Роман Путилов

Опасные манипуляции

«События, описанные в данной книге, происходили в параллельной вселенной, все персонажи произведения являются вымышленными, любое совпадение с реальными людьми — случайно».

Моей любимой ведьме посвящается.

Пролог

Здравствуйте, меня зовут Людмила и я ведьма.

Услышав такое, любой нормальный гражданин изобразит на лице скептически-вежливую улыбку, так как даже ребенок знает, что ведьм не бывает. Вернее ведьмы бывают. Периодически они появляются в каждой семье, но это такая обыденно-банальная вещь. Современные мужчины, подобно средневековым инквизиторам, давно научились изгонять пылающих гневом и изрыгающих проклятья ведьм из своих дражайших половин, кто с помощью простенького подарка, а самые хитрые путем щедрого обещания, которое никогда не будет выполнено.

Но со мной иная ситуация. Иногда, вглядываясь в зеркало, которое, по преданиям, должно отражать истинный облик смотрящего в него существа, я пытаюсь найти в своём отражении черты демона или иного порождения тьмы, так ярко описанные в фэнтезийных книгах и фильмах, но нет. Обычное лицо девушки лет двадцати пяти, не лишенное приятности, волосы до середины лопаток, глаза голубые или зелёные, в зависимости от освещения, губы пухлые, хорошие зубы, высоко очерченные скулы… Все обычное, ничего особо яркого, вызывающе сексуального или вампирического. Короче, на юную бабу Ягу не похожа, от слова совсем. Фигура также не вызывает у меня отторжения. Правда иногда мне кажется, что на ней завелся тот самый лишний килограмм, гигантским камнем, лежащий на моей дороге к совершенству, и я начинаю его гонять и уничтожать, и каждый раз ему удаётся куда-то спрятаться, а потом опять появиться, не давая мне расслабиться в этой вечной борьбе.

Но обычной женщиной я себя назвать не могу. По воле судьбы мне достался Дар. Дар видеть Зло и возможность бороться со злом. Дар знать суть многих вещей и возможность использовать то, что недоступно обычным людям. Я не говорю о зле, которое живет в каждом из нас, прикрытое от общества тонким слоем цивилизованности. Я вижу Зло, пришедшее в наш мир из мрака забытых тысячелетий, с кровавыми жертвами, безжалостными проклятиями, бездумными приворотами. Нет, я не белая и не пушистая. Со злом я чаще всего борюсь, чтобы спасти себя или своих близких. Мои методы не назовешь чистыми и безупречными.

Хорошо это или плохо? Не знаю. Иногда я проклинаю свой Дар. Часто он помогает мне. Много раз дар спасал мою жизнь. Но, каждая встреча со злом оставляет во мне частичку темноты, и мне становится страшно, что станет со мной позже, в конце моего пути.

Ну а пока, я стараюсь оставаться на светлой стороне, пытаюсь не покатиться в зловонную тьму, ускоряясь при этом все быстрее и быстрее. И, с каждым годом, я с большей тревогой пытаюсь заглянуть в себя, не шагнула ли я окончательно на тропинку, возврата с которой уже не будет, нормальны ли мои желания и поступки, а также моя эмоциональная отстраненность. Не знаю. Себя трудно оценить объективно, а людей, которые знают мою сущность, осталось очень мало.

А пришел ко мне Дар вполне обыденно и страшно. Я не стремилась к Дару, но сначала пришло Зло. Пришло и попыталось забрать мою жизнь. А когда я попыталась спасти себя, во мне открылся Дар, и я осталась жить. Но Зло забрало жизнь других людей. И тогда мне не осталось ничего иного, кроме как бороться со Злом всеми доступными мне методами. И хотя я всегда только защищалась, никогда не нападала первой, клубы темноты в моей душе становятся все плотнее, наверное, ничем хорошим это не закончится.

С чего все началось?

Вот вам моя история.

Глава первая

Десять лет, девять дней июля

Перед моим лицом висит шмель, он очень большой, круглый, красивый и очень сердитый. И я прекрасно понимаю его раздражение. Куча красивых цветов, наверняка, полных нежнейшего нектара, неудержимо, не на мгновение не останавливаясь, надвигаются на шмеля, не давая спокойно сесть в бутон. Цветы ярко нарисованы на моей панаме, мне они нравятся, как и шмелю. Я иду на шмеля, зажмурив глаза, так как панически боюсь всех летающих, с черно-желтыми полосками на брюшке. Наверное, совсем маленькую меня укусила пчела или оса, с той поры со мной остался безотчётный страх перед этой летающей братией. Причём, любую другую живность я не боюсь совсем, могу взять в руки дохлую мышь, и сунуть ее под нос визжащим от ужаса подружкам, но пчелино-осиное племя боюсь панически. Поэтому, я почти бегу, сквозь опущенные ресницы следя одновременно и за шмелем и за белым размытым пятном впереди меня.

Это спина моей бабушки, которая бодро идёт по тропинке в сторону леса. Я очень боюсь отстать, остаться один на один, с пушистым, сердито-жужжащим монстром. Наконец, утробно взвыв, шмель делает лихой вираж и срывается куда-то влево, очевидно найдя более привлекательный, но малоподвижный цветок. Я радостно открываю глаза, и уже не боясь споткнуться, бегу за бабушкой. Мы идём собирать растения.

Баба Таня — известная травница. Её квартира полна мешочков, вязок, бумажных пакетов, запах сушеных растений никогда не покидает этих стен. Люди приходят к ней, шушукаются, получают свой кулёк с нужным сбором, уходят, чтобы вернуться через некоторое время. Второе лето, как бабушка берет меня с собой на сбор, мы ездим за город на автобусе или электричке, приходим на край болота или в лес, и начинается учебный сбор растений. Мне нравится возится с корешками и соцветиями… Мелисса, зверобой, корень аира… Слова бабушки, неторопливо рассказывающей о свойствах растений, времени сбора, способе заготовки и хранения четким, крупным шрифтом расставляются по своим полочкам в моей памяти, форма листьев, корна, стебля, соцветия, как цветная картинка из букваря, остается в моей голове навсегда.

Следующий день был таким же солнечным, радостным и бесконечным, как бывает только в детстве. Все утро я играла во дворе нашей девятиэтажки, пока большинство подруг не было вырвано из игры безжалостными голосами мам, вещавших с балконов, что пора обедать. Мы, с моей соседкой Риткой весело запрыгали к нашему крайнему подъезду, где подруга жила на седьмом этаже, а я на последнем. Доехав до седьмого этажа, я, шутя, вытолкнула подругу из лифта, но, она, вцепившись в меня, вытащила из кабины на площадку, двери лифта с грохотом сомкнулись, и лифт с завыванием поехал вниз.

— Давай, вечером увидимся — крикнула я и побежала наверх. Десять секунд, и я у своей двери. Отточенным движением вставляю ключ в скважину, над головой солидно гудят электромоторы в лифтовой, с натугой вытягивая кабину из глубины шахты. И тут я поняла, что скоро умру, что лифт едет сюда, он будет здесь через считанные мгновения, и, если створки кабины раскроются, а я буду стоять в подъезде, то после этого меня не будет. Мгла невыносимого ужаса накрыла меня, и дальнейшие события остались в моей памяти лишь рваными кадрами: моё худенькое тело до хруста костей навалилось на входную дверь изнутри квартиры, трясущиеся руки не могут вставить ключ в замочную скважину, долгожданный щелчок замка, прижавшись к дверному косяку кухни, я смотрю на входную дверь, прижатые ко рту ладони глушат рвущийся из меня крик, грохочут двери лифта, два тяжёлых шага на площадке, периферийное зрение различает какое-то грязно-серое пятно, смутно проступившее на фоне черного дерматина двери, ручка замка, медленно опускающаяся вниз, сильный толчок в дверь, преграда вздрогнула, но выдержала, ещё два глухих шага, лязг створок лифта, гул моторов… После этого, я почувствовала, что снова могу дышать, чёрная пелена тоскливой безысходности отпускает меня. Дальнейшие несколько часов жизни в моей памяти не сохранились.

Мама нашла меня вечером, сидящую в комнате напротив входной двери, намертво стиснувшую в руке металлический молоток для отбивания мяса, дорожки высохших слез коркой засохли на щеках. На мамины расспросы пришлось сказать, что кто-то, очевидно пьяный, стучался в нашу дверь. На следующий день над нашим кварталом летали вертолёты, детей не выпускали на улицу, жёлтые милицейские «канарейки» нарезали круги по району, а через три дня во дворе тоскливо взвыли трубы оркестра, заглушаемые криками женщин. Мальчика из соседнего дома, чьё разорванное тело обнаружил в квартире вернувшийся с работы отец, хоронили в закрытом гробу. Я смотрела с балкона на черную скорбную толпу, волнующуюся у маленького красного гроба, мое сердце сжимал отголосок страха, поселившегося во мне три дня назад.

Последние ночи я не спала, сон приходил ко мне только с предрассветными сумерками, и в каждом сне я стояла в коридоре нашей квартиры. В который раз вздрагивала от удара дверь, ручка замка скользила вниз, дверь начинала открываться, в темноте лестничной площадки возникало грязно-серое пятно, и я просыпалась, вся мокрая от пота, с сердцем, выскакивающим из груди. За эти дни мы с мамой дважды были в милиции, где несколько помятых дядек, с красными как у кроликов глазами, безуспешно пытались узнать у меня еще какие либо подробности событий того дня. Через два дна после похорон мы с мамой снова были милиции. Знакомые по предыдущим допросам мужчины необычайно скромно сидели на стульях вдоль стены, за столом расположился импозантный старик в красивом, светло-сером, костюме, с гривой седых, слегка вьющихся волос. Увидав нас, он привстал со стула, сделал округлый, приглашающий присесть жест. Узел тёмно-синего галстука был безукоризнен, искренняя улыбка и радостные слова приветствия позволяли заподозрить в мужчине нашего близкого родственника.

Оказалось, что это профессор из медицинского института, уважаемый и известный в определенных кругах специалист по гипнозу. Мама вяло попыталась отказаться от применения ко мне гипноза. Профессор любезно попросил меня подождать в коридоре пару минут. Через неплотно прикрытую дверь я слышала, как гипнотизер безукоризненно вежливо, но предельно жестко и откровенно объяснил, что милиция посетила каждую квартиру нашего микрорайона, опросила каждого человека, проживающего там, но свидетелей или очевидцев не нашла. Единственный человек, который сообщил о чем-либо подозрительном — это я.

