы почесать языком, да рассказать о том, какие замечательные у Нюрки грудь и попа. День прошёл не зря, можно с чистой совестью и спать ложиться.

Керенский приедет, сам пусть за собой ухаживает, чай уже не маленький, а он свой долг на сегодня выполнил, и Мишка занялся своими делами.

Керенский действительно вскоре приехал, но был настолько уставшим, что даже не стал искать Мишку, а, умывшись, сразу завалился спать. День за днём сливались в сплошные полосы обязательной работы с многочисленными вкраплениями форс-мажоров.

К вечеру сил у него почти не оставалось и спать хотелось неимоверно, но организм постепенно привык к такому режиму, и сам искал любую возможность для отдыха, на том Керенский и держался.

Второв и Коновалов встретились на следующий день в кабинете у Второва.

— Рассказывайте, Александр Иванович, и показывайте.

Коновалов пересказал разговор с Керенским и вручил листки договоров, почёрканные Керенским. На договоре о хлебной монополии был нарисован огромный кукиш с тщательно вырисованными пальцами.

— Так вот, что он там молча рисовал, — подумал Коновалов и вздохнул. Он не понимал Керенского. Тот был то весёлым, то жестоким, такие периоды чередовались в произвольном порядке. И этот человек был вождём революции… Голос Второва нарушил неспешно текущие мысли Коновалова.

— Александр Иванович, но где его предложения?

— Вот они, — и Коновалов достал самый последний листок, на котором от руки были написаны предложения Керенского.

— Очень любопытно. То есть, Керенскому нужны не пулемёты, а паровозы и сеялки с веялками? Не иначе, он мнит себя землевладельцем земли русской и уже почти выиграл войну.

— Нет, — до Коновалова стал доходить весь замысел происходящего. — Он просто боится наступления голода. Это для него первостатейный вопрос, не знаю уж почему. Голод России не грозит, о нём почти забыли, потому как последний был в прошлом веке. Но идёт война и обрабатывать землю надо, а все мужики на фронте.

И я догадываюсь, что с прибытием техники во всех газетах будут кричать о Керенском, который заботится о просто крестьянине и облегчает его труд, так и будет, я в этом просто уверен, хорошо зная Керенского.

— Да?! Возможно. А чем это нам грозит? — стал размышлять вслух Второв и сам себе ответил. — Да, собственно, ничем. Мы всё равно останемся при своих, да и с прибылью. А крестьян надо держать в узде, и лучшая удавка — экономическая. Хорошо, я переговорю со всеми, и думаю, что сделаем пока так, как хочет Керенский, а потом видно будет.

Коновалов лишь пожал на это плечами. Так, значит так, надо тоже заняться своими текущими делами, а их накопилось достаточно. Пожав друг другу руки, они расстались.

Глава 11

Немцы, англичане, французы

«Можно ли было избежать победы большевиков в 1917 году? — Можно было. Однако для этого надо было расстрелять одного человека. — Ленина? — Нет, Керенского.»

А. Керенский

Генерал Людендорф находился на совещании Германского Генерального штаба, которое вёл генерал Гинденбург. Кайзера на совещании не было. В последнее время он отдалился и находился в своей резиденции, больше не пытаясь влиять на ход войны, которую вела Германия. Вильгельм II осознавал, что решение, которое он принял, оказалось ошибочным и его обвели вокруг пальца.

Сейчас кайзеру стало понятно, что французы вместе с англичанами водили его за нос. Сначала показали, что Россия не сможет вступить в войну из-за постоянных забастовок, воевать будет плохо и примет участие в боевых действиях слишком поздно. В стране возможна революция, и этого опасается, как царь, так и вся властная верхушка.

К тому же, её армия переживала процесс перевооружения и перестройки, который должен был завершиться в 1917 году. Закон о мобилизации русской армии был весьма устаревшим и не соответствовал современным реалиям. Русская армия до сих пор жила по закону о воинской обязанности от 1874 года, который подразумевал профессиональную армию, а не армию всеобщего призыва. Да, они изменили закон о мобилизации в 1912 году, но сделали его половинчатым. Так, в Германии было шесть категорий мужского населения призывного возраста, а в России всего лишь три.

Благодаря всем этим обстоятельствам Германия должна была быстро разбить Францию и принудить Россию пойти на уступки. Но глава МИДа Британской империи Эдвард Грей настолько был убедителен в том, что Британская империя не придёт на помощь Франции, что кайзер поверил ему.

Да и как не поверить, когда они подписали с Англией договор о разделе колоний в Африке в 1898 году? А в 1913 году Англия возобновила этот договор, обещая Германии большую часть Португальской Анголы и поддержку экспансии Германии на Тихом океане.

Но с самого начала всё пошло не так. Николай II вовремя объявил мобилизацию, а Англия вступила в войну на стороне Франции. Жан Жорес, бывший платным агентом Германского Генерального штаба, в руках которого находились все нити управления социал-демократами Франции, неожиданно был убит сразу после начала войны. А ведь на него оказались завязаны все социалистические ячейки, что должны были начать забастовки и манифестации против начала Мировой войны.

Таким образом, забастовок и локдаунов не удалось организовать ни в России, ни во Франции, все революционные ячейки были разгромлены, а их лидеры находились в эмиграции или в ссылке. Ни митингов, ни манифестаций против войны не оказалось. У обоих народов возобладали патриотические чувства. Но было уже поздно отыгрывать войну назад.

План Шлиффена не сработал. Стремительный удар по Франции через Бельгию, когда немецкие войска уже видели в бинокль Париж, не сработал. Французов спасли русские. Великий князь Николай Николаевич своим приказом отменил наступление на Познань и с ходу бросил в бой две армии в Галицию. Результатом этой передислокации стал разгром армии генерала Самсонова в Восточной Пруссии, а Франция получила передышку и была спасена.

Между тем, союз Антанты предполагал, что они закончат войну в течении года, но благодаря храбрости и стойкости немецкого солдата Германия продержалась целых три года против враждебной коалиции. Имея вдвое меньший флот против английского, германские крейсера и подводные лодки отчаянно сражались за Второй рейх, перерезая маршруты доставки ресурсов по всему Мировому океану.

Генерал фон Леттов-Форнбек доблестно сражался в Восточной Африке, не позволяя превосходящим силам англичан и французов одержать победу. Но это всё равно была агония. В затяжной войне всё решали запасы ресурсов — людские, пищевые, технологические, лучшее снабжение оружием и возможность бесперебойной работы промышленности.

Увы, первых трех факторов Германия не имела, людские ресурсы были почти исчерпаны, пищевые тоже, а промышленности не хватало сырья: угля, металла, селитры и остального. Оставив всё на решение военным, кайзер удалился, чтобы потом быть свергнутым с престола.

— Господа, — обратился ко всем присутствующим генерал Гинденбург, — нам нужно обсудить нынешнее положение Германии. Главным образом, эта необходимость продиктована из-за изменения обстановки в России. Оттуда доходят тревожные вести. Русская армия путём различных жёстких мер приводится в надлежащий вид и готовится перейти в наступление. Братания больше не проводятся. За это следует арест. Россия снова превратилась в полицейское государство, господа. Увы.

Идеологом её восстановления оказался новый военный министр Александр Керенский, который ранее приложил все усилия, чтобы её развалить. Не знаю, как вам, господа, но мне лично это совершенно непонятно. Это какой-то парадокс, когда левая рука восстанавливает то, что сломала правая…

— Русских вообще трудно понять, — заметил на это генерал Людендорф Гиндебургу, своему старому другу. — Незабвенный Отто фон Бисмарк не зря создал столько афоризмов про русских. Все мы помним его пророческие слова: «На каждую нашу военную хитрость они ответят непроходимой глупостью».

— Золотые слова! — отреагировал Гинденбург. — Но положение дел становится очень тяжёлым. И нас теперь не волнует глупость русских, нас волнуют наши собственные солдаты. Прошу вас, герр полковник, доложить обстановку, — обратился он к полковнику Генриху фон Шварценбергу.

— Господа, — взяв указку в руки, начал Шварценберг, — на сегодняшний день мы видим подготовку к наступлению русских войск в районе Северного и Юго-Западного фронтов. С Кавказского фронта также перебрасываются части в сторону Юго-Западного фронта. По докладам наших агентов готовится очень серьёзное наступление. Очевидно, первыми ударят войска Юго-Западного фронта, а в помощь им ударит Северный фронт.

Кроме того, Балтийский флот также готовится к выходу, что нетипично для русских. Возможно, это будет разовая акция устрашения или обозначения присутствия русского флота в Западной части Балтики. Точной информации пока нет.

Министр Керенский провёл многочисленные перестановки генералов, были назначены новые командующие Балтийского и Черноморского флотов, оба адмирала, командовавшие ранее этими флотами, арестованы прямо во время проведения совещания и заключены под стражу. То же касается и высшего генералитета. Генерал Алексеев и многие другие генералы арестованы. Обращает на себя внимание тот факт, что все они участвовали в событиях Февральской революции или открыто поддержали её.

Командующим Черноморским флотом назначен адмирал Курош, сразу же развивший бурную деятельность на флоте, проводя подготовку к боевым действиям против турков и австро-венгерского флота. Во что это выльется, пока не ясно, но определённые действия флот под его командованием обязательно предпримет.

— То есть, полковник, нас ждёт удар сразу с двух направлений? — уточнил Людендорф.

— Судя по данным нашей разведки, так оно и будет. Возможно, что направление удара в центре и на юге фронта может быть ещё изменено, судя по активности Черноморского флота, но на Северном фронте всё будет без изменений. Этот фронт очень важен для русских.

— Ясно, а что тогда мы сможем предпринять для противодействия флоту русских на Балтике? — обратился Гинденбург к гросс-адмиралу Кайзерлихмарине принцу Генриху Альберту Прусскому.

— Герр генерал, мы готовы противостоять всему Балтийскому флоту России. На данный момент часть сил у нас сосредоточена в Киле и по всему побережью. Основные силы находятся в Вильгельмсхафене, но перебросить их мы не можем, они нужны нам для отражения нападений со стороны английского флота из акватории Северного моря.

Если всё, что сейчас сказано, правда, — добавил принц, — то я отдам приказ об усилении нашего Балтийского флота из резервов и соберу в кулак все имеющиеся силы. Мы не дадим русским свободно чувствовать себя на Балтике.

— Прекрасно, герр принц. Мы можем на вас надеяться в полной мере, хоть это и будет очень трудно для вас и для нашего флота. Тогда перейдём к нашим возможностям. А наши возможности тают, господа. Мы смогли оттянуть наступление русских. Если бы они ударили по нам весной, как и планировали, фронт бы посыпался, но благодаря нашему министерству финансов и иностранных дел, а также разведке, мы нивелировали эту возможность русских руками наших противников.

Начавшаяся Февральская революция разрушила все планы русских. Но сейчас, благодаря Керенскому, русская армия снова собирается поставить нас перед фактом генерального наступления. Наша доблестная армия сможет отбить их атаки, но большие потери ускорят наше поражение. С этим нужно что-то делать. У кого какие есть предложения?

— Раз во всём виноват Керенский, то его нужно устранить с помощью партии большевиков, — сказал глава МИДа.

— Большевики уничтожены, — отозвался от карты полковник.

— Гм, а кто там остался ещё? — спросил уже Гинденбург.

— Троцкий.

— А кто это?

— Это подарок нам от Австро-Венгерской разведки.

— Так задействуйте его. Нам нужен ещё один переворот! Если это невозможно, то тогда нужно отправить команду диверсантов в Россию с целью уничтожения Керенского. А лучше сделать и то, и другое сразу. Что-то одно должно получиться.

— Есть, герр генерал.

— Да, нам нужно любой ценой расстроить русскую армию. Начальнику разведки продумать вопрос увеличения числа диверсий. Думайте, господа! Наши ресурсы на исходе. У нас очень мало продовольствия, поэтому мы должны любой ценой принудить Россию к сепаратному миру и вывести её из войны. Обо всех своих предложениях докладывайте мне, и как можно быстрее. А теперь перейдём к вопросу о французском фронте.

* * *

В английском правительстве примерно в то же время также собралось заседание в ограниченном составе. Присутствовали: премьер-министр Дэвид Ллойд Джорж, военный министр Альфред Милнер, глава Британского МИДа Артур Бальфур, совсем недавно бывший морским министром, и первый лорд Адмиралтейства адмирал флота Джон Джеллико.

— Господа, сегодня я намерен с вами обсудить ряд важнейших вопросов, касающихся ведения войны, — Ллойд Джорж обвёл всех пристальным взглядом, после чего продолжил.

— Положение дел таково, что нам нужно экстренно реагировать на новые вызовы. Всё более тревожная информация поступает из России, её нельзя назвать плохой, скорее, она является даже положительной для нас, но она тревожна. Прошу вас, лорд Джеллико, рассказать нам о приготовлениях Балтийского флота.

Лорд Джеллико кивнул.

— Есть, сэр! Разрешите представить доклад по карте?

— Да, прошу вас.

Лорд Джеллико встал и, подойдя к одной из стен, рывком отдёрнул бархатную штору, скрывающую за собой морскую карту Северной Европы, всю испещрённую различными разноцветными значками и линиями.

— Уважаемые лорды, по сообщениям наших агентов, русский Балтийский флот готовит наступательную операцию на Кенигсберг. Операция носит вспомогательный характер. Основная её цель — помочь Северному фронту, который начнёт наступление в двадцатых числах июля. Планируется высадка морского десанта в окрестностях Кенигсберга и возможное генеральное сражение с военно-морским флотом Германии. Состоится ли оно, неизвестно, но адмирал Григорович настроен весьма решительно.

Немцы ещё не догадываются, но подозревают, что Балтийский флот обяжут вести активную боевую деятельность. Адмирал Григорович намеревается дать генеральное сражение флоту Германии, к чему те вряд ли будут готовы, так как полностью не учитывают резко изменившуюся обстановку.

— С чем это взаимосвязано? — спросил Ллойд Джордж.

— С действиями морского министра Керенского и его сильным влиянием на массы и правительство.

— Артур?! — обратился Ллойд Джордж к главе Британского МИДа, — насколько это верно в отношении Керенского, как так получилось и когда?

Лорд Бальфур шевельнулся в кресле, перелистнул листки, лежащие в папке перед ним, и ответил.

— Наш посол, лорд Бьюкенен, неоднократно докладывал о всё более усиливающейся роли Керенского. На него изначально делались определённые ставки, которые он полностью оправдал. Затем началась межпартийная борьба, в которой он мог погибнуть, но потеря данной фигуры ничего бы существенно не изменила. Не было бы Керенского, был бы Плеханов или Мартов, не существенно. Это пешки в нашей игре. После того, как русские совершили военный переворот, у них нет лидеров такого же масштаба.

Но партийная борьба всё усиливалась, и в конце концов вышла из-под контроля, как нашего, так и наших союзников французов. Наиболее сильно пострадали от этого немцы. Поддерживаемая ими партия большевиков сейчас полностью разгромлена. Её остатки укрылись в Москве и, возможно, готовят восстание.

— Хорошо. Тогда нам нужно помочь немцам со своей стороны, чтобы они устранили от власти Керенского, сделав это любым доступным для них способом.

— Зачем предоставлять это немцам? Мы и сами в состоянии все организовать! — удивился военный министр лорд Альфред Милнер.

— Затем, уважаемый Альфред, что мы не должны действовать так топорно. Немцы прекрасно справятся и сами, надо только им в этом помочь, ненавязчиво… Положение осложняется тем, что в случае успешного наступления, русские добиваются принуждения к миру сразу трёх империй — Австро-Венгрии, Германской и Османской. Но извольте дослушать до конца доклад, сэр Альфред. Прошу вас, сэр Джеллико, продолжать.

— Спасибо! Кроме вышеперечисленного, русские готовят удар силами ещё одного фронта и операцию с участием Черноморского флота. Посыл её недостаточно ясен, потому как новый адмирал Курош, назначенный Керенским, значительно убрал из флота наших агентов. Возможно, что будет ещё один десант, направленный против Турции. А это грозит захватом Россией Константинополя, с последующим взятием под контроль Черноморских проливов, чего нам допустить никак нельзя.

— Я это понимаю, — отозвался Милнер, — но русские наши союзники, а немцы — противники. Не получится ли так, что если мы поспособствуем немцам в развале русской армии, это продлит их агонию и будет стоить нам больших расходов?

— Хотел бы вас успокоить. Вы, несомненно, владеете информацией обо всей обстановке на фронтах, также, как и ваш коллега лорд адмирал, но всей картины вы, к сожалению, не видите. А она такова, что Германии очень выгодно заключить мир на любых условиях, кроме откровенно кабальных. Но они напрасно надеются. То, что мы победим, рано или поздно, ясно уже давно. Наша главная задача — это свалить обоих исполинов, которые рвались потеснить Британскую империю на морских просторах.

Мы были, есть и будем страной, над которой никогда не погаснет солнце. Времена империй должны уйти. Германская и Российская должна погибнуть, вслед за ней рухнет и Турция, являющаяся немецким вассалом. Рухнет Германия, тогда Турция должна стать нашим вассалом, а не русским, это необходимо сделать любой ценой.

Россия так и останется запертой в Балтийском и Чёрном море со своим микрофлотом, на большее у них не должно хватить сил. Небольшой Тихоокеанский русский флот будет сдерживаться японским и американским. О Северной флотилии можно и не думать. Белым медведям будет смешно.

На сегодняшний день, если Россия будет одерживать победы, это может изменить весь геополитический расклад, и нужно принимать превентивные меры. Как докладывает сэр Бьюкенен, Керенский возомнил себя вершителем судьбы России и ведёт свою игру. Всё случилось довольно неожиданно для нас. Но предпосылки к этому наметились довольно давно, с того момента, как он вдруг оказался далёк от ложи «Великого Востока». По его словам, он потерял память в результате попадания под лошадь. Это насторожило, но он выполнял свою роль до определённого момента, а сейчас перестал, делая всё в точности до наоборот.

Россия должна атаковать, принеся победу нам, но при этом потеряв саму себя. Поэтому нужно помочь нашим врагам в развале русской армии. Она должна выполнить свой долг и умереть, и Керенский вместе с ней. Сами военные не способны взять власть в свои руки, а если и возьмут, это уже будет не та власть, при которой они смогут навязывать нам условия. Да они и быстро потеряют её.

— А может, Керенского оставить на будущее, — сказал глава МИДа. — Он не собирается забирать проливы и требовать контрибуции, и очень осторожен в своих высказываниях на эту тему.

— Гм, сложный вопрос. Хорошо, не будем торопиться и пока подождём развития дальнейших событий, но немцам мешать не будем, пусть пытаются. А английскому флоту стоит готовиться к боевым действиям. Как только русский и немецкий флоты сойдутся в смертельной схватке, мы должны ударить своим флотом по немцам, чтобы окончательно разрушить остатки Кайзерлихмарине. Ведь даже если они победят, то значительно ослабнут.

Никто премьер-министру ничего не возразил.

— К делу, лорды, к делу…

* * *

В офисе Женераль Сюрте в предместьях Парижа аналогичное совещание по ситуации в России проходило на более низшем уровне. Глава отдела разведки по России встретился со своим шефом, а тот информировал об итогах и главу МИДа, и главу правительства третьей республики.

— Ну, Жан, докладывайте, что там в России происходит?

— Всё очень хорошо, месье генерал.

— Я знаю от наших вояк, что Керенский готовит наступление и готовит его всерьёз, это значительно облегчит нам положение на фронте. Наконец дело сдвинулось с мёртвой точки. Нам нужно поддержать Керенского в его стремлении к власти, и сделать всё, чтобы наступление на немцев не сорвалось в последний момент.

А вообще, всё идёт прекрасно. Керенский приблизил Плеханова, и не удивлюсь, если с его помощью тот вскоре сможет стать и премьер-министром. Это нам на руку, если бы не эти проклятые англичане со своей лицемерной политикой. Они постоянно путают карты своими интригами, не удивлюсь, что им сильно не нравится, что Черноморский флот нацелился на Стамбул. Что скажете об этом, Жан?

Полковник Жан Батист Сенжу усмехнулся.

— Не стоит так переживать. Это тоже не в наших интересах. Но морской десант будет состоять из румын. Англичане пока об этом не знают, но как только узнают, изрядно расслабятся. Румынам не нужно захватывать Стамбул. Им вообще это неинтересно. Ручаюсь, что вскоре после высадки они, атакуя турков, быстро запросят помощи и продержатся совсем недолго. Чтобы потом кричать всем, что их бросили и материть русских на румынском языке последними словами.

В конце концов русские их спасут, на том всё и закончится. Турки тоже понесут большие потери и будут не способны противостоять атакам русских, движущимся на Румынском фронте, и запросят мира. А здесь уже мы с англичанами не допустим взятия Черноморских проливов русскими под контроль.

Заваривается весьма приятная интрига. С Керенским определённо стоит иметь дело. Он не отказывается решать дела полюбовно, осторожен, и в то же время недолюбливает англичан, что видно по его поступкам и действиям.

— Гм, вы правы, Жан, русские к нам намного ближе, чем англичане. Мы в конце концов воевали с ними, и не раз, а англичане всё делают чужими руками. Правительство республики хочет плотно привязать русских к нашему капиталу и создать французские монополии на русский хлеб и Донбасский уголь, а также скупить золотые прииски. В этом направлении нам и надо двигаться. Когда вы планируете ехать туда?

— На следующей недели, месье.

— Отлично! Проработайте все вопросы и найдите человека, через которого можно будет передавать информацию русским о действиях немцев и англичан. Но осторожно, сильная русская армия нам тоже не нужна. В этом мы солидарны, как с Германией, так и с Англией. И всё же, отдавать многое в руки нашим врагам не стоит, пусть они помучаются.

— Я вас понял, месье. Всё будет сделано, как вы и сказали.

Вот и отлично, Жан. Вот и отлично!

Глава 12

Американцы

«Мы обнаруживаем, что действительно существовала взаимосвязь между некоторыми международными банкирами Нью-Йорка и многими революционерами, включая большевиков. Оказывается, джентльмены банковского дела (…) были кровно заинтересованы в успехе большевицкой революции…»

Энтони Саттон

Керенский и остальные члены правительства расположились в зале, где принимали специальную американскую дипломатическую миссию во главе с Элиатом Рутом. Она прибыла 13 июня и состояла из «короля» сельскохозяйственного машиностроения, президента «International Harvester Company» Сайрус МакКормика младшего, известного нью-йоркского банкира Семюэля Бертрона и знающего русский язык крупного чикагского промышленника и личного друга президента Вильсона, Чарльза Крейна. (по сути, из второстепенных людей, но тесно связанных с властным истеблишментом Америки).

Для изучения идеологических вопросов в миссию были включены руководитель американской христианской ассоциации молодых людей Джон Мотт и два представителя «от рабочих»: вице-президент Американской федерации труда (АФТ) Джеймс Дункан и журналист, «авторитет по вопросам социализма» Чарльз Рассэл. В целях «изучения» боеспособности русских вооруженных сил в состав делегации вошли начальник генерального штаба США генерал Хью Скотт и адмирал Джеймс Гленнон.

Столь весомый десант преследовал чрезвычайно утилитарные цели, о которых Керенский упоминал в разговоре с Коноваловым, но всё оказалось даже хуже, чем он думал. Одновременно с этой дипломатической миссией в Петроград прибыла и другая.

Это была американская железнодорожная техническая миссия. Возглавлял ее американский капиталист с дипломом инженера и в ранге посланника Алекс Стивен, разбогатевший на строительстве Панамского канала. В состав миссии входили инженеры: Генри Миллер, Джон Грейнер, Г. Гибс, В. Дарлинг и майор Уошборн, связанный с американским железнодорожным магнатом Уильямом Гарриманом. Всё, как и хотел Керенский.

Американцы вошли и с шумом и гвалтом расселись в зале, напротив Временного правительства, заседавшего в президиуме.

— Господа, — начал Блюменфельд, когда все заняли свои места, — мы рады приветствовать такую обширную миссию, что изволила нас посетить, в надежде протянуть руку дружбы и помощи. Мы счастливы видеть вас в России и надеемся на долговременное сотрудничество и взаимовыгодные проекты. Безусловно, наше государство вступило в трудные времена и нам необходима помощь всех прогрессивных людей. Мы готовы с вами сотрудничать, господа.

После ещё нескольких предложений и негромких скудных оваций с ответной речью выступил и Элиат Рут.

— С радостным чувством надежды мы прибыли в Петроград, имея много финансовых предложений. Мы готовы помочь в послевоенном восстановлении хозяйства свободной Российской республики, развитии железных дорог и заинтересованы в участии в вашей добывающей промышленности на Донбассе, в Сибири и на Дальнем Востоке.

«Угу, очень интересно», — думал Керенский, пока Чарльз Крейн переводил весь этот пафосный фарс. Слова американца понимали в оригинале только он и Терещенко, остальные весьма примерно могли сообразить, о чем шла речь. А Рут продолжал высказывать свои финансовые надежды, не замечая того, что вся их подноготная была очевидна сразу нескольким русским министрам.

Выслушав Рута, Блюменфельд вежливо улыбнулся и предложил.

— Господа, мы рады вступить с вами в переговоры и решить все интересующие вас и нас вопросы.

На этом, собственно, торжественная часть и закончилась. Каждый из представителей дипломатической миссии озвучил своё видение интересующих его вопросов. Оставалось разрулить всё это. Удивляло, что приехали в составе комиссии и двое военных, моряк и начальник штаба армии САСШ.

В конце концов, был составлен график консультаций и проведения совместной работы по плану приехавших гостей. Министр земледелия направился работать с Маккормиком. Юренев, бывший министром путей сообщения, убыл с Алексом Стивеном, Шипов — с американским банкиром, ну и так далее. Блюменфельд вместе с главой делегации ушёл к себе, пригласив туда же и Щегловитова. Керенский, заметив это, усмехнулся. Везде были расставлены его люди, пусть беседуют себе на здоровье.

Тут к нему подошли два американских военных — начальник генерального штаба США генерал Хью Скотт и адмирал американский ВМС Джеймс Гленнон. По-русски они не разговаривали, но с ними присутствовал один из евреев-переводчиков. Американцы представились как мистер Скотт и мистер Гленнон. Керенский поздоровался и пригласил всех в свой кабинет. В приёмной они остановились, и Керенский, улыбаясь, проговорил по-английски.

— Мистер Скотт и мистер Гленнон, я хорошо разговариваю по-английски, переводчик нам не нужен. Мы можем обойтись и без него.

Оба пожали плечами и отделались кратким «Окей». Войдя в кабинет, все расположились за большим столом Керенского. Дальше разговор продолжился на английском.

— Итак, господа, чем могу быть вам полезен? И хотелось бы узнать цель вашего прибытия в Россию? Вы же не железные дороги приехали проверять?

Оба слегка улыбнулись, дав понять, что шутку оценили. Говорить стал генерал Скотт.

— Цель нашего прибытия — узнать состояние дел в армии и на флоте. И мы бы хотели посетить Ставку, а также вашу морскую базу в Гельсингфорсе.

— Рад, что положение дел в нашей армии интересует Америку, но ничем не могу вам в этом помочь. Главнокомандующий генерал Ренненкампф сейчас очень занят и не сможет вас принять. Можете съездить в Гельсингфорс, но там ещё не утихла до конца Гражданская война, и поездка на поезде чревата осложнениями. Можно отрядить для вашей экскурсии эсминец, но в Финском заливе до сих пор очень много морских мин, которые сорвались с фалрепа и болтаются по всему заливу. В этом случае я не могу гарантировать вашу безопасность. А она для нас очень важна, поверьте.

— Понятно, значит, вы готовите наступление?

— Да, это очевидно и именно поэтому, а не по каким-то другим причинам я не советую вам ехать в Ставку.

— Но мы бы хотели посмотреть, как вы готовите наступление.

— Я вас прекрасно понимаю, — покачал головой Керенский, — но не могу себе позволить, чтобы с вами что-то случилось. Страна ещё не отошла от хаоса революции, он ещё бродит по её железным дорогам и вам придётся выделить большое сопровождение. А оно вам надо? Может, вы лучше посетите Кронштадт или поговорите с генералом Калединым, а он вам покажет наш Петроградский гарнизон и Николаевскую академию Генерального штаба. Да и по самому штабу проведёт экскурсию.

— Мы обязательно так и сделаем, но нам бы хотелось посетить хотя бы вашу Ставку.

— Хорошо, я дам команду Бюро особых поручений, чтобы они подготовили команду для вашего сопровождения и приставили к вам обоим по компетентному офицеру.

Американцы переглянулись.

— Мы не думали, что у вас так всё плохо.

— Да, всё плохо, но мы держимся и даже готовимся наступать. Я предполагаю, что в вашей стране это было бы невозможно.

— Нет! Америка — это страна возможностей. У нас всё было бы гораздо лучше, чем у вас.

— Не спорю, — тактично ответил Керенский, — но меня интересует окно возможностей, которое вы можете предоставить, снабжая нас передовым вооружением. Особенно это касается пулемётов и аэропланов. И не скрою, мы заинтересованы в скорейшем восстановлении наших железных дорог.

Генерал Скотт кивнул.

— Здесь наши интересы целиком совпадают, и мы готовы вам оказывать помощь и оружием, и строительством железных дорог, но это больше вопросы к банкирам и железнодорожникам, чем к нам.