Возможно, в ввиду особенности детской психики, я видела больше, чем рассказала. Мальчик был убит с необычайной жестокостью, вероятно, что только чудо уберегло меня от его участи, и пока жестокий преступник или агрессивный псих на свободе, опасность продолжает угрожать мне, а также другим детям. Поэтому мама обязана дать разрешение на мой допрос с применением гипноза. Затем меня пригласили в кабинет, предложили улечься на стоящий в кабинете диванчик. Профессор, продолжая улыбаться мне, стал спрашивать о том, чем я люблю заниматься, с кем я дружу, как я учусь в школе… В какой-то момент я поняла, что я лежу с закрытыми глазами, над ухом раздавался донельзя сердитый голос гипнотизера:

— Да поймите, я вижу, что ребенок полностью обессилен, она явно не высыпается и находиться на грани срыва. О каком применении гипноза может идти речь, если девочка банально уснула. Очевидно, что в милиции она почувствовала себя в полной безопасности и организм расслабился. Пока ребенок в таком состоянии, работать с ним не возможно. Вам, мама, необходимо немедленно обратиться к специалисту, чтоб ребенку выписали необходимые лекарственные средства. И не надо волноваться, девочка скоро проснется, а я откланиваюсь, всем до свидания.

С хлопком двери я открыла глаза и увидела встревоженные глаза склонившейся ко мне мамы.

Через полчаса, мы с мамой выходили из кабины лифта на нашем этаже. Мама, весело болтая о том, какое красивое платье мы завтра купим для меня, одновременно искала в сумке ключи, шагнула на площадку, повернулась к нашей квартире и вдруг закричала. Я не разу не слышала, чтобы он кричала так испуганно. Я оттолкнула ее в сторону, шагнула вперед и привалилась в побеленной известкой стене, так как мои ноги внезапно ослабли. Солидный блеск черного дерматина нашей двери был безнадежно нарушен четырьмя рваными параллельными разрезами, идущими наискосок практически через все полотно двери. Внизу захлопали двери, на мамин крик, тревожно переговариваясь, спешили взволнованные соседи. До позднего вечера я сидела на диване, обняв себя руками за озябшие плечи, и тупо слушала невнятное бормотание милиционеров и мамы, доносящееся с кухни, жалобный скулеж розыскной собаки, возня экспертов с входной дверью и недовольные выкрики жильцов дома, которых милиционеры не пускали на наш этаж.

Наконец все угомонилось, милиция уехала, напоследок вырезав с поверхности двери огромный кусок кожзама с порезами, соседи расползлись по своим квартирам. Мама со скандалом заставила меня выпить отвар по бабушкиному рецепту, и я почти сразу же уснула, впервые за много дней, без сновидений проспав до обеда следующего дня, проснулась от громкого голоса отца, приехавшего из Сочи, так как его отпуск закончился. Услышав, что я проснулась, отец быстрыми шагами вошел в комнату, присел на край моей кровати, пристально глядя мне в глаз, потребовал рассказать, что я видела в тот день. Минут десять я рассказывала отцу о случившемся, особенно его заинтересовало серое пятно, которое я видела на фоне двери.

— Хорошо, — сказало отец: — дальше можешь не боятся, через эту дверь никто чужой не пройдет. Ты поняла меня?

— Да, папа, я тебя поняла. — я почему-то сразу поверила отцу.

Через пару дней отец натянул на двери новый дерматин, темно красного цвета.

Следующей ночью я проснулось от холода, с кухни заметно тянуло прохладой, по потолку метались странные рваные отсветы, как будто на кухонном столе горел костерок, доносилось невнятное бормотание. Я испугалась, хотела встать и выбежать на кухню, но в странной скороговорке, доносящейся до меня, узнала голос отца, и поняла, что безопаснее сделать вид, что я сплю. Мое появление на кухне вызовет, в самом лучшем случае, ругань в мой адрес. О худшем варианте не хотелось даже думать. Через некоторое время, которое я провела, выглядывая в щелку из-под одеяла, шум на кухне затих, отсветы на потолке исчезли, в квартире установилась тишина.

На следующее утро отец украсил входную дверь декоративными гвоздиками, правда такого рисунка я не видела ни у кого, больше всего узор на двери напоминал странные буквы и фигурки зверей, которые в учебниках истории можно увидеть в разделе «Наскальная живопись древних людей». Да и гвоздики были какие-то странные, черного металла, чуть кривоватые, но на фоне красной кожи это смотрелось даже стильно.

Глава вторая

А так бывает?

Я смотрелась в зеркало, мы с отражением были довольны друг другом. За прошедшие летние дни волосы выгорели на солнце и удачно дополняли загорелую кожу, юбка мини плотно облегала стройные бедра, пухлые губы пикантно приоткрыты, позволяли увидеть краешек белоснежных зубов, грудь уверенно приблизилась к двойке, глаза смотрели наивно и бесхитростно.

— Что встала, одна что ли? — мерзкий голос одновременно с болезненным толчком под ребра мгновенно разрушили очарование момента.

Моя ответная реакция была почти безукоризненна — аккуратное движение бедром, и мерзкое существо с воплем отлетело в сторону. Полет был недолог, ноги существа заплелись, руки судорожно схватились за висящий на вешалке плащ отца, треск рвущийся материи сопровождал падение вниз плаща и маминого пальто. Улыбка непроизвольно растянула мои губы, но, к сожалению, ненадолго. Через мгновение, из-под кучи одежды появилась до невозможности перекошенная девичья физиономии, обрамленная иссиня-черными локонами и квартира наполнилась пронзительным визгом:

— А что она меня бьет!

Тут же раздались приближающиеся шаги. Ну вот, я в очередной раз наступила на грабли. Мерзкое существо, не прекращая вопить, торжествующе улыбалась. Ну да, я опять попалась ей на крючок. Да и насчёт мерзости физиономии я немножко преувеличила. По общепринятым каноном красоты, существо не вполне мерзкое, а, по мнению многих, даже весьма симпатичное.

Возможно, если бы я не жила в этой квартире, и я бы так считала. Но, увы, я живу здесь, и ничем иным, чем мелкой пакостью эту девочку я считать не могу. А как бы вы относились к особе, которая последние десять лет, каждый день отравляет вашу жизнь, пусть даже это родная сестра Стелла. В коридоре потемнело. Фигура отца заполнила дверной проем. Он аккуратно выдернул сестру из кучи упавшей верхней одежды. Та, содрогаясь от рыданий, прижалась к нему, трогательно обхватив его талию тонкими ручками. Голос малютки прерывался всхлипами, тело дрожало. Прижав голову к боку отца и судорожно втягивая воздух между горестными всхлипами, девочка лепетала:

— Она меня, а я ничего…

При этом Стелла успевала показывать мне язык и корчить рожи. Твёрдый взгляд отца привычно придавил меня:

— Убери здесь, извинись перед сестрой, после чего идёшь к себе, читаешь учебники. И не смей до вечера выходить из комнаты.

Казалось, его слова звучат не только в ушах, но и непосредственно в моем мозгу, тело, подчиняясь жесткому императиву, привычно выполнило чужую команду, наклоняясь к вороху одежды.

Пульс зашкаливал, душа бессильно кипела, глаза выжигали выступившие злые слезы, меня всю вывернуло от обиды и злости, ведь я ни в чем не виновата, но руки уже тянулись к плащу отца, раскинувшему рукава, как крылья огромной черной птицы. Отец умел заставлять. Я не понимала как, но мое тело двигалось отдельно от меня, параллельно моему разуму, бессильно наблюдающему за механическими движениями моих рук, выполняющих чужую волю.

Я подняла залитые слезами глаза. Отец холодно и отстраненно смотрел на меня, его губы кривились в неприятной улыбке. Счастливое лицо сестры выглядывало из-за угла. Это окончательно взбесило меня, показалось, что ледяной столб, пронзивший меня всю, от мозга до пяток, вдруг треснул, я вновь обрела власть над собственным телом, кисти разжались, плащ отца с шумом упал на пол. Я выпрямилась во весь рост, гордо вскинула голову в попытке не дать вылиться слезам, наполнившим глаза. Надеясь, что присутствующие не увидят моих слез, я отчеканила:

— Я ни в чем не виновата, я не буду убирать за Стеллой.

После этого, не опуская взгляда, обулась и вышла из квартиры, держа высоко голову и пытаясь идти энергичной, легкой походкой. Изумленные лица отца и Стеллы придавали мне сил.

Это было великолепное лето. Я жила у бабушки и была счастлива. Мама несколько раз по телефону уговаривала меня вернуться домой, но, в конце концов, согласилась с тем, что до конца каникул я поживу с бабушкой. Казалось, что злые шкоды младшей сестры и жесткое давление отца остались где-то в другой жизни, а лето будет бесконечным. Я обожала вечером сидеть на бабушкиной кухне, пить ароматный сбор из трав, наслаждаясь тем фактом, что никто грубо и скандально не прервет этот тихий и спокойный вечер. Я расспрашивала бабушку о ее жизни, наших предках, ее молодости и молодости мамы.

Свет мы не зажигали, кухню слабо подсвечивал фонарь на столбе, ветерок слабо раскачивал ветки сирени за окном. Голос бабушки, добрый и родной, негромко вещал в маленькой кухне старой «хрущёвки», мою душу наполняла негромкая мелодия, мне казалось, что я маленькая лодочка, покачивающаяся не легкой зыби небольшой спокойной речки. Я как бы видела со стороны два женских силуэта, сидящих за старым столиком, отблеск начищенного самовара на подоконнике и непонятное темное пятно у холодильника, где у бабушки на полу всегда стояли два блюдечка с молоком и печеньем, как она говорила «для домового». Однажды разговор коснулся моего отца. Не знаю, почему, я вспомнила и рассказала о странной ночи несколько лет назад, когда я слышала непонятные слова, произнесенные на темной кухне голосом отца. За прошествием времени, мне стало казаться, что это был сон.

— Волшбу творил твой отец, не знаю, к добру или нет. — бабушкин голос не дрогнул, он оставался таким же ровным, как будто она рассказывала, что приготовит на завтрак, и я, даже, не сразу поняла смысла ее слов.

— В каком смысле — волшбу?

— Отец твои занимается магией, колдовством, волшбой, называй как хочешь. И семейка вся их этим увлекается.

— Баб, ты что такое говоришь?!

— Люда, не шуми, ты уже почти взрослая, пора тебе рассказать… Вот травки, сборы, народные средства — это все привычно и у тебя вопросов не вызывает. В твоем примерно возрасте моя мать — твоя прабабка Анна, меня стала учить заговорам, приворотам. Но ученица я оказалась плохая, как баба Анна говорила, сила у меня слабая, не в нее я пошла. Но несколько болезней, за которые врачи не берутся, я излечить смогу.

— Бабуль, что за болезни? Когда ты меня научишь?

— Я тебя учить не буду, из меня учитель никакой, а ты езжай в деревне к бабе Ане, если захочет, она тебя сможет чему-то научить.