— Я понимаю, — Керенский вежливо улыбнулся. — Но нам нужно оружие, кто этим уполномочен заниматься?

— Рут, глава нашей делегации.

— Ясно, а мы в обмен на вашу помощь можем помочь в подготовке войсковых операций, но не сейчас, а гораздо позже.

— Интересное предложение, но мы им воспользуемся после начала вашей наступательной операции в случае её успешности и в случае необходимости для нас. Но, боюсь, что нам это не понадобится.

Оба американца сидели с каменными лицами и только их глаза говорили, что им глубоко наплевать на предложение Керенского. Керенский оценил их взгляд.

— Хорошо, тогда я передаю вас генералу Каледину. Вы можете обращаться ко мне в любое время, постараюсь вам помочь по мере сил и возможностей. К сожалению, они не так велики, как мне бы хотелось. Но, тем не менее.

— Будем вам благодарны.

Керенский снял трубку телефона и, наскоро переговорил с Калединым, попросил того взять на себя культурную программу прибывших старших офицеров. Больше ничего говорить при американцах он не стал. Позже всё объяснит.

— Ну вот, всё в порядке. Вы где остановились?

Американцы назвали гостиницу.

— Ну, что же. Вас найдут там, не беспокойтесь. И сопроводят, и выставят для вас охрану, а то в столице неспокойно и лишние меры предосторожности не помешают.

Пожав руки обоим, Керенский сопроводил их до дверей. Генерал и адмирал, выйдя из кабинета, пошли по коридору, обмениваясь впечатлениями.

— А тебе не кажется, Джеймс, что нас не хотят видеть и откровенно не желают пускать в Ставку и в Гельсингфорс?

— Да, Хью, меня тоже посетила такая мысль. Керенский очень вежливый военный министр, но холоден, как рыба, прямо как настоящий американец. Ничего личного — это всего лишь бизнес.

— Угу, мне тоже так показалось, что я говорю не с русским, а с американцем. Но видеть нас не хотят и не собираются ничего показывать, одни пустые обещания. Но посмотрим, может быть, мы с тобой и ошибаемся.

— Может быть…

В это время Сайренс Маккормик убеждал министра земледелия Чаянова в необходимости покупки большого количества сельскохозяйственной техники американского производства. Зёрна его слов падали на благодатную почву желаний министра, понимавшего нужду России в механизации обработки земли. Но денег на это не было.

Так же разговор проходил и с министром транспорта Временного правительства о закупке паровозов и ремонте железных дорог, а также получении прав на концессию КВЖД и Транссибирской магистрали.

Юренев соглашался со всеми предложения и просил преференций. В конце концов, разговор упёрся в финансирование проектов. А этот вопрос решался только через Шипова. Ведь все дороги вели к нему.

Примерно в таком же ключе протекал разговор и в кабинете Блюменфельда, где сидел Элиат Рут, а также бывший министр, а сейчас секретарь премьер-министра Иван Григорьевич Щегловитов. Элиат Рут с удивлением посмотрел на Щегловитова. Его недоумённый взгляд перехватил Блюменфельд.

— Это мой первый секретарь, он исполняет обязанности моего заместителя и является хранителем печати, если возвращаться в стародавние времена. Я ему во всём доверяю.

— Окей, — пожал плечами Рут, — тогда давайте обсудим наше сотрудничество.

Кроме Элиата Рута в кабинете присутствовал ещё один американец — это был Чарльз Крейн, который хорошо знал русский язык и кочевал от одного министра к другому, начав с Блюменфельда. Он и стал переводить слова Рута, правда, разговор оказался довольно коротким.

— Мне бы хотелось надеяться на взаимовыгодное сотрудничество, — начал американец.

— Нам бы тоже этого хотелось, — ответил Блюменфельд.

— Тогда давайте сблизим наши позиции. Мы готовы поставлять вам оружие и оборудование для сельского хозяйства и железных дорог.

— А мы готовы их покупать. Давайте дождёмся итогов консультаций всех министров, а потом соберёмся в более широком составе и согласуем наши возможности и ваши предложения.

— Хорошо, — неожиданно быстро согласился Рут. — Нам и самим надо осмотреться и прийти к единому мнению. Давайте встретимся с вами через сутки. Думаю, этого времени будет достаточно для всех, и выработаем общее решение вопроса на основании проведённых предварительных переговоров.

— Хорошо, тогда так и сделаем, — ответил Блюменфельд, а Щегловитов согласно кивнул. На том и расстались. Выпить американцы отказались, хоть Блюменфельд, спохватившись, им и предложил.

Следующий день прошёл также насыщенно. Американцы активно перемещались из одного министерского кабинета в другой, непрерывно горланя на своём упрощённом английском. Керенский только морщился, проходя мимо них по коридору и ловя отдельные слова.

«Какие перспективы!», «Русские дураки», «Нужно переиграть французов и англичан», ну и так далее. Керенский всем улыбался и здоровался по-русски. Их генералы, возможно, сказали своим, что он знает английский, а возможно, что и нет, да им было и наплевать.

К Керенскому больше никто не заходил, оставив его в покое, но о том, что происходило в чужих кабинетах, он если и не знал, то догадывался. Дождавшись удобного момента, Керенский зашёл к Щегловитову.

— Как дела, Иван Григорьевич?

— Как сажа бела, — мрачно отозвался тот.

— А что так? — удивился Керенский с сарказмом в голосе.

— Навязывают кабальные условия для нашего восстановления, хотят выкупить контрольный пакет акций или взять в долгосрочную аренду железные дороги. Да, не спорю, они готовы много вложить, прислать и своих инженеров, и даже обслуживающий персонал. Но «Mamma mia», как говорят итальянцы, зачем нам это надо? Мы же не хотим впасть ещё и в зависимость от американского капитала.

У нас и так много предприятий с французским и английским капиталом, много акционерных обществ и банков, но впадать в альянс с американцами, думается мне, уже чересчур. И все перечисленные будут также недовольны этим.

— А разве у нас есть другой выход?

— Конечно, мы же союзники с англичанами и французами.

— Да, — удивлённо поднял брови Керенский. — Формально вы правы, а в реальности всё намного хуже. Русский медведь связался со стаей волков, чтобы победить стаю других хищников, но в схватке оказался ранен и теперь все хищники без исключения стараются схватить его за пятки, но целясь при этом в горло. Мы одиноки, если говорить начистоту, и никому не нужны.

А что делать раненому медведю? Только бежать к следующему хищнику и принимать уже его помощь в надежде получить передышку, зализать раны и нанести смертельный удар своим врагам и запугать своих «друзей». Иносказательно, не спорю, но вы, я думаю, понимаете саму суть данной притчи.

— Понимаю, — кивнул Щегловитов, — но не согласен с вами. Союзники не пойдут на откровенное предательство.

— Согласен с вами полностью. На откровенное — нет, не пойдут! Но что им помешает просто не вмешиваться? Сидеть в амфитеатре и смотреть, как в партере разыгрывается неприглядная сцена драки зрителей с артистами. Ах, ох, как же так….

А как только драка закончится, то вызвать полицию и вывести всех участников на выход и посадить в тюрьму. Ничего личного, только национальные интересы. Жаль, что для вас это не очевидно, зато очевидно мне. А потому, я лучше отдам свой билет на балконе новым зрителям и попрошу их сверху плюнуть на тех, что сидят в амфитеатре, чем буду хлопать в ладоши и ушами, глядя как мне бьют кулаком в харю, уж извините за грубость. Денег, конечно, будет безумно жаль, но свобода и жизнь дороже.

— Эк, вы закрутили сюжет, — по-старчески крякнул Щегловитов, — вам бы, Александр Фёдорович, в театре работать в качестве сценариста пьес, а вы государством хотите руководить. С такой конспирологической версией я ещё не сталкивался.

Керенский мгновенно перешёл в состояние гнева.

— Зря я думал, что вы умный человек, а вы не видите дальше собственного носа, чего уж тут удивляться, что вас посадили в тюрьму, а царя скинули с трона. Или вы тоже считали, что никакого заговора нет и «они» не посмеют?! Или я не прав в том, что освободил вас и привлёк на свою сторону?

— Я под домашним арестом, — буркнул в ответ Щегловитов.

— Вы не под арестом, а под моей защитой. Потому как без охраны вас быстро приберут к рукам другие, и долго вы не проживёте.

— Я не боюсь смерти, — сверкнул глазами Щегловитов.

— А я боюсь! А тот, кто теряет страх, долго не живёт. Инстинкт самосохранения для того и нужен, чтобы сохранить род человеческий от глупых поступков. Именно глупых, которым подвержены как дураки, так и умные. Интеллект здесь не имеет первостепенного значения. Увы, совершают ошибки все.

— Что вы хотите от меня? — угрюмо спросил бывший министр.

— Хочу, чтобы вы подготовили контрпредложения американцам. Меня интересуют сельскохозяйственные машины, железные дороги, доставка паровозов и вагонов, поставки оружия, особенно ручных пулемётов. Именно ручных, а не станковых. Ещё броневиков и аэропланов, но в меньшей степени. Естественно, для всего этого нам придётся брать у них кредиты. Следовательно, нужно договариваться и о них, на приемлемых для нас условиях.

Прошу обсудить все эти вопросы с профильными министрами без моего присутствия. И предупредите всех, чтобы отнеслись к этому максимально серьёзно. Ни одно соглашение не должно пройти мимо меня. Мне надоело слушать глупости от умных людей. Хочу вас и прочих предупредить — на всех меня не хватит. Запомните, Иван Григорьевич, я знаю то, что хочу и вижу цель, которую могу достигнуть, в отличие от вас всех. Плеханов и ему подобные создали себе в уме идеальную картину свободы и равенства, большевики решили всё разрушить до основания и проклясть, а затем построить новый утопичный мир, который рухнет, не прожив и сотню лет. Вы же весь в плену собственных иллюзий бродите в темноте стародавнего невежества, в упор не замечая тот тусклый свет, что осторожно сочится сквозь плотно закрытые ставни. Не хорошо-с.

Щегловитов мотнул головой.

— Какая муха вас укусила, Александр Фёдорович? У меня и мыслей не было вас в чём-то упрекать.

— Це-це меня укусила. В общем, так, — Керенский резко взмахнул рукой, — как только все созреют до конкретных предложений, я предлагаю созвать заседание в узком составе, включив туда только тех, кто заинтересован в этих вопросах, с теми и будем разговаривать, остальные пусть отдыхают или приезжают в конце года, если смогут. Вот, собственно, и всё. Поэтому жду завтра от вас доклада о готовности к совещанию. Тем более, что американцы и сами хотят форсировать эти события. Им ведь невтерпёж.

— Я вас понял, — Щегловитов устало потёр глаза. — Вы всё хотите завязать на себя. Ну, что же, сил вам для этого. Ответственность высока.

— Ничего, с вашей помощью, да с помощью народа справлюсь, — усмехнулся в ответ Керенский.

— Ну-ну, — скептически проговорил Щегловитов и замолчал.

Керенский выдержал паузу, за которой ничего не последовало, и вышел из кабинета Щегловитова, направившись к себе.

* * *

Утром следующего дня в кабинете Керенского зазвонил телефон. Сняв трубку, он привычно представился.

— Александр Фёдорович? Это Блюменфельд. Американцы требуют вас и весьма удивлены, что я не могу принять решение без военного министра о подписании договора о намерениях.

— Так подписывайте. Обещать, это не значит жениться.

— Ну, это же не серьёзно!

— Согласен, но ведь мы договаривались сегодня вечером провести общее совещание.

— Но американцы требуют начать раньше.

— Хорошо. Давайте тогда соберёмся в составе: вы, я, Шипов, Чаянов, Второв и Терещенко. И с американской стороны должно быть столько же человек.

— А как же другие министры, тот же Юренев и Коновалов?

— Мы им всё расскажем потом. Я — Коновалову, а вы — Юреневу. Ничего страшного в этом нет, и раз американцы требуют, то перенесём встречу на утро, чтобы мы могли начать переговоры подготовленными. Требовать они будут у себя в Америке. Прошу вас направить ко мне в кабинет Чаянова со своим переговорщиком, Шипова со своим и Юренева со своим. Этого будет достаточно. Всё, я жду! — и Керенский бросил трубку.

Герман Фаддевич, уж, на что был спокойный, и то невольно ругнулся, положив трубку на рычаги. Власть его опьяняла, ну что же, он с помощью Мазе и других евреев попробует противостоять Керенскому. Неявно и постепенно, но неумолимо. Они поднимут восстание, пока это ещё возможно. Правда, он не догадывался, что и за Мазе, и за ним плотно следили, но не так, как он предполагал, а гораздо глубже. В конце концов, для многих деньги и положение гораздо важнее национальной принадлежности.

Первые посетители к Керенскому зашли по вопросу продовольствия. Сначала заглянул Чаянов, а вслед за ним уверенной походкой плейбоя, то есть ковбоя, зашёл и Сайрес Маккормик.

Сунув руку для рукопожатия, он взглянул на кобуру с люгером, с которой Керенский не расставался даже в туалете, хмыкнул, но ничего не сказал.

— Мы к вам, Александр Фёдорович, решить вопрос по машинам для земледелия, — начал министр земледелия.

— Рад, ждал, весьма.

— Тогда пригласим переводчика?

— Не надо, я знаю английский. К чему вы пришли?

— Мы договорились о небольших поставках техники.

— Угу. Мистер Маккормик, а вы бы хотели большего?

— Ха, — усмехнулся тот, — а вы говорите почти как американец, где научились?

— В Америке.

— Да?

— Шучу, здесь в России, — Керенский не стал рассказывать о своей полугодовой командировке в 1918, тьфу, в 2018 году в Калифорнию. Лишние вопросы.

— Понятно. Да, я готов поставлять вам всю технику, которую производит мой концерн.

— Отлично! Мы готовы покупать у вас паровые тракторы, сеялки, веялки, бороны, а также создавать по новым технологиям элеваторы для хранения зерна. И нам нужны заводы в России, мы готовы предоставить вам возможность для их постройки. До этого мы всё покупали у Германии, но…

Чаянов слушал разговор, но ничего не понимал и только хлопал глазами, изредка выхватывая из разговора понятные для него слова.

— А вы точно военный министр? — осведомился Маккормик.

— Точно, но я, если судить по-вашему, здесь своеобразный арбитр и решаю многие вопросы, отвечающие интересам моей страны. Сельское хозяйство у нас переживает непростые времена. Идёт война, многие люди находятся на фронте, рабочих рук не хватает и поэтому нам необходима ваша техника. До войны у нас в основном пользовались немецкой, но сейчас это невозможно.

— Но как же тогда французы и англичане, разве они не хотят предложить вам многое?

— А мы хотим конкуренцию. Если вы готовы нам предоставить преференции на начальном этапе, тогда мы сможем говорить о большем. Россия страна очень большая и нам нужна техника.

— Мм, нам надо всё обдумать.

— Думайте, Временное правительство готово все у вас покупать уже в этом году, нам к осени нужна техника. А пока хотя бы обычные изделия — лопаты, вилы, топоры, грабли, косы и прочее. Но нам нужны кредиты для покупки. Казна пуста, но купить у вас желаем.

— Я обдумаю ваше предложение, мистер Керенски. До завтра.

— До завтра, мистер Маккормик.

Через час к Керенскому пришёл министр транспорта Юренев, а с ним Алекс Стивен. Разговор происходил примерно в том же ключе. Здесь Керенский стал манить и торговаться вместе с Юреневым, который старался показать себя с лучшей стороны.

— Господин Стивен, мистер Юренев озвучил мне ваши предложения о долгосрочной аренде Транссибирской магистрали, которую вы бы хотели заиметь.

— Да, мы готовы взять в аренду и КВЖД.

— Прекрасно, очень прекрасно, но вот у меня лежит справка о том, что вы нам поставляете только старые, списанные паровозы, которые нужно постоянно чинить. Вы же понимаете, что это неприемлемо для нас. Нам нужны новые паровозы и много вагонов. Вагоны собирают во Владивостоке, но их мало и это происходит очень медленно.

В нынешнем нашем положении Транссибирская магистраль является военным объектом и аренду над ней никто не получит. А вот КВЖД мы можем передать вам в аренду на, скажем, десятилетний срок, взамен на льготный кредит и ускоренные поставки паровозов, вагонов и рабочих для их сборки и выполнения работ по ремонту дорог.

Но всё нужно сделать максимально быстро, чтобы мы могли это почувствовать уже через месяц-два. Тогда Временное правительство будет уверено в ваших серьёзных намерениях. Вы можете их завезти не через Тихий океан во Владивосток, а через Атлантический в Швецию, а потом в Россию через Финляндию.

— Я вас понял, мы будем думать.

Третьим пришёл Шипов с американским банкиром Семюэлем Бертроном, представлявшим «National City Bank of New York». К этому времени Керенский уже изрядно устал и, устроив перерыв, пил кофе. Свежесваренный, так как растворимого ещё не было. Взял он его из старых запасов, которые хранились дома у Щегловитова.

На этот раз переводить не было необходимости, все трое владели английским.

— Александр Фёдорович, — сразу перешёл на английский Шипов. — Мистер Бертрон крайне заинтересован в открытии сети американских банков в России. «National City Bank of New York» уже присутствует в Петрограде, но его филиал небольшой. Мистер Бертрон настроен на увеличение присутствия американского капитала в России. Он готов предложить нам кредит под обеспечение его золотом.

Керенский выслушал, кивнул и перешёл на русский.

— Иван Павлович, сколько он хочет?

— Тридцать процентов.

— Много, давайте предложим двадцать пять, и возьмём крупный кредит, который весь пойдёт на закупку у них паровозов, оружия и сельхозтехники.

— Они не согласятся.

— Наше дело предложить, их дело — отказаться. Что вы предлагаете?

— Трудно сказать, мы с вами уже об этом говорили, подумайте, я соглашусь с любым вашем решением. Всё равно лучшего никто не предложит. Вы сейчас власть, вам и решать.

Керенский нахмурился и пристально взглянул на американца, который внимательно прислушивался к разговору, но вроде ничего не понял, хотя, кто их знает, этих евреев. В голове у Керенского бродили разные мысли. Ему уже давно стало наплевать на себя. Все прежние мысли и желания улетучились безвозвратно. Цель захвата власти несколько отошла назад, сменившись сначала желанием выжить, а потом просто желанием вырулить из той жопы, в которую он попал.

Временами он так уставал, что не хотелось жить, но, каждым раз собирая себя по частям, снова шёл в бой. Гораздо было бы проще жить ради самого себя. Организовать себе много денег золотыми монетами, подготовить отъезд и бежать, отдав власть кому-нибудь третьему. Например, Плеханову, чем не выход. Пока то, да сё, он уже успеет уехать во Владивосток, а оттуда уплыть в Америку.

А тут нужно что-то делать, каждый миг рискуя своей жизнью. Как ни странно, но Керенский брал пример с Николая II, поражаясь его выдержке, когда тот осознавал, что в любой момент его могли убить. Но Керенский был один и отвечал только за себя, а Николай Романов ещё и за всю семью, раз Россия отказалась от его услуг руками заговорщиков. Вздохнув, Керенский заставил работать свой мозг и поневоле вспомнил Булгакова и его «Золотого телёнка». Помнится, Остап Бендер накупил золота на деньги Корейко и его всего ободрали румыны. Так что…

Что же он терял в случае взятия кредита под золото? Да, в сущности, ничего. Если бы события развивались так, как они развивались в реале, то весь золотой запас благополучно бы разворовали. Так стоит ли его беречь в свете возможного? Тут уж или всё, или ничего. А американцы пусть сами разбираются с англичанами, ухватив солидный куш.

Керенский знал, что американцы ненавидели англичан, англичане ненавидели их, но англосаксы всегда могут договориться обо всем, за исключением денег. Но посмотрим, всё же, пока мировой гегемон — это Британская империя.

— Я согласен на 25 % обеспечения золотом, мистер Бертрон.

— Ммм, дело в том, что это очень мало. Идёт война, мы несём определённые риски и не можем вкладывать свои деньги в сомнительное предприятие.

— Согласен, тогда 28 %!

— Нет, только тридцать, и то, только из уважения к героическим усилиям русской армии.

— Понятно. Теперь давайте поговорим о размере кредита, который вы готовы нам предоставить. Насколько я знаю, сегодняшний курс равен 11 рублей к доллару.

— Да, так и есть, — подтвердил Шипов.

— То есть, если брать кредит в 300 миллионов рублей, то в пересчёте на доллар это будет, — Керенский быстро пересчитал цифры в уме, убрав лишние нули, — будет примерно двадцать семь миллионов долларов. Этого будет явно мало. Поэтому мы готовы взять у вас кредит на пятьсот миллионов рублей, что будет составлять примерно 45 миллионов долларов. Не такая уж огромная сумма, но вы, может, сможете её увеличить?

Бертрон скривил лицо в скептической улыбке.

— Вы готовы взять такой большой кредит?

— Мы возьмём и сто миллионов долларов и обеспечим их даже большим количеством золота, скажем в 32 %, если вы немедленно начнёте нам поставки паровозов и оружия с патронами, а также другой заказанной техники. А если ваш поток станет устойчивым по срокам, то мы предоставим и 35 % золота от полученной суммы и будем давать их частями.

— Сколько сейчас стоит золото, Иван Павлович?

Тот хмурился и молчал, потом резко ответил по-русски.

— Зачем вы с такой лёгкостью разбазариваете золотой запас России.

— Вы ошибаетесь, я спасаю его, а сейчас прошу ответить на мой вопрос.

— Ну, что же, извольте. Тройская унция золота стоит 20 долларов и 67 центов, это составляет 31 грамм. То есть грамм золота стоит примерно полтора доллара.

— То есть, мы должны предоставить американцам около 30 тонн золота. А сколько у нас хранится всего?

— Тысяча двести тридцать три тонны.

— Отлично! Нужно округлить и тридцать три тонны отдать американцам под кредит.

Шипов только за голову схватился, но ничего не сказал. Всё это время американец внимательно смотрел на сцену, разыгрывающуюся перед ним, и правильно истолковал её.

— Я вижу, мистер Керенски, у вас большой авторитет среди финансовых кругов.

— Возможно. Так вы готовы обдумать моё предложение?

— Да, от такого предложения трудно отказаться, я немедленно переговорю с Элиатом Рутом, если вы не передумаете.

— Не передумаем, — Керенский спокойно и уверенно смотрел на американского банкира.

— Ну, что же, тогда за дело, мистеры.

Глава 13

Договор против демона революции

«Говорить о богоискательстве не для того, чтобы высказаться против всяких чертей и богов, против всякого идейного труположства (всякий боженька есть труположство — будь это самый чистенький, идеальный, не искомый, а построяемый боженька, все равно), — а для предпочтения синего черта желтому, это во сто раз хуже, чем не говорить совсем.»[3]

В. И. Ленин.

На следующий день конференция так не состоялась, потому что обе стороны яростно спорили друг с другом, спекулируя на всём. Эти дебаты происходили как кулуарно, так и напоказ, вспыхивая на мелких заседаниях с привлечением второстепенных лиц из министерств и из состава американской делегации. Керенскому пришлось выдержать очень неприятный разговор, как с Шиповым, так и со Второвым и Щегловитовым.

Каждый из них приводил свои аргументы к тому, чтобы не брать кредит у американцев, пугал кабалою КВЖД и всей страны. Керенский, который для себя уже принял решение, только посмеивался. Золота они пожалели царского, себя бы пожалели, да простых людей, чьей кровью в угоду коммунизма залили всю страну большевики. А почему это произошло? А в результате предательства и безволия лидеров буржуазной революции. Всё шкурные вопросы свои решали, вот и дорешались.

Американцы же развили бурную деятельность. С телеграфа непрерывно передавались телеграммы в адрес различных американских деловых кругов, согласовывая предложения. Американское посольство просто бурлило, оказывая консультации и организовывая многочисленные встречи с местными бизнесменами. Из Москвы от Русско-американской торговой палаты тоже приходили телеграммы. Открывавшиеся перед американцами возможности поражали воображение, и они стремились заработать деньги насколько это возможно.

На вторые сутки обе стороны согласовали все вопросы и подали предложения в ходе совместной пресс-конференции, напоминающей чисто деловые переговоры. По итогам состоялась встреча Блюменфельда, Керенского, Щегловитова с одной стороны и Элиат Рут с двумя американцами — с другой. Перед собравшимися лежали стопки подготовленных договоров, правда, ещё предварительных, а не окончательных. Их ещё раз внимательно просмотрели и, наконец, подписали. Впрочем, это всего лишь были договоры о намерениях. Элиат Рут, очень умный и какой-то цельный человек государственного ума, внимательно смотрел на Керенского и в конце встречи попросил поговорить с ним наедине.

Керенский согласился, и они заняли соседний кабинет, оставшись там только вдвоём.

— Мистер Керенски, давайте откинем прочь условности и поговорим с вами напрямую. Мне уже стало ясно, что вы являетесь настоящим лидером русской революции и присутствующие недавно здесь же господа, не в обиду им сказано, выполняют вашу волю. Что же, министр войны и порядка заслуживает такого отношения. Мне только непонятно, почему вы не хотите занять место председателя.

— А зачем? — усмехнулся Керенский. — Я не хочу быть «временным», чтобы потом мне кто-нибудь презрительно не «кинул»: «Который тут временный?» Я буду постоянным, пусть и не главою, но постоянным. И к этому целенаправленно иду.

— Понятно, — кивнул Рут. — Вы удивительный человек и ваша «скромность» мне импонирует, но для меня не ясно одно: почему вы предложили нам столь выгодный кредит? В чём суть?

— Вы на самом деле думаете, что я отвечу вам на этот вопрос напрямую и честно?

— Ха, наверное, нет, но возможно, намекнёте?

— Я не люблю англичан.

Рут улыбнулся.

— Это честный ответ. А теперь я жду прямого ответа.

Керенский вздохнул и пожалел, что не курил. А как было бы хорошо сейчас набить трубку ароматным голландским табаком, медленно его раскурить и пускать в задумчивости под потолок клубы табачного дыма…

— Я хочу спасти свою страну и золото — это всего лишь золото. А страна — это страна. Я отдаю золото, чтобы поддержать своё государство в самое тяжёлое для него время. И как вы, американцы, любите говорить: «Время — деньги!». И сейчас именно то время, когда на весу лежит каждая неделя. Мне всё это нужно уже вчера, а я никак не могу решить про сегодня. А завтра, завтра может быть и поздно…

Армия готова, готова и полиция, но многие вопросы мы не можем решить из-за недостатка паровозов и отдельного вида оружия. Если вы согласитесь помочь нам, к вашей же выгоде, как можно быстрее, мы решим все свои вопросы. Вы получите деньги и решите свои проблемы, а я — своей страны.

— И вы не хотите личного обогащения?

— Хочу, но не вижу возможности воспользоваться им. Сохранится страна, сохранится и моё положение, и будущие сокровища. Всё или ничего! А золотой гроб или унитаз мне не нужен, не моё…

Рут усмехнулся.

— Вы меня убедили, мистер Керенски, спасибо за вашу откровенность, хоть так дела и не делают, но я готов с вами вести все дела. От себя могу сказать, что нажму на все рычаги, чтобы выбить для вас кредит и обеспечить скорейшую доставку всего необходимого. Уж с этим у американцев никогда не было проблем. Мы найдём и людей, и технику для того, чтобы обеспечить наши обязательства. Но что вы хотели бы получить в первую очередь в качестве подтверждения наших серьёзных намерений?

И хоть Керенскому было совсем не смешно, но представив реакцию американца, он невольно улыбнулся.

— Вы не поверите, но в первую очередь мне от вас нужны простые сельскохозяйственные орудия. Косы, грабли, ручные бороны и остальное, а также обувь, как мужская, так и женская, и детская. Это в приоритете. И ручные пулемёты.

— Действительно, вы меня удивили. Это точно?

— Точно! Вы можете удивляться, но мы справимся и с вашей помощью, и без неё, но без помощи будет тяжелее. Вот поэтому я с вами и откровенен.

— Что же, — скривив губы в недоумении, произнес Рут. — Этого добра мы отправим вам сразу, ещё тогда, когда мы будем на обратном пути. Это я вам могу твёрдо обещать. На наших складах завалялось множество различного сельхозинвентаря. С обувью сложнее, но ненамного. Пулемёты тоже будут.

— Буду обязан, — ответил Керенский и крепко пожал руку Руту, спокойно смотря в его глаза хитрого, но в чём-то благородного интригана.

* * *

Время шло, контора писала, а вопрос религиозной поддержки по-прежнему стоял колом. Этому мешал целый ряд факторов, которые Керенский в своём желании удержать страну от развала до сих пор не учёл. Номинально он дал возможность патриаршества, убрал обер-прокурора и упразднил функции Синода, как контрольного органа. Не сам, а полунамёками, которые были выполнены, и теперь ожидал развязки. Но нужно и самому разговаривать об этом с будущим патриархом.

А между тем события шли своим чередом. В мае 1917 года в Российской церкви была введена выборность епархиальных структур церковного управления; в ряде епархий прошли выборы правящих архиереев. 19 июня 1917 года в Москве открылся Съезд духовенства и мирян Московской епархии для выборов главы епархии. И 21 июня посредством тайного голосования правящим архиереем Москвы был избран архиепископ Тихон.

Через неделю, пользуясь молчанием Временного правительства, был собран и начал свою деятельность Всероссийский Поместный Собор. На Соборе разгорелась оживлённая дискуссия о потребном высшем церковном управлении. Далеко не все участники высказывались за реставрацию патриаршества, против выступала значительная группа профессоров-богословов.

Эту информацию Керенскому рассказал Щегловитов после отъезда американцев.

— Господин министр, у меня к вам дело чрезвычайной важности, — зашёл он как-то в кабинет к Керенскому.

— Слушаю вас со всем вниманием, — Керенский действительно удивился и оторвался от очередной папки с бумагами.

— Я хотел бы указать вам, Александр Фёдорович, на то, что вы ни разу не побеседовали с кандидатами на должность патриарха. Удивительное дело, человек, который чисто постфактум даёт разрешение на проведение Поместного Собора и силой своего влияния убирает обер-прокурора, даже не удосуживается поговорить со служителями церкви, узнать их нужды и надежды и привлечь на свою сторону.

Керенский поднял усталый взгляд от бумаг.

— А что, надо?

Щегловитов аж захлебнулся.

— Ну, как же? Как же… Что с вами, господин министр? Это просто архиважно и архикритично. Раз вы выставляете себя государственником, и я это вижу, то вы просто обязаны обратить своё внимание на церковь.

— Да?! А я думал, что отсутствие контроля государства над церковью в виде жеста доброй воли и так понятно, и не надо никому объяснять, что поддерживать нужно Керенского, который дал свободу церкви, а не Блюменфельда, или я не прав?

— Правы, конечно, но лучше будет, если вы лично посетите Собор и переговорите с кандидатами на должность патриарха, тогда вы получите значительную поддержку от церкви. Заочно любовь не завоюешь.

— Хорошо, — сдался Керенский, — возьмите на себя, пожалуйста, этот труд и согласуйте моё посещение Собора с церковью.

— Уже согласовал. Они ждут завтра, в любое удобное для вас время, прошу меня извинить, взял на себя сей труд заранее, зная, что вы согласитесь со мной.

— Вы из меня верёвки вьёте, Иван Григорьевич. Слабый я стал, безвольный, на всё согласный, эх. Давайте тогда завтра с утра.

— Эх, — эхом повторил за ним Щегловитов, улыбнулся и ушёл, а Керенский снова уткнулся в свои бумаги. Работы было много, работать было надо и отдыхать тоже, но… И Керенский, откинув глупые мысли, снова стал вчитываться в документы.

Утром он уже присутствовал в качестве почётного гостя на Всероссийском Поместном соборе. По прибытии в здание Синода Керенского встретил и сопроводил специально назначенный диакон. Он же и привёл гостя в зал, где заседал Поместный Собор. Здесь собрались кандидаты на место патриарха, было их трое и все они были избраны тайным голосованием. Предстояло последнее действо. Один из самых почитаемых и авторитетных старцев должен был тянуть жребий, узнав, кому из трёх кандидатов повезёт.

Керенскому кратко объяснили, что сие действо будет происходить на следующей неделе в Москве в храме Христа Спасителя, возле иконы Владимирской Божьей Матери и проводить его будет старец Зосимой пустыни Алексий. Ну, да ладно, Керенскому было откровенно всё равно кто, где, и как будет проводить избрание Патриарха.

Керенскому освободили место, где обычно находился обер-прокурор, там он и уселся, но более часа разглагольствований на около религиозные и религиозные темы не выдержал. Выбрав удобный момент, чтобы не прерывать очередного докладчика, который приводил свои доводы в пользу или в отрицание Патриаршества, Керенский вышел к кафедре, где был встречен сдержанными аплодисментами.

— Товарищи священнослужители, поздравляю вас и в вашем лице всю церковь с отделением от государства и возрождением института патриаршества. Россия переживает поистине эпохальные времена и мне бы хотелось обратиться ко всем трём кандидатам на этот высокий сан. Кого бы из вас не выбрала милость и промысел Божий, знайте, что Церковь была, есть и будет всегда, и только от нас всех зависит то, как к нам будет относиться весь русский народ.

Православная церковь всегда давала опору и надежду русским людям, так пусть же она всегда будет являться тем, кем она и является. Нам не нужны кардинальные перемены и попытки обновить то, что обновлять не надо. Наступают новые времена, и мы все вместе должны их встретить так, чтобы потом горько не сожалеть о произошедшем. Я надеюсь, что обновлённая в разумных пределах церковь будет пресекать все попытки атеизма интернационалистов, которые под лозунгами свободы, равенства и братства хотят низвергнуть нашу Родину прямо в Ад.

Я прилагаю все усилия, чтобы не допустить этого. И каждый из нас должен направить все свои силы на разъяснение тех эфемерных обещаний, что делают предатели Земли Русской. Временным правительством будет принято решение об освобождении Церкви от ведения регистрации заключения браков и записей о рождении и смерти. Все эти функции будут переложены целиком на государство. Но венчание и церковный брак, а также крещение естественным образом останутся в прерогативе церкви.

В будущем церковно-приходские школы отойдут в прошлое, а все функции обучения будут переданы в министерство образования. От вас требуется только одно: вы всеми силами должны поддержать новую власть и не допустить возможности Гражданской войны, предавая анафеме всякого богохульника и предателя Отечества. Да здравствует Республика и православная Церковь!

Зал зашумел, все трое кандидатов поднялись со своих мест. Керенский склонился в поклоне, перекрестился и, не оглядываясь, вышел из зала. В коридоре его встретил тот же диакон и сопроводил до выхода. Все функции отношений с церковью Керенский решил передать министерству юстиции и частично министерству образования.

Плеханов откровенно обрадовался, узнав о том, что церковно-приходские школы планируется упразднить и передать в ведение министерства образования. На что Керенский только усмехнулся и вновь занялся своими неотложными делами, которых накопилось довольно много.

Раз религия играла большую роль, то уж ограничивать внимание только православной и иудейской верой было очень глупо. И Керенский начал обзванивать представительства всех церквей, что имели место быть в Петрограде: лютеранской, протестантской, мусульманской, не забыл и буддистов, найдя какого-то заблудшего в Петроград далай-ламу, или кто он там был. А также пригласил на встречу представителей Армянской апостольской церкви и Грузинской автокефальной православной церкви.

Заседание всех этих служителей веры прошло позже в здании Сената, что находился напротив здания Синода. Керенский там также не стал вступать в теологические споры, а предельно ясно и чётко обозначил свою позицию и позицию государства относительно религиозных течений и степени их влияния на носителей этой веры, выступив перед священнослужителями всех церквей России.

— Господа и товарищи. Я приветствую всех от имени государства и Временного правительства и хотел бы донести до вас нашу тревогу и озабоченность всё возрастающими сепаратистскими настроениями, зарождающимися на отдельных территориях, населённых носителями вашей веры и стремящихся отделиться от нашего Отечества. Многие из них ведут подрывную работу с целью разобщения по национальностям всех народов Великой России.

Хотел бы вас предупредить, что это вносит раскол в наше государство и отвращает от Бога всю паству, которая, проникая идеями бездуховности и сатанисткими замыслами атеизма, грозит разрушить нашу веру и снести наши церкви. Каждая вера является равноценной ко всем другим, и каждый человек имеет право на свободу совести. Это право — священно!

Прошу вас всячески пресекать проявление богохульства и принимать меры для возвращения в лоно церкви появившихся изгоев. Но если они не стремятся к этому и проклинают церковь, а то и собираются бороться с государством, продолжая грабить и убивать, то тогда они все заслужили анафему и их требуется отлучить от церкви, к которой они принадлежат. Отвергнувшие свою веру должны быть прилюдно прокляты, о чём должно быть объявлено несколько раз. Я надеюсь на ваше понимание и вашу помощь в деле сохранения государства Российского. Если этого не произойдёт по вашей вине или недосмотру, то Временное правительство возьмёт на себя труд принять меры и провести разбирательство по статье предательства интересов нашей страны и разрушения государства.

Надеюсь на ваше понимание и одобрение деятельности Временного правительства. Со своей стороны правительство готово оказать посильную помощь любой из церквей, что находятся на территории нашей страны. Вера у всех разная, а государство одно. Спасибо за то, что вы есть и за то, что вы внимательно выслушали меня. Надеюсь на вашу искреннюю помощь.

На этом Керенский закончил свою речь и удалился под сдержанное и удивлённое молчание. К нему, конечно, ещё не раз и не два приходили целые делегации представителей церкви с целью узнать больше о планах правительства и возможной помощи. Особенно много было мусульман. Всех нужно было принять, успокоить, разъяснить. Это отнимало время, но было остро необходимо, Керенский старался поговорить со всеми, да и не только он.

Пришлось обращаться к Щегловитову за помощью.

— Иван Григорьевич, надо срочно создавать отдел по работе с религиозными течениями.

— Так он же был, это Синод!

— Нет, нужно создать отдел по согласованию работы со всеми религиями и церквями и особенно взять под контроль синагоги и мечети. Мы должны помогать им, а они нам, иначе зачем они тогда нужны? Каждый мулла или раввин, пастор или православный священник должен непрерывно проповедовать спасение государства от смуты и богохульства. Лениных и прочих воинствующих атеистов нужно отлучать от церкви. Займитесь этим плотно, мы должны быть уверены в завтрашнем дне или хотя бы иметь уверенность, что он наступит.

Люди всегда верили, верят и будут верить, сегодня в православие, завтра в атеизм, послезавтра в коммунизм или социализм. Всё это разновидности веры. Пусть они не верят в Бога, но будут верить в коммунизм. Идеология заменит им веру, больше отнимая, чем давая, но с этим трудно бороться, когда она займет их умы. Поэтому нужно бороться уже сейчас, иначе завтра будет поздно.

— Почему вы так уверены, что православная церковь что-то может и будет делать?

— Я совсем не уверен в этом, но я обязан учесть все факторы. Каждый случай убийства священника и разграбления церковного имущества должен преследоваться самым суровым способом. Каждый человек чего-то боится, а когда видит, что за безбожием всегда следует наказание, то начинает думать по-другому. Процесс разложения веры, к сожалению, стал уже виден, и потому его надо остановить, самым суровым способом, а дальше будет видно.

Щегловитов что-то пробурчал себе под нос и согласился с Керенским в том, что отдел нужно обязательно создать, да побыстрее, на том они и расстались.

Глава 14

Троцкий

«Истина вспыхивает не только из столкновения мнений, как говорят французы, но также из внутренних противоречий лжи.»

Л. Троцкий

Лев Троцкий со своими соратниками еле вырвался из Финляндии. Это стоило ему потери двух десятков товарищей, зато к нему примкнули больше пятисот человек отступающих с боями красных финнов, которым просто некуда было идти.

Они перешли границу недалеко от Выборга, отогнав пограничников и быстро продвигаясь вглубь территории России. Дальше, получив от Троцкого деньги и спрятав оружие, двинулись отдельными группами в сторону Москвы.

В Бологом Троцкий на конспиративной квартире встретился с соратником, поддерживающим его из России. Это был некто Кац, для своих, или Черский, для всех остальных.

— Что происходит в Петрограде, Самуил?

— Всё плохо. Кронштадт разгромлен, все коммуны разогнаны, анархисты и большевики уничтожены. Ленин пропал без вести.

— Ленин убит в Финляндии, его тело видели в морге. Это точно.

— Понятно, значит РСДРП(б) полностью разгромлена, остался только Красин и ещё остатки партии большевиков в Москве.

— Ясно, хорошо, что Красин остался, с ним мы поладим. С Плехановым уже нет. Жаль, перед отъездом мне сказали, что нужно обязательно войти в партию большевиков, на них сделали ставку наши друзья. И сейчас вливают много денег для возможности вести агитацию. Но как обстоит дело сейчас, я не знаю. У кого в руках находятся финансовые потоки, Самуил?

Кац задумался.

— Я точно не знаю, Лейба, все они были связаны с Суменсон и её фармацевтической компанией, но её арестовали и кто сейчас курирует переводы с Ниа банка, я не знаю, но это наверняка знает Красин. Не может не знать, он же практик, а не теоретик, как Ленин. Через него всегда шли финансовые потоки. Через него и через Постникова, а как дело обстоит в настоящее время, неизвестно.

— Я так и знал, что наша революционная дорога идёт только в Москву, там и собираются все революционные силы, направленные против Керенского и его тирании. Я могу тебе сказать, Самуил, что в Финляндии многие упорно твердили, что Керенский полностью захватил власть в свои руки и контролирует сейчас и милицию, и армию. Армию намного хуже, но морячки, всё же, прогнулись под него, хоть и не полностью. А назначение премьер-министром Блюменфельда вообще носит оттенок то ли популизма, то ли провокации. Многие в России очень сильно недовольны назначением его Председателем правительства, и мы стеснены из-за этого в средствах. Если напасть на Керенского, то нас сметут, в то же время, у нас нет выхода, кроме как попытаться его уничтожить.

— Ты, Лейба, ещё не знаешь об ультиматуме Керенского евреям.

— Чего??? О чём ты, Самуил?

Кац вздохнул.

— Керенский вызывал к себе главного раввина Якова Мазе и поставил ему условие: евреи должны совершенно прекратить революционную деятельность, в противном случае они объявляются вне закона.

— Что? Тогда тем более надо его уничтожить! Эта бешеная ящерица совсем зарвалась. Даже цари не уподоблялись этой твари, и что ответил Мазе?

— Мазе согласился, но дал негласное указание готовить покушение на Керенского с одновременным восстанием в Москве. Часть полков на нашей стороне, но агитаторы тщательно законспирированы, они ждут своего часа. Остатки партии эсеров и анархистов тоже присоединились к нам. Тебе, Лейба, надо ехать в Москву, чтобы поднимать восстание. А мы уже организуем убийство Керенского. Для этого готовится целый отряд в количестве двадцати человек, чтобы все получилось наверняка. Они не промахнутся. Керенскому не уйти.

— Интересно, значит, наши цели совпадают. А не слишком ли велик риск? В случае провала покушения Керенский начнёт репрессии в отношении евреев, и наш несчастный народ снова будет вынужден бежать…

— Не волнуйся, всё предусмотрено, задействованы даже наши люди, сидящие в министерствах, он не уйдёт. Подключим женщин, и среди них не будет евреек, зачем, когда есть психически неуравновешенные русские. Этим занимается Иегуа.

— Всё равно, это будет сделать крайне трудно, он же живёт в Смольном или сидит в правительстве.

— Да, но он передвигается на автомобиле и по зданию тоже ходит без охраны, там мы его поймаем и убьём.

— Понятно, уважаю, отступать нам всё равно некуда, иначе меня не поймут в Европе. Всё или ничего! У нас есть шанс впервые в истории захватить власть в огромном государстве, глупо было бы им не воспользоваться…

* * *

Москва встретила Троцкого свежей зеленью недавно распустившихся листьев и тёплым ветерком с запахом тины, долетающим от Яузы. Город пребывал в спокойной, извечно русской дремоте бывшей столицы. Казалось, что война, революция и прочие катаклизмы находились от него так далеко, как только это было возможно.

Листва старых лип радовала глаз любого романтично настроенного юноши или девушки, но Троцкий давно уже вышел из этого состояния, да и не страдал романтизмом даже в подростковом возрасте. Его целью была мировая революция, не сразу, конечно. Да и сама идея интернационализма захватила его гораздо позже, не без помощи спонсоров.

Как бы то ни было, но сейчас в Москве концентрировались полностью оппозиционные Керенскому люди.

«Американцы» Троцкого, финны Куусинена, который погиб, а красные финны превратились в изгоев-наёмников, местные боевые дружины эсеров и анархистов и, собственно, остатки партии большевиков во главе с Красиным. Были даже моряки-анархисты, сбежавшие из Кронштадта и Гельсингфорса.

Под резиденцию Троцкого был определён загородный дом одного из купцов первой гильдии еврейской национальности, находившийся в окрестностях небольшого городка Истра. Всех боевиков удалось раскидать по окрестностях, создав даже лесной лагерь под видом углежогов.

Связавшись со всеми, с кем мог, Троцкий ожидал к себе гостей. Охрана была выставлена, люди надёжные, Бюро особых поручений только организовалось, это не Петроград, где мели всех только лишь за попытку организовать восстание.

На встречу также ожидалось прибытие представителей старообрядцев, но их связной сообщил, что они пересмотрели позиции и не желают участвовать в очередном восстании, так как уже сыты предыдущим. К тому же, никто из них не верил, что Керенского можно свалить такими силами. Связного пришлось уничтожить, а потом заметать следы, но вроде всё обошлось малой кровью.

* * *

Леонид Борисович Красин, он же Винтер, он же Никитич, он же Зимин, он же Лошадь, он же Юхансон, человек и пароход, руководитель малоизвестного большевистского центра, держатель партийной кассы РСДРП (б). Человек, который курировал всех боевиков-экспроприаторов, вроде того же Камо. Этот человек сейчас сидел напротив Троцкого.

Они были одни, ни к чему привлекать сюда других людей команды, которые должны заниматься выполнением поручений, а не лезть к лидерам. Красин, по отзывам современников, был волевым, высоким, приятным в общении человеком с острыми кончиками ушей, смахивающими на эльфийские.

Дышащее решительностью лицо, острый подбородок и эти тонкие, заострённые уши придавали ему также сходство с чёртом из пресловутой табакерки, рога и копыта у него отсутствовали, а вот остальные черты, присущие этим демоническим личностям, имели место. Это был очень умный человек, обладающий многими познаниями и очень высоким градусом масонства.

Являясь революционером, он одновременно являлся масоном и пользовался покровительством некоторых особ из высшей знати, а также имел связи и среди охранки. Весьма необычный и противоречивый субъект, которого Троцкий сильно опасался.

— Ну что, товарищ Седов[4], с возвращением на Родину!

— Спасибо, товарищ Винтер, возвращение оказалось очень опасным, если не сказать больше…

— Что же, я и сам сейчас на подпольном положении. Меня хоть и ищут, но вяло и не задерживают только благодаря тому, что я очень многое знаю о власть держащих и могу поделиться этой информацией с Керенским. Вы многому удивитесь, но положение дел таково, что в возникшем хаосе, где мы надеялись найти поддержку у населения, появилось окно возможностей.

Эта дыра или область и оказалась под контролем Керенского, который из фантасмагории возникшего революционного конгломерата сумел извлечь максимальную пользу. Жаль, что эсеры показали себя слабохарактерными и сначала захотели использовать Керенского в своих целях, прилюдно его унизить. Надо было сразу расстрелять эту сволочь, пока он ещё находился в стадии эмбриона, а сейчас делать такие шаги слишком поздно.

Красин забарабанил тонкими пальцами по столу и продолжил.

— Но шанс всё равно есть, и большой. Какими силами вы располагаете, товарищ Седов?

Троцкий поправил очки.

— Я могу выставить около тысячи штыков, ну и обладаю мощностями двух подпольных типографий, временно законсервированных, а также сетью активистов. Сейчас они переезжают в Москву, те, которые остались живы или не находятся в тюрьме. Многие, находящиеся на фронтах, вынуждены были сбежать или затаиться до улучшения положения. Люди боятся, происходят неслыханные гонения. А что можете предложить вы?

Красин усмехнулся.

— Две группы боевиков переброшены в Петроград для совершения покушения на Керенского. Кроме них там будет и группа эсеров, весьма многочисленная. К сожалению, здесь возникли непредвиденные сложности. Все эти люди не петербуржцы и плохо знают город. Их видно, они привлекают к себе внимание, поэтому подготовка к убийству Керенского идёт медленно, но тем выше вероятность успешного завершения нашего дела.

— А в Москве?

— В Москве у меня готовы к выступлению порядка двух тысяч человек, да множество сочувствующих, но они оружие в руки брать не готовы. Ещё будут люди от Рябушинских.

— От Рябушинских? Но они же отказали мне, даже натравили Бюро на моего человека.

— Естественно, а как вы хотели? Вы им не знакомы, они не готовы с вами работать и кроме того, надо же им доказать Бюро, что они лояльны к Керенскому. Лучшего способа и не отыскать.

— Гм, а вы, значит, им близки?

— Да, в определённом смысле. Они очень рискуют, но считают, что выигрыш стоит риска. Но людей у них немного, и они готовы оказать скорее организационную помощь, в том числе и оружием.

— То есть, мы сможем поднять людей на полноценное восстание?

— Несомненно, это так. Вот только надеяться на предательство Бюро не стоит. У меня сейчас там нет людей, есть только в Совете общественного порядка, но они боятся Бюро и не пойдут на открытое восстание. Их можно понять, расплата будет жестокой.

— Понятно, мои люди тоже готовят покушение на Керенского, так что неважно, кому это удастся, но возможности выжить у Керенского, я думаю, не останется. По количеству людей, готовых к восстанию, у нас получается, грубо говоря, моя тысяча боевиков, ваши две тысячи, всего около трёх тысяч. Маловато будет, но у меня тоже есть козырь в рукаве. Буквально на днях мне сообщили, что в Россию прибыл полковник Иоганн Штольц с тайной миссией.

Руководство Германии обеспокоено разгромом большевиков, обновлением русской армии и плохой перспективой дальнейших боевых действий. В связи с этим оно направило своего офицера для проведения работы среди военнопленных. Тайной работы, конечно. Особенно среди немцев и венгров, у них сейчас весьма вольное содержание, и если мы поможем полковнику и обеспечим бывших солдат оружием, снаряжением и деньгами, они смогут выступить на нашей стороне и поддержать восстание силами своих штыков. Их будет мало, но это, всё же, немецкие солдаты. Они могут и рискнуть. Это нужно делать быстрее, так как Керенский стал что-то подозревать, поэтому венгров и немцев из концлагерей стали отправлять вглубь России и в Туркестан. Пока это единичные случаи, государственная система весьма инерционна, но чем дальше, тем быстрее это будет осуществлено.

— Ммм, неплохо, но чем больше участвуют людей, тем выше риск провала. Эти телодвижения немецкого полковника могут привлечь к нам внимание. Нужно делать всё как можно быстрее, в этом я с вами полностью согласен, иначе наша подготовка может сорваться в последний момент. Ладно, я решу эту проблему. Москва от Петрограда далеко, Керенскому не до этого, а значит, мы можем и должны рискнуть.

— И когда мы к этому будем готовы, Винтер?

Красин, который в уме уже перебирал все возможные варианты развития событий, задумался и после большой паузы ответил:

— Есть сведения, что готовится грандиозное наступление на немцев, как только оно начнётся, мы и поднимем восстание. Но сначала нужно совершить покушение на Керенского. Возможно, что проблема решится сама, а возможно, что только восстание и сможет поменять эту власть на новую. И что, кстати, с ультиматумом Керенского евреям? Вы же о нём знаете?

— Знаю. Тот же расклад, что и со старообрядцами. Все боятся. Мазе заявил, что он не пойдёт против Керенского, но в то же время дал возможность инициативной группе попытаться устранить Керенского. Все члены этой группы поклялись умереть, но не сдаться в плен в случае неудачи. В группу подбираются лица со славянскими чертами лица, в том числе и женщины. Им меняются паспорта, чтобы не было ни малейшего намёка на их еврейское происхождение. Каждый обязался застрелить своего товарища в случае провала и угрозы ареста. Всё очень серьёзно.

— Балаган, — вздохнул Красин. — Кому надо, тот всё равно узнает. Главное сейчас — это довести начатое дело до конца. Я уже насчитал, как минимум, пять групп боевиков, желающих уничтожить Керенского. И я начинаю завидовать такой популярности этого невзрачного и серого человечешки. А вы не пробовали найти Юдифь, чтобы сделать всё в лучшем духе иудейских легенд?

Троцкий сначала не понял, потом до него дошёл смысл услышанной фразы, и он рассмеялся.

— Я как-то не думал искать красавиц, чтобы подложить ему в постель.

— Так надо подумать.

— А вы разве не думали?

— Думал, но пока не видел, чтобы он общался с дамами. Так, пара ничего не значащих случаев, что настораживает.

— А его жена?

— А что его жена? Он принудительно развёлся и отправил её в Латинскую Америку, куда подальше, и из сердца вон. Это вариант — мёртвый. Очевидно, что его не интересует больше судьба бывшей жены и своих детей. Он же возомнил себя вождём революции. Так что, не стоит и стараться.

— Ясно, тогда не стоит и использовать идею Юдифь. Этот вариант не пройдёт в любом случае. Её проверят с головы до ног. Можно попробовать вариант с отравлением, но всё очень сложно. Надо сосредоточиться на обычном устранении. Если людей будет много, можно даже совершить нападение на министерство, если покушение не получится на улице или в здании министерства.

— Хорошо, тогда давайте согласуем наши позиции. Выступление запланируем на следующий день после начала наступления русских войск и уничтожения Керенского. В Москве необходимо в первую очередь уничтожить Бюро и окружить части тылового гарнизона в местах его дислокации, после чего принудить к разоружению. Это необходимо делать практически одновременно. Кроме того, нужно взять контроль над железнодорожными вокзалами, телеграфом и почтамтом. Но это общие детали.

— Согласен, — Троцкий, который тоже чем-то неуловимым был похож внешне на Красина, блеснул глазами сквозь стёкла очков. — Детали можно обсудить ещё не раз. Всё или ничего!

Красин усмехнулся.

— Я предпочитаю другой посыл, например: «Мне всё, а вам — ничего!»

Троцкий усмехнулся.

— Мне о вас много рассказывали, рад, что обнаружил в вас человека дела. Жаль, что Ленина зверски убили, а то бы мы могли развернуться с его любовью к демагогии и гениальным умением работать в условиях хаоса. Жаль.

— Да, я слышал об этом. Это действительно потеря, ориентироваться сейчас можно мало на кого. Вместе с Лениным погибли почти все его соратники, но уже в Петрограде, а не в Финляндии. Зато вы живы, поэтому будем делать ставку на вас. Теперь вы должны стать Вождём революции. А Временное правительство должно быть низвергнуто. Наша задача — захватить власть и разрушить армию до основания. Для этого нам нужно продержаться хотя бы пару месяцев и благополучно съехать из этой проклятой страны. Мне здесь неинтересно, и некомфортно. Ну, да ладно, до встречи, товарищ Бронштейн.

— До встречи, товарищ Красин.

Красин пожал руку Троцкому и быстро вышел из комнаты, а потом и из дома.

Глава 15

Двойники, дорогие мои двойники

«Память подобна населённому нечистой силой дому, в стенах которого постоянно раздаётся эхо от невидимых шагов. В разбитых окнах мелькают тени умерших, а рядом с ними — печальные призраки нашего былого «я».

Д. К. Джером

До начала наступления оставалось примерно две недели, когда к Керенскому изволили пожаловать военные атташе Франции и Англии, генералы Альфред Нокс и Анри Киссель.

— Господин министр, у нас есть ряд вопросов и предложений, из-за чего возникла необходимость с вами встретиться.

Керенский вежливо улыбнулся, матерясь в глубине души, как сапожник.

— Что за вопросы и предложения вас ко мне привели, господа?

— Прежде всего мы хотели удостовериться в том, что вы действительно готовы начать наступление.

— Безусловно, подготовка к нему идёт самыми ускоренными темпами. Вы можете в этом убедиться и сами. Да, я не хочу быть голословным, но ваши агенты наверняка уже вам сообщили обо всем с подробностями и даже в лицах.

— Мы не занимаемся шпионажем, господин Керенский, — скорчив высокомерную физиономию, произнес Нокс.

— А разве я говорил, что вы занимаетесь шпионажем? Конечно, это не так, я просто неправильно выразился. Но земля слухами полнится, а войска агентами иностранных разведок. Слов из песни, давно известной с древних времён, не выкинешь, — продолжал провоцировать союзников Керенский.

— Вы склонны нам не доверять? — холодно сказал Нокс.

— Простите, — Керенский поморщился, злясь. — Вы, это, собственно, кто? Вы лично или Британская империя?

— Британская империя в моём лице.

— Мы союзники и оснований не доверять Британской империи — нет, но вы лично, господин генерал, уже изрядно утомляете меня своим занудством. Благодаря вам Россия недополучает уже заказанные и оплаченные пушки и аэропланы, и это факт. С чем это связано? Мы готовим наступление, а оружие у нас в достаточном количестве отсутствует. В то же время ваши войска продолжают топтаться на месте.

— Оружие, столь необходимое вам, находится в ваших портах Архангельска и Мурманска, но вы его не вывозите.

— Ну, так помогите нам, направьте рабочих, паровозы и вагоны. Страна задыхается от попыток помочь союзникам по Антанте выиграть войну, а в ответ только бесконечные претензии. У меня уже не хватает сил поспевать везде. Где ваша помощь, господа, её не видно… Такое впечатление, что победа над Германией никому, кроме России, не нужна, а у России уже нет сил для этого. Наши войска дезорганизованы немецкой пропагандой, происходят братания, которые пресекаются с большим трудом. Нам нужна ваша помощь, в том числе и по борьбе со шпионажем и диверсиями.

— Хорошо, господин Керенски, я телеграфирую военному министру Британской империи, чтобы они ускорили отгрузку военного снаряжения и оружия, но всё же, это будет нескоро.

— Спасибо. Это я и хотел от вас услышать, господин генерал.