Я лежала в кровати с открытыми глазами до самого утра, не замечая бега времени. Когда за окном загалдела стая воробьев и темнота отступила, я смогла отключится.

Яркое солнце пыталось пробиться через листья сирени, из кухни доносился запах оладушек. Я счастливо потянулась и замерла. Воспоминания ночи хлынули в голову. Бабушка не такая, как все. И я, наверное, не такая, как все. Женщины нашего рода умеют многое из того, что неизвестно другим людям и отвергается современной наукой. Но, если бабушка хорошо владеет траволечением, и может лечить некоторые болезни с помощью заговоров и обрядов, то моя прабабушка, баба Аня, обладает несравненно большими знаниями и большей силой. К сожалению, моей маме эти способности передались в меньшей степени, а после знакомства с отцом и эти крупицы знаний и способностей улетучились.

— Знаешь, Людочка, мне кажется, что твой отец тоже не простой человек — с болью в голосе сказала бабушка, продолжая ночной разговор, — он мне никогда не нравился, что-то темное всегда окружает его. Баба Анна видела его лишь только раз, после этого всегда отказывалась приезжать к вам.

— Но почему, бабуль?

— Не знаю, но она после знакомства с твоим отцом пыталась отговорить твою маму от замужества. Ты знаешь, после свадьбы, когда твоя мама переехала в дом мужа и свекрови, она очень сильно изменилась, как-то вся потухла, смотреть стала только в рот твоему отцу. Была веселой, боевой девчонкой, а потом как подменили.

— А ты знаешь, баба, наверное, ты права. Ведь ты меня знаешь, характер у меня не сахар, если я чего не хочу, то с места меня не сдвинуть, делать этого не буду. А с отцом совсем по-другому. Я чувствую себя, как кукла на веревочках, душа кипит, а руки-ноги делают то, что он требует, без моего участия. Я перед тем, как к тебе приехать, наверное, впервые в жизни смогла сказать ему «нет».

Помолчали.

— Бабуль, я, наверное, сегодня к бабе Ане поеду, может, чему хорошему научусь.

— Съезди, милая, прокатись…

Глава третья

На пленэре

Я иду по перрону, мимо меня бегут люди с корзинами, ведрами, рюкзаками, с криками лезут в узкие двери зеленых вагонов, неразборчиво бубнит вокзальный репродуктор, свистят локомотивы, гремит автосцепка. Я иду в голову поезда, поднимаюсь по узкой лесенке, стучу в металлическую дверь. В проходе возникает средних лет мужчина в форменной рубашке. «Здравствуйте, я дочь Сомова, добросьте до Ташары, пожалуйста». Мой отец машинист электропоезда, водит тяжелые грузовые составы.

Когда я была маленькой, я мечтала водить поезда, направлять могучий локомотив по уходящей к горизонту стальной нити. Мне нравилось чувствовать мощь электровоза, легко сдергивающего с места многотонный состав, чувствовать сумасшедшие завихрение электрического тока в машинном отделении, ритм мелодии колес на стыках, перемигивание семафоров. Я обожала слушать отца о том, как правильно вести поезд, управлять локомотивом правильно, экономно, избегая аварий и перегрузок. Когда мы переехали к вокзалу, я часами слушала ночную перебранку диспетчеров, через громкоговорители командующих ночной жизнью великой магистрали.

Железная дорога — большой, но закрытый мирок, где принято помогать коллегам, например, довести до нужного места или подобрать в кабину на участке, где поезд сбрасывает скорость. И хотя я не знакома ни с машинистом электрички, ни с его помощником, но они знают отца и приглашают меня в кабину. Да, билет на электричку стоит недорого, но денег нет, отец всегда был скуп, маме дает деньги только на еду. Просить деньги у бабушки я не хочу, поэтому экономлю там, где могу.

Через два часа я, поблагодарив машинистов, спрыгиваю на гравий насыпи станции Ташара, выхожу через пути к выезду со станции, машу рукой запыленному КАМАЗу. На мой вопрос: «До Ново-Бабкина доедем?», кивок шофера, монетка в пятьдесят копеек, тускло сверкнув, исчезает в негнущейся от мозолей кисти водителя. Взрыкивание дизеля, сорок минут езды, полчаса ходу по лесной дороге, старое кладбище и вот беспорядочно разбросанные на берегу великой сибирской реки домишки Старо-Бабкина, деревушки, где половина жителей моя родня по материнской линии.

Еще пять минут ходу, и я поднимаюсь на крыльцо маленького розового домика под зеленой крышей, скрипит дверь, коротко взлаивает Шарик из будки, я почти дома. Кричу: «Баба Анна, это я». Мимолетные объятия, горка пышных оладушек, чашка сметаны, в которой стоит ложка, неспешный разговор о родственниках в деревне и о родственниках в городе и уже глаза слипаются сами собой. Улыбаясь, я проваливаюсь в безмятежный сон. Так счастливо и спокойно как в деревне у прабабушки, я больше не спала нигде и никогда.

Утром следующего дня я провела на огороде. И хотя, на мой, незамутненный, городской взгляд, там царил идеальный порядок, каждый росток радовал глаз гвардейской статью и сочным окрасом, по мнению прабабушки, приложить руки было куда. Я, еле успевая за этой, глубоко пожилой, но еще очень бодрой женщиной, таскала за ней горшочки с какими-то хитрыми порошками, сыпала их туда, куда указывал перст бабули, маленькой лопаткой подравнивала осыпавшиеся края грядок.

Когда солнце поднялось в зенит, и жара стала поддавливать, мы сидели в прохладе веранды, через увитые буйными побегами винограда окна туда пробивались лишь тоненькие лучики солнечного света.

Холодное молоко из погреба, принесенное сегодня утром соседкой, ломило зубы.

— Бабуля, а почему у тебя в огороде нет ни одного сорняка?

— …

— Бабушка, не молчи. Мне баба Таня все рассказала. Я приехала к тебе учиться мастерству.

— …

— Бабушка, не молчи. Мне нужна твоя помощь.

Я, собралась с духом, и рассказала прабабушке о своей последней стычке с отцом, о том, как Стелла, почти каждый день, с неописуемым энтузиазмом и изобретательностью провоцирует конфликты со мной, после которых жалуется родителям, обвиняя меня в том, что сделала сама. Что отец всегда принимает сторону младшей сестры, а мама не принимает ничьей стороны. Что отец давит на меня, не позволяя не оправдаться, не защитить себя. Что после разговора с бабушкой я поняла, что моя неспособность сопротивляться несправедливым требованиям отца неправильна и противоестественна.

Глядя в отстраненные глаза прабабушки, я испугалась, что сейчас услышу отказ.

— Бабуля, еще я чувствую, когда обо мне кто-то говорит, хотя эти люди могут находиться очень далеко. Я различаю, говорят плохо или хорошо. Слова, конечно, не различаю, но эмоции чувствую.

Увидев огонек легкой заинтересованности в глазах бабы Ани, я затараторила:

— А еще я чувствую растение. Я гляжу на него, и понимаю — плохо ему или хорошо, мне кажется, что я различаю его эмоции…

Прабабушка тяжело вздохнула:

— Люда, не хотела я тебя учить. Думала, уйдет это со мной, и Бог с ним. Ничего хорошего это не приносит, ни богатства, ни любви, не счастья. А бывает, что зависть да злоба людская так тебя накроет, что никакой ложкой это не разгрести.

— Но, как же так, бабуля? Ведь, ты и баба Таня людям помогаете, никому плохо не делаете…

— Про бабушку твою отдельный разговор. Когда она еще при Хрущеве начала от меня сборы редкие в город таскать, да за копеечку малую людям продавать, что лучше аспирина и анальгина больным помогало, ей сначала спасибо говорили, да руки целовали, а потом доносы в БХСС писали, что шарлатанка, незаконно людей сеном пичкает, и деньги лопатой гребет. Полгода в милицию, как на работу ходила, дело в суд отправили, хотели три года дать лагерей.

— Да ты что!

— Вот и то. Повезло, что у судьи ревматизм был, еще с фронта мучился, а у прокурора зубы болели, не один врач помочь не мог. Помогла Таня обоим, вот дело и прекратили. Так что потом двадцать пять лет, пока Советская власть была, помогала только хорошим знакомым и деньги не у кого не брала. Так, конфет коробку, шоколадку, еще что-то…

— Мне бабушка не рассказывала…

— Маленькая ты еще была, теперь выросла — вот я и рассказала. Мама твоя дар имела, слабый, но имела. А потом встретила твоего отца, и огонек в ней погас…

— А что отец?

— А то отец. Я не знаю, кто он, но черноту вокруг него я вижу, недобрую черноту. Вся семейка их такая. Я как первый раз их увидела, больше не встречалась с ними. Мать твою пыталась образумить, да куда там, смотрит на меня оловянными глазами и, как будто, не слышит. Да и сестра твоя вся в отца, всё от их породы взяла.

— Да ты что!

— А ты внучка присмотрись к ним внимательно, ты должна окрас их различить. Поэтому и не хотела я тебя учить, в такой семье к добру это не приведет. Я с отцом твоим тягаться не стала, только хуже будет. А ты говоришь, что его перемогла. Может быть, и есть смысл тебе передать то, что я знаю, все равно он будет тебя через колено ломать, как твою мать сломал, если уж дар у тебя проявился. А так, может быть, справишься, продержишься три-четыре года, а там и уедешь из его дома.

Я обхватила бабу Аню за шею:

— Спасибо бабуля, я буду очень стараться.

Не могу сказать, что в учебе у прабабушки я была отличницей. Особенно тяжело было первые две недели.

Я тупо сидела посреди огорода, пытаясь достучаться хоть до какой жалкой ромашки. Я слышала эмоции растений, их состояние, иногда мне казалось, что я различаю их желания и потребности, но передать им ответный посыл от меня я не могла. Прабабушка ругалась, в сердцах обзывая тупицей и неумехой, дважды требовала, чтоб я собирала свои манатки и уматывала в город. Но утром, в качестве извинения, я получала сочные рыбьи котлетки, бабушка делала вид, что никуда меня не выгоняла, и я со вздохом шла на огород.

И вот, на третью неделю, случился прорыв. Я, разомлев от полуденной жары, потеряла сосредоточенность, зрение мое поплыло, голова моталась туда-сюда, с трудом удерживаемая вертикально, я засыпала сидя. Вдруг, откуда-то сбоку, я почувствовала бормотание: «Убери это, убери». Я вздрогнула, наваждение исчезло. Я с замиранием сердца попробовала опять расфокусировать взгляд и расслабиться, и о чудо, вновь услышала панический призыв сбоку.