— А мы, в свою очередь, предлагаем создать Чехословацкий корпус, чтобы он мог помочь России в ведении боевых действий, — сказал генерал Анри Кассель. — Мы даже готовы вооружить его собственными силами.

— Весьма любезно с вашей стороны, — Керенский благодарно кивнул. — Спасибо, но военнопленные всех национальностей нам нужны прежде всего в качестве рабочей силы на полях, а не на фронте.

— Но это же готовые солдаты! Они умеют воевать, а кроме того, чехи и словаки очень лояльно относятся к русским и России. Как вы говорите — они братья-славяне.

Керенский только усмехнулся в ответ. Уж история двадцатого века показала истинное лицо этих, так называемых, братьев-славян.

— Спасибо, у нас достаточно численности своих войск, незачем привлекать ещё и иностранцев.

— Но они же славяне!

— Ну и что? — Керенский был изрядно удивлён. — Разве это является серьёзным аргументом? Мне проще набрать войска из инородцев, проживающих на территории России, чем набирать солдат из числа военнопленных. Они сражались с нами, что им мешает вновь обратить оружие против своих союзников? Они предали один раз, предадут и во второй. Увы…

— Ясно, с такой стороны вы, безусловно, правы, но прошу вас подумать об этом. Они же уже воюют за вас?

— Конечно, я задам вопрос моим генералам, но ничего не могу обещать. Численность войск у нас более, чем достаточная.

— Мы можем выехать в Ставку для контроля и помощи в организации наступления, — проговорил генерал Нокс, демонстрируя холодное недовольство ответом Керенского.

— Да, конечно, примерно через неделю вас будут ждать. Вы очень меня обяжете, если поедете в Ставку.

— Хорошо, мы бы ещё хотели отправить своих представителей в Гельсингфорс.

— У вас там есть, насколько мне известно, капитан, который руководит отрядом английских подводных лодок. Разве его не будет достаточно?

— Нет!

— Ну, на нет и слова нет не будет. Хорошо, как вам угодно. Вы можете отправить своих официальных представителей, но там будет очень жарко, флоту предстоят морские сражения с немцами.

— Наши офицеры не боятся умереть за своё государство.

— Ммм. Я и не сомневался в доблести английских и французских офицеров. У вас ко мне нет больше вопросов?

— Вопросов нет.

— И предложений тоже?

— Вы отметаете все наши предложения.

— Не будем спорить, господа, мне было очень приятно вас видеть и слушать, но у меня много дел и поэтому…

— Да, нам пора, через неделю мы выезжаем в Ставку.

— Конечно, вас будут там ждать.

Посетители попрощались и ушли. Керенский почесал голову в задумчивости, вздрогнул от неожиданной трели телефона, ругнулся и снял трубку.

— Слушаю! Да, Евгений Константинович, да, пора уже нам решить многое. Есть информация? Хорошо, тогда завтра жду вас у себя. Не в правительстве? Хорошо, давайте в Смольном в восемь утра, жду вас.

На следующий день в восемь утра оба уже сидели в одном из кабинетов, находящихся внутри левого крыла Смольного.

— Господин министр, — Климович был краток, — ко мне только что поступила официальная информация от наших французских союзников, что в отношении вас немцами готовится покушение. Это помимо той информации, которой мы обладаем и без них.

— С чего бы это они решили нас предупредить?

Климович пожал плечами.

— А от англичан поступало что-то?

— Нет.

— Ясно, предпочтения разделились, немцы и британцы желают видеть меня мёртвым, а французы — живым, но при этом ручным. И я их понимаю. Ну, а наши еврейские друзья, что они думают?

— Мнения разделились. Официально они смирились, а неофициально — нет, и готовят группу смертников и смертниц для вашего уничтожения, рассматриваются все варианты, вплоть до отравления и убийства вас любовницей.

— Надо же, как всё сложно. Не останавливаются ни перед чем. Это проверенная информация?

— Да, доложил надёжный источник.

— Хорошо, но они хоть ищут для меня убийственно красивую женщину или как обычно, что-то страшно красивое, но для избранных одиноких мужчин?

Климович сначала опешил от подобного вопроса, потом невесело хохотнул.

— До сих пор поражаюсь вашему необычному чувству юмора. Не знаю, возможно, это было сказано сгоряча, и они не будут так изощряться.

— Ясно, жаль, — и Керенский с грустью подумал, что Ниночку Оболенскую он ещё долго не увидит. Слишком сильно сжалась вокруг него удавка чужой ненависти, и поделать с этим ничего было нельзя. Встречаться с ней сейчас — значит гарантированно её убить. Пойти на поводу у врагов он не сможет, а девочку было искренне жаль. Придется прятаться в своей раковине, то есть в Смольном.

— В общей сложности на вас собираются напасть несколько групп боевиков. Объявлена настоящая охота невиданных масштабов, куда там Александру II или Столыпину.

— Вы мне льстите, Евгений Константинович.

— Ничуть, но кто предупреждён, тот вооружён. Нам с вами не привыкать, я уже и сам редко куда-то хожу один, и спать ложусь с пистолетом под подушкой, и семью уже давно перевёз в Смольный.

— Да, мы все здесь арестанты, не только Николай Романов. Такое уж сейчас время.

Тут в дверь раздался стук, и после разрешающего оклика в проем просунулась голова Мишки.

— Вашбродь, чаю?!

— Неси.

— И тут ещё к вам люди, говорят из театра.

— Ммм, неси чай и зови людей.

Мишка быстро внёс два стакана чая, поставил их на стол, вышел и уже вернулся с людьми, двумя ложками и сахарницей. Поставив принесенное рядом с кружками, он удалился, удивлённо покосившись на странных господ, которые были весьма интересного вида.

— Прошу присаживаться, господа, — обратился к трем вошедшим Керенский. — Вы в курсе, для чего приглашены?

— Да, вы ищете себе двойников.

Керенский согласно кивнул.

— Точно так, моя жизнь постоянно подвергается опасности, поэтому и возникла это необходимость. Раз вы согласились искать их среди публики Петрограда и на его улицах, то должны понимать, что все сопряжено как с опасностью, так и с сохранением строжайшей тайны. В случае разглашения этой информации вас ждёт тюрьма. Это в лучшем случае, а в худшем — обычная смерть. Но и награда весьма высока — десять тысяч золотом за каждого найденного человека, похожего на меня.

— Мы в курсе и готовы идти на риск, — ответил самый пожилой из всех троих. — Но сколько вам нужно двойников?

— Не меньше двух, а лучше пусть будет трое. Вы, я так понимаю, и гримёры, и лица, ищущие типажных личностей.

— Да. Вот Михаил Григорьевич — гримёр, а мы с Александром Сергеевичем — театральные агенты.

— Прекрасно. Только предупреждаю вас, господа, не надо искать двойника среди тщеславной публики. Это должен быть человек, максимально нуждающийся в деньгах, готовый пойти на огромный риск и понимать, что на него возможно покушение. Естественно, он будет получать огромные деньги за свой риск, и жить на всём готовом, но упоминать о том, чей он будет двойник, при нём не надо.

Как только вы найдёте похожих людей и получите их принципиальное согласие быть двойником, скажем, одного богатого человека, то передаёте информацию о них генералу Климовичу, а дальше этими людьми займутся. Вам всё ясно? Если есть какие-либо сомнения и во избежание недоразумений, следует сказать об этом прямо сейчас, а не постфактум. Иначе ваша жизнь окажется в опасности, и в этом будете виноваты только вы и никто другой. Итак, господа?

— Никаких вопросов нет. Мы все понимаем и нам нужно кормить свои семьи, а кроме того, мы надеемся на любую помощь с вашей стороны.

— Безусловно, я никогда не забываю добро по отношению ко мне, но и зло тоже. Уж такой я человек, — и Керенский по-доброму улыбнулся, немного хищно осклабив зубы, и добавил. — Срок вам — неделя!

Старший группы кивнул и поднялся, вслед за ним задвигали стульями и остальные двое его спутников.

— Тогда мы приступаем к поискам немедленно?

— Да, деньги вам выдаст мой адъютант, он находится в приёмной, капитан Аристархов. Скажите ему: «Проект «Керенский плюс», — и он выдаст вам деньги.

— Всё понятно, до свидания!

Керенский кивнул и, протянув руку к уже почти остывшему стакану с чаем, шумно отхлебнул напиток. Поморщился от лёгкой горечи, открыл сахарницу и щедро кинул несколько ложек сахара прямо в стакан. Некоторое время только слышалось позвякивание ложечек, а потом шумное отхлёбывание тонизирующего напитка.

— Думаете, получится? — после молчания осведомился Климович.

— Обязательно получится. Достаточно даже приблизительного сходства, плюс грим, и никто издалека не отличит меня от моего двойника. Да к тому же волнение, азарт, боязнь неудачи, всё это весьма будет мешать убийцам разобраться, кто перед ними находится. Можно даже не переживать по этому поводу.

Климович задумался и согласился с Керенским.

— Но что мы будем делать с готовящимся восстанием в Москве?

— Да, собственно, ничего. Там расквартированы джигиты Унгерна и киргизы Семёнова, на них и возложим разгон восстания.

— Боюсь, они не справятся.

— Конечно, не справятся, они только в поле воевать умеют, а не в городе, когда из каждого окна стреляют. А противники у них будут достойные. Но вы уже распустили слух через своих двойных агентов, что в Москве собираются все ненавистники Керенского и ждут к себе таких же?

— Да, со всей России туда выезжают разнородные силы, чтобы поучаствовать в борьбе, но зачем вы их интригуете?

— Чтобы вся контрреволюционная пена собралась в одном месте и мне не пришлось бы их вылавливать по всей России, отрывая для этого необходимые мне здесь силы и средства.

— То есть, вы хотите уничтожить всех сразу одним ударом?

— Да, хотя бы попытаться. Конечно, многие шершни смогут вырваться из ловушки, но главное — это уничтожить верхушку. Это обязательно должен быть некто Троцкий и некто Красин. Будут ещё люди, но всех я не помню. Эти двое должны быть уничтожены на месте. В тюрьму можно заключить всякую мелкую сошку. А крупняк должен лечь там, где и будет пойман, вы должны это понимать…

— Я понимаю и прикладываю все силы, распоряжения уже отданы. Но что вы будете делать с евреями, если они совершат на вас покушение? Неужели объявите их вне закона и натравите на них простой народ?

— Гм, я тоже задавал себе этот вопрос. Вы же знаете, что я не антисемит. Не скажу, что они, как народ, мне нравятся, но и антипатии к ним я не испытываю. Размышления мои были разносторонние, и вот к чему я пришёл, работая над очередным очень нудным документом.

О покушении на меня конкретно евреев мы говорить во всеуслышание не будем. Вместо этого мы предъявим еврейской общине доказательства их активного участия и проведем массовую чистку рядов. Их верхушке будет поставлен очередной ультиматум. Либо они переходят полностью под мои знамёна и компенсируют свои убийственные действия деньгами, либо пусть бегут из страны без оглядки, и не будет им больше никакого своего государства.

Кроме этого, нужно провести массовые аресты, в том числе и главных деятелей, вроде того же Якова Мазе. В случае, если они добровольно признаются в совершённой ошибке, всех, кроме заядлых революционеров, выпустить из тюрем, и дальнейшая их судьба будет зависеть только от самих. Уверен, что они учтут ошибки и смирятся с неизбежным, даже несмотря на свою религиозную упертость и иудейский шовинизм. Они хорошие работники, особенно в работе с техникой, в искусстве и ремеслах.

К тому же, можно показательно предоставить им возможность занимать невысокие административные должности, а истинных ревнителей России, если таковые среди них найдутся, даже назначать на должности и выше, но при этом осуществлять негласный надзор над каждым крупным деятелем из их среды. Как-то так.

Возможно, что я не прав, но пока другого выхода не вижу. Мне пятая колонна в стране не нужна. Ты либо любишь Россию, либо не живёшь в ней. Свобода выбора, какой он есть. Америка примет всех. Я даже оплачу им переезд за счёт государства, тем, кто захочет. Думаю, что это справедливо…

— Жёстко, но, пожалуй, что вы правы. Я знал, что вы не пойдёте на поистине радикальные шаги.

— Не пойду, но предупреждать о последствиях нужно всегда. Каждый из народов, населяющих территорию России, должен сделать посильный вклад для её процветания, а не вести паразитический образ жизни. Наверное, так. Каждому по заслугам, каждому по труду…

— А что делать с латышскими и эстонскими стрелками?

— Как что? Обласкивать и всячески подчёркивать их привилегированное положение, это же идеальная наёмная гвардия. Платить им щедро, только золотом и серебром. Для этого у меня даже запас монет создан. Вы же в курсе, что финские марки — это просто бумажки, у них инфляция и цены достигли стотысячных значений, а серебряные и золотые марки на 70 % были вывезены оттуда. Вот именно ими мы и будем расплачиваться со стрелками, а заодно скажем, что во всей Прибалтике будет единая система марки, но уже не финской, а прибалтийской.

Основа будет в виде этих монет, потом, в будущем, мы начеканим новые, а эти поменяем по курсу один к одному, или даже больше, и создадим с нуля новую денежную единицу. Главным итогом подобных преобразований станет Прибалтийская конфедерация, состоящая из Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы.

Не думаю, что они сильно этому обрадуются, но зато получат независимость, а потом уже пусть разбираются друг с другом. Воюют между собой, качают права и так далее, пока не успокоятся и не попросятся обратно. А мы будем спонсировать и поощрять в них вражду между собой и стремление вернуться обратно.

Всё просто на самом деле, для этого нужны только деньги и максимально дружелюбная позиция ко всем четырём республикам. Главное — не давать деньги просто так и тем партиям, которые будут враждебно настроены по отношению к России, таких надо уничтожать руками их же националистов. Как вам?

— Ммм, да уж. А как же быть с остзейскими немцами, ведь латыши и эстонцы их очень сильно ненавидят.

— Дать им возможность обосноваться в Карелии, Пскове, Выборге, а если мы сможем захватить Кенигсберг, то заселить его ими, смешав с местными немцами. Часть местных оттуда сбежит, другая — смирится с неизбежным, а с остальными бороться руками остзейцев, и всё получится.

России надо прирастать морями, контроль над которыми мы почти утратили. Как только под нашей рукой будет Балтика, Чёрное, Азовское и Каспийское моря, конечно, не всё побережье, но то, к которому выходят наши границы, то и спать можно более-менее спокойно… В общем, это всё мечты, а пока нам надо щедро оплатить услуги латышских стрелков и готовить их к броску на Москву. Сегодня я отдам распоряжение генералу Раша о создании эшелона для перевозки латышей в Москву.

Сконцентрировать их нужно в районе Великого Новгорода, да придать им ещё и бронепоезд. Как только в Москве вспыхнет восстание, эшелон тронется в путь вместе с бронепоездом, и с боем начнёт брать мятежников. Тут главное не переусердствовать, а то они с радостью утопят всех в крови. Нужно объявить, что за каждого пленного мятежника они получат тройную награду, нежели за мёртвого.

Тем самым мы дадим стимул сражаться на совесть и не зверствовать, да к тому же у них будет возможность подзаработать на пленных. Мёртвые никому не нужны, а живые нужны нам. Как только мы подавим восстание и заполним все тюрьмы восставшими, начнём разбираться, кто и почём. Виновных расстреляют китайцы, невиновных и обманутых выпустим, подарив амнистию. Остальным — как повезёт.

Возможно, что создадим трудовые лагеря, и с их помощью будем поднимать хозяйство. Работать там будут все в соответствии со своими знаниями и возможностями, потому как нечего жрать задарма государственный хлебушек. Надо ещё передать Бюро, чтобы они переехали в Кремль и забрали с собой туда наиболее боеспособные части, чтобы удержаться в нём до прихода верных частей. К тому же, нельзя дать возможность восставшим разграбить богатства русских царей.

А на своём старом месте пусть Московское Бюро создаст видимость кипучей деятельности и укрепится пулемётами. Авось, им повезёт, тут уж ничего не поделаешь.

Климович вздохнул и запустил пятерню в волосы, потом ещё раз вздохнул и сказал.

— Да, господин министр, я даже не знаю, что сказать. Впрочем, говорить-то ничего и не надо. Я понял вас и немедленно приступаю к своей деятельности.

— Дерзайте, генерал, а я ещё чайку попью, Мииишкааа…

Глава 16

Покушение

«Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас.»

В. Ленин

Близился срок наступления и близилось то время, когда жизнь Керенского уже оказывалась в непосредственной опасности. Это чувствовалось даже физически.

Поездки сопровождались большей охраной, и всё равно Керенский чувствовал себя очень неуютно. Двойников всё никак не находили, прошло уже пять дней, а ни одной рожи, похожей на Керенского, не наблюдалось, прошла неделя, а двойников как не было, так и не было.

Керенский уже решил, что придётся прекращать поездки и отсиживаться в Смольном, потому как могли напасть и в Мариинском дворце, охрана которого была значительно усилена. Но неотложные дела требовали его присутствия во многих местах.

Климович доложил, что уже обнаружены три группы боевиков, потом четыре, ещё через сутки их было уже пять. Между ними даже произошла небольшая перестрелка, так как одни приняли других за сотрудников тайной полиции, то бишь Бюро.

Климович снова пришёл в кабинет к Керенскому уже поздно ночью.

— Ну что, Евгений Константинович, всё плохо? — встретил его вопросом Керенский.

— Почти. Двойников ищут, нашли несколько человек, но, наложив грим, поняли, что они совершенно не подходят. Всё не то: то рост не совпадает — или низкий, или высокий, то толстые или слишком худые. В общем, вам надо пока посидеть в Смольном, от греха подальше.

— Не получится, сейчас мое присутствие требуется в министерстве. Может быть, разгромить обнаруженные группы заранее?

— Они затаятся и будет ещё хуже, и я склоняюсь к мысли, что это ещё не все, это, так сказать, показуха.

— Ну, тогда давайте показательно разгромим одну группу, вторую спровоцируем на нападение, а то как-то странно выходит. Бюро работает, групп много, но никого не ловят и не ищут.

— Да, тут я согласен с вами, господин министр, — как всегда официально ответил Климович. — Но это очень сильный риск, вам придётся быть в роли живца.

— Да, придётся. Дайте команду изготовить круглый щит из толстого железа с лямкой, можно взять подходящий из запасников какого-нибудь музея, если там есть подобный, и найдите мне каску. Буду предохранятся, как смогу. Мой люгер тоже будет приходить ко мне на помощь, но это не точно.

Керенский подхватил из кобуры пистолет и, задумчиво разрядив-зарядив егонесколько раз, сунул обратно.

— Вы хотите защититься от пуль?

— Естественно.

— Но если они будут кидать бомбы или гранаты?

— Да, тут я пас и не знаю, что делать. Иногда мне кажется, что проще застрелиться и пусть всё летит в тартарары.

— Вы знаете, иногда такая мысль приходила в голову и мне, и скажу больше, мне делались предложения убрать вас от власти в самом начале нашей совместной деятельности. Но от этого будет хуже, я вижу это весьма отчётливо, и поэтому снова говорю, что я буду с вами до конца, так же, как и все остальные. Те, кто хотел от вас избавиться в нашей среде, уже мертвы, либо сбежали. Говорить вам об этом я не считал нужным, но после покушения на вас полковника Герарди, я сделал определённые выводы и изменил цели своей работы.

Керенский сплёл руки в замок над головой и хмыкнул.

— Интересно! Спасибо за откровенность, но теперь слишком многое завязано на меня, а двойников всё-таки нет.

— Я предлагаю арестовать семьи всех троих, и пусть ищут, где хотят.

Керенский усмехнулся.

— Согласен, арестовывайте, у них есть ещё целые сутки, если ничего не получится, то придётся мне действительно сидеть взаперти в Смольном. Завтра-послезавтра я ещё рискну выехать, а дальше — увольте, либо двойник, либо только телефон.

* * *

Группа Мегрела Кванцутони была составлена наспех из бывших боевиков-экспроприаторов, участвовавших в многочисленных эксах по ограблению банков. Это были люди бывалые, спаянные особой дисциплиной воров и грабителей, не раз ходившие на дело. Хотя затесались среди них и дилетанты, которые портили всю малину.

Но что поделать, много знакомых людей погибло, а о существовании других групп, более глубоко законспирированных, он не предполагал. Поэтому когда в дверь явочной квартиры постучали, Мегрел насторожился. Стучали условным стуком, но как-то не так, и он дал знак пятёрке своих боевиков, чтобы подготовили оружие.

Грузинский юноша, открывший дверь, был с ходу отброшен в сторону, и в квартиру стали врываться люди из Бюро.

— Бюро особых поручений! — закричал один из них, сжимая в руке большой маузер. — Всем на пол, бросить оружие!

Боевики сначала растерялись, но двое из них, в том числе и Мегрел, с ходу открыли огонь из револьверов и бросились к окнам. Мегрел успел даже кинуть бомбу в квартиру, прежде чем спрыгнуть на фронтон. Затем, быстро перебирая руками по лепнине третьего этажа, с зажатым в руке револьвером, полез к козырьку второго, чтобы уже с него спрыгнуть на землю.

В конспиративной квартире грянул взрыв, взрывная волна вышибла стёкла окон, и они с жалобным треньканьем посыпались вниз. Мегрел пошатнулся и взглянул вниз, а там уже стояли двое из Бюро.

В руках у них были револьверы.

— Сдавайся!

В ответ Мегрел разразился отборной грузинской бранью. Сдаваться он был не намерен, но стрелять в тайную милицию ему было не с руки.

— Цади шен хлиставо сиро! Шегеци!

— О, тварь! Бормочет что-то! Стреляем, Ипат!

— Нет, надо его брать живым.

— Очнись, ты не при царском режиме служишь, не нужен он. Стреляй, Керенский простит.

— Ладно, семь бед, а один ответ!

Ипат и его товарищ, часто нажимая на спусковые крючки револьверов, начали стрелять. Пули одна за другой вылетали из стволов пистолетов, вонзались в стену и в лепнину, выбивая крошку и отбивая от неё куски, пока не попали в Мегрела.

Пристрелявшись, оба стали точно попадать в тело Мегрела, пронзая его насквозь пулями. Мегрел попытался ответить, но его руки, ослабев, упустили карниз, пистолет вывалился и, истекая кровью, Кванцутони свалился вниз, распластавшись в неловкой позе на булыжной мостовой.

— Один готов! Парни, как там у вас? — заорал Ипат, обращаясь к тем, кто был в квартире.

— Тимоху оглушило, да Семёна и Трифона ранили, остальные живы.

— А что с боевиками?

— Да всех бомбой покрошило, одни кишки кругом, пришлось добить всех. А что у вас?

— А у нас…, - Ипат пнул Мегрела, тот застонал.

— А у нас живой пока! Ну что, пакуем и в Бюро?!

— Давай, только перевяжи его, чтобы кровью не истёк, да показания мог дать. Это главарь вроде их. Ишь, какой шустрый, а ещё один был.

— Был, вон он валяется, его первого сбили, только другой патруль, он оступился и упал, да шею сломал сразу, мы его не трогали.

— А, ну тогда ладно. Уходим.

* * *

Некто Владислав Козловский, куратор одной из групп боевиков, проживал в рабочем квартале на окраине Петрограда в небольшом доме. Здесь он собрал этим утром своих террористок и боевиков. Его группа состояла из трёх мужчин и четырёх женщин.

Мужчины занимались разведкой и слежкой, организовывая покушения, а женщинам отводилась роль непосредственных исполнительниц. Их звали Ольга, Ирина, Аза и Тамара, полный набор, в общем.

Собрав весь свой кагал, Владислав, под псевдонимом Калиостро, приступил к инструктажу боевой группы.

— Мои боевые товарищи, вчера я узнал о разгроме одной из наших групп агентами Бюро. Положение дел усложняется, но это не должно отбить у нас решимость довести начатое дело до конца. Наоборот, гибель наших товарищей только усилит нашу ненависть к врагу, из-за которого они и погибли. Мы уже вычислили маршрут Керенского и в течении трёх дней совершим на него нападение, это уже точно. Но все ли готовы? — и Калиостро окинул внимательным взглядом группу.

— Все! — решительно подтвердили женщины, а мужчины только кивнули.

— Прекрасно, я ни на секунду не сомневался в вашем решении пожертвовать собой. Пожертвовать ради убийства мерзкого тирана и диктатора. Тогда план будет следующий. Недалеко от Смольного, рядом с Таврическим дворцом мы устраиваем засаду на него. Место я специально подобрал знаковое. Это совсем недалеко от Смольного, и там мы сможем отомстить за кровь наших товарищей, убитых возле этого дворца.

Ольга и Ирина, вы прогуливаетесь вдвоём в платье горожанок, а Аза и Тамара оденутся в платье аристократок и, увидев Керенского, будут восторженно кричать и кидать в него цветы. Цветы, кстати, достали? — обратился он к своему помощнику, угрюмому мужчине неопределённого возраста.

— Достали, — ответил тот, — все оранжереи пришлось оббегать, но у аристократок должны быть настоящие цветы, а не лесные пролески или подснежники.

— Согласен, отлично, это не насторожит Керенского. Цветов должно быть немного, чтобы было ясно видно, что у девушек кроме цветов в руках ничего нет. Это важно. Дальше, услышав возгласы «аристократок», Ольга и Ирина завизжат, имитируя радость, и бросятся под колёса автомобиля Керенского. Тот затормозит. Но так как в руках у них ничего не будет, он сначала вместе с охраной отвлечётся на них, но быстро успокоится. В это время наши аристократки достают бомбы из сумочек и швыряют в Керенского. Шок и трепет, гремят взрывы.

Охрана начинает стрелять по аристократкам. В это время вы, девушки, достаёте из панталон револьверы и открываете огонь по Керенскому и его автомобилю, и, если он сможет выжить, добиваете его. Вам всё понятно?

— Да, — дружно ответили девушки.

— В складках платья должны быть карманы, в которых и будут спрятаны револьверы. На самый крайний случай вас подстрахует Лука, — кивнул Калиостро на угрюмого мужика, — а мы с Максимом будем за происходящим следить от Таврического. Все должны пожертвовать собой, иначе вас изнасилует солдатня и убьют прямо там, это понятно?

Снова дружное «да» было ему очевидным ответом.

— Ну, что же, да здравствует революция, свобода, равенство и братство!

— Да здравствует, — дружно ответили все четыре девицы, возбуждённо блеснув глазами.

Калиостро окинул взглядом их тщедушные тела и дрожащие, как в лихорадке, губы. Надо бы кокаиновую дозу перед выходом уменьшить, а то всё перепутают в наркотическом дурмане и себя подорвут, а не Керенского. А без наркотика могут испугаться или передумать. Наркотики сейчас было очень трудно доставать, и всё благодаря проклятому Керенскому. Но, всё же, за очень большие деньги он смог купить их в Москве.

Теперь оставалось проверить всю организацию ещё раз и осуществить покушение. Оно должно состояться ранним утром. Была в этом плане только одна проблема: никто не знал, когда Керенский изволит выехать из Смольного. Он постоянно то задерживался, то выезжал раньше обычного, поэтому придётся ждать. Другого выхода не было.

Ждать и догонять всегда тяжело, но ничего, они справятся…

* * *

Керенский уже почти собрался уезжать, когда к нему приехали трое театралов с радостной вестью о том, что они нашли двойников, причём сразу двух. Керенский вздохнул. Для того, чтобы подготовить двойников понадобятся ещё, по крайней мере, двое суток. Но делать было нечего.

— Отлично, господа, но вы очень долго искали…

— Господин министр, мы почти не спали и не ели, а только искали, и искали. Было очень трудно найти, но мы смогли. Правда, сходство довольное слабое, но наш гримёр — профессионал своего дела! Главное, что рост и фигура совпадают, а также форма головы, а всё остальное — подправим, будет один в один с вами.

— Ясно. Если это всё так, то тогда ваши семьи освободят от домашнего ареста, а сами вы получите обещанное вознаграждение.

— Не извольте сомневаться, господин министр, это действительно так.

Керенский повеселел и уже в изрядно приподнятом настроении уселся в давно ожидающий автомобиль. Мотор завёлся, громко чихнул, и машина тронулась, вслед за ней поехал и грузовик, полностью набитый охраной.

На заднем сиденье авто сидели двое сотрудников Бюро, вооружённые пистолетами. Всё вокруг было спокойно. Обе машины, вырулив к Смольному собору, поехали по широкой улице, идущей мимо Таврического дворца, всего заставленного лесами ремонта.

Вдоль тротуаров спешили по своим делам немногочисленные горожане и горожанки, внимание же Керенского привлекли две изящно одетые аристократки, с жиденькими букетами тюльпанов и со старыми сумочками, больше подходящими скорее бабушкам, чем молодым женщинам.

Скользнув по ним взглядом, Керенский отвернулся, но барышни вновь обратили на себя его внимание, восторженно закричав: «Керенский! Керенский!»

Замахав жалкими букетами, они ринулись к нему с явным желанием познакомиться. Керенскому взбрело в голову надеть металлическую каску гвардейского офицера, которую передали из Зимнего дворца.

Нацепив её на голову, он шутливо отдал честь двумя пальцами милым барышням, которые кинули в него цветы. Но не успел он поймать хоть один из тюльпанов, как впереди также послышались восторженные женские возгласы и наперерез ехавшей машине побежали ещё две девушки, одетые уже гораздо проще. Шофёр резко нажал на тормоза, чтобы не сбить восторженных дурёх.

Нечаянно повернув голову в сторону аристократок, Керенский успел заметить, как они судорожными движениями выкатывают из сумочек круглые большие предметы, очень напоминающие… бомбы.

— Бля… из машины! Бежим! — Керенский даже не попытался достать металлический щит, который действительно лежал под ногами охранников, а просто выпрыгнул из медленно ехавшей машины. Приземление оказалось жёстким, но голову спас шлем, который сразу же откатился в сторону, а сам Керенским кубарем по инерции покатился дальше.

Сзади защёлкали револьверные выстрелы, и грохнул громкий взрыв. Две девушки, которые бросились под машину спереди, на секунду растерялись, увидев почти рядом Керенского, подкатившегося к ним совершенно нечаянно.

Одна из них сразу же достала револьвер и, не сориентировавшись, стала стрелять в машину, а не в Керенского. Практически не целясь, она хотела попасть хоть в кого-то. Все инструкции, внушённые куратором, вылетели из её головы вместе с адреналином, который очистил её девственно чистые мозги от действия наркотиков.

Вторая барышня оказалась более рассудительной и, достав из пышных складок длинной юбки небольшой дамский браунинг, нацелила его на Керенского. Керенский рванул отворот френча, пытаясь быстро достать из внутреннего кармана почти такой же, но сильно ушибленная рука отозвалась резкой болью. И он катастрофически не успевал.

«Всё, это конец!» — мелькнула в его голове последняя мысль, когда неожиданно щёлкнул винтовочный выстрел и невысокая девица, получив пулю в живот, отшатнулась от удара назад и, выронив из разжимающихся рук браунинг, медленно опустилась на мостовую. Вслед за первым выстрелом защёлкали в унисон другие винтовочные и карабинные выстрелы. Это охрана, высыпавшая из грузовика, вступила в дело.

Лука, наблюдающий за происходящим стоя на перекрёстке, широко размахнулся и метнул в сторону Керенского гранату. Грохнул ещё один взрыв. Граната не долетела, слишком большое было расстояние, но её осколки смертельным градом разлетелись вокруг, ранив и убив несколько неудачливых прохожих и кого-то из охраны.

Керенский, весь ободранный, в крови, с разодранным от падения лицом, смог достать пистолет и, заметив того, кто бросал гранату, стал стрелять. Во всеобщей неразберихе охрана стреляла во всех подряд и Лука, получив сразу несколько пуль, скончался на месте. Та же участь постигла и всех четырёх девушек, одна из которых так и не смогла вытащить и кинуть гранату, замешкавшись с сумочкой.

Калиостро вместе с помощником Максимом наблюдал происходящую картину, притаившись на перпендикулярной улице, находящейся напротив Таврического дворца.

— Уходим, Макс! Мы сделали всё, что смогли. Теперь пусть пробуют другие, а нам надо исчезать из Петрограда.

Но далеко уйти им не удалось. Люди из Бюро давно были в ситуации повышенной готовности и, услышав взрывы возле Смольного, выехали на двух грузовиках и стали быстро оцеплять место нападения. Через полчаса они вышли на след террористов и стали их преследовать.

Калиостро совсем немного не успел уйти дворами на конспиративную квартиру. В завязавшейся перестрелке его подельник погиб, а сам он был ранен и взят в плен.

Керенского, всего ободранного и в синяках, возвратили обратно в Смольный. В результате нападения два солдата охраны были убиты и ещё пятеро ранены. Шофёр остался жив, потому как успел вывалиться из машины, быстро открыв водительскую дверцу. Всё же, он оказался готов к нападению больше всех. Остальные сопровождающие отделались испугом и царапинами.

Спустя некоторое время Керенский лично допросил Козловского, но так особо ничего и не добившись, передал его на руки людям Бюро, приказав после всех мероприятий расстрелять, как опасного контрреволюционера.

Глава 17

Покушения

«Нам не нужна сейчас справедливость, идёт война лицом к лицу, война до конца, жизнь или смерть. Я предлагаю, я требую органа для революционного сведения счётов с контрреволюцией.»

Ф. Дзержинский

В этот день Керенский доехал всё же до министерства, предварительно посетив уже знакомый госпиталь в Зимнем дворце. Но работал с документами недолго и под усиленной охраной вскоре вернулся обратно. Весть о покушении на Керенского разлетелась по всему городу и статьи об этом были написаны во всех газетах. Бюро усиленно рыскало по окрестностям в поисках боевиков. Но и Климович, и Керенский понимали, что все затаятся и найти их будет совсем не просто.

Но одну группу всё же нашли и разгромили. О том, что она состояла из лиц еврейской национальности можно было говорить прямо, но доказательств практически не было, да и не время кричать об этом на всех перекрёстках. Как раз самые законспирированные и многочисленные группы остались на свободе.

Керенский находился в Смольном и руководил поисками оттуда. Скоро должно было начаться наступление, и сроки нападения боевиков поджимали, это понимал и Керенский, и его враги. А между тем подобранные двойники только ещё учились копировать его манеру ходить и держаться. Им хорошо заплатили, чем они были весьма довольны, транжиря деньги направо и налево под присмотром людей из Бюро.

С момента покушения прошло трое суток, и Климович с Керенским решили, что пора выходить из берлоги и отправили одного из двойников под усиленной охраной в правительство. Тот даже стал там осваиваться, но Аристархов всеми силами препятствовал проходу к нему посетителей и несколько раз заворачивал прибывших министров. Долго обману было не продержаться, но долго и не понадобилось.

Керенский пересмотрел порядок перемещения по городу. Теперь его сопровождало три машины: первый автомобиль с охраной, следующий Керенского и третий снова с охраной. Климович предложил назначить начальника личной охраны. Подумав, Керенский согласился. Начальником охраны был назначен есаул Миронов, под его началом оказалась сотня отборных пластунов. Но эта охрана предназначалась в основном для будущих перемещений, а пока нужно было изобразить суету.

В Смольном на время усилили охрану, а потом постепенно стали её снимать. Двойник ездил с усиленным сопровождением, а в самом Мариинском дворце его уменьшали. Агенты Климовича докладывали, что террористы нервничают и торопятся. На резонные доводы Керенского о том, что их надо уничтожить заранее, Климович отвечал, что полностью всех ликвидировать не получится, а агенты будут провалены. Поэтому и приходится идти на риск.

Климович считал, что нападать на улице после провала покушения другие боевики боятся и пока не знают, на что решиться, склоняясь к мысли, что единственный выход — нападение на Временное правительство. А к такому шагу их нужно было подтолкнуть.

— Евгений Константинович, — обратился Керенский к Климовичу, — время поджимает не только боевиков, но и нас, нужно через вашего агента подкинуть информацию, что Керенский, устав сидеть в Смольном, стал ездить изредка под большой охраной, так как считает, что все террористические группы разгромлены.

Генерал Климович, ставший уже официально главой Бюро особых поручений, а также получивший очередное звание, только усмехнулся. Его специально вызвал к себе Керенский и сейчас они вдвоём решали, как не допустить повторных покушений.

Предыдущее нападение оставило на лице Керенского свои отметины, в частности, ободранную до мяса щёку, ушибленную правую руку и огромные синяки по всему телу.

— Да, у меня есть несколько агентов, один из которых собирает материал на Блюменфельда и его личного секретаря некоего Арнольда Шварца, настоящее имя которого Аарон Абслер, именно он должен поставить итоговую точку, если все остальные с этим не справятся.

— Вы меня пугаете, Евгений Константинович!

— Да я и сам себя нынешнего боюсь, столько пришлось пережить и сколькому научиться. Но какие у вас дальнейшие планы?

— Планов громадьё, и я боюсь, что предсказать их просто невозможно. Всё зависит от фронта, положение там сейчас очень шаткое и именно поэтому возникло столько желающих меня устранить. Очень трудно не впасть в паранойю и не начать уничтожать всех по малейшему подозрению.

— Вам нужно поговорить с Николаем II, ему это будет понятно.

— Не думаю. Ну, да ладно, у меня следующий план. Двойник должен притянуть боевиков ослабленной охраной правительства, особенно их халатностью. Если ослабление бросается в глаза, то халатность воспринимается как данность текущего положения дел. Нападение на двойника на улице будет затруднено усиленной охраной. Так что, они всё же решатся пойти на риск. Да и вам следует тщательно дезинформировать террористов по этому вопросу.

— Вы думаете, что они решатся напасть на правительство?

— А почему нет? Вы же сами говорили, что их очень много. Значит, силы для дерзкого нападения достаточно, да и чего терять? Им дана чёткая, понятная до идиотизма цель, есть для этого все средства и возможности, подготовленные люди морально на это настроены. Так что…

— Тут я с вами согласен, господин министр, но думаю, что оставшиеся группы наиболее опытные и подготовленные, и раз не удалось предыдущее нападение, значит, они в состоянии придумать ещё одно. У них в группе, насколько я знаю, появились люди, которые отлично и прицельно стреляют.

— Блин, ещё снайперов мне не хватало.

— Простите, кого?

— Профессиональных охотников за головами.

— Ясно. Опасность велика, поэтому, боюсь, нам может даже не хватить двоих двойников. И каждый раз придётся выдумывать версию вашего спасения.

— Врать всегда легче, чем обманывать.

— В каком смысле, господин министр?

— В том смысле, что обман — это враньё с целью получения выгоды, и само враньё характеризуется сокрытием истинного положения дел, то есть правды. Вот и получается, что скрыть правду гораздо легче, чем просто обманывать, нагромождая целые пласты лжи, так что, что-нибудь придумаем. Но нам после очередного покушения нужно будет провести многочисленные облавы. Настраивайте на эту работу и Кирпичникова, и Брюна.

Удар должен быть сильным и неотразимым. Пора уже очистить Петроград от остатков всех оппозиционных партий, ушедших в подполье, а также и от некоторых членов партии меньшевиков. Эти тоже спят и грезят о власти. А вот хрен им! — и Керенский сложил кулак в непритязательную дулю. Климович улыбнулся.

— Они ждут наступления на фронтах, чтобы начать восстание.

— Ммм. Вы уверены в этом? И второй вопрос, который я бы хотел вам задать. Евгений Константинович, вы уверены, что ваш агент или агенты не ведут двойную игру?

Климович прикрыл глаза в задумчивости.

— Возможно, но скорее всего, это не противоречит устремлениям самого агента. Ему обещано очень большое вознаграждение и помощь в организации своего дела.

— Оооо! Вы так щедры?! И за чей счёт банкет?

— За наш с вами, конечно. Что, мы не заплатим или не поможем? Деньги, кстати, я уже заплатил и компромат на него собрал. В случае предательства, ему не жить, и не скрыться даже в Африке. Найдут-с… А в случае нашего проигрыша агент ничего не теряет и будет дальше продолжать работать в среде революционеров.

— Поверю вам на слово. Ну, что же, готовимся к самому худшему, но рассчитываем на лучшее. Всё, как и всегда.

* * *

— Герр Генрих, а вы сможете попасть в человека, находящегося в быстро движущемся автомобиле?

— Попасть смогу, герр Герман, но убить не обещаю. Вы подготовили план нападения?

— Безусловно. У нас есть силы, достаточные для этого. Мы сняли квартиру рядом с дорогой, по которой будет проезжать автомобиль Керенского, чтобы отследить его путь. Ну и так далее. Общий замысел таков. Нанятый извозчик будет ждать неподалеку с двумя пассажирами. Как только покажется кортеж Керенского, он будет оглушён и сброшен на землю. Один из наших людей сядет за вожжи и направит экипаж на грузовик, идущий последним, и отсечёт его. Обе машины поедут быстрее, и здесь наперерез первой поскачет второй экипаж.

Человек, которого назвали Генрихом, поморщился.

— Не пойдёт. Керенский уже будет готов, как готова и его охрана, отразить нападение, они просто расстреляют из автомобиля лошадей, и те не успеют добежать или повернут в сторону. Лошадь — это не человек, у них нет тяги к самоубийству.

— Тут я согласен с вами, риск есть, но что вы предлагаете?

— Думать надо, Герман, думать. У вас есть смертники?

— Каждый из нас готов умереть для правого дела, чтобы потомки помнили и знали о нас, — не удержался от пафоса тот, кого назвали Германом.

— Ясно, — не стал комментировать эти слова Генрих. — Тогда предлагаю вам найти опустившихся старух или забулдыг и, хорошо заплатив, толкнуть их на «подвиг». Они должны бесстрашно броситься под колёса первой автомашины и не струсить в последний момент. Это будет сложно, но возможно. Можно найти и самоубийц, и также подтолкнуть их к этому.

— Это всё тяжело осуществить в кратчайшие сроки, мы не готовились к такому заранее, герр Генрих.

— А мы и не ищем лёгких путей, герр Герман. Слово «легко» синоним словосочетания «не получится». А у нас должно получиться.

— Я понял. Ну, что же, будем искать.

— Людей у вас достаточно для осуществления нападения?

— Для нападения у нас будет десять человек, остальные присоединятся к группе от Красина. Им предстоит удар отчаяния, если наше покушение провалится.

— Хорошо, тогда готовимся, у нас есть целых два дня.

* * *

Емельян Пугаркин, который был выбран первым в качестве двойника, благодарил судьбу за то, что она отметила его весьма приблизительным сходством с Керенским. Сейчас он ел, пил, и был обласкан продажными женщинами, что привозились ему в Смольный сполна. В карманах звенело серебро и перспективы были весьма радужными, а весь труд — всего лишь изображать из себя того, кем он совершенно не являлся. Это весьма импонировало, да к тому же, риск быть убитым его не страшил. Все когда-нибудь предстанут перед богом, так чего уж тут. Надо брать всё от жизни здесь и сейчас.

Выпив сладкого чая с белым хлебушком, он крякнул и сыто рыгнул. День обещал быть хорошим. Получасовая поездка, потом важное прохаживание по коридорам Мариинского дворца, ни на кого не глядя, потом кабинет и праздное времяпровождение в полудрёме и вялым ковырянием в носу. Иногда всё это разбавлялось игрой в карты с Мишкой, ординарцем Керенского.

Этот шельмец вечно норовил обдурить, но не на того напал, он ещё в мастерских Сафонова отличал мухлёж. День так почти и прошёл: за игрой в карты, да разглядыванием горожан за окном. Сладко поспав, вкусно поев еды, принесённой Мишкой, сыграв несколько партеек, где он в итоге оказался в проигрыше, двойник засобирался в Смольный. Пора, знаете ли, и честь знать.

А то, нечего тута, это самое, в общем, нечего тут сидеть. Он не нанимался, точнее, нанимался, но не всё время, и вообще, пора уже и в мягкую барскую постельку.

Погрузившись в машину, как обычно, двойник, вздёрнув вверх нос в качестве моральной компенсации, крякнул.

— Поехали! Гони, шельма!

Водитель в кожаном шлеме и водительских очках покосился на крикуна, но ничего не сказал, а только немного резко завёл мотор и тронулся, набирая ход.

Кортеж, отъехав от правительства буквально пару перекрёстков, был атакован согласно плана герра Германа. Тяжёлый экипаж, не щадя себя, резко врезался в грузовик, из-за чего тот перевернулся на бок, и охрана посыпалась через его борта, словно горох.

Оба автомобиля, не сбавляя скорость, стали стремительно уезжать, но тут же двое затюханных людей в лохмотьях бросились им под колёса. Первый автомобиль наехал на обоих, сбил их и, потеряв управление, врезался в стену дома.

Автомобиль, перевозивший двойника, успел отвернуть от разбитой машины, но одного из пострадавших миновать не смог и прокатился по нему всей массой, немного подпрыгнув, и поехал дальше, спасаясь от нападения. Но тут же его борта стали прошивать пули многочисленных боевиков. Вынырнув неизвестно откуда, человек пять со всех сторон стали расстреливать машину из наганов, маузеров и люгеров. А когда автомобиль с пробитыми и разбитыми колёсами остановился, один из нападающих метнул гранату. Мощный взрыв раскидал внутренности машины.

Но выжившие от столкновения охранники, ехавшие в первой машине, уже опомнились и открыли ответный огонь. Перестрелка длилась недолго, нападающие были потеснены и бросились в рассыпную, уходя от преследования дворами и заранее просчитанными путями. На месте боя остались только два убитых и трое раненых боевиков, обнаруженные позже.

Двойник Керенского был ещё жив и, воспользовавшись этим, его привезли в госпиталь в Зимнем дворце, где он и скончался, но эту информацию никому не сообщили, а приехавший гримёр быстро снял грим с убитого. И, уже не скрываясь, его тело увезли в морг. Нападавшие не успели добить «Керенского», но были убеждены в его смерти. В чём были разочарованы позже, но проверить, так ли это, возможности у них не оказалось.

На следующий день Керенский предстал перед всеми с перевязанным лицом и подвязанной рукой. Он выступил на небольшом митинге, где клеймил врагов и обещал раскрыть сущность и принадлежность убийц.

Засев в Смольном, он рассылал телеграммы во все концы страны, требуя арестов и наказания недобитых элементов. К нему пытались пробиться военные атташе и послы Антанты, но их не пускали. Керенский отвечал только на телефонные звонки, внеся ещё большую сумятицу в понимание того, был ли он жив или мёртв. В узком кругу заинтересованных лиц появилось словосочетание «Призрак Керенского», который бродил по Петрограду.

Второй двойник, получив указания и крупную сумму наличными, также был отправлен на задание. На этот раз его просто поселили в правительстве. Пришлось переселиться туда же и Керенскому, вот только совсем в другой кабинет, этажом выше. Телефон у него остался прежним, а тот, что находился в его кабинете, теперь принадлежавшем двойнику, попросту отключили.

Несмотря на все усилия СОП и Бюро удалось найти всего пару человек, причастных к терактам, и все они покончили с собой при задержании. Место нахождения последней группы, а может и не последней, оставалось неизвестным.

Керенский ждал, а его двойник вовсю наслаждался своим положением, гоняя Мишку за чаем и играя с ним то в карты, то в кости, но тот только посмеивался и гремел серебром, полученным от предыдущего двойника.

Нападение, как это обычно и бывает, оказалось неожиданным, хоть его и ждали. Неспешно прохаживаясь в очередной раз по коридору, не успел мнимый Керенский дойти до своего кабинета, как в холл ворвались боевики, открывая огонь по всем, кого видели, заставляя падать на пол. Так, убивая охрану и всех случайных людей, они продвигались к кабинету Керенского.

Но их, всё же, ждали, и внутри Мариинского дворца завязалась самая настоящая перестрелка, подкреплённая огнём ручного пулемёта, направляемого унтером из Бюро. Со стороны входа боевиков атаковали казаки, нападая на державших оборону в тылу. Зажатые между двумя огневыми позициями, боевики отчаянно оборонялись, пока их сопротивление не сломали с обеих сторон.

Раненых взяли в плен и отвезли выбивать показания. Двойник Керенского оказался жив. До него так и не успели добраться. Обо всём, что происходило в правительстве, Керенский знал, ориентируясь по выстрелам, крепко сжимая в мигом вспотевшей ладони ручку своего люгера. Страшно не было, страшно было думать: «А что дальше?»

Вскоре выстрелы утихли, и к Керенскому прорвался Мишка.

— Вашбродь, всё закончилось. Побили их увсех, а раненых позабирали из Бюро, да уволокли с собою. Там их заставят говорить всё, как на духу.

— Ну-ну, — только и произнес Керенский. — А где Аристархов?

— К вам пошёл.

— Скажи ему, чтобы папку с бумагами собрал и мне сюда принёс.

В это время зазвенел телефон.

— Аллё?! Да, Герман Фадеевич?! Живой, как вы слышите. Не дошли, не смогли. Мои люди всех поймали, кто выжил. Да, всё расскажут. Будем проводить аресты, самые жёсткие аресты, по-другому никак. Вы же должны это понимать?

— Да, я прекрасно понимаю, — сказал в трубку Блюменфельд и посмотрел на своего секретаря.

— Он жив и готов начать репрессии. У тебя, Аарон, есть последний шанс спасти нас.

Тот кивнул.

— Я готов выполнить свой долг перед народом и нашим будущим.

— Тогда ступай и выполни свой долг до конца.

Секретарь Блюменфельда приложил руку к сердцу, взял револьвер из ящика стола, провернул барабан, тщательно проверив наличие и исправность находившихся в барабане патронов. Всё было превосходно. Защёлкнув барабан на место, он быстро встал, на миг обнял своего дальнего родственника и решительно разжал объятия, чтобы через мгновение выйти из кабинета.

Быстро пройдя по коридору, секретарь спустился на этаж ниже, вошёл в приёмную Керенского и, обратившись к адъютанту, в спешке собирающему документы, кивнул на дверь.

— У себя?

— Да, — удивлённо ответил Аристархов, не успевая сообразить, надо ли пропускать Шварца в кабинет. А тот, не спрашивая, схватился за массивную круглую бронзовую ручку, толкнул на себя и быстро скрылся, прикрыв за собой дверь.

Псевдо-Керенский удивлённо поднял испуганные недавней стрельбой глаза на вошедшего и уткнулся в чёрный зрачок ствола револьвера, из которого тут же вырвалась яркая вспышка выстрела. Это было последнее, что он успел увидеть в своей жизни.

Ещё три выстрела гулко прозвучали в замкнутом пространстве кабинета военного министра. В тот же момент распахнулась дверь, и Аристархов попытался броситься на Шварца. Шварц мгновенно опустил ствол вниз и выстрелил в ногу адъютанту Керенского, свалив того на пол. Посмотрев на Аристархова, корчащегося в муках от дикой боли, он не спеша вышел из кабинета.

Выйдя в приёмную, Аарон снял трубку телефона и назвал отозвавшейся телефонистке номер Блюменфельда.

— Керенский — мёртв! Я ухожу! — и бросил трубку.

— Всё кончено, всё кончено, я сделал это, — сказал он сам себе и выстрелил в висок. Его уже мёртвое тело рухнуло на пол, заливая всё вокруг кровью из продырявленного черепа.

Герман Блюменфельд испуганно вздрогнул, когда дверь в его кабинет рывком распахнулась, впустив туда двоих — генерала Климовича и живого Керенского, собственной персоной.

— Вы живы? — дрожащим голосом еле проговорил Блюменфельд.

— Как видите.

— Значит, вам повезло… — прошептал он.

— А вам нет. Буквально десять минут назад ваш секретарь убил моего двойника. Вы об этом знали.

— Нет-нет, я даже не предполагал, что он на это способен.

— Я вам верю, а вот генерал Климович — нет. А раз так, то я больше верю генералу, чем вам. Собирайтесь, Герман Фадеевич, вас ждут в Крестах. Вам выделена самая роскошная камера по соседству со многими революционерами, часть из которых вы знаете лично. Там вас допросят и снимут показания, а наш суд, самый справедливый и гуманный суд в мире, вынесет своё решение. Надеюсь, вы не будете сильно мучиться. Мишкааа!

— Я здесь, вашбродь!

— Миша, пригласи людей из Бюро, пусть забирают своего клиента, я с ним уже переговорил.

— А то ж, мигом позову.

Через минуту в кабинет вошли трое и, связав Блюменфельду руки, увели с собой.

— Теперь ждём восстания, Евгений Константинович?

— Ждём, Александр Фёдорович.

— Наступление назначено на двадцать третье июля.

— Да.

— А сегодня уже двадцатое.

— Как думаете, когда они выступят?

— Двадцать второго или двадцать четвёртого. Они любят двойные чётные числа, тянуть им дальше некуда, сегодня наступление, завтра — восстание, всё верно. Но точных сроков они не знают, поэтому — двадцать четвёртого.

— Ну, что же, тогда я отдаю сегодня распоряжение о подготовке и начале движения составов с латышскими стрелками в Москву.

— Да, завтра с утра будет в самый раз им отправиться туда.

— Решено. Поедемте в Смольный, Евгений Константинович, казаки, верно, уже заждались.

Глава 18

Наступление

«До 22 января 1905 года революционная партия России состояла из небольшой кучки людей — тогдашние реформисты (точь-в-точь как теперешние), издеваясь, называли нас «сектой».»

В. Ленин

Двадцать третьего июля началось наступление одновременно на Северном и Румынском фронтах. Немцы уже имели сведения о том, что со дня на день русские начнут наступление. Но времени для переброски войск у них уже не оставалось, да и резервов тоже.

А двадцать четвёртого июля, как и предсказывал Климович, в Москве подняли восстание люди Троцкого и Красина. Вооружённые отряды ринулись захватывать вокзалы, почту, банк и другие «арт объекты».

Рабочие многих предприятий, в частности, принадлежавших Рябушинским, объявили забастовку и локаут.

Немногочисленные латышские стрелки заводской охраны заняли административные здания и сдерживали натиск восставших. Китайские отряды, прикомандированные к тюрьмам, также оказали ожесточённое сопротивление, но были уничтожены, а все заключённые выпущены на свободу.

Правда это были, в основной своей массе, обыкновенные уголовники, до которых не дошли руки у Керенского и Совета общественной безопасности. Но они оказали помощь восставшим в разграблении города и создании мелких отрядов, штурмующих здания Бюро и СОПа.

Среднеазиатские всадники атамана Семёнова и кавказцы барона Унгерна, расквартированные на окраине Москвы, были застигнуты восстанием врасплох. Керенский не счёл нужным их предупредить, боясь утечки информации.

Раскидав небольшой отряд, попавшийся им навстречу, оба атамана подняли свои полки, направив их на разгон демонстрантов и защиты ключевых позиций в городе.

Нахлёстывая лошадей, туча всадников на низкорослых киргизских лошадках помчалась по узким московским улочкам, но их ждал неприятный сюрприз — баррикады. Пара пулемётов, да выстрелы со всех сторон из окон и дворов довершили разгром всадников, зарвавшихся в поиске лёгкой добычи.

Яростное татаканье пулемётов, летящие наземь всадники, гортанные возгласы людей, расстреливаемых в упор, накрыли место битвы невыносимым гомоном. Оба полка атамана Семёнова в течении дня прекратили своё существование, а немногие выжившие не желали идти в бой под пулемёты. Они потеряли боеспособность и дезертировали. Семёнов смог добиться только того, что остатки полка вернулись обратно в казармы, чтобы медленно таять от бегства.

Кавказцы оказались более стойкими, и бежать не пытались, но воевать конницей в городе было невозможно. Потеряв многих, барон Унгерн смог отбить все вокзалы и то, в основном потому, что ему помогали железнодорожники генерала Раша.

Сам барон Унгерн занял подступы к Кремлю, расположив своих людей на Красной площади, где те могли развернуться для атаки. Оставалось ждать помощи, и она вскоре появилась. На все вокзалы стали прибывать составы, наполненные латышскими стрелками. Поспешно выгружаясь, они выясняли обстановку и готовились к бою.

Выгрузившись, готовые стойко воевать, полки латышей и эстонцев отправились штурмовать баррикады и освобождать занятые большевиками административные здания. Баррикады расстреливались прямой наводкой из орудий и забрасывались гранатами. Восставшие были обречены, у них оставалось два выхода: либо бежать, либо сдаться, сражаться было бесполезно и, собственно, нечем. Пушек не было, а патроны быстро иссякали, так как не удалось захватить склады с вооружением, коих было немного.

Медленно, но верно латышские стрелки выдавливали восставших, уничтожая их уличные укрепления. По всему городу происходили перестрелки. Получив помощь, кавказцы Унгерна предприняли решительную атаку, выискивая и убивая повстанцев. Но наличие пулемётов у троцкистов и неожиданные засады довольно быстро охладили их горячую кровь.

Троцкий и Красин в это время вместе находились в центре управления восстанием. Временами прибегали гонцы и изредка звонил телефон. Они теряли контроль над пунктами, которые смогли захватить своими силами примерно в пять тысяч человек.

— Что будем делать, товарищ Красин? — Троцкий зло посмотрел сквозь толстые стёкла очков на своего подельника.

— Сражаться, пока это возможно, а потом добираться до границы с Финляндией, дальше — в Швецию.

— Мне это будет затруднительно.

— Бросьте, у вас есть деньги, а за деньги можно сделать многое.

— Деньги у меня есть, но я не выполнил задачу, ради которой мне были предоставлены столь значительные суммы. И с меня спросят за них.

— Сочувствую. Тогда вам надо ехать к немцам с остатком суммы или поднимать восстание на вашей малой родине, на Украине. Этим вы себя немного реабилитируете. Будете разлагать русскую армию, перетягивая на себя украинское движение националистов. Вам зачтётся возбуждение малороссийского сепаратизма, тем более, задел на это уже есть, в виде непонятной Центральной Рады. Непонятно, почему она центральная, но это особенность мышления тамошних аборигенов. Так что, дерзайте, всё в ваших руках.

— Действительно, в этом есть своя логика. Я, пожалуй, так и сделаю. А вы куда?

— В Сибирь или на Север, а то и во Владивосток. У меня везде есть связи и нужные знакомства. В Сибири я всегда найду и защиту, и кров, и деньги. Советую вам решиться на что-то в ближайшие сутки, иначе будет поздно.

Троцкий задумчиво кивнул.

— Я так и сделаю, спасибо.