Я осторожно поползла в ту сторону, уперлась в растущий у забора куст смородины. Внимательно рассмотрев его, я обнаружила на крайних ветках скрюченные листья, несколько муравьев сновали по кусту вверх-вниз. Оторвав поврежденные листья, в которых пряталась принесенная муравьями из-за забора тля, я намазала ветви смородины раствором мыла, засыпала муравьиную тропу золой и вновь уселась перед кустом, расслабившись, я почувствовала исходящую от куста волну благодарности и теплоты. Я попыталась передать растению, какое оно красивое, как оно мне нравится, но чтобы стать еще красивей, ему надо немножко изменить форму своих веток. Я долго сидела на краю огорода. Вечером баба Аня спросила у меня как дела, услышав мой тяжелый вздох, лишь грустно махнула рукой.

Утром после завтрака я позвала прабабушку к вчерашнему кусту.

— Что ты хотела мне показать? — сурово спросила баба Аня.

— Бабуля, я и все растения на этом огороде так любим тебя, что решили тебе это наглядно показать, смотри внимательно — я ткнула пальцем в сплетение ветвей. Прабабушка недоуменно уставилась на куст. Вдруг она всхлипнула, прижав ладонь к губам, на глазах выступили слезы. Я тоже не могла сдержаться, крепко обняв старушку сзади. Среди зеленых листьев четко просматривалось чуть кривоватое, но безошибочно узнаваемое, образуемое несколькими ветками силуэт сердца.

Дальнейшая учеба пошла гораздо легче. Я научилась вызывать или притормаживать рост растений, ментально добиваться изменения их формы, убивать сорняки, не касаясь их руками или огородным инструментом, разбирать семена, отличая здоровые от мертвых или больных, а больные семена лечить, давая им шанс превратится в росток.

Вечером, под светом электрической лампочки я погружалась в записи старой амбарной книги в коленкоровой обложке (типография КООПторга, одна тысяча девятьсот сорок шестой год). Слова наговоров и рецепты лекарственных сборов запоминались удивительно легко, а посещение курсов скорописи в межшкольном учебном комбинате позволяли быстро переносить их уже в мою тетрадку.

— Баба Аня, баба! — я с криком ворвалась в дом.

Прабабушка выскочила из спальни:

— Что случилось?

Я покраснела, застыдившись своей заполошности, напугавшей прабабушку.

— Баба Аня, извини, я просто очень нужный обряд нашла, помоги мне с ним.

Бабуля уставилась в записи.

— У тебя, что зрение плохое? Почему молчала?

Я опустила голову.

— Зрение сильно упало в пятом классе, без очков мне в школе очень сложно, даже с первой парты я плохо вижу. В школе дразнят. Я сама стесняюсь, поэтому ношу очки только на уроках. Все врачи говорили, что зрение восстановить не возможно, только операция, а ее лучше делать в зрелом возрасте, а еще лучше не делать. А тут я вижу у тебя обряд «Око сокола».

— Люда, тут одна сложность. Зелье я сварю, ничего сложного нет. Но дальше все зависит от тебя. Я тебе не смогу помочь, Ты должна сама приложить усилие, чтобы форма твоих глазных яблок приняли первоначальное значение. Понимаешь?

— Нет.

— Зелье поможет расслабить глаз, как бы размягчить его, а придать глазному яблоку снова округлую форму должна ты сама, внутренней силой.

— Все равно, не поняла…

— Это немного похоже на состояние, в которое ты входишь для контакта с растениями. Уходишь в себя, в астрал, расфокусируешь зрение, не знаю, как объяснить, но ты сможешь слегка воздействовать на свой организм, если сможешь приложить силу к своим глазам, то все получится.

На этом этапе учебы баба Аня на меня не ругалась, с вечера варила мне новую порцию зелья, бормоча нужные фразы, с утра я брала емкость с темно-бурым раствором, натягивала старые футболку и шорты, и брела в уголок участка, где старые кусты жимолости переплели свои ветви в подобие шалаша. Там я капала в глаза содержимое бутылька, откинувшись головой на кусок брезента, и стараясь не моргать, чтобы раствор не вытек из глазниц, пыталась уйти в себя. Вечером, вся в подтеках бурой жидкости я, понурив голову, возвращалась к бабе Ане, удрученно мотала головой и шла стирать свой учебный наряд, а прабабушка молча начинала варить новую порцию раствора.

Ночами я не могла уснуть, казалось, что все бесполезно, я не смогу изменить сама себя. Но вспомнив радостные лица одноклассников, выкрикивающих мне в лицо обидные слова, соревнующихся между собой школьных острословов, мою боль, обиду, слезы, которые невозможно спрятать, и которые подстегивали «милых» деток к еще более изощренным издевательствам. Не забыла и боль от стертой тяжелой роговой оправой кожи на ушах и переносице. Нет, если есть хоть какая-то возможность избавиться от необходимости носить этот оптический инструмент, то я должна заставить свой организм избавится от очков.

Прорыв произошел на третий день. Понимая, в каком направлении действовать, какой-то опыт уже появился, я, легко открыв внутреннее зрение, пыталась своей внутренней силой надавить на глаза. Вдруг мне показалось, что мои глазные яблоки лопнули, раствор, заполняющий глазницы потек куда-то внутрь глаз, я почувствовала резь в зрачках, ладони, инстинктивно поднесенные к лицу, необычно расплылись. Однозначно, что с моим зрением что-то произошло, я стала плохо видеть даже близко поднесенные к лицу предметы. Я осторожно встала, зажмурив глаза и вытянув руки вперед, чтобы не располосовать лицо о ветки, я медленно пошла в сторону дома. Возле крыльца меня сзади подхватила баба Аня, которая работая в огороде, увидела мою раскоряченную фигуру и побежала на помощь.

— Сейчас Люда, глаза промоем, и давай, прекращай себя изводить, потом еще попробуешь, если захочешь.

— Нет, бабуля, мне кажется, что у меня получилось, не надо глаза промывать, наоборот, помоги дойти до кровати, я полежу, чтоб раствор не вытекал.

Я лежала в постели, зажмурившись, и улыбалась. Несмотря на резь в глазах, я чувствовала, что у меня все хорошо. Так я и заснула. Проснувшись от какой-то промелькнувшей мысли, я подняла голову и вздрогнула от испуга, вокруг была темнота. Но через секунду, окончательно очнувшись, я поняла, что проспала до ночи. В доме стояла тишина, я выскользнула испод простыни и с надеждой скользнула к окну.

Наверное, очень немногие люди смогут понять переполняющий меня восторг. Несколько лет прожить в пелене, воспринимая знакомых людей с десяти метров как цветные пятна. Я стояла и с восторгом смотрела в усыпанное миллиардами звезд ночное небо. Я видела пятна на луне, провода, тянущиеся к домам на соседней улице, в лунной дорожке на реке я видела отдельные волны. Я стояла, пока не замерзла, Господи, у меня получилось!

Глава четвертая

Срываю свидание

Незаметно пролетело лето.

Утром одного из августовских дней я вхожу в бор за околицей деревни. Могучие корабельные сосны тянутся к небу, подлеска нет, только толстый слой хвои и шишек ковром покрывает все пространство. С поклоном кладу на пенек пакет с сухарями с изюмом и несколькими кусками колотого сахара для Лесного Хозяина. Прошла метров пятьсот от края бора и поняла, что грибы пошли через каждые пару шагов, открытые поляны густо краснели ягодами земляники. Съев горсть запашистых ягод, с сожалением пошла дальше, мне предстояло пройти километров десять до места, где можно найти жабьей травы и белой лапчатки, может быть, на обратном пути соберу грибов на суп и жареху. В полупустом рюкзаке хлопает короткая лопатка, и несколько туесков из бересты для редких травок.

Когда добралась до места, уже пришло время обеда, солнце стояло в зените, но нужные мне растения любят влагу и тенек. Еще час ползаю на корточках во влажных зарослях, осторожные перемещаясь между порослью хвоща и ростков брусники, осторожные раздвигаю густые сплетения, чтобы не затоптать и не пропустить редкую травку. Какой-то час, и мои старания и страдания были вознаграждены. В пять туесков осторожно, чтобы не рассыпался грунт и не повредить корни, перемещены растения, туески проложены тряпками, я готова в обратный путь.

Дорога домой была гораздо тяжелей, место открытое, солнце припекает, матерые оводы, хотя не садятся на меня и не жалят, но вьются перед самыми глазами, что не добавляет настроения. Шея под косынкой вся взмокла, чувствую, что скоро пот начнет разъедать нежную кожу. Но любая дорога когда-нибудь заканчивается.

Тропинка привела меня к заросшему кустами и невысокими деревьями овражку, оставалось пройти еще километров пять, около километра по этому, манящему своей тенью оврагу, затем через бор и я считай дома. Вдруг резкий спазм сжал желудок, меня скрутило от страха и отвращения, от ощущения злого и липкого взгляда, брошенного из сумрака оврага, в котором скрывалась тропинка. Я поняла, что мне не стоит продолжать путь этом направлении, хотя чувство чужого взгляда так же внезапно исчезло. Я быстро пошла по полю влево, периодически бросая тревожные взгляды вокруг. Минут через десять пройдя поле насквозь, я дошла до смешанного леса, который отделял меня от дома, оставалось пройти буквально несколько минут. Ноги, забыв об усталости, сами ускорились, открылось второе дыхание.

Внезапно, я почувствовала какую-то неправильность у ствола березы, до которой мне оставалось пройти метров тридцать. Из-за светлой коры, чуть-чуть, буквально на сантиметр, выступала какая-то темная нога или лапа. Я застыла и вдруг разглядела на стволе березы грязно-серый мазок, напомнивший мне пятно на входной двери нашей квартиры, которое я видела несколько лет назад, и не смогу забыть уже никогда. Я справилась с приступом паники, стала усиленно хлопать себя по карманам джинсов, изображая, что что-то потеряла, медленно и неохотно повернулась назад и неторопливо пошла, поводя головой из стороны в сторону, усердно изображая, что ищу что-то на земле. Отойдя в таком темпе на порядочное расстояние, я радостно всплеснула руками, дотронулась ладонью до земли, имитируя, что нашла пропажу, затем пошла, забирая еще левее, в обход леса, стараясь незаметно бросать короткие взгляды в бок и назад.

Шли минуты, казалось, что моя мнительность сильно подвела меня и если бы не мои пустые и позорные страхи, боязнь тенистого оврага, какая-то нога за деревом, то я бы уже входила в дом бабы Ани. Внезапно боковым зрением я засекла невнятное смазанное движение за деревьями леса, затем еще одно, но уже чуть подальше.