А через двое суток после состоявшегося разговора Москва полностью перешла под контроль войск, подчинённых лично Керенскому. По городу прокатилась волна арестов. Были задержаны все руководители промышленных предприятий, на которых организовывались забастовки и локауты. Арестованы и бунтовщики, и активисты, даже среди инженеров.

Всех, оказавших сопротивление и поднявших восстание, отправили в Петроград для дальнейшего разбирательства, принятие мер и их наказания, вплоть до расстрела. Была арестована вся купеческая верхушка Москвы и доставлена в Петроград под охраной.

В это самое время Керенский не покидал Смольного, ожидая окончания восстания и разгрома всех террористических групп. Красин и Троцкий исчезли, затерявшись где-то на просторах России, потеряв большинство из своих товарищей. Многих из тех, кто поддержал восстание по собственной инициативе в губернских городах, тщательно выявляли, арестовывая или убивая в процессе борьбы.

Действия Керенского и его органов закона и правопорядка напоминали медленно сжимающийся кулак, готовый раздавить любого врага и вынести ему дух с одного удара костяшек, крепко стиснутых до белых пятен.

Но до равновесия было ещё очень далеко. Всё теперь зависело от сложившейся ситуации на фронтах. А там было всё не так однозначно. Некоторые части, несмотря на принимаемые меры, упорно не желали идти в бой, некоторые разбегались после первого же удара артиллерией по атакующим. Наиболее благоприятно дела обстояли только на Румынском фронте.

Переброшенные с Кавказского фронта казацкие полки существенно усилили Румынский фронт и после продолжительной артподготовки русско-румынские войска перешли в наступление.

После серии кратких ожесточённых боёв, где румынам помогали отдельные отряды казаков, находящихся прямо за ними в тылу, австрийский фронт был прорван и наступление существенно ускорилось.

Тридцатого июля был освобождён Бухарест и линия фронта стремительно покатилась в сторону границ Австро-Венгрии. Совсем по-другому развивалась ситуация с «Босфорской» операцией под руководством адмирала Куроша.

Русскому флоту противостоял немецко-турецкий флот, состоящий из крейсеров «Бреслау» и «Гебен», а также старых броненосцев «Торгут Рейс» и «Хайреддин Барбаросса» типа «Бранденбург» и двух бронепалубных крейсеров «Меджидие» и «Гамидие», четырех эсминцев и четырех миноносцев.

Состав Черноморского флота был следующим: линкоры «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Ростислав», «Три святителя», «Синоп», два крейсера — «Кагул» и «Память Меркурия», лёгкий крейсер «Алмаз», семнадцать эсминцев и двенадцать миноносцев, плюс четыре подлодки.

Между тем, немецкий крейсер «Гебен» превосходил по мощности вооружения любой русский линкор и русский флот мог победить, только имея численный перевес. Накануне морской операции адмирал Курош получил шифрованную телеграмму из Ставки и пакет от Керенского. Текст обеих посылок был небольшой: «Врага разбить! Флот не жалеть!»

Что тут оставалось делать, только подумать, как провернуть Босфорскую операцию таким образом, чтобы и врага разбить, и флот не потерять. Не хотелось бы повторять Цусиму, этот печальный опыт русского флота давно уже был полностью разобран и проанализирован. Адмирал аналогий не хотел. Приказ Керенского он считал преступным и был с ним не согласен, но отменить или проигнорировать его он тоже не мог. Никак не мог.

Вместе с тем, были и другие проблемы. Внушали опасение румынские дивизии. Весь пассажирский и транспортный Черноморский флот мог перевезти всего лишь две бригады общей численностью в три тысячи человек, поэтому переправить целый корпус на вражеский берег было нереально. Да это было и не нужно.

Загрузив все транспорты десантом, Черноморский флот вышел из Севастополя в направлении Босфора, но не в Стамбул, а в небольшой порт, находящийся от него в двухстах километрах, под названием Игнеада.

Керенский вообще был циничен, а здесь, что называется, вдвойне. По его приказу румынским военным объяснили, что возле Стамбула находятся мощные оборонительные укрепления, а в порту Игнеада их нет, в мелком городе тоже было немного противника, от силы, до батальона пехоты, а в округе воинских частей располагалось совсем немного.

Поэтому, цель румынского десанта — отвлечение от направления главного удара на Стамбул, к которому привлекались русские части. При этом, никаких русских частей высаживать не планировалось, а цель была одна — уничтожить немецко-турецкий флот полностью и осуществить бомбардировку Стамбула, не жалея снарядов. И уже потом забрать остатки румынских батальонов, если они, конечно, сразу не сдадутся в плен.

Поначалу всё так и шло. Транспортные пароходы и множество различных небольших парусников, нагруженных под завязку солдатами и снаряжением, под прикрытием двух лёгких крейсеров и миноносцев, зашли в порт Игнеада. Пушки крейсеров и миноносцев разбили слабые береговые укрепления, обеспечив высадку морского десанта.

Румыны, воодушевлённые лёгкой победой, захватили город и его окрестности, но вместо того, чтобы продвигаться вперёд, заняли оборону и стали грабить и насиловать, ожидая, когда русские закончат свою возню и заберут их из города.

Дальнейшие события стали для них неприятным сюрпризом. Представителю командования румынских военных командир крейсера «Кагул» объявил, что им нужно продержаться всего лишь две недели до подхода русских войск или, если они не подойдут, то полторы, на том разговор и закончился. Ошарашенные этой информацией, румыны убыли с крейсера, чтобы оповестить о полученных распоряжениях своё командование.

На рейде же порта из состава Черноморского флота осталось пять миноносцев прикрытия, остальные корабли ушли обратно под конвоем семи миноносцев и крейсера «Алмаз».

Турецкие войска, испугавшись разгрома и убедившись, что Стамбул не атакуют, срочно стянули к Игнеаде целый корпус, задержав своё наступление на Карс, находящийся на Кавказском фронте.

Робкие румыны, достаточно награбив в округе, как только поняли, что русские не шутят, стали усиленно окапываться. Они принялись направлять отчаянные телеграммы в адрес адмирала Куроша, но вскоре с якоря снялись и все оставшиеся русские миноноски и ушли, бросив румынских воинов на произвол судьбы.

Оказав незначительное сопротивление подошедшим туркам, румыны сдались, потеряв до половины своих солдат и то, уже после взятия в плен. Плацдарм был ликвидирован через десять дней и эсминец «Дерзкий», который вёз послание командиру румынской бригады продержаться ещё сутки, был вынужден повернуть обратно.

Между тем основные силы русского флота, возглавляемого адмиралом Курошем, направлялись к Стамбулу. Их уже давно заметили рыбаки и оповестили турецких и немецких военных моряков.

Получив известие о приближении русского флота, турки стали спешно стягивать к Стамбулу все свои военные корабли, туда же направились и два немецких крейсера, а с ними и десять немецких лодок. Оценив обстановку, командир крейсера «Гебен» решил дать бой в море. На расстоянии ста миль от Стамбула две эскадры встретились.

Адмирал Курош разбил свою эскадру на три колоны, крайние из которых стали зажимать в клещи турок и немцев. Все русские линкоры открыли огонь по старым турецким броненосцам, а крейсера и эсминцы связали боем два немецких крейсера.

Под водой шныряли русские и немецкие подлодки, торпедируя любой корабль, попадающийся им на пути.

Перед проведением сражения адмирал Курош зачитал командирам кораблей, собранных в кают-компании линкора «Евстафий», приказ Керенского. Выслушав, все замолчали.

Адмирал окинул собравшихся суровым взглядом и сказал напоследок.

— Да не посрамим мы своего оружия и деяния русского флота. Повторим подвиг Чесмы и Синопа, не посрамим своих прадедов и русских моряков, сложивших головы в море. Корабли беречь, а себя — нет! С Богом!

Огнем всех линкоров русского флота два турецких броненосца были уничтожены в первые часы боя, а русские потеряли один линкор и оба крейсера, которые сражались с немцами. А дальше схватка превратилась в погоню за «Гебеном» и «Бреслау». Потеряв ещё один линкор, торпедированный немецкой подводной лодкой и расстрелянный «Гебеном», весь Черноморский флот кинулся за ними.

Немецкий крейсер, превосходящий по скорости и мощности любой русский линкор, имел небольшой запас угля и долго выдержать гонку не смог, а поэтому прекратил спасаться бегством и стал маневрировать, оказывая сопротивление оставшимся в строю кораблям русской эскадры.

Буруны столбов воды, кипящие от снарядов, дым и копоть от труб и пожаров, пляшущие на волнах обломки и тела раненых и убитых, создавали фантасмагоричную картину морского боя.

Не обращая внимания на вражеский огонь, раздвигая форштевнями обломки погибших кораблей, в атаку пошли эсминцы. Над поверхностью моря разносилось звуки, издаваемые сжатым воздухом, выпускаемым в трубы торпедных аппаратов, напоминающие ядовитое шипение змей.

Миноноски стремились обнаружить подлодки и уничтожить их. В общем, обычное морское сражение, развернутое во всей красе. Через пять часов бой был окончен и русский флот, потеряв пятьдесят процентов своих кораблей, направился в сторону Стамбула. А повреждённые, но оставшиеся на плаву корабли поплыли в обратный путь в сторону Севастополя.

Адмирал Курош стоял на борту флагманского линкора «Евстафий», всматриваясь вдаль в морской бинокль. Его глаза через увеличительные линзы отличного цейсовского бинокля осматривали здания старого города, выискивая подходящие цели.

Старый город блистал мечетями и султанскими дворцами, многочисленными жилыми кварталами, рабочие и торговые площади лепились к нему со всех сторон.

— Ну, что же, — усмехнулся про себя Курош, — вот и пришла расплата для турок за века безнаказанного разграбления окраин России.

— Сигнальщик, отбивай приказ: «По городу всеми орудиями, огонь!»

В течении пяти часов русские корабли обстреливали город и береговые укрепления Стамбула, смешивая их с пылью и грязью. С наступлением ночи корабли, израсходовав весь боекомплект, отправились обратно в Севастополь.

Наутро турки, обалдевшие от таких событий, смогли лицезреть разбитые огнём русских кораблей причалы, обломки оснастки и затопленные на рейде турецкие пароходы. Русские корабли исчезли, словно ночной туман с яркими лучами утреннего солнца, оставив после себя развалины.

Русская армия активно продвигалась вперёд, подгоняя австро-венгерские войска. Сопротивление было минимальным, а все крики румынского короля о гибели двух бригад на турецком берегу наталкивались лишь на равнодушную вежливость русских генералов и письменный приказ Керенского, говоривший о победе любой ценой.

Русские свою цену заплатили, так почему не платят румыны? Северный фронт завяз, отодвинув линию боя от Риги километров на сто пятьдесят. Здесь качественное состояние противостоящих армий оказалось намного хуже, чем на Румынском фронте. И Рененкампф принимал самые радикальные меры, вплоть до расстрелов дезертиров на месте.

Но ещё не сказал своё слово Балтийский флот, где вспыхнуло восстание одновременно с восстанием, организованным в Москве. К этому оказались не готовы как адмирал Григорович, так и Керенский, но пока Григорович принимал меры к обузданию анархистов и скрытых большевиков, фронт остановился, не получая помощи от флота.

Положение не было катастрофическим, но всё же, весьма неприятным. И вот флот, ведя за собой транспорты с десантом, отбыл из Гельсигфорса. В связи с тем, что многое пошло наперекосяк, и транспортов не хватало, было принято решение взять на борт всего лишь два батальона пехоты. Эти два батальона должны были обозначить удар во фланг немецким армиям и продержаться по возможности дольше.

Части сформировали из числа моряков Кронштадта и береговых батарей, которые отказывались воевать. Это были морские штрафные батальоны, созданные по указанию Керенского, как военного министра. Такие же батальоны спешно создавались и на Северном фронте из числа дезертиров. Со всех концов Севера России собирали дезертиров и направляли на фронт. Петроград оскудел солдатами. Из тюрем выпустили многих деятелей и, вручив им солдатскую котомку, отправили на фронт.

Зачем их кормить даром или расстреливать, ведь нет подвига достойнее, чем погибнуть в бою за свою Родину! Маршевые роты тщательно охранялись до прибытия к самой линии фронта, где, получив в руки винтовки, эти «солдаты» отправлялись в разведку боем, прощупывая оборону немцев.

Конечно, кто-то умудрялся сбежать, кто-то старался попасть в плен, но таких были единицы, основная же масса бездарно погибала во славу Отечества, которое они не признавали. Ну, что поделаешь, закон суров и неумолим, а на войне — вдвойне…

Глава 19

Кризис правительства

«Только военная диктатура могла с надеждой на успех бороться против диктатуры коммунистической партии.»

А. Деникин.

Керенский расположился в глубоком кресле в кабинете секретаря Председателя Временного правительства. Напротив разместился Щегловитов.

— Вы, Александр Фёдорович, читаете сводки с фронта?

— А как же, Григорий Иванович.

— А газеты?

— Сегодня свежие просмотрел.

— Угу, а потому, значит, вы в курсе того, что вас называют циничным лицемером? А румынский король Фердинанд I вообще выразился о вас весьма нелицеприятно.

— Да? Гм. Насколько неблагодарны люди, Русская армия спасает их страну и даже взяла Бухарест, а он имеет удовольствие клеймить меня позором. Потеряв в малом — выиграл в большем! Как так? Куда катится мир?! — Керенский разочарованно покачал головой.

Щегловитов удивлённо посмотрел на Керенского.

— Вы это серьёзно?

— Конечно! Или русская армия воюет не за Бухарест, освобождая их территории? Они должны радоваться и боготворить меня и русскую армию, а не клеймить позором.

— Но они не обязаны это делать, ведь мы же союзники! А кроме того, они потеряли своих людей на турецком побережье.

— Не грабили бы, не потеряли. Оставалось продержаться всего лишь сутки, чтобы их спасли. Но они предпочли сдаться в плен туркам, надеясь на снисхождение. Весьма, я должен вам сказать, опрометчивый поступок. Так кто же виноват, бездарные румынские генералы или заботливый русский военный министр?

— ???

— Очевидно, что они. Я прежде всего руководствуюсь интересами русской армии и мне нет никакого дела до каких-то там румын. Я их не просил вступать в войну, их попросили об этом наши союзники, не знаю, уж, с какой целью. Но проблем с этим они добавили не себе, а нам. Почему же так произошло? Может, от того, что они просто не способны воевать?

Молчите? Вот именно, потому как ответа у вас нет. А вам не кажется, Григорий Иванович, что союзники нас уже давно отправили в утиль? Мы для них вроде той паршивой собаки, уже и надобности в ней нет, а убить рука не поднимается, так может не кормить, чтобы сама сдохла?

— Нет, Алесандр Фёдорович, вы не правы. Пока союзники выполняют все свои обязательства.

— Точно? Все… обязательства?

— Ну, может быть, не все, но большинство.

— Ну да, ну да, особенно они помогли Николаю II слететь, как птице, с престола, а вам — попасть в тюрьму. Или вы будете это отрицать? Не будете? Что же, вы растёте над собой, господин секретарь, а когда-то были почти председателем.

— Мне неприятны ваши намёки.

— Неприятны?!

Керенский вскочил, как ужаленный, и принялся расхаживать вперёд-назад перед Щегловитовым, периодически тыкая в его сторону указательным пальцем.

— То есть, они совершенно случайно подготовили «революцию господ», а потом не препятствовали немцам переправить сюда целую когорту «чужих» людей, ненавидящих Россию и страстно желающих её поражения. Вы считаете, что это произошло просто так, и англичане, да и французы, об этом ничего не знали?

— Знали, я не утверждал обратного.

— Тогда давайте закроем вопрос с союзниками навсегда. Они нам не союзники, они предатели. Они предали Россию ещё в феврале, в угоду своим интересам. И теперь только потирают руки в надежде обогатиться за наш счёт и разрушить до основания одну из самых великих держав. Мы глупцы, если ведёмся на их дешёвые посулы, кредиты и мнимую помощь. Никогда они не будут желать видеть нашу страну сильной. Им наплевать на нас, так почему же мне, МНЕ не должно быть наплевать на них? Кто они для меня и моей страны? Правильно, никто, чужие люди. И вы должны думать точно так же, иначе нам с вами не по пути.

— Я не согласен с вами во многим, но здесь мне нечего вам возразить. Я буду проводить ту политику, которую вы избрали просто потому, что я не вижу для себя другого выхода.

— Это радует. Но этого явно недостаточно. На протяжении двадцати лет каждая европейская страна считала своим долгом помогать деньгами русским революционерам, предоставлять им убежище и в нужный момент отправить всех обратно на родину. Слишком много неприятных вопросов, на которые можно получить только неприличные ответы.

— Я согласен с вами, хоть и не во всём, но зачем вы, Александр Фёдорович, арестовали сразу и Терещенко, и своего друга Коновалова, и Второва? Я ещё понимаю, Блюменфельда, но трёх министров промышленников, зачем?

— Зачем? Чтобы впредь неповадно было играть краплёными картами за моей спиной. Они заигрались, делая реверансы и левым, и правым, и тем, что посередине. Во всех газетах будут напечатаны статьи о министрах-предателях. Представляете, какой это даст нешуточный резонанс?

— Представляю! И что же, вы их расстреляете?

— Нет, конечно. Зачем? Этим я ничего не добьюсь. Каждый из них должен уяснить, что нет другого выхода, кроме как быть со мной, а не против меня. В противном случае ждёт смерть. Я лишил их власти, но не денег. Деньги я отбирать у них не буду, также, как и национализировать все их предприятия. Хотя, мог бы… Но не вижу смысла. Они должны выполнить свою задачу или могут катиться на все четыре стороны из России.

К тому же, вы изрядно преувеличиваете мою злость. Все трое находятся под домашним арестом, спасаясь от разъярённой толпы, требующей их крови. Как вы думаете, что с ними будет, если я их отпущу?

— Понятно, что.

— Вот именно… Я их спаситель!

— Вы очень коварный человек, ведь вы же сами создаёте условия для их измены.

— С чего бы это? Вы ошибаетесь, любезный Григорий Иванович. Эти ситуации создают они сами, а я только отслеживаю и вовремя принимаю нужные меры. Просто они считают себя умнее и коварнее меня, но ошибаются. Их предадут также, как предали и царя, и меня. Верить нужно только себе одному.

— Гм, но так невозможно!

— Невозможное — возможно! Но вернёмся к нашим делам. В соответствии с моим приказом по всей стране прокатились аресты крупных банкиров и торговцев зерном из числа евреев. Ничего личного, всего лишь предосторожность. Аресты произведены для разбирательства в степени их участия в восстании или подпитки его денежными средствами. Яков Мазе просит срочной встречи, я приму его и озвучу свои требования, их попытки давить на жалость и на ущемление прав мне абсолютно безразличны.

Или они принимают мои условия и обеспечивают, в частности, продажу зерна государству по твёрдым ценам, или я объявляю их вне закона. Кроме того, сегодня мной подписан указ о запрещении вывоза зерна за границу. Исключение сделано только для старых контрактов, и то, они прекратятся, если наши союзники не привезут нам обещанное оружие. Как вам?

— Мне нечего возразить. Вы меня всё равно не послушаете.

— Отчего же, я всегда открыт для диалога. Но я знаю, что вы мне скажете. Мазе уже везёт соглашение на все условия, это я понял, исходя из телефонного разговора с ним.

— А если они снова попытаются вас убить?

— Пусть попытаются… Они же не враги себе, и я им обещал, что помогу с собственным государством. А если я обещал, то сделаю, и надеюсь, что они уже поняли, что на меня можно и нужно опираться. От этого все только выиграют, они же умные евреи…

— Да, вы всё хорошо рассчитали.

— Угу, почти. Я предлагаю вам возглавить Правительство Спасения или как официально я хочу его назвать — Правительство Первой Русской Республики. Оно будет переходным и возможно, что и форма его поменяется, как и, собственно, форма государственного правления, но сейчас это неважно. Вы согласны?

— Вы это серьёзно?

— Абсолютно! Вы будете назначены премьер-министром, Плеханов — министром иностранных дел, а на все остальные должности мы совместно найдём и поставим других людей. Наша страна большая, и в ней живут не только Рябушинские или Гинзбурги. Надеюсь, что промышленники после того, как их отпустят из-под домашнего ареста, прекратят играться в революцию.

— Вы знаете, а я возьму и соглашусь.

— Прекрасно! Что же, в скором времени мы это оформим соответствующим решением.

— Ну, а что вы будете делать с Рябушинскими?

— Они заплатят компенсацию, направленную на восстановление Москвы, и будут выпущены из тюрьмы. Да и все остальные тоже. Особо замаравшие себя восстанием будут принудительно высланы из страны, с конфискацией имущества. Остальные могут спокойно верить в то, во что верили и до этого. Никаких гонений на старообрядческую церковь не будет, у нас провозглашена свобода совести. Это не будет касаться предателей, вроде казаков-некрасовцев, которые воевали за Турцию и жили на Балканах. Таким возврата не будет.

— Вы думаете, что всё получится?

— Безусловно, нет, но мне всё и не надо. Торговцы зерном и пятая колонна перестанут пытаться усугубить положение в стране, а промышленники не будут питать иллюзии о своей безопасности и непогрешимости. Это поможет мне удержать страну на краю пропасти.

— Понятно, мне бы вашу уверенность!

— Всегда пожалуйста.

— А что будет с императором?

— Ничего. Он поможет мне в борьбе с врагами Отечества, а дальше будет освобождён под письменный договор, как только Поместный и Земской Собор определятся с формой правления государством.

— А Блюменфельд?

— Будет сидеть в тюрьме, вместе со своими друзьями-террористами и прочими наймитами. После окончания войны я его выпущу. Нужно ещё очень многое сделать. Советую вам набрать себе чиновничий аппарат, но предупреждаю, что со всех спрос будет велик. Мне карьерные устремления отдельных индивидуумов глубоко не интересны. Они должны служить порядку и Отечеству, а не деньгам и положению. Кстати, никто из поднявших восстание не рассказывал об Отечестве. Никто не кричал, что Родина и русский народ в опасности.

— Да, я заметил.

— Вот и я давно понял, что с отречением Николая II всё немецкое и прочее дворянство сразу же забыло про Россию и её интересы. Большинство служили только царю, остальные — себе, но и те, и другие состояли в масонских ложах. А ключами от всех этих многочисленных лож владели или англичане, или французы. Так что, в их планы не входила защита национальных интересов России и интересов его коренного населения. А потому и лозунгов о спасении России от дворянства и высшего чиновничества мы никогда не дождёмся.

То же касается и революционеров, которые на семьдесят процентов состоят из представителей разных народностей и нацменьшинств России, и, собственно, великороссов среди них считанные единицы, также, как и крестьян, и рабочих. Особенно крестьян. Это всё фикция, как вы понимаете…

— Я не настолько владею предметом, как вы.

— Так вот, именно поэтому мы имеем все лозунги про Интернационал и капитал. Кому капитал, кому Интернационал, но всем наплевать на Россию. Сложно всё это понять и удержать в равновесии, но вам предстоит это делать, под моим неусыпным вниманием.

— Откуда вы всё это знаете и как понимаете, господин министр? — мрачно спросил Щегловитов.

— В институте хорошо учился, — буркнул в ответ Керенский и опустился в кресло, устав бегать перед Щегловитовым.

— Занимайте кабинет председателя и приступайте к своим непосредственным обязанностям. Вы уже и так в курсе всех событий, поэтому вам будет несложно. Подготовьте указ о расформировании старого и формировании нового правительства и состава кабинета министров, я подпишу. До завтра!

Пожав руку Щегловитову, Керенский ушёл.

* * *

Терещенко и Коновалов находились под домашним арестом каждый в своём доме, словно нашкодившие дети. Весьма важные, богатые и опасные дети. Керенский таким образом специально оборвал их связи со всеми до завершения расследования.

В принципе, это была отговорка, так как он уже многое знал и ещё больше понимал. Но если играть, то по-крупному, а если притворяться, то полностью. Первым, с кем Керенский бы хотел переговорить, оказался Терещенко. К нему Керенский, переодевшись в солдатскую форму, отправился в кабине грузовика с охраной. Сейчас он решил не дразнить оставшихся на воле боевиков своей настоящей физиономией.

Терещенко был вроде удивлён, а вроде и нет. Он выражал мало эмоций и был несколько холоден со всеми, чем-то напоминая в этом князя Юсупова. Керенского по приезду сразу же приняли и провели в огромную гостиную, освещенную большой вычурной люстрой.

— Чем обязан, господин полицейский? — холодно поинтересовался Терещенко.

— А вы, я смотрю, решили по старорежимному со мной заговорить, напрасно, напрасно. Я всячески ищу в вас положительные моменты, чтобы избавить себя от беспочвенных подозрений, а вы, наоборот, пытаетесь укрепить мой рассуждения в негативном ключе. Я бы, на вашем месте, так не поступил.

— Но вы ведь не на моём месте?

— Нет и никогда не буду. Со мной разговор будет короткий, в случае чего. Раз! И к стенке! Никто не будет распотякивать со мной, слишком опасная я для многих личность. Вы это также знаете и понимаете, поэтому откинем уничижительные экивоки и приступим к делу.

Терещенко красноречиво промолчал.

— Ну, что же, буду откровенен с вами и времени много не потрачу. У вас его много, а у меня совсем чуть-чуть. Дела, знаете ли…

— Кто будет новым председателем правительства? — неожиданно в лоб спросил Терещенко.

— Щегловитов.

— Понятно.

Керенский поймал себя на мысли, что в этом разговоре не он хозяин положения, а его собеседник. Не меняя выражение лица, он продолжил разговор, но уже совсем в другом ключе.

— Хорошо, что вам всё понятно, Михаил Иванович. Надеюсь, вы также понимаете, что из-за множества ошибок, допущенных вашей партией, вы рискуете лишиться всего? Если не понимаете, а по выражению вашего лица я могу сделать только такой вывод, то я вам объясняю, что во всех газетах наше правительство названо министерством предателей-капиталистов и предателей-евреев, и только ваш покорный слуга имеет честь быть наедине с народом. Представляете, как это сложно? Но я справился, теперь ваша очередь.

Скажу сразу, что сейчас принимаются поистине беспрецедентные меры для спасения еврейского народа от гнева разъярённой толпы. И кто бы вы думали, спаситель? А таки я. Спасу я и вас. Рябушинские в Москве уже поняли, что всё их семейство под угрозой и готовы на любые мои условия, если их жизни будут спасены. Вы же мне нужны для одного дела.

Терещенко молчал, не торопясь, потом спросил.

— Что же вы мне хотите предложить? И зачем?

— Вы самый крупный сахарозаводчик на Украине. Я отпускаю вас туда с одним условием — работать на меня. Там заваривается такая крутая каша, что и век после не расхлебать. Украинские националисты, Центральная рада, поляки, евреи, анархисты — все хотят друг от друга отделиться и друг с другом сцепиться. Вам предстоит уехать туда и попытаться разобраться во всем, что происходит. Желательно, чтобы вы стали проводником моей воли, но боюсь, что вы не согласитесь.

— Я не согласен.

— Логично, но вы же в первую очередь торговец и фабрикант. Оцените свои риски. Если вы будете упорствовать и настаивать на своём или надеяться на некие силы, то, могу вас заверить, вам не помогут. Нас всех давно предали и слили в утиль. Я это понял сразу, а вам это предстоит понять только сейчас. Чтобы вы не думали ничего лишнего, я… буду безжалостно расправляться со всеми, кто стоит на моём пути. Абсолютно безжалостно. Я получил власть в свои руки и с этой властью я не расстанусь никогда. Вы либо будете со мной, либо…

Терещенко отвёл на мгновение взгляд в сторону и вздохнул.

— Хорошо, что вам нужно?

— Мне нужно ваше принципиальное согласие и понимание. Все подробные инструкции вы получите из Бюро накануне отъезда. Иначе, за вашу жизнь я не дам и ломаного су.

Терещенко кивнул.

— Я буду ждать.

* * *

После разговора Керенского с министром торговли и промышленности Второв дал подписку о невыезде и обещал вплотную заняться развитием промышленности и снабжением войск даже после своей отставки. Больше ничего от него и не требовалось. Каждый из промышленников также дал официальную подписку о том, что в случае любого участия в контрреволюционной деятельности против государства их имущество конфискуется в пользу оного.

С Коноваловым всё было гораздо сложнее, он встретил Керенского в весьма плохом настроении. Небритый, обрюзгший от чрезмерного употребления алкогольных напитков, разочарованный буквально во всём, он предстал перед Керенским с абсолютно безучастным взглядом.

— Ты плохо выглядишь, Иваныч, — Керенский сочувственно посмотрел на Коновалова.

— Я знаю, — Коновалов вяло отмахнулся и уставился куда-то далеко вдаль.

— Переживаешь, что я отстранил тебя от руководства?

— Нет, всё закономерно, Саша. Я их предупреждал. Поверь мне.

— Я верю тебе, Иваныч, и хочу помочь. Как понимаешь, тебе больше во власть не вернуться, но ты же должен понимать, что это не твоё. Тебе лучше обратиться к своим фабрикам. Я распоряжусь, чтобы за тобой присматривали, но не для того, чтобы подозревать, а чтобы предотвратить нападение на тебя, если таковое последует. Сейчас все и от всех можно ожидать. Что поделать, не мы такие — жизнь такая.