А потом, смазанная картинка чужой мысли возникла в моей голове, я, сосредоточившись, с ужасом увидела на этой картинке себя: я лежала на спине, судорожно пытаясь прижать колени к груди, мои руки выламывало назад за голову какое-то мохнатое, огромное существо. Второе, похожее на него, но чуть меньше размером, сильными лапами небезуспешно давило мне на ноги, я почувствовала его ярость и предвкушение момента, когда, через мгновение, оно отодвинет мои слабые ноги в сторону и со звериным восторгом вопьется зубами мне в живот, разрывая и вгрызаясь в него, как будет пить мою кровь и вытекающую вместе с кровью жизнь.

Через несколько мгновений, которые я пребывала в ступоре, я поняла, что я бегу, издавая невнятные, сдавленные звуки, я бегу очень быстро, как, наверное, никогда раньше не бегала. Я бежала, не обращая внимания на колющую боль в боку, горящие, разрывающие мою грудь легкие, мои ноги продолжали бежать, пока не стали проваливаться по щиколотку в чавкающую грязь. Я добежала до болота. Дальше бежать было некуда. Я повернулась назад, ноги дрожали, по телу пробегали судороги от перегруженных мышц. Воздух со свистом вырывался через сжатые зубы.

Два бурых пятна, скользя между высокой травы, в хорошем темпе приближались ко мне. Над каждым бурым силуэтом колыхалось по грязно-серому пятну. Я опять поймала отзвук чьей-то мысли, торжество и свирепое нетерпение я ощутила явственно. Я достала из рюкзака лопатку, кисть сомкнулась на знакомом до каждой щербинки черенке, отточенное лезвие хищно блеснуло. Пришло время исполнить данное себе в детстве обещание.

В счастливом детстве, первый класс, вторая четверть, моя семья жила в старом деревянном бараке на окраине города. Я, пребывая в хорошем настроении, шла домой из школы, торопясь поделится с мамой радостью от двух заслуженных пятерок. Внезапно сильный удар бросил меня вперед на землю. Я успела выставить руки, поэтому мое лицо не разбилось о покрытый льдом щебеночный тротуар. Удар был сильный, но пришелся по жесткому ранцу, особой боли не было. Я осторожно посмотрела назад.

Сзади стоял мальчик, толстый невысокий мальчик с одутловатым лицом. Я видела его несколько раз, он жил в соседнем дворе, но близко мы не сталкивалась. И вот столкнулась. Серые валенки, черная фуфайка, из дырки виден клок серой ваты. Из-под облезлой кроличьей шапки торжествующе поблескивают бесцветные, маленькие глазки. Губы шевелятся, в уголке засох подтек слюны, я не могу понять, что он мне говорит, так как меня отвлекает толстый рифленый металлический прут, которым он энергично помахивает передо мной. Наконец я отвожу взгляд от прута и начинаю понимать слова, которые мальчик взахлеб выталкивает изо рта: «Попалась, сука, сейчас убью». Я понимаю, что по ранцу прут попал случайно, что маленький имбицил метил в мою голову, который прикрывала тонкая вязаная шапка.

Мой взгляд судорожно пробежался по округе. Утро, маленькие тихие дворики, никого из взрослых не видно. Мальчик, не прекращая радостно делится со мной своим желанием убить суку, широко замахивается. Я успеваю повернуться и рвануть в сторону дома, радостные крики мальчика сзади становятся чуть-чуть разочарованными. Тяжелый и жесткий ранец больно бьет в спину, ноги скользят по льду, дыхание сразу сбивается. Я успеваю бросить быстрый взгляд назад. Мальчик с занесенной над головой металлической палкой отставал от меня шага на три, нам было одинаково тяжело бежать. Мои ноги проскальзывали, я понимала, что если поскользнусь, тяжелый ранец не позволит мне встать и мальчик догонит меня. Я выскочила на какое-то открытое место, сделала пяток шагов, вдруг сзади раздался треск и сочный мат. Я оглянулась и остановилась.

Убегая от дебила, я выбежала на лед, покрывающий наполненный водой котлован строящегося дома. Мое легкое тело лед выдержал, хотя угрожающе потрескивал, а толстый хулиган провалился по пояс. Сейчас он выбрался в снег, мокрый, в хлюпающих валенках, но тем не менее, не оставил попыток достать меня, бегая вокруг котлована, разыскивая место с крепким льдом. Я стояла на хрупком льду, понимая, что под тонкой коркой льда слой грязной воды глубиной метров пять и, если я провалюсь, то моя мама будет очень сильно расстроена. А пока, я стояла и плакала от страха и бессилия.

Минут через пять мальчик, внезапно потеряв интерес ко мне, скрылся за углом близлежащих сараев. Я постояла еще какое-то время, боясь, что он ждет меня за углом, потом увидела женщину, идущую в сторону моего дома, и дошла до дома, держась рядом с ней. В своей квартире, немного успокоившись, я дала себе слово, что больше ни один придурок с палкой не загонит меня на тонкий лед. Я обещала себе, что больше не буду бояться палки, что постараюсь выцарапать глаза хозяину палки, пусть мне будет больно, но если будет возможность, то без боя убегать я больше ни буду.

И вот, через много лет, я стояла на краю болота, пытаясь удержать глазами одновременно обоих существ, что подбирались ко мне. Внезапно они встали в полный рост, и тут мне поплохело. Они были гораздо выше меня, наверное, около двух метров, массивные, покрытые серо-бурым мехом, лица или морды имели черты и человека и зверя, пасти, не рты, щерились оскалами, зубы длинные и острые, как гвозди. Они неторопливо приближались ко мне, их ноги или задние лапы глубоко погружались в болотную грязь. Я почувствовала движение сбоку, бросив взгляд туда, увидела третье существо, которое на четвереньках, но гораздо проворнее приближалась ко мне почти из-за спины.

Я отстраненно смотрела, на приближающиеся ко мне силуэты, понимая, что вряд ли смогу продать свою жизнь задорого. Потом в голове мелькнули кадры из старого фильма «А зори здесь тихие», когда Лиза Бричкина, потеряв шест, отчаянно рвется из трясины, мои слезы от сцены тщетности попыток спастись этой красивой и смелой девушке. Я поняла, что у меня остался всего один шанс. Рубанула лопаткой по тонкому стволику кривой сосенки, торчащей из жижи рядом со мной, сделала несколько шагов вглубь болота, аккуратно скользнула животом вперед, на прижатый поперек груди стволик, раскинула ноги и руки на манер морской звезды, стараясь распластаться как можно шире по ненадежной влажной поверхности и плавно поползла вперед, стараясь не делать резких движений. Сзади раздалось хлюпанье, всплеск, испуганный взвизг, а затем разочарованный вой.

Я не оглядывалась назад, продолжая аккуратно, опираясь на ствол, ползти подальше от края болота, чувствуя затылком дикую злобу оставшихся позади существ. Через час я выползла на песчаную косу, отделяющую болото от реки, залезла в воду по пояс, решив, что если эти твари достанут меня на берегу, придется плыть через реку, так как шанс выстоять против двоих, а тем более троих существ имеют отрицательное значение. Когда над берегом стали сгущаться сумерки, я поняла, что плыть через реку все равно придётся, так как с темнотой появятся и эти чудовища. Я чувствовала их, они ждали, когда ночная темнота опуститься на землю, чтобы спросить с меня, за каждую минуту их злобного ожидания.

Я зашла в воду по пояс, прикидывая свои шансы преодолеть метров двести водной поверхности, при наличии сильного течения, когда услышала неторопливое постукивание старого лодочного мотора. Я радостно заорала, и через пять минут влезла в «Казанку» соседа моей прабабушки — дяди Миши. Закутавшись в старую плащ-палатку, которую дядя Миша достал из рундука, я сказала ему, что собирала травы, сбилась с дороги, прошла на этот пляж по краю болота и, так как очень устала, ждала попутную лодку. Минут через двадцать «Казанка» ткнулась в пологий берег. Я, собрав силы, схватила полупустой бачок с бензином и потащила его к сарайке с лодочными снастями дяди Миши, дождалась, когда он, вполголоса ругаясь, донесет подвесной мотор, вскинув его на плечо. Затем занесла в сарай емкость с топливом, еще раз вежливо попрощалась и поблагодарила, не чувствуя ног, на последнем издыхании потащилась к дому прабабушки.

Баба Анна испуганно села на табурет, когда я, вся изгвазданная и мокрая, ввалилась в дом. И тут меня пробило. Картинки минувшего дня хлынули в голову. Страшные твари. Обрывки их мыслей о том, как сладка моя кровь и мои внутренности. Безумное спасение на болоте, когда я, разбросав в стороны свои руки и ноги, ползла от своей ужасной смерти, выбросив из головы мысли о бездонной топи, которая хлюпая и выпуская пузыри, ждала малейшей моей ошибки, любого торопливого движения, чтобы принять меня в свои объятия, вонючим потоком хлынуть в мой раззявленный в крике рот, и медленно, смакуя каждый мой бесполезный рывок, принять мое тело, чтобы больше никогда не расставаться.

Полчаса я не могла сдержать рыдания, сидя на коленях на полу, уткнувшись в мягкий прабабушкин живот, я не могла остановится, не могла произнести не одного слова. Сначала бабушка пыталась меня расспрашивать, потом просто, молча, гладила по голове. Кое-как мне удалось собраться и, прерывая свой рассказ судорожными всхлипами, которые я не могла остановить, мне удалось по порядку поведать, как я провела свой день. Бабушка долго молчала.

— Люда, садись, поешь, потом ложись спать.

— Баба, какой спать, я не усну, мне кажется, я больше спать не смогу.

— Тогда садись есть, потом поговорим.

Я села за стол, с трудом съела пару вареных картофелин со сметаной, отпила чаю и почувствовала, что мои глаза уже закрыты, сознание путается. Я, уплывая в сон, почувствовала, что сильные руки бабушки подняли меня, отнесли на кровать, раздели. Потом я услышала, что хлопнула дверь. Я хотела вынырнуть из потока сна, который уносил меня, крикнуть, чтобы бабушка никуда не уходила, что я не останусь одна, но не смогла, волна сна накрыла меня…

Открыв глаза от солнечного зайчика, пробивавшегося через отверстие в ставнях, счастливо потянулась. Бесшабашный птичий стрекот раздавался за окном. Очередной беззаботный летний день вступал в свои права. И вдруг я замерла, воспоминания вчерашнего дня хлынули в голову. Неужели это было со мной, или я сошла с ума, ведь не может быть того, что со мной вчера произошло. Я вскочила и побежала на кухню. Баба Анна жарила блины, увидев меня, улыбнулась, кивнула на рукомойник.

— Баба, что со мной вчера было?

— Доброе утро, Люда. Умойся, садись завтракать.

В такие минуты с прабабушкой лучше не спорить, бесполезно.

Я сполоснула лицо и руки, села за стол, стала есть. Бабушка долго молчала, внимательно глядя на меня.

— Тебе надо сегодня уехать в город.

— Хорошо.

— О том, что с тобой вчера случилось, не надо говорить никому. Это может плохо кончится. Или посчитают дурой и положат в дурдом.

— Но ведь…

— Спокойно подумай, что я сейчас сказала, кому надо об этом узнать — им я скажу сама.

— Но что это было…

— Ты спаслась от оборотней. Да, они есть, мало, но есть. Последний раз в нашем районе они появлялись после войны. Мужиков в деревнях с фронта вернулось мало, но каждый был крученный, что ты, иные оттуда не возвращались. Да еще бандитизм был, не чета нынешнему. Поэтому народ был настороже каждую минуту. Напали на мужика из Камня, который орех кедровый бил, он смог колотом отбиться, залез на кедр. Потом, мне одни рассказывали, что он с кедра орал громко, по словам других у него был трофейный пистолет, и он стрелял. Во всяком случае, оборотной спугнул, они ушли. Потом собралась артель с оружием, устроили облаву, говорят, прижали так как, их к реке, одного убили и сожгли. Мужикам о вчерашнем я сказала, но тебе надо уехать, через час пойдет машина в Болотное, уедешь с ней, собирайся, если наелась.

На прощанье баба Аня обняла меня и зашептала на ухо:

— Запомни на всю жизнь, кому многое дадено, с того многое спросится. Зло, несправедливо обращенное на человека, всегда вернется к тебе, но во много крат сильнее.

— Я запомню, бабуля.

Через час я тряслась в будке кузова «газона» по направлению к трассе, подпрыгивающие на деревянных лавках рядом со мной соседские тётки, вполголоса, чтоб не прикусить язык на ухабах, обсуждали, что сегодня утром на берегу, где был маленький песчаный пляж, нашли «УАЗ» участкового. Форма была сложена в машине, на траве обнаружили пятно засохшей крови, следов участкового не нашли. Скоро приедут водолазы из города, будут искать, наверное, он утонул. Уже в Болотном, спустившись из кузова и проходя мимо водительской кабины, я увидела возле шофера торчащий ствол охотничьего ружья. Он поймал мой взгляд, грустно улыбнулся и на прощанье согнул руку в локте: «Но пасаран».

Глава пятая

Знай свое место

Возвращение под сень отчего дома прошло на удивление спокойно. Отец мало обращал на меня внимания, Стелла болталась на улице с подружками или бегала с мамой по магазинам, делая покупки к началу учебного дома. Я, подписав тетрадь с бабушкиными рецептами как «Тетрадь по домоводству ученицы…», что делало ее абсолютно неинтересной для нежелательных лиц. Обложившись для вида давно прочитанными учебниками за предстоящий с сентября десятый класс, я погрузилась в увлекательный мир магии и волшебства, тьфу ты, в мир знахарства и врачевания.

Так как дома условия для практических занятий отсутствовали, я каждый день ездила к бабушке, где начитавшись по вечерам интересных рецептов, с утра пыталась реализовать их на практике, беззастенчиво используя бабушкину кухню и запасы растений.

Через несколько дней, когда зуд, присущий неофиту, прикоснувшемуся к великой тайне, утих, я крепко задумалась — а что мне нужно? Что мне необходимо изучить, что важно и необходимо?

Нужны деньги, их всегда не хватает. Чем я смогу заработать? Трав и растений у нас полная кладовая. Этим занимается Дед. Я не помню, когда возле бабули впервые появился этот худощавый пожилой мужчина с костистым лицом и седым ежиком волос. Он был из Ново-Бабкино, старый знакомый бабули. Когда в лесу сходил снег, он еженедельно, как челнок, курсировал между бабулиной квартирой и закромами Родины. Получив задание, он, коротко повторив его, быстро уходил, чтобы через несколько дней втащить в дом бабушки большой рюкзак с заказанными растениями. Отчитавшись о сделанном, Дед проходил на кухню, где его ждали пол-литра водки, половина кирпича «Бородинского» и солидный шмат сала. Быстро расправившись с неказистым угощением, Дед степенно принимал оговоренную сумму, после чего исчезал на несколько дней, чтобы вновь появиться и получить новое задание. Поэтому ингредиенты для лекарственных сборов и составов были всегда, но сейчас на этом заработать я не смогу. Делать зелья от насморка нет смысла, они некому не нужны. В бабулиной тетради я такой записи не нашла, а спросить забыла. Мазь от псориаза я сделать смогу, но кто у меня ее купит, я никто и звать меня никак. Может быть через несколько лет, и то не факт. Те же деньги смогу заработать на обычной работе, работая в офисе с девяти утра до шести часов вечера.

Самые большие мои проблемы на настоящий момент — конфликт с сестрой и какой-нибудь случайный хулиган или грабитель. Проблему с хулиганом, наверное, решить проще. Я несколько раз пролистала тетрадь. Н-да. Не особо вдохновляет. Единственное, что сможет помочь от нападения хулигана, и то с оговорками — это запись «Слепак». Так, что там написано… Две части подгнившего яблока, одна часть сушеной полыни, три части воды из лужи справа от дороги, кипятить пять минут, затем сразу наливать в сосуд, не допуская долгого нахождения на свету. Надеюсь, что слова заветные, что необходимо произнести через пять минут кипячения состава я правильно переписала. При попадании в лицо дает эффект полной слепоты в течении пятнадцати минут. Храниться может в пузырьке темного стекла, с притертой пробкой, в течении месяца. Ну ладно, пузырек не проблема, ингредиенты все есть, даже яблоко подгнившее на подоконнике лежит. Надо варить, главное через месяц не забыть новую порцию сварганить. Через час я с сомнением пыталась рассмотреть сквозь темное стекло получившиеся варево. То, что осталось в кастрюльке, доверия не вызывало, грязная, вонючая вода. Ну, такой составчик получить в лицо — наверное, без всякого колдовства, ослепнуть можно, или, в крайнем случае, конъюнктивит получишь.

Нет, мне нужно что-то, что я смогу использовать скрытно, не привлекая внимание. А то, пару раз брызнешь в кого грязной водой из пузырька, а в третий раз у самой пузырек отнимут и мне же в лицо все выльют. Надо что- то, как в сказке: «И взмахнула царевна левой рукой, а из рукава яства всякие на столы дубовые вылетели, а как взмахнула правой рукой, то из правого рукава…» Да, не помню уже, что там выскочило, то ли лебеди вылетели, то ли вина заморские. Но, во всяком случае, вот будет мне образец для внедрения.

Я взяла из мешочка с пришпиленной этикеткой «Борец» пару семян, поставила на окошко пару пустых горшочков, добавила в грунт удобрений, щедро полила, утопила семена в землю. К горшочкам прилепила бумажные полоски, на которых вывела «Мое», откинувшись к стенку, ушла в себя, ища крохотные волны, исходящие от сладко спящих семян, нащупав, погнала к ним волну душевного тепла: «Где тут мои маленькие, поднимайтесь, просыпайтесь». Выложилась сильно, но почувствовала ответ, увидела внутренним взором, как лопнула кожура семени, из него вырвались слабые предвестники корней и ростков. По истечению четырех дней, ежедневно подкармливая грунт, подгоняя своей силой скорость развития своих питомцев, я получила вполне мясистые кустики, которые я немного остригла, отдарившись самой искренней благодарностью и теплотой.

Высушив и измельчив, в специально купленной каменной ступке каменной толкушкой, срезанные побеги до состояния слабо различимой тончайшей пудры, я, затаив дыхание, ссыпала результат трудов в пакетики с защелкой. Надеюсь, я не слишком самоуверенна и готова к грядущим неприятностям.

После переклички в школе я задумчиво брела в сторону дома. Какой-то мелочи не хватало, чтобы считать свою задумку выполненной полностью. Я остановилась, и сделала шаг назад. Что-то заинтересовало меня на столике, с которого молодой парнишка пытался распродать остатки запасов солнечных очков, обещая скидку до семидесяти процентов. Ну да, осенью на солнечные очки покупателей мало. Я задумчиво осмотрела товар, не понимая, что же привлекло мое внимание. Наверное, вот это. В углу лежали дурацкие очки детского размера с голубыми, затемненными стеклами, черная тонкая, металлическая оправа могла бы смотреться стильно…

Вот интересно, с черными стеклами очки смотрелись как стильные очки Джона Леннона, а с прозрачными линзами — как пенсне Надежды Константиновны Крупской. Я поняла, чего мне не хватало. Если я буду махать руками, разбрасывая на своих недоброжелателей жгучий порошок, то кто защитит мои собственные глаза от моего же оружия. Я померила очки. Легкие, размер детский, но мне подошли, стекла плотно прилегают к глазам, давая какую-то защиту. Подобные очки были у слепого кота Базилио. А значит, они не похожи на солнечные, и не вызовут агрессивных вопросов: мол почему вот эта задавака сидит на уроках в солнечных очках. А так сидит очкастая, в новых очках, ну и пусть сидит. На перемене отнимем и спрячем. Цена меня приятно удивила, всего лишь неделю потерпеть без школьных обедов, да и деньги с собой были, дали на покупку тетрадей. Продавец, радующийся хоть такому покупателю, вручил в подарок дешёвенький чехольчик для очков из какой-то пленки, ну и то хлеб.

Первого сентября, после короткого классного часа, проведенного на ногах, на вытоптанном до состояния гранита, футбольном поле, благо погода стояла совсем летняя, нас быстро распустили. Второго сентября я пришла в класс пораньше, чтобы осуществить свою давнюю мечту — сесть на задней парте. Мой демарш вызвал заметное оживление среди постепенно прибывающих одноклассников. Задние парты — законное прибежище могучих альфа-самцов и прекрасных альфа-самочек нашего класса. Место очкастых зубрилок, в числе которых я состояла, и прочего биомусора — передние парты, которые наиболее подходят для выполнения основной функции этих неудачников — своими некрасивыми телами укрывать обитателей задних рядов.

Альфа-самцы появились первыми. После минутного замешательства, они, посмеиваясь, угнездились на левом и правом ряду. Я сидела на последней парте среднего ряда, обмирая от злого страха и борясь с малодушным желанием скользнуть вперед, к прочим ботанам, чтоб все было тихо, без скандалов и драк. В принципе, я готова, в карманах фартука надежно упрятаны два пакетика с едким порошком. Утром я густо намылила руки, но ополаскивать их не стала, чтоб слой засохшего мыла не дал порошку жечь мои пальчики. Чистка и шинковка нескольких луковиц, осуществленная в моих затемненных очках, не сопровождалась потоком слез, что давало надежду на защиту глаз и от едкого порошка.