— Спасибо, Саша. Я сыт по горло и свободой, и властью. Тут ты прав, это не для меня.

— Да, тебя отконвоируют в твое имение. А дальше очень советую нанять частную охрану, я отдам распоряжение, чтобы Бюро подыскало тебе пару надёжных людей, отбиваться от убийц, да и вообще, пара десятков вооружённых людей тебе не помешают.

— Спасибо, Саша.

— Держись! Как только всё успокоится, я возьму тебя в министерство промышленности. И, кстати, а не хотел бы ты заняться торговлей зерном? Мне нужен человек, которому бы я мог доверить этот вопрос. Я прижал зерноторговцев, и они очень хотят идти мне навстречу. Подумай. Ты ещё мне пригодишься, — и Керенский дружески хлопнул по плечу Коновалова. — Хватит грустить, приведи себя в порядок и поезжай, как только сможешь. Всё будет хорошо…

— Да, спасибо, Саша.

Глава 20

Сепаратный мир

«Если теория относительности подтвердится, то немцы скажут, что я немец, а французы — что я гражданин мира; но, если мою теорию опровергнут, французы объявят меня немцем, а немцы — евреем.»

Альберт Эйнштейн

В один из дней Керенский принимал у себя в Смольном генерала Беляева, ранее бывшего военным министром, а сегодня являющегося начальником Генерального штаба.

— Николай Александрович, что вы скажете мне о сложившейся обстановке?

— Господин министр, но это же вы военный министр, и вам докладывают всё напрямую.

— Да, но меня могут обманывать. Я направлял вас в Ставку, как вы понимаете, не чай там пить, а с целью узнать обстановку. К сожалению, я не могу выезжать из Петрограда, это слишком опасно. Я знаю, что Северный и Румынский фронты активно наступают, справившись с возникшими проблемами, но боюсь, запала надолго не хватит. И что немаловажно, нам пора заканчивать войну. Что скажете?

— Да, так и есть, господин министр. Хотя наши резервы ещё позволяют поддерживать темп наступления. Немцы отступают, а австрийцы практически бегут, и на днях наши войска смогут выйти на границу с Австро-Венгерской империей.

— Замечательно. Сегодня я получил срочные вести от адмирала Григоровича о том, что Балтийский флот выполнил свой долг до конца, но и флота как такового у нас тоже больше нет. В битве при Готланде мы потеряли половину его и все линкоры. Остались лишь броненосные крейсера и эсминцы. Немцы отступили, их флот также понёс тяжелейшие потери, но победитель так и не был определен.

Немцы объявили всему миру о нашем поражении, мы сделали то же самое, но морской десант высадить в Кенигсберге не смогли, расположив его уже в своём ближайшем порту. Остатки флота укрылись в Свеаборге и Риге. Радует то, что у немцев также не осталось сил для продолжения морских сражений с нами. Теперь дело за нашей пехотой, — Керенский вздохнул. — Да, это очень важно, но меня интересует не только это. Как вы смотрите на проведение переговоров с немцами и австрийцами о сепаратном мире и действиях наших союзников?

— Сложно сказать, господин министр.

— Николай Александрович, я знаю, что вы готовили документы для заключения секретного договора с немцами, так зачем врать?

Беляев промолчал, хмуро глядя на Керенского из-под очков. Керенский внимательно смотрел на Беляева и, не дождавшись ответа, продолжил.

— У меня был разговор с императором, он посвятил меня в некоторые детали переговоров, хоть и совсем немного. Вы будете это отрицать? К тому же, я собираюсь вас назначить своим заместителем, а фактически военным министром, раз вам знакома эта должность. И именно для принятия такого решения мне необходимо разобраться с вопросом вашего участия в подготовке сепаратных переговоров.

Вы можете продолжать находиться в должности начальника Генерального штаба. Я буду заниматься общим руководством, вы — армией, а координацией деятельности Генерального штаба — ваш заместитель. Согласны?

— Согласен, — сразу же ответил Беляев.

— Отлично! — Керенский кивнул. — Мне нужно наладить связи с немцами, это я хочу сделать через вас и императора. Не сомневаюсь, что немцы также ищут любую возможность пойти с нами на переговоры, но этому мешают наши союзники, которые таковыми уже по факту и не являются. Им это крайне выгодно, крайне… не выгодно…

— Господин министр, вы должны понимать, что на нас будет оказываться давление, и если англичане и французы узнают о сепаратных переговорах, то они скажут, что мы их предали.

— Они могут говорить, что угодно, главное, чтобы мы могли заключить с немцами мир без их посредничества. В противном случае они рискуют вступить в войну уже с нами или против нашего объединения с немцами.

Беляев вскинул в удивлении голову.

— Ладно, ладно, я понимаю, что это нереально, но можно же помечтать. Я знаю, что многие из генералитета тайно состоят во франкмасонских ложах. А те подчиняются либо французам, либо англичанам. Этот неприглядный факт меня весьма тревожит. Я и сам много не знаю, хоть и состоял в одной из них. Но копыто лошади навсегда отбило у меня память об этом и желание очутиться там вновь. Это правда. Но последствия участия в ложах других я прекрасно осознаю.

— Это будет очень сложно сделать, господин министр, но после того, как мы практически похоронили свой флот в волнах Балтийского моря и не стали брать Стамбул, лишь обозначив такое желание, думаю, англичане не будут сильно нам мешать или предложат заключить мир сами, опередив нас. Это весьма возможно.

— Хорошо, я понял. Тогда прошу вас работать в этом направлении. Со своей стороны я тоже буду искать выходы на немецкого посла. Жаль, что пришлось назначить главой МИДа Плеханова, но чего не сделаешь, чтобы угодитьбольшинству. Я не готов форсировать некоторые события, пусть пройдёт время. Я поручу Щегловитову поиск выходов на немцев, а вы свяжитесь с ним. Вдвоём вам будет легче справиться с этой проблемой. И нужно дать распоряжение нашей военной разведке о выявлении соответствующих настроений в Англии и Франции, готовы ли они заключить мир. Аннексии нам не нужны, а контрибуции мы готовы брать товарами, поставляя вместо них зерно, по завышенным ценам. Но это пока только в планах.

— Я вас понял, господин министр, я буду работать в этом направлении.

— Ну, вот и прекрасно! — Керенский глубоко и с облегчением вздохнул.

* * *

В здании имперского министерства иностранных дел в одной из комнат на верхних этажах проходило совещание, на котором присутствовал очень узкий круг лиц. Сюда были допущены глава абвера Вальтер Николаи, министр иностранных дел Германии Артур Циммерман, командующий генерал Гинденбург и возглавлял это заседание кайзер Вильгельм II.

— Господа, — начал кайзер. — Сегодня мы все собрались для того, чтобы обсудить дальнейшее будущее нашей империи. Все силы второго рейха сейчас брошены на удержание ситуации под нашим контролем. Мы — немцы, а потому не можем сдаться на милость победителя. Но нужно взглянуть правде в лицо — несмотря на все приложенные усилия ситуация вышла из-под нашего контроля. У нас практически не осталось никаких резервов.

Мы не можем больше воевать на два фронта, нам нужен мир с Россией, и мир любой ценой. Власть в России захватил Керенский и держит её крепко. В его планы больше не входит разрушение армии, как было до него. Всё совсем наоборот. Мы посредством «Ниа банка» в Стокгольме спонсировали наших людей на убийство Керенского и организацию восстания против него. Все попытки провалились, а восстание подавлено самым жестоким образом. Русская армия начала наступление. Теперь бы я хотел услышать мнение каждого по данному вопросу, господа. Прошу сначала вас, генерал.

Гинденбург сурово крякнул, нахмурился, собрался с мыслями и ответил кайзеру.

— Наступление русских проходит с большим трудом, наша доблестная, но полуголодная армия держится изо всех сил, но русские стали ощутимо сильнее. Их флот пошёл на самоубийственный шаг и дал нам генеральное сражение, которое мы с честью приняли, победив.

Но победа, к великому нашему сожалению, оказалась пирровой. Для дальнейших активных действий на Балтике наш флот не пригоден, также, как и флот русских, но у них есть преимущество в виде бо́льшего количества крейсеров и подводных лодок, и они находятся в своей акватории. Северный фронт развивает наступление, ставя под угрозу захват Кёнигсберга. Наши коллеги из Вены испытывают ещё большие трудности, сдерживая наступление русских на Румынском фронте, которые уже выходят к границе. Через две недели их фронт посыплется, а нам удастся продержаться не более месяца, когда всё рухнет.

— А что турки?

— Турки сбросили в море румынский десант и решили атаковать в Закавказье, сейчас они осаждают крепость Карс. Сопротивление им оказывается слабое, так как лучшие части сейчас находятся на Румынском фронте. А армяне да грузины не способны долго оказывать сопротивление из-за своей низкой подготовки. Но там горы и крепости, даже если турки возьмут Карс и выйдут к Баку и Тбилиси, это ничего не решит, дальше их не пустят.

— Понимаю. Герр Николаи, а почему провалилась попытка покушения на Керенского и организация восстания в Москве?

— Мы опоздали с покушением, герр кайзер. Керенский успел создать тайную полицию и щедро её финансировал. У Бюро оказались в революционной среде свои осведомители и провокаторы. Только этим можно объяснить ту лёгкость, с которой было подавлено восстание. Что касается покушений, то здесь Керенский использовал двойников. Итог известен. На сегодняшний момент все основные ячейки наших агентов полностью разгромлены, а выжившие отказываются продолжать свою деятельность, боясь расправы.

Люди из Бюро и военных формирований, подконтрольных лично Керенскому, действуют с особой жестокостью, уничтожая конкурентов из других партий. Все они, кроме меньшевиков, полностью разгромлены, а многие бежали. Меньшевики во главе с Плехановым пользуются поддержкой Керенского, но не более, как декоративные товарищи. Они занимают второстепенные должности в правительстве и других органах государственной власти и не имеют влияния вообще ни на что. На сегодняшний момент всё обстоит именно так.

— Ясно. Господа, я не вижу другого выхода, кроме как договариваться о заключении мира. Но англичане и французы, очевидно, этого не хотят и ожидают нашей полной капитуляции, что неприемлемо для нас. Не так ли, герр Циммерман?

Глава немецкого МИДа, внимательно слушающий говорящих, негромко кашлянул.

— Герр кайзер, моим министерством проведён ряд переговоров с послами Англии и Франции, к сожалению, положительного результата пока нет. Все они выражают сожаление о том, что не имеют возможности повлиять на ход военных событий, а пока говорят пушки, дипломатия — молчит.

Кайзер молча слушал Циммермана и думал о чём-то своём. Наконец, он оторвался от раздумий и произнес.

— Это неудивительно. Они не раз нам об этом заявляли через своих тайных посланников. Что же, у нас остаётся один выход — вести переговоры с Керенским, раз сейчас власть сосредоточена у него в руках. Всё говорит об этом, а потому я, герр Николаи и герр Циммерман, жду от вас предложений. Нам необходимо заключить мир с Россией, и если мы сможем заключить этот мир, то и англичане, и французы будут вынуждены последовать вслед за ней. У них просто не будет другого выхода. Если мы перебросим все свои силы с Восточного направления, им не удержаться, и Париж будет взят…

Франц Иосиф придерживается того же мнения и поддержит нас в этом вопросе. Боюсь, что его империя уже сейчас находится на грани краха. Господа, нам нужен мир, принесите его мне. Пока предлагайте всё, а в процессе переговоров мы разберёмся, что предоставить, а что отмести. За работу, господа!

* * *

Ллойд Джорж, сидя в своём кабинете, проводил совещание, схожее с немецким.

— Господа, по докладу военного министра, русская армия успешно продвигается вперёд, все попытки массового дезертирства жёстко пресекаются специально назначенными для этого казачьими отрядами. Румынский фронт уже можно называть не румынским, а венгерским. Это несомненный успех русских. Но настораживает их десант, размещённый недалеко от Стамбула. Лорд Милнер, вы, как военный министр, что можете об этом сказать, и вообще, изложите своё мнение.

— Господин премьер-министр, всё так и есть, как вы перечислили. Собственно, мне добавить нечего. Немцы долго не продержатся, не больше полугода. А австрийцы едва ли три месяца, и это в том случае, если мы также не перейдём в наступление.

— Нет, в наступление мы переходить не будем, раз это начали русские. Наши войска понесли большие потери, и промышленность уже давно работает в кредит. Нам нужно сокращать производство оружия, а не увеличивать его объём с целью покрыть расходы в ходе наступления. Наши ресурсы и возможности не безграничны. А надолго ли хватит русских?

— Если мы продолжим им помогать оружием, то на год-два войны, если же нет, то по людским ресурсам — ещё лет на пять, а по боекомплекту — на полгода, не больше.

— За эти полгода они возьмут Берлин. А что нам скажет первый лорд Адмиралтейства?

Лорд Джеллико еле заметно усмехнулся.

— Не вижу никаких проблем с Россией. Стамбул они не собирались брать, а только обозначили свои возможности. Керенский далеко не дурак и боится моряков. Балтийский флот русских прекратил своё существование. Те ошмётки, что остались от него после сражения с Крингсмарине, флотом назвать очень трудно. На Чёрном море положение у них не лучше. По итогам боевых действий они будут откинуты на два десятилетия назад и в обозримом будущем не смогут догнать нас по количеству и качеству кораблей. Они нам больше не соперники, в отличие от немцев, но и те понесли огромные потери. Это даст нам ещё целый десяток лет, пока они смогут восстановить свой боевой потенциал.

— То есть, вы считаете, что Британия выполнила свою цель и русские более не опасны?

— Да, на море больше не опасны.

— Хорошо, я так и думал. Остаётся понять, что захотят получить русские после заключения мира с Центральными державами. Я имею в виду, по компенсациям, и тут я хотел бы услышать лорда Грея.

Министр иностранных дел Британской империи лорд Грей, давно ожидающий переключения разговора на него, сразу ответил.

— Керенский по-прежнему для нас остаётся загадкой, но, судя по его поведению, словам и поступкам, не будет требовать невозможного. Поэтому нам следует начинать работу по подготовки с ним соглашения и возможно даже помочь удержаться у власти. Больше там работать не с кем.

— А как же Плеханов?

— Его курирует Женераль Сюрте, а у французов свои интересы.

— Естественно. То есть, на Плеханова ставить нельзя?

— Нет, это бесполезно. Более того, в случае привлечения его к работе на нас, все будет быстро вычислено благодаря деятельности Бюро, и его уберут так же, как и Чернова, Савинкова, Ленина и уничтожат его партию, как партии Троцкого и Красина. Эти двое сейчас находятся на Украине, где имеют поддержку, играя на местных сепаратистских настроениях.

— Ясно, а что тогда можно сказать о возможности заключения Керенским сепаратного мира с немцами?

— Возможно всё, но пока я не вижу никаких предпосылок для этого и, если он что-то будет делать через Плеханова, то мы узнаем всё в тот же день.

— А если нет?

— Ну, не через сверженного же императора он будет этим заниматься?

— То есть, вы думаете, что пока переговоры о мире невозможны?

— Да. Но сэр Бьюкенен будет в курсе всего.

— Прекрасно! Что же, у нас остаётся, собственно, один вопрос: что мы будем дальше делать с Россией? Продолжать политику её разрушения исподволь, с помощью старых кадров и подготавливать новые, или пока оставить всё, как есть? Я больше склоняюсь ко второму варианту. Дело в том, что мы уже израсходовали много средств, они окупились, но дальнейшее вкладывание может не стоить всех усилий. Также велика цена ошибки. Керенский крепко держится за власть, а альтернативы ему нет, как и нет конкурентов, за которыми пойдут массы.

Россию придётся ещё долго восстанавливать, да к тому же, можно перенести вектор нашего влияния на Украину. Немцы и австрийцы оттуда уйдут, но это не значит, что идея отделения от России на этом прекратит своё существование, господа.

Лорд Грей, я обращаю ваше внимание на это и прошу направить в Киев пару специалистов, чтобы они разобрались на месте и перекупили немецкую агентуру. Мы создадим Керенскому и его власти множество проблем, из-за чего он будет вынужден постоянно тратить усилия России на сохранение Украины в своём составе. Ему будет не до проливов или расширения государства, удержать бы имеющееся.

Это же помешает России обратить внимание на Китай и Афганистан, а о своём проекте «Индия» они вообще могут забыть. Ну, а если справятся с Украиной, останется Китай и КВЖД, Финляндия и отдельные люди, дурную энергию которых мы всегда сможем направить в нужное русло. Так что, Россию можно исключить из равных партнёров. Но для этого нам ещё много предстоит сделать. И над Британской империей по-прежнему никогда не будет заходить солнце.

Глава 21

Украина

«Мы к сепаратистскому движению равнодушны, нейтральны. Если Финляндия, если Польша, Украина отделятся от России, в этом ничего худого нет. Что тут худого? Кто это скажет, тот шовинист.»

В. Ленин

Юскевич-Красковский благополучно добрался сначала до Харькова, откуда, немного покрутившись и никого не найдя, решил отправиться сразу в Киев.

В Киев на железнодорожный вокзал уже приехал не Юскевич, и не Красковский, а солидный купец по фамилии Крапковский. Этот господин, оглядевшись, направился прямиком в лучшую гостиницу, где, сняв номер, завалился спать.

Наутро он развил бурную деятельность, пытаясь завести знакомство с кем-нибудь из членов Центральной Рады. Предложение Керенского было очень заманчивое, но пока он ехал в Киев, в его голове промелькнуло множество мыслей, одна из которых его порадовала.

Зачем нужно место мэра Киева, когда он в состоянии стать гетманом всей Украины и на хрен всех этих Петлюр, Виниченковых и прочих Скоропадских. В его руки плыла такая власть, что закачаешься. Гетман всея Украины!!!

Правда, сомнения, что ему это позволят, все же посещали буйную польскую голову древнего шляхетского рода. Посещали, но быстро оттуда сбегали. Жадность, властолюбие, желание возвыситься и ещё множество других стремлений, весьма обычных для шляхты и особенно украинско-польской шляхты, перевешивали здравый смысл.

Да и вообще, он уже столько всего умел, столько знал. У него была собрана своя команда, которой он доверял. Шла война, немцы были совсем рядом, и с ними можно было договориться. Керенский ничего не узнает, а когда узнает, будет уже поздно, ведь он будет постоянно утверждать, что работает в его интересах и провоцирует проявить щирым украинцам свою независимость. Вот только уничтожать её он не собирался. Независимость пригодится и ему самому, как только он станет во главе Украины.

Первые встречи с руководителями Центральной Рады показали Юскевичу, что они действительно не понимают, что делать и куда идти, руководствуясь только недальновидными желаниями и хотелками. Это был шанс!

* * *

Бывший министр Терещенко, приехав на Украину, сначала посетил своё родовое поместье, а потом направился на сахарные заводы, поговорил с управляющими. Все они со страхом смотрели в будущее. Все были в ожидании или невиданной свободы или невиданного рабства и лишений.

Терещенко разделял их мысли. Многое рухнуло, но ещё не всё. И он примерно знал, что нужно сделать в первую очередь. Керенский помимо первого разговора успел переговорить с ним также непосредственно перед отъездом.

— Михаил Иванович, я рассчитываю на ваши возможности, чтобы связаться с польской элитой, пусть даже через линию фронта. Уверен, вы сможете найти такие возможности, более чем. Это, прежде всего, будет в ваших интересах. Давайте договоримся, что вы будете посредником между мной и поляками.

Польше будет предоставлена независимость, но мне нужно переговорить с теми, кто олицетворяет власть в Польше. С её неофициальными лидерами, крупными землевладельцами, промышленниками и банкирами. Цель этих переговоров я пока не буду вам раскрывать, но уверен, что она заинтересует и вас, и их.

Хотел бы вас предупредить, что мне нужно разговаривать с действительно серьёзными людьми, за которыми стоит власть, а не иллюзорные мечты. Я слышал о Пилсудском, но боюсь, нам с ним не по пути. Это одиозный лидер, требующий независимости Польши, любой ценой. Мы с ним не договоримся. Нужен кто-то из тех, что сейчас сражаются вместе с нами против немцев, а не с немцами против нас.

Керенский на секунду передохнул, Терещенко молчал, внимательно его слушая.

— Надеюсь на вас, если вы справитесь и не предадите меня, то просите чего хотите. Предметом торга будут служить ваши успехи. Чем выше успехи, тем более крупный приз вам достанется.

— Я вас понял, — спокойно ответил Терещенко. — Это будет трудно, и я не вижу в этом смысла, так же, как в том, что я за это что-то получу.

— Вы получите определённую должность, почёт, уважение и деньги на расширение своих заводов. Сахарный король, не хуже, чем в САСШ, и возможно, вам нужно что-то другое, сейчас неочевидное. Всё может быть.

— Я понял.

— Да, я хотел бы вас предупредить, Михаил Иванович, что в случае предательства моих интересов в угоду вашим личным интересам, интересам ваших деловых партнёров или в угоду приказа из ложи масонов, вы… вы будете уничтожены. И это не шутка, а предупреждение… И не надо думать о моей кровожадности. Настоящий хищник убивает только для еды, а хищник, сошедший с ума, убивает, наслаждаясь. Мне не нужна лишняя кровь на совести, но и цена предательства будет слишком высока. Я вас предупредил, вы, надеюсь, меня услышали.

— Услышал, сделаю, предавать не намерен.

— Это радует! Тогда жду от вас регулярных отчётов и телеграммы о том, как добрались. Вас сопроводят люди из Бюро, для охраны и предотвращения форс-мажоров. Дорога дальняя, дорога трудная, дорога важная. А вашу жизнь я очень ценю, Михаил Иванович.

— Благодарю вас!

На том они и расстались.

* * *

Генерала Довбор-Мусницкого, командира Первого Польского корпуса срочно вызвали в Петроград. Телеграмма была подписана Керенским, а направлена генералом Беляевым. Сдав командование корпусом своему заместителю, Довбор-Мусницкий сел с охраной на поезд в Киеве и направился в Петроград.

На вокзале его встретили люди из Бюро, посадили в машину и отвезли прямиком в Смольный, где его уже ждал Керенский.

— Господин генерал, я с удовольствием ждал нашей встречи. Вы прибыли как нельзя кстати. Положение на всех фронтах выравнивается, наши войска с боями продвигаются вперёд и чем дальше, тем быстрее продвигается наше наступление. Пришло время задуматься и о дальнейшей жизни, что наступит после окончания войны.

— Почту за честь служить России и Польше.

— Да, вот именно поэтому я и пригласил вас для конфиденциального разговора. Речь пойдёт именно о Польше. Временным правительством уже давно дано обещание о предоставлении независимости вашей Родине. Но намерения — это одно, а жизнь — совсем другое, и в связи с этим я бы хотел построить свой разговор с вами. Старая аристократия уже ушла, уступив место нарождающейся буржуазии. Всё было бы хорошо, если бы буржуазия умела управлять государством, но она не умеет. К тому же, подвержена тлетворному влиянию контрреволюционных сил, которые умеют только разрушать.

— Вы меня интригуете, господин министр, и очень сильно. Я согласен с вами, что всё поменялось, и отнюдь не в лучшую сторону, но по-прежнему не понимаю, куда вы клоните.

— Наступает время создания новой политической элиты и именно за ней будет будущее. Большевики утверждают, что кто был никем, тот станет всем. Но из ничего может родиться весьма слабое что-то, а нам нужно работать сейчас, а не потом. Польша — страна с богатой и долгой историей. Россия не хуже, у нас всегда были недобрососедские отношения, но пришло время всё это изменить. Я долго думал, пока не пришёл к выводу, что Россия, несмотря на свои размеры, оскудела патриотами. Их взяла к себе война, а те, кто сейчас пытаются разрушить наше государство, не являются самостоятельными людьми. Их мыслями и желаниями управляют извне, из тех государств, которым совершенно не нужна Россия. Вы, думаю, это прекрасно понимаете.

— Да, я понимаю. То есть, вы предлагаете мне занять определённое положение в Польше?

— Именно так. Я предлагаю вам наладить связи с влиятельными польскими кругами, и после освобождения Польши от оккупации возглавить военное министерство и поставить премьер-министром человека, зависимого от России и желающего пойти на союз с ней. Смотрите сюда, вот карта Европы, вместе с Польшей Россия является самым крупным территориальным образованием. Без Польши положение России, как европейского государства, будет весьма неустойчивым.

Если по итогам войны мы сможем присоединить к себе территории немцев, всю Галицию и Закарпатье, то… Вы меня понимаете. Но всё дело в том, что в этом случае наши доблестные союзники весьма негативно отнесутся к присоединению территорий и предпримут ряд мер, чтобы не допустить этого. Но…

Но если вы прямо сейчас начнёте переговоры с польской политической и финансовой элитой, то сможете добиться понимания в этом вопросе. Я, и в моём лице Правительство Спасения, будем помогать создавать польскую армию, чтобы вы могли сражаться за свободу и независимость Польши. И вам придётся сражаться не только с немцами, но и возможно с другими поляками, которыми предводительствует Юзеф Пилсудский. Я вижу в этом определенную иронию — генерал Юзеф Пилсудский и генерал Юзеф Довбор. Кто из вас победит, за тем и будущее.

— Ммм, я не мог и предполагать подобное. У меня всё это в голове не укладывается. Я даже не знаю, что вам и сказать.

— А что говорить… Слова — это дым, наш разговор строго конфиденциальный, чем в большей тайне он будет пребывать, тем больший будет успех. Слишком многим он не понравится, и будет создано много препятствий на пути к нашим целям. Вам следует об этом задуматься.

— Я понял, но я не хочу Гражданской войны между поляками.

— Я тоже этого не хочу, война ослабит Польшу, тем более то, о чем я сообщил, всего лишь часть плана. Вам стоит либо договориться с Пилсудским, что вряд ли получится, либо уничтожить его в числе первых. Больше там никто противостоять не будет. За Новую Польшу проголосуют и те, кто сейчас воюет на стороне Германии и те, кто воюет на стороне России. А Пилсудский весьма сложный и опытный противник, не стоит его недооценивать и всем будет лучше, если он исчезнет с политической арены. Не хотите его убивать, уничтожьте морально, чтобы за ним никто не хотел идти. Это не так сложно, как кажется, достаточно сфабриковать или найти его реальный договор с немцами, где он обязуется отдать польские земли в пользу Германии, присоединив их, скажем, к Щецину или Пруссии.

— Я подумаю над этим, господин министр.

— Думайте, и последнее, что я вам бы хотел сказать насчёт моего плана. Как только мы заключим мир с Германией и, соответственно, союзники тоже, вы начнёте формировать свои вооружённые силы. Будут у вас и добровольцы, которых мы наберём из числа русских. После провозглашения независимости Польши вы ударите по Пруссии и захватите Кёнигсберг, присоединив его к себе. Кроме того, я буду выдвигать условие, чтобы земли Восточной Галиции присоединили к Польше.

В результате чего Польша превратится в огромное государство, и мы предложим вам войти с нами в союз, создав конфедерацию. Таким образом, мы сможем по-новому взглянуть на российского двухглавого орла. Когда одна голова будет символизировать Польшу, а другая Россию. Как вам моё предложение?

— Да! — генерал радостно воскликнул, не сдержав переполнявших его радостных эмоций. Впервые он начал верить в то, что Польша снова обретёт свою государственность. Ради этого стоило жить.

— Я согласен! Даже если вы выполните хотя бы часть своих обещаний, я всё равно согласен. У меня есть выход на Яна Стечковского, который сейчас возглавляет министерство финансов оккупационного правительства. Он мне поможет. Всё рассказывать я ему не буду на первом этапе, но он всё равно согласится.

— Прекрасно! Что же, вам теперь предстоит многое, постарайтесь не погибнуть на войне и не пропасть во всей этой круговерти событий.

— Я буду очень сильно стараться, очень сильно…, господин министр.

Керенский улыбнулся, вариант с генералом был самым выигрышным, так что стоило ставить на него.

— Тогда буду ждать от вас вестей.

— Всенепременно, всенепременно.

* * *

Михаил Иванович Терещенко, приехав в свой особняк, расположенный в центре Киева, принимал гостей из числа деятелей Центральной Рады, главным из которых был Владимир Винниченко и его друг Семён Петлюра. И если Винниченко был типичным философствующем деятелем с двойным дном, и облик имел подобающий, то Петлюра старался быть во всём похож на Керенского и одевался практически также. Усов и бороды, в отличие от Винниченко, не носил и всегда тщательно брился, так же, как и Керенский.

Беседа началась издалека — о погоде, о настроениях в Киеве и Петрограде. О войне и о продовольствии, да и о деньгах тоже.

— Михаил Иванович, — перешёл к делу Винниченко, — вы к нам просто так или с целью?

Терещенко улыбнулся.

— С целью, Владимир Кириллович. Нужно и нам задуматься о своём государстве. Всё весьма туманно: то революция, то контрреволюция. На кого ориентироваться, абсолютно непонятно. У вас есть связи с поляками или вы против них?

— Нет, мы за самостийность и от поляков, и от русских. Мы, украинцы, давно должны получить свою независимость, этого требует большинство нашего народа. Украина уже устала зависеть от других, мы в состоянии жить самостоятельно, без всякой подсказки, своим умом. Мы ненавидим поляков.