Вместе со звонком в класс вплыла наша богиня — Наташа Богоявленская, в сопровождении свиты — три прихлебательницы, чьи имена даже не заслуживают упоминания, окружали ее, как рыбы-прилипалы. По мере приближения к моему Аркольскому мосту, шаг Наташи замедлялся, а глаза соответственно расширялись. Вот она встала перед моей партой. Прилипалы столпились сзади, тупо приоткрыв рты.

Да, поторопилась я бросать перчатку нашей звезде. Наташа всегда была девушкой крепкой, а за лето она сильно прибавила в росте, чем я похвастаться, отнюдь, не могла.

— Ты, заучилась, что ли, за лето и заблудилась? Вали давай отсюда — почти нежно пропела Наташа.

Я, стараясь сохранять покерфейс, посмотрела на девицу поверх очков.

— Кто первый встал, того и тапки.

Благодушная улыбка мгновенно исчезла с красивого лица Наташи, как лампочку выключили. С каким-то шипением она медленно потянулась к моему лицу. Я, очень надеясь, что смотрюсь спокойно и холодно, старательно смотрела в точку за Наташиным ухом.

К немалому облегчению нас обеих в класс вошла наш классный руководитель Тамара Борисовна, учитель математики. Ее сопровождал незнакомый паренек, со светлыми волнистыми волосами, достаточно высокий для своего возраста.

Наташа, глазами пообещав мне посещение всех кругов ада, со своей ближайшей наперсницей плюхнулись на парту передо мной. Оставшиеся «прилипалки» потюхали в царство «ботанов», так как все достойные парты были заняты.

Подтолкнув юношу вперед, Тамара Борисовна поздоровалась и сообщила, что привела нашего нового одноклассника — Андрюшу Козлова. Когда я вынырнула из раздумий, понравился ли мне Козлов Андрюша или не понравился, указанный субъект уже обживал свободное место на моей парте.

Наташа опять обернулась, внимательно посмотрела на парня рядом со мной, перевела взгляд на меня. В ее глазах я прочла, что экскурсия в ад, обещанная мне ранее не самое страшное, что ждет меня в моей яркой, но короткой жизни.

В целом день прошел спокойно, если не считать провокации в мой адрес, которая случилась на первом же уроке.

Тамара Борисовна, в рамках повторения материалов прошлого учебного года, исписала обе доски математическими формулами, и сейчас выкликивала добровольца-камикадзе, который бы объяснил отупевшим за лето учащимся, какие ошибки она намеренно допустила. Сбоку раздался глумливый голос Славика Леонова, с которого, наверное, писали образ шакала Табаки в мультфильме о Маугли. Только, у Табаки был один хозяин — Шерхан, Славик же был многостаночник, подлизывал всем, кто был сильнее его. Меня передернуло, ведь Славик был автором многих мерзких шуток, адресованных в мой адрес.

— Тамара Борисовна, тут Сомова рвется ответить.

Татьяна Борисовна с надеждой перевела на меня взгляд:

— Пожалуйста, Люда.

Я спокойно встала, по доброму улыбнулась Славику:

— Спасибо, Вячеслав, ты теперь еще и мне подлизываешь?

Затем, неторопливо сняв очки, аккуратно убрала их в футляр и указала преподавателю на три ошибки в приведенных формулах.

По мере моего ответа, я, краем глаза, видела, как стиралась глумливая улыбочка с физиономии Славика. Бедолага, наверное, надеялся, что я побегу через весь класс, чтобы, как слепой крот, тыкаться в доску, да еще споткнусь о ногу, заботливо выставленную Славиком в проход.

Мертвая тишина во время моего ответа была достойной наградой для меня. Осталось только живой уйти со школьного двора после занятий.

По окончанию пяти уроков я неторопливо собрала вещи, вышла из класса последней. Мои одноклассники, жужжа как рой пчел, стремился за трансформаторную будку, надеясь насладится зрелищем, как валькирия Наташа отметелит наглую выскочку.

У дверей школы меня ждали две «прилипалки», посланные пресечь мой трусливый побег. Я, хмыкнув, неторопливо проследовала на встречу своей судьбе. За будкой, как злобная пантера, нарезала круги Наташа. Зрители заняли места в отдалении. Я поставила портфель на чистый асфальт, сунула руки в карманы и шагнула вперед. Мои пальцы ловко расстегнули защелки пакетов и глубоко погрузились в слой порошка. Наташа шагнула ко мне, осознанно нарушая мое личное пространство, «прилипалы» зажали с боков. Для выполнения плана, мне нужно было пространство, так как вплотную девчонки меня просто задавят своими округлившимися за лето телами. Лишь одна была с меня ростом, двое заметно крупнее, а на Наташу я глядела, задрав голову. Пришлось самой шагнуть вперед, с силой наступив на носок белоснежного кроссовка классной королевы. Скривившись, Наташа отшатнулись, ее подруги, как по команде, тоже отступили на шаг.

Некрасиво искривив лицо, Наташа зашипела, нагнетая истерику и пытаясь напугать меня до дрожи:

— Ты помнишь, я три года в у-шу хожу, сейчас…

Слушая нецензурную брань, изливающуюся изо рта нашей красавицы, я надеялась, что бьющийся внутри меня панический страх не виден окружающим.

Дождавшись паузы в потоке угроз и мата моей оппонентки, я еще раз шагнула вперед, практически прижавшись лицом к лицу Наташи, громко и четко, чтобы слышали возбужденные любители зрелищных драк, застывшие в десяти метрах от нашей группы отчеканила:

— Я вас даже пальцем не коснусь, но тебе твое у-шу не поможет…

Затем я начала двигаться. Сделав скользящий шаг назад, который я видела в каком-то фильме с Джеки Чаном, я провела движение рукой в сторону лица Наташи, почти скользнув пальцами по кончику ее носа. Затем, без паузы, я изобразила одновременный удар двумя руками в сторону стоящих справа и слева от меня «прилипалок», после, шагнув еще назад, я изобразила какую-то экзотическую стойку из восточных единоборств, стиль журавля, наверное. Густую тишину можно было резать ножом.

Наташа весело усмехнулась:

— Это все?

— Все…

Блин, неужели у меня ничего не вышло, и сейчас меня будут бить.

Со словами «Сними очки» Наташа шагнула вперед, ее взгляд скользил по мне, выбирая точку нанесения возмездия. Вдруг я, к своей величайшей радости, заметила растерянность в ее глазах. Она замерла, ее руки метнулись к глазам, она тщательно пыталась стереть с лица источник усиливающейся жгучей боли, из-за прижатых к лицу ладоней раздался глухой стон. Через несколько секунд три прихлебательницы присоединились в страданиям своей предводительницы. Поняв, что процесс моего воспитания пошел не по плану, несколько человек из числа зрителей двинулись в нашу сторону. Стараясь сохранять на лице выражение скуки, я подняла свой портфель и двинулась в сторону дома. Сворачивая за угол, я скосила глаза, и заметила, как четыре сгорбленные фигурки, поддерживаемые с боков заботливыми руками, двигаются в сторону здания школы, а несколько человек остались на месте несостоявшейся драки, возбужденно крича и размахивая руками.

Последующие два дня Наташа и ее подружки в школе не появлялись. Мои одноклассники со мной не разговаривали, когда я входила в класс, все замолкали. Общалась я только со своим соседом и только по делу. Но вакуум вокруг меня был необычным. Меня старались обходить по дуге, не встречаться глазами, но это не было похоже на пресловутый презрительный бойкот. Нет, это было что-то новое. Все встало на место, когда я в узком коридоре столкнулась со Славиком — Табаки. Он отскочил в сторону и вжался в стену. Я удивленно взглянула ему в глаза, навстречу мне плеснула волна страха. Они ничего не поняли! Мое оружие осталось моей тайной. Они столкнулись с мелкой пигалицей, которая стала вести себя крайне дерзко, каким-то образом победила женскую гвардию класса. Это было непонятно и вызывало опасение. Даже признанные авторитеты, занимавшие задний ряд справа и слева от моей парты, старались обходить меня стороной: а вдруг я и им хамить начну… Драться с девочкой, да еще с неизвестным результатом?

Кроме позора ничем не обогатишься.

На третий день в классе появились жертвы моих козней. Непоправимого ущерба красоте я, к моему облегчению, не разглядела. Претензий ко мне они не предъявляли, в сторону старались не смотреть, а зацепившись взглядом, спешно опускали глаза. Ну и хорошо. Нельзя сказать, что ситуация меня не устраивала. Так получилось, что в школу я попала не по месту прописки, школа была почти в центре города, народ тут жил соответствующий. Судья, глава районной администрации, солист оперного театра — вот примерный уровень должностей родителей моих соучеников. А тут вот ходит что-то непонятное. Точнее всего, наверное, мой статус соответствовал положению мещанки, чудом попавшей в Смольный институт благородных девиц. И носики утонченно морщат, и в спину плюют, и за глаза, по-французски, обсуждают. Конечно, за регулярное списывание некоторые учащиеся были готовы улыбаться при встрече, но это уже мне было не надобности. Поэтому проучилась я много лет по принципу «одна на льдине», и новое положение меня абсолютно не напрягало.

Так, вроде бы у меня все устаканилось, но как-то у кабинета истории, полыхнуло у меня лицо жаром, значит, опять кто-то гадости обо мне говорит. А тут и вертеть головой не надо, вон Наташенька Богоявленская, со своими подружками, и пара мальчиков в кружок встали, и что самое интересное, один из мальчиков сосед мой по парте, Андрюша Козлов, которому, как я заметила, Наташа усиленно глазки строит.

Вместо того, чтобы мирно пройти мимо, так как разговаривали и хихикали они тихонько, и слышать ничего я не могла, черт меня дернул на обострение ситуации. Подошла я сзади, аккуратненько Богоявленскую по плечику пальчиком постучала, а когда она недоуменно обернулась, ехидненько так спросила:

— Что Наташенька, опять гадости обо мне говоришь? Еще раз услышу — сделаю больно, ты поняла?

Гляжу я в бледное от ярости лицо Наташи, а у самой от страха душа вся заледенела. А вдруг не выдержит она такого унижения в присутствии симпатии своей — Андрюши, соседа моего, разлюбезного? Но и спускать такое нельзя, промолчишь раз-другой, и все вернется на круги своя, а по новой весь класс на место ставить — не факт, что во второй раз получится.

Молчание затянулось, Наташа на меня смотрит, а все на Наташу, команды ждут. Придется опять идти на обострение, шагаю к ней вплотную, носком наступая на краешек подошвы новеньких туфелек Богоявленской.

— Наташа, ответа жду…

Она молча кивнула.

Отступаю назад, делаю книксен, улыбаясь:

— Вы так любезны…

Снова шаг вперед:

— Пройти могу?