Терещенко промолчал, думая о своём.

— Ну, а на кого вы собираетесь опираться? Керенский весьма силён, русская армия стала восстанавливать свою боеспособность. Как вы захватите власть в Киеве и как вы сможете отделиться от России?

— Как?! Мы уже провели целый ряд съездов. Симон провёл военный съезд, у него есть поддержка среди военных-малороссов. Ведётся подпольная работа среди офицеров, призванных с Украины. У нас много сочувствующих, но не хватает денег.

— Денег у меня для вас очень мало, и взять их мне неоткуда. В связи с войной многие разорены и не хватает средств даже для того, чтобы заплатить рабочим.

— Нам немного надо, как только всё организуем, мы намерены обратиться за помощью к немцам. Они помогут нам, да и не они одни. Есть один товарищ, он обещал нам помощь, и дал уже десять тысяч рублей на наше правое дело. У него даже есть своя группа боевиков.

— Кто это? — насторожился Терещенко.

— Да так, появился из ниоткуда, — уклончиво ответил Винниченко, откровенно не доверяя Терещенко, — но знает многое, а умеет ещё больше. Весьма интересный субъект… Купец. Обещал большую помощь. Вкупе с вашими деньгами, мы сможем поднять восстание и отделиться от России.

— А армия и фронт?

— Они не смогут помешать, слишком много в их рядах тех, кто нам сочувствует.

— Понятно, я подумаю. На сегодняшний день я смогу пожертвовать вам также не более десяти тысяч.

— Что ж, мы будем рады любой копейке.

Терещенко кивнул, и разговор переключился на более нейтральные темы. К разговору присоединялись и другие люди. Малознакомые старались обратить на себя внимание богатого магната, знакомые просто общались. После окончания небольшого приёма Терещенко погрузился в глубокие раздумья. Ему было о чём подумать.

Последующие дни и разговоры с самыми разными людьми только убедили его в правильности сделанных выводов. Эти люди не понимали, к чему приведёт восстание, и события в Москве ничему их не научили их. Глупцы! Они только потопят Украину в крови в угоду своим политическим интересам и желанию возвыситься.

Ничего в их желаниях и стремлениях не было истинно народного. Терещенко, прожжённый капиталист и реалист, прекрасно видел это невооружённым глазом. Центральной Радой руководили лишь три страсти — жадность, властолюбие и желание славы. И больше ничего.

Все его надежды на ведение своей игры рухнули прахом. Оставались ещё обширные связи среди украинского масонства — чиновников, офицеров, промышленников и крупных помещиков. Но подобные люди не достигнут успеха, даже если помогать и опираться на них, да и у него это тоже с ними не получится. Тогда зачем вся суета? Откупиться от дураков, он откупится, а стоять с ними в одной шеренге у стенки или сесть в тюрьму — уж, увольте.

Две недели побыв в Киеве и поняв бесполезность двойной игры, Терещенко всё бросил и уехал в своё родовое имение в город Глухов, где и проводил время в ожидании дальнейшего развития событий. Попутно он искал, через кого можно связаться с поляками, пристально наблюдая за тем, что происходит на Украине, но ни во что не вмешивался.

Керенского, которому докладывали обо всех действиях бывшего подчиненного, подобное поведение Терещенко полностью устраивало, и он не трогал того. На Украине и так было кем заняться. Многими…

События между тем развивались своим чередом, и каждый день грозил стать ещё более насыщенным, чем предыдущий. Позвонил телефон. Керенский снял трубку, из динамика послышался голос генерала Климовича.

— Александр Фёдорович, я к вам начальника отдела по Украине пришлю с проверенной информацией.

— Хорошо, жду.

Через час к Керенскому приехал полковник Полотнов.

— Господин министр, наши агенты докладывают, что характер действий Юскевича-Красковского предполагает его предательство. Члены Центральной Рады, получив небольшие суммы из разных источников, в том числе и от Терещенко, готовят боевиков и продолжают собирать средства на свою контрреволюционную деятельность.

Они надеются заинтересовать этой деятельностью Австро-Венгрию и Германию с целью получения дополнительных средств. Сейчас для них это затруднительно, но объявился некий человек, опознанный нами как Бронштейн, он же Троцкий. И…

— Так, — прервал Керенский полковника, — начнём по порядку. Чего ждать от Терещенко?

— По всей видимости — ничего, он отдал небольшую сумму и устранился от любой деятельности. Изредка к нему в имение приезжают различные люди, большинство из которых не замечены в близости к украинским националистам. Многие из этих людей являются этническими поляками и не склонны к революционной деятельности. Это всё солидные люди, а не голытьба или полукриминальные элементы.

— Ясно, тогда не будем пока его трогать, он нам пригодится, а что с Юскевичем?

— Юскевич готовится к перевороту и, напившись, стал хвастаться об этом своим боевикам, говоря, что скоро станет гетманом всей Украины и Керенский ему не указ. Это пьяным, но было у него несколько интересных разговоров и в трезвом состоянии. Он вошёл в контакт с Семёном Петлюрой и ведёт себя совсем не так, как ожидалось от него, в соответствии с полученными от вас инструкциями.

— Так, информацию нужно перепроверить, а что с Троцким?

— Он объявился сначала в Харькове, а сейчас и в Киеве, и вступил в контакт с Винниченко.

— Ясно. Я понял. Что же, здесь надо всё душить в зародыше, действуя с максимальной быстротой. Приказываю вам подготовить операцию по ликвидации всей Центральной Рады, с арестом даже второстепенных её членов, и препроводить их сюда, в Кресты. Всех лидеров расстрелять на месте.

В течение недели отслеживать деятельность Юскевича, в случае подтверждения его намерений — ликвидировать. Троцкого и его команду изловить. В случае невозможности — уничтожить, но лучше поймать и доставить сюда. Тот, кто задержит Троцкого лично или в команде, получит денежное вознаграждение в размере пятидесяти тысяч рублей. Команда получит сто тысяч, если сможет привести живыми кого-то из его приближённых вместе с ним. Успехов вам, полковник, жду результатов.

Полковник щёлкнул каблуками и удалился выполнять полученный приказ. Сам же Керенский расслабленно опустился в кресло и задумчиво уставился на большую карту Российской империи. Маховик раскручивался всё сильнее, заставляя собирать камни и кидать их во врагов.

Глава 22

Переговоры

«Мы защищаем не великодержавность: от России ничего не осталось, кроме Великороссии, и даже не национальные интересы, мы утверждаем, что интересы социализма, прежде всего интересы мирового социализма, выше интересов национальных, выше интересов государства»

В. Ленин

Успехи русской армии на фронтах заставили беспокоиться не только немцев, но и австрийцев. А в Петрограде, Москве и других крупных городах вводилось чрезвычайное положение. Многих ловили за проведение агитации и сажали в тюрьмы.

Крестьяне, рабочие и солдаты настороженно слушали антиправительственные пропагандистские речи от лиц с весьма характерными чертами, но вскоре и активность этих агитаторов сошла на нет. Яков Мазе выполнил требования Керенского. Снабжение продовольствием армии и крупных городов существенно улучшилось, благодаря мерам, принятым Переходным правительством и правительством Спасения.

Вопрос с землёй Керенский решил обозначить следующим образом. Каждый крестьянин должен подать заявку на землю с обоснованием своих претензий и объяснением возможностей для её обработки. Земельная комиссия рассматривала запросы и предоставляла землю в аренду. В случае невозможности предоставления надела по месту жительства предлагала переселиться в другие регионы с оплатой переезда.

На обзаведение имуществом давалась беспроцентная ссуда на три года в размере до пятисот рублей. В зависимости от особенностей крестьянского хозяйства были предусмотрены и другие преференции. Для подачи заявок определили фиксированный срок с октября 1917 и до октября 1918 года.

На все земли, находящиеся в частной собственности, объявлялся временный мораторий до февраля 1918 года. В последующем предлагалось передавать их в аренду, в каких-то местах бессрочную, а где-то и ограниченную. Во все земельные комитеты рассылались телеграммы с требованиями разъяснять политику и препятствовать самовольному захвату любых земель.

Необрабатываемые земли отдавались в аренду для обработки с компенсацией в казну или частному владельцу по итогам собранного урожая. Керенский и министр земледелия старались оттянуть решение земельной проблемы, принимая половинчатые меры и щедро сдабривая их обещаниями. Но даже благодаря таким мерам ситуация стала улучшаться, деньги и товары пошли в село и градус напряжённости у крестьян стал снижаться, что сразу же сказалось на моральном отношении солдат к войне, хотя проблема полностью и не была решена.

Керенский напряженно думал и выискивал новые возможности, пока не вызвал к себе министра юстиции Скарятина и не обязал разработать дополнительные меры в соавторстве с министром финансов.

Докладывать предложения пришёл министр финансов Шипов.

— Слушаю вас, Иван Павлович.

— По вашим предложениям, Александр Фёдорович, мы подготовили свои, сейчас я озвучу их.

1. Предоставить каждому, кто участвовал в боевых действиях, дополнительный надел земли за счёт государства.

2. За потерю кормильца вследствие гибели на фронте предоставить единовременное пособие или внести оплату за обучение двух детей в гимназиях, с полным государственным обеспечением.

3. За получение ранения, в зависимости от его тяжести, выделять земельный пай не меньше пяти, но не больше десяти наделов.

4. Назначить пожизненную пенсию каждому обладателю воинских наград. Георгиевским кавалерам предоставить возможность обучения детей в высших учебных заведениях республики бесплатно.

5. Полным георгиевским кавалерам предоставить возможность брать беспроцентные ссуды на организацию своего дела и освободить от налогов на первые пять лет. Выплачивать ежемесячно двойную пенсию по увольнению из рядов вооружённых сил России.

Керенский кивнул. В принципе, этого было достаточно.

— Согласен. Относите предложения Щегловитову и издавайте указ. Как только документ будет подготовлен, его нужно немедленно опубликовать во всех газетах и довести вплоть до самой мелкой деревни, от Владивостока до Кушки. Это будет контрольным ударом по нашим политическим противникам, посмотрим, что они смогут нам противопоставить.

Теперь следовало решить следующий очень сложный вопрос, стоящий на повестке у Керенского. Генерал Беляев доложил, что немцы стали искать возможность сепаратного мира, но более всего к этому стремилась Австро-Венгрия. Её министр иностранных дел засылал через линию фронта своих перебежчиков, имеющих цель обратить на себя внимание. Также такая возможность транслировалась через нейтральные финансовые круги, в частности, через Швейцарию.

Нужно было советоваться, и Керенский отправился к Щегловитову.

— Григорий Иванович, нам нужно заключать мир, и предложения уже идут со всех сторон: и от Германии, и от австрийцев.

— Да, я в курсе, — ответил Щегловитов. — Я уже разговаривал с Беляевым и вот, что я об этом думаю, Александр Фёдорович. Вы, конечно, понимаете, что это непростой процесс и нам следует тщательнейшим образом подойти к его реализации. Я вам предлагаю прежде всего переговорить с представителем Австро-Венгрии и уже потом с немцами.

— Почему?

— Да потому, что австрийцы намного слабее, они не являются монолитными, их империя склеена из трёх основных и множества мелких национальных образований. Они будут готовы уступить нам намного больше из того, что мы бы хотели. А вот немцы будут уступать намного меньше, и они монолитны, вследствие чего намного менее сговорчивы. Вообще, я бы вам советовал приложить все усилия к тому, чтобы сохранить Австро-Венгерскую империю, заключив с ней сепаратный мир. А Германию вынудить капитулировать, но как можно с меньшим унижением.

Я бы даже сказал, всецело уважая и подчёркивая их способность к сопротивлению и объединению. Это даст нам возможность в последующем не вступать с ней в открытую конфронтацию и решать все вопросы дипломатическим путём. Это нужно прежде всего нам, а не им.

Керенский пожал плечами. Что с них взять, фрицы они и есть фрицы. Будет им и уважение, и пренебрежение, и многозначительное молчание. Керенскому вообще претило наслаждаться унижением, он был выше этого. Он больше руководствовался выгодой и развитием своей фирмы или страны, чем заботился о том, как бы унизить другого или заставить разориться. На это ему было глубоко наплевать. Каждый сам себе Бетховен. Поэтому все, сказанное Щегловитовым, не вызвало у него неприятия.

— Я вас понял, Григорий Иванович, буду иметь в виду, но как нам обеспечить переговоры? Не будем же мы разговаривать с перебежчиками?

— Мы не будем, но можно отправить надёжного человека на границу с Венгрией и договориться о прекращении огня. Этим мы дадим понять, что готовы начать переговоры. После взаимных консультаций мы остановим наступление якобы для перегруппировки и отдыха, и тогда направим туда господина Плеханова, чтобы он провёл переговоры, как глава МИДа с главой МИДа. Так будет лучше.

— Нет, переговоры будет вести специально назначенный мной человек с соответствующими полномочиями. Думаю, это будет кто-то из высшего генералитета или сенатор, желательно из числа аристократии.

— Ммм, я подумаю и постараюсь подобрать вам кандидатуру. Подходящих очень много.

— Хорошо, тогда жду от вас информации.

* * *

Оттокар Чернин фон унд цу Худениц получил известие от своего подчинённого о том, что русские готовы вести переговоры, когда уже совсем отчаялся. Первые встречи произвели на него противоречивое впечатление. Казалось, что переговорщик, один из старых сенаторов царской империи, осторожничал и боялся сам себя.

Тем не менее, на этом участке фронта был установлен режим прекращения огня и стороны договорились о приостановке наступления русских войск до окончания переговоров. По соглашению обеих сторон в Россию поехал помощник Чернина барон Карл фон Лейбе, чтобы встретиться с Керенским.

Встречал австрийского посланника Керенский снова в Смольном, сохранив посещение в режиме секретности. За английским, французским и другими посольствами усиленно следили, сопровождая каждый шаг, чтобы никто не смог узнать о проводимой встрече.

— Господин фон Лейбе!

— Господин Керенский! — посланник учтиво поклонился.

— Прошу вас отобедать со мной. Осетров и чёрной икры нет, но корюшка и тушёное мясо с овощами имеются. И коньяк из старых запасов.

— С удовольствием.

Пара рюмок коньяка добавили немного расслабленности, а вкусная пища настроила на бравурный лад. Переговоры начались.

— Герр Лейбе, не буду вас пытать, каждый из нас уже определился со своими предложениями, поэтому мне бы хотелось сразу перейти к тому, что я хочу для своего Отечества.

— Я вас внимательно слушаю, герр Керенский.

— Буду краток. Вашей империи, возможно, осталось существовать совсем недолго, поэтому я предлагаю заключить мир, с отделением от вас в нашу пользу территорий Восточной Галиции. В ответ вы получите гарантии сохранения своей империи. Иначе англичане и французы не согласятся с тем, что вы останетесь существовать. Вас разделят или, вернее, разделают, как тушку убитого зверя, поделив между собой самые лакомые куски. Потому что хищники — это всегда хищники. Всё очевидно.

— Господин министр, но это невозможно!

— Согласен, но у меня нет дипломатического таланта. Раз вы не согласны, то я сегодня же отдам приказ возобновить боевые действия, и в скором времени красавец Будапешт будет осаждён, а русские солдаты войдут в Словакию. Им помогут румыны, ну и так далее. Вы этого хотите?

— Нет.

— Тогда, давайте так. Мы изложим наши требования на бумаге и отправим вас под охраной в Вену, доведя до линии фронта. Дальше вы обсудите эти требования с императором и снова выйдете на нас с принципиальным согласием на переговоры. Если согласитесь, то ваш глава МИДа приедет сюда, и мы оповестим об этом правительство Ллойд Джорджа с последующими трёхсторонними переговорами.

Если переговоры будут признаны успешными, тогда мы проведём полноценные четырёхсторонние переговоры с вами, Англией и Францией.

— Вы не будете договариваться с Германией?

— Нет, только с вами.

— Хорошо, мне нечего вам возразить. Я буду ждать бумаги и готов выехать обратно в любое время.

— Завтра вам будут выданы все бумаги, и вы сможете уехать.

— Благодарю вас.

* * *

Последующие события подтвердили неизбежность ведения переговоров в Петрограде, а не в Вене или Будапеште. С немцами переговоры шли тоже, но путём передачи отдельных посланий, содержащих больше намёков, чем реальных условий.

Получив секретной телеграммой согласие на проведение трёхсторонних переговоров, Керенский отбил разрешение на приезд главы МИД Австро-Венгрии и вызвал к себе английского посла.

Лорд Бьюкенен не заставил себя долго ждать, и Керенский принял его в своём кабинете военного министра. Разговор происходил наедине.

— Господин посол, я намерен вести переговоры с австрийцами, для чего в Петроград мною приглашён министр иностранных дел Австро-Венгрии. В связи с этим я хотел бы пригласить вас, как третью сторону, участвовать в обсуждении вопросов о заключении сепаратного мира с Австро-Венгрией.

— Ммм, неожиданно, и чувствуется, что вы всё продумали.

— Да, прошу вас сообщить Британскому правительству, что мы ждём вашего главу МИДа для проведения переговоров.

— Интересно! А как же Франция?

— Безусловно, мы её пригласим, но уже тогда, когда решим все принципиальные вопросы именно с вами, как главным бенефициаром нашего союза.

— Допустим. А не слишком ли рано вы заговорили о переговорах?

— Нет, не рано, русские войска готовы одержать окончательную победу над австрийцами, у которых нет больше ни желания воевать, ни ресурсов для этого.

— А с Германией вы проводите переговоры?

— Нет, я отказался от этого. Россия надеется найти понимание со своими союзниками и принудит Германию к добровольной капитуляции. Я уже отдал приказ о приостановке наступления. Пусть солдаты отдохнут перед решительным броском. А может быть, уже он и не нужен будет. В конце концов, я играю с вами честно.

Если вы не поддержите Россию и будете выдвигать непомерные требования к нам, то боюсь, что мне придётся заключить с Германией сепаратный мир и предоставить ей возможность снять свои дивизии с Восточного фронта и в полную силу обрушиться на вас.

— Вы угрожаете или блефуете? У вашего правительства огромные проблемы и огромные долги перед нами. Вы зависите от вооружения, поставляемого Британской империей и Французской республикой. У вас уже почти не осталось флота.

— Да, всё так. Вы правы во многом, но ошибаетесь в главном. Я не собирался вам угрожать и уж, тем более, блефовать. Это контрпродуктивно. Меня интересуют прежде всего интересы моей страны. На всех остальных мне наплевать. Это бизнес, ничего личного. А насчёт денег, я получил уже огромный кредит от американцев под гарантию своего золотого запаса. С долгами мы расплатимся, если вам это действительно нужно. Флота нет, но для вас это очень выгодно. Россия больше вам не соперник, даже на весьма отдалённое будущее.

А вот если Россия погибнет, вам не удастся поживиться на её трупе трофеями. Я уже предпринял некоторые шаги для того, чтобы этого не произошло. Вы просто думаете, что всё будет, как и раньше. Но это далеко не так. Сейчас моё Бюро составляет списки всех, состоявших в масонстве. С масонством в России будет покончено навсегда. Не желающие этого — будут уничтожены либо изгнаны из страны, если я почувствую хоть малейшую угрозу своей жизни и своей власти. Поэтому мне очень хочется с вами договориться. Если же этого не получится, то я буду договариваться с Францией.

Надеюсь, что они будут более сговорчивыми. Для этого у меня есть товарищ Плеханов. Он приложит все силы для установления добрососедских отношений с ней, а вы навсегда потеряете в России всяческое влияние и будете объявлены врагами.

Что касается флота, то мы будем его возрождать не на Балтийском море. Достаточно его развивать на Дальнем Востоке и концентрировать все усилия для господства России на восточных берегах. Надеюсь, вы понимаете, что это слишком далеко от Англии, чтобы вы могли там весьма комфортно себя чувствовать.

Вот у меня лежит справка по вашим потерям и количеству привлеченных колониальных войск. Заметьте, мы оба знаем, что боевые качества солдата из колоний и европейца несопоставимы. Так вот, французы привлекли уже алжирских зуавов, марокканских спагов, сенегальских тиральеров, тиральеров с острова Мадагаскар и даже население французского Индокитая. Всего около миллиона человек.

Что касается Британской империи, то вы переправили из Индии четыре дивизии, две пехотные и две кавалерийские. Войска АНЗАК, канадские солдаты и прочие тоже составляют у вас до миллиона человек. Вы смогли мобилизовать до пяти миллионов солдат и понесли ужасные потери. Примерно так же, как и французы. Россия мобилизовала пятнадцать миллионов, и это ещё не предел. Так что, давайте реально смотреть на вещи. Пятнадцать миллионов солдат, это пятнадцать миллионов солдат.

Бьюкенен молчал, рассматривая Керенского с каким-то циничным интересом.

— А вы точно Керенский? Насколько я знаю, настоящего Керенского убили.

— Ваша правда. Настоящего Керенского действительно убили, а я не настоящий Керенский, но вам это не поможет. Шучу. Власть у меня, а не у «старого» Керенского, и именно поэтому я и разговариваю, прежде всего, с вами…

— Ясно. Что вы хотите забрать себе, Стамбул? Проливы?

— Нет. Восточную Галицию, больше ничего. Может, мелочи какие-нибудь.

— Я понял вас, мне нужно срочно сообщить обо всём своему правительству. От себя могу вас заверить, что лорд Грей обязательно прибудет к тому сроку, что вы согласовали с Черником.

— Прекрасно, я жду его…

Трёхсторонние переговоры прошли штатно. Стороны заключили предварительный договор. Через неделю состоялись уже переговоры в более расширенном составе. Всё это время человек Керенского проводил переговоры с немцами о мире, но упирая на капитуляцию. Немцы сочли данное соглашение неприемлемым и отказались от него.

Поэтому новость о том, что двадцать первого августа 1917 года Австро-Венгрия подписала соглашение о сепаратном мире с государствами Антанты, стала для Германии громом среди ясного неба. Это известие породило панические настроения по всей Германии и морально надломило военную и политическую элиту. Постепенно становилось понятно, что война окончательно проиграна.

Начались экстренные переговоры со всеми государствами стран Антанты о заключении мира и капитуляции. От России на них присутствовал Щегловитов, который с упорством маньяка отстаивал не только интересы своей страны, но и старался не допустить окончательного унижения Германии в связи с её полной капитуляцией.

В ходе переговоров, происходящих в Париже, была составлена следующая резолюция.

Польша обретает свою независимость. Австро-Венгрия уступает России Восточную Галицию, которая входит в состав Польши. Германия уступает Польше Кёнигсберг с сохранением там немецкого населения и всех прав их частной собственности. Польша выплачивает компенсацию Германии за административные здания и земли, составляющие государственную собственность. Эти деньги направляются в качестве контрибуции Англии и Франции.

Австро-Венгрия остаётся в том же виде, за исключением части территорий, переданных Сербии и Польше. Османская империя распадается, её территории в Месопотамии и Сирии разделяют Франция и Англия. У Болгарии большинство территорий отторгаются в пользу Сербии, превращая Болгарию в государство-карлик, вроде Лихтенштейна. Эльзас и Лотарингия возвращаются Франции.

Подписывается совместная резолюция о разделе между Англией и Германией португальских колоний в Африке, а также происходит взаимная уступка подконтрольных территорий в пользу укрупнения уже имеющихся. Западная немецкая Африка передаётся Англии, в ответ получая территории Португальского Мозамбика. Германия закрепляется на острове Новая Гвинея и получает небольшую территорию в Бразилии для совместного управления ею с Португалией. Раздел колоний завершается к обоюдному согласию.

Россия получает льготные преференции по продаже хлеба и других ресурсов. Часть долгов с неё списывается, в ответ она участвует в программе ассимиляции Манчжурии и возникновении ряда других проектов. Прибалтика получает полную независимость.

Суверенитет всех новоявленных государств закрепляется договором. Польша готовится войти в конфедеративный союз с Россией. В ней происходит борьба за власть, в ходе которой побеждает генерал Довбор. А Россия продолжает разбираться со своими внутренними проблемами.

Эпилог

«Россия — это загадка, упрятанная в секрет, который погружен во мрак.»

У. Черчилль

Хронология событий, произошедших после подписания договора о капитуляции Германии Антанте 21 августа 1917 года.

30 сентября 1917 года — Присоединение к Польше Кёнигсберга и Восточной Галиции с центром в городе Львове.

21 октября 1917 года — Проведения в России Земского собора.

30 октября 1917 года — Провозглашение образования Первой русской республики и назначение первым премьер-министром Плеханова.

15 ноября 1917 года — Проведение Учредительного собрания. Организация Государственной Думы V созыва.

20 декабря 1917 года — Убийство премьер-министра группой анархо-меньшевиков.

25 декабря 1917 года — Введение военного положения военным и морским министром Керенским.

19 января 1918 года — Провозглашение военной диктатуры генералом Корниловым, отстранение Керенского от должности военного министра. Разгон Государственной Думы.

20 февраля 1918 года — Убийство генерала Корнилова черносотенцами, проведение военного переворота, освобождение из тюрьмы Керенского.

10 марта 1918 года — Провозглашение создания Российской Федерации. Первым президентом назначен Керенский.

27 апреля 1918 года — Создание двухпалатного Сената.

1 июня 1918 года — Объявление о создании конфедерации с Польшей.

30 июня 1918 года — Утверждён формат нового государства, названного Российско-Польской конфедерацией.

1 декабря 1918 года — Создание союза прибалтийских государств с центром в Риге.

10 марта 1919 года — 20 июля 1919 года — Война Финляндии с Союзом прибалтийских государств. Поражение Финляндии и присоединение её к Союзу. Полное изгнание шведов с территории Финляндии.

1 декабря 1920 года — Присоединение СПГ к РПК с оставлением прежнего названия.

10 апреля 1920 года — Женитьба Керенского на Нине Оболенской.

11 октября 1922 года — Захват власти в Италии Муссолини.

12 февраля 1925 года — Победа правоцентристских групп в Испании. Создание диктаторского режима Франко.

15 ноября 1928 года — Победа правых в Германии.

20 декабря 1930 года — Победа правых во главе с Пьером-Антуаном Кусто и Дриёном ла Рошелем. Провозглашение идеи национал-социализма как новой доктрины Европы.

14 марта 1931 года Президент Российско-Польской конфедерации А.Ф. Керенский добровольно слагает с себя полномочия и объявляет о создании конституционной монархии. Николай II становится монархом во второй раз. Керенский занимает пост премьер-министра.

22 июня 1931 года — Заключается военный союз между Испанией, Францией, Германией и Италией. К нему желают присоединиться Португалия, Румыния и Греция.

1 июля 1931 года — РПК преобразовано снова в Российскую империю.

1 сентября 1931 года — Между Российской империей и Австро-Венгерской империей заключается военный союз.

10 ноября 1931 года Британская империя заключает союз с США и Португалией. Румыния, Сербия объявляют о своём нейтралитете.

250-миллионная Российская империя в союзе с 80-миллионной Австро-Венгрией заявляют решительный протест военному союзу и предупреждают о недопустимости нападения на нейтральные государства и развязыванию войны.

10 августа 1939 года в результате изощрённой провокации Англия и США объявляют войну союзу фашистских государств. Россия занимает нейтральную позицию.

5 декабря 1942 года в результате десятой по счёту десантной операции Англия была разгромлена, а её военно-морские силы уничтожены. США также потерпели поражение в Тихом и Атлантическом океане и, потеряв все свои колонии, сосредоточились на Южной Америке, заключив мир.

Не выдержав тяжёлой войны, в Европе стали приходить к власти силы, прямо противоположные фашистским режимам. Центробежные настроения перекинулись и на другие страны. Австро-Венгрия провела референдум и осталась конституционной монархией, возглавив объединение Европы.

1 мая 1945 года было объявлено о создании Европейского союза. Россия в результате свободного волеизъявления и проведённых свободных выборов превратилась из конституционной монархии в федерацию в 1950 году.

В 1951 году в космос полетел первый человек — им оказался Юрий Оболенский. Атомное оружие изобретено не было. Все попытки его создать ликвидировались в зародыше, путём выявления и уничтожения на месте его создания.

(Наивно, да? Ну, как есть. Почему бы и не помечтать…)

Примечания

1

текст приведён полностью, так как его очень трудно найти и для лучшего понимания смысла самого повествования книги

2

ответ был более грубым, но в целях соблюдения цензуры он не упоминается в стенографической записи

3

Весьма характерная фраза человека, чей труп лежит в Мавзолее до сих пор

4

партийный псевдоним Троцкого

Content

Алексей Птица
Конец партии

Глава 1 Восстание

Глава 2 Независимость всех от всех

Глава 3 Евреи

Глава 4 Армия

Глава 5 Пресса и пресс

Глава 6 Начало операции

Глава 7 Моряки

Глава 8 Коновалов

Глава 9 Армия и продовольствие

Глава 10 Слово купеческое

Глава 11 Немцы, англичане, французы

Глава 12 Американцы

Глава 13 Договор против демона революции

Глава 14 Троцкий

Глава 15 Двойники, дорогие мои двойники

Глава 16 Покушение

Глава 17 Покушения

Глава 18 Наступление

Глава 19 Кризис правительства

Глава 20 Сепаратный мир

Глава 21 Украина

Глава 22 Переговоры

Эпилог

Примечания