Расступились в молчании, шагаю с прямой спиной, вроде все получилось, можно на какое-то время расслабиться.

Ошиблась я сильно, не смогла Наташа смириться. После уроков, шагнув на лестницу, ведущую на первый этаж, ощутила я вспышку ярости в свой адрес, которая пробила щит, которым закрывалась я от какофонии эмоций одноклассников. Успела обернуться, чтобы бы упереться взглядом в торжествующие лицо Наташи, которая почти коснулась меня, чтобы отправить в неуправляемый полет по крутым ступеням. Я чудом успела прижаться к стене, а Наташа, не найдя опоры в виде моей спины, сама отправилась в полет, бестолково хватаюсь руками за воздух. Нет, к сожалению, не совсем бестолково. Одной рукой она почти зацепилась за мой рукав, но, не удержавшись, плашмя упала на лестницу. Правда от столкновения с ее рукой я качнулась и тоже нырнула вниз. Бетонные ступени рванули навстречу моему лицу, я инстинктивно выставила вперед руки. Нет, получилось опереться только на одну руку, вторая рука, сжимающая тяжелый портфель, к месту событий не успела, я смогла опереться только на левую руку, она подламывается, через меня, как будто, пропускают разряд электротока, и дальше я ничего не помню.

Очнулась я от боли, которая чуть не отправила меня обратно в беспамятство. Проморгавшись и оглядевшись, я поняла, что сижу, скрючившись, на сидении в карете «скорой помощи», левая рука зафиксирована на груди, колготки на коленях в бурых пятнах. На носилках тихо лежала Богоявленская, голова и лицо замотаны бинтами, глаза закрыты, не шевелится. Я, поняв, что Наташа жива, постаралась уйти в себя, гася боль в руке и коленях.

Приемный покой, осмотр, анализы, наложение гипса, палата, все быстро и банально, в истории болезни появилась запись: «Одноклассница оступилась на лестнице, падая, увлекла меня за собой». Затем невкусный ужин и сон. Хорошо, что смогла унять боль в переломанном запястье, а то вижу, как мои соседи по палате мучаются. Все утро пыталась срастить кости, не знаю, чего добилась, но рука под гипсом так чесалась, что казалось, что сейчас сойду с ума. Бросив это занятие, и кое-как успокоив зуд под белым панцирем лангеты, пошла искать Богоявленскую. Нашла ее палату в противоположном крыле больницы. Девушка лежала с закрытыми глазами, укрытая по подбородок казенным одеялом. На голове повязка-«косынка», один глаз заплыл, нос опух и посинел. Потихоньку присела на табурет возле кровати. Минут через пятнадцать, Наташа, очевидно почувствовав мой нетерпеливый взгляд, направленный в ее переносицу, открыла глаза.

— Доброе утро — промурлыкала я — как спалось?

— Пошла ты… — Наташа заскрипела зубами.

— Я вижу, что к разговору ты не готова. Приду попозже.

Я вышла в коридор, чувствуя обжигающий спину взгляд одноклассницы.

Проблема, решать ее надо. Значит, будем придерживаться продуманного только что плана.

Ночью я вышла из палаты, неторопливо дошла до туалета, расположенного напротив палаты Наташи. С большим трудом мне удалось забраться и с относительным комфортом устроится на широком подоконнике возле рукомойника, так как работа предстала долгая.

Я привычно нырнула в себя, огляделась, нашла ауру кустика хлорофитума, с которым я познакомилась днем, сидя в Наташиной палате. Высокий куст, явно переросший тесный пластиковый горшочек, в который его когда то высадили. Он возвышался почти на метр на подоконнике над Наташиной кроватью. Я сконцентрировалась и позвала цветок.

Через полчаса я, неловко соскользнув с подоконника, придерживая сломанную руку, пошла в свою палату. Когда мой разум уже плавно скользил из яви в сон, я услышала шум, вскрик, топот ног, спешащих по коридору людей. Значит, все получилось правильно, пора спать. Просто, пышная крона растения за последние полчаса очень сильно вытянулась вверх и почему-то наклонилась в противоположную от окна сторону. Легкий пластиковый горшок перестал справляться с ролью надежного основания, и растение устремилось вниз, прямиком к ногам моей одноклассницы. Ни испуганно вопящая Наташа, ни дежурная медсестра, пытающаяся успокоить девицу, не разглядят в полутемной палате, что форма растения сильно изменилась. А свет в палате включать нельзя, ведь ничего страшного не случилось, а на соседних кроватях дети спят. Даже хлорофитум отделался легким испугом, его мягкие стебли спружинили при падении. Сейчас медсестра восстановит порядок в палате, соберет просыпавшийся грунт и унесет растение от греха подальше. А завтра утром уже другой человек пересадит кустик в другой горшок и поставит его совсем в другом помещении. Случайность ведь, да и никто не пострадал, правда?

Утром после завтрака я вновь отправилась к Наташе. Поздоровавшись с больными, я вновь уселась на табурет у ее кровати:

— Привет, как спала ночью?

— …

— Наташа, не груби, тебе не идет.

— …

— Говорят, у вас в палате ночью что-то случилось… — я ткнула в несколько комочков земли, лежащих возле кровати — ногам не больно?

— …

— Наташ, представь, если упадет вот этот горшок — я ткнула пальцем в куст алоэ, сидящий в глиняном горшке, размером с ведро, и солидно занявшем добрую треть подоконника над головой девушки: — Мы, наверное, через три дня рис с изюмом и блины будем есть на твоих поминках… Подумай об этом.

Поток приглушенных ругательств, которыми Наташа вносила живость в нашу беседу, внезапно прервался. Обдумав мою последнюю фразу, одноклассница выдавила:

— Я расскажу…

— Наташ, ты же умная, я к твоей палате не подходила. Тебя после таких фантазий в дурдом отправят на обследование. А я сейчас позвоню маме, и скажу, что я вчера под лекарствами была, а сегодня вспомнила, как ты меня нарочно столкнула с лестницы, перед этим крикнув, что убьешь меня. Как ты думаешь, чья история правдоподобней?

— Но как…

— Методика Шаолиня, Наташа, настоящего Шаолиня. Ну ладно, мы отвлеклись. Я тебя хорошо знаю, ты не отступаешь — решила я немного подольстить — поэтому, я тебе шансов больше не дам. Либо мы с тобой сейчас миримся и прекращаем наш конфликт, либо в следующей раз на тебя, не маленький кустик на ноги, а кирпич в голову упадет…

Наташа действительно была девушкой умной, подумав пару минут, она скривила рот в подобии улыбки:

— Хорошо, давай попробуем…

— Наташа, а сейчас серьезно, подругами мы не станем, но зла я тебе не желаю. Если ты сейчас скажешь, что у нас с тобой мир, а сама затаишь зло или что-то замыслишь, то скоро узнаешь, смогу ли я это почувствовать или нет. Давай, выздоравливай.

На пороге палаты я обернулась:

— Задняя парта моя…

Девушка закатила глаза и ничего не ответила.

На следующий день меня выписали из больницы, Наташа в школе появилась через десять дней. Не скажу, что мы с ней стали дружны, но отношения были вполне корректные, и больше столкновений у нас не было.

Глава шестая

Черная метка

Я вошла в квартиру, удивилась царившей в помещении тишине. Обычно мама в это время дома. Ну и ладно. Я люблю быть дома одна. Мне кажется, что самое большое счастье человека — иметь свой дом, большой, светлый, теплый. К сожалению ни своего дома, ни своей комнаты у меня нет.

Я разделась, вошла в комнату, которую делила вместе с сестрой и остолбенела.

Покрывало моей постели было откинуто в сторону, на белоснежной простыне жирными мазками расплылись грязные следы чьей-то обуви, несколько книг, сброшенных с книжной полки, валялись на кровати и на полу, бессильно распахнув беззащитные страницы, как крылья убитых птиц. Я зарычала от ярости, с большим трудом удержав себя от необдуманных поступков.

Время до вечера тянулось бесконечно медленно. Я механически делала уроки, стараясь не смотреть в сторону разоренной постели.

Первым пришел отец, заглянул в мою комнату, ничего не сказав, вышел на кухню, где загремел посудой. Когда стало смеркаться, снова хлопнула дверь, квартиру наполнили возбужденные голоса, пришла мама и Стелла. Я подождала несколько минут, вышла в кухню. Отец сидел в зале перед телевизором, мама на кухне что-то резала за обеденным столом, Стелла, увлеченно подпрыгивая на месте, что-то вещала. Её иссиня-черный хвост прямых волос удобно лег в мою ладонь, я резко дернула его, и второй рукой подправляя траекторию движения, погнала сестру к моей кровати. Визжать она начала, уже, будучи в нашей комнате. Когда в помещение ворвались обескураженные родители, я увлеченно возила лицо Стеллы по засохшим ошмёткам грязи в моей постели.

Я не слышала, что кричали за моей спиной, а упивалась растерянным визгом сестры, когда сильный толчок отбросил меня в сторону. Обернувшись, я встретилась с бешеным взглядом отца:

— Ты что творишь?

— Воспитываю дрянь, которую ты вырастил.

— …

— Или, может быть, это ты залез в обуви в мою постель? Взгляни, это твои следы?

Отец бросил взгляд на моё ложе, но это его абсолютно не обескуражило:

— Маленький ребенок случайно…

Я оборвала его:

— Маленькому ребенку тринадцатый год, случайно сделать это невозможно. Если этот ребенок до сих пор не понимает, что можно делать, а чего нельзя — этого ребенка надо лечить. А если ты его не лечишь — значит тебя все устраивает.

— Ты кто такая, чтобы мне указывать?

— Я здесь живу, и хочу, чтобы меня никто не трогал.

— Ты живешь в моей квартире и поэтому…

— Эту квартиру дало государство, мои здесь девять квадратных метров…

Хлесткая пощечина обожгла лицо, от сильного удара мужской руки голова мотнулась, цветные круги неторопливо закружили перед глазами. Я оперлась на шкаф, помотала головой, с трудом восстановив зрение. Отец продолжал стоять напротив, с интересом меня рассматривая. На мое тело привычно накатывало оцепенение, охватывающие меня всякий раз, когда я ругалась с отцом. А над головой его зло посверкивала маленькая черная искорка. Наверное, если бы не удар в голову и навалившиеся на меня проблемы со зрением, я бы ее никогда не заметила. Мне было очень плохо, голова кружилась, тело было ватным, мысли метались в черепной коробке, мешая сосредоточиться. А тут еще снизу желудка покатилась тошнота.

Я качнулась вперед, затратив все силы, чтобы обуздать рвотный позыв. Отец, верно поняв мою проблему, брезгливо отстранился. Очевидно, в это мгновение он потерял концентрацию, в голове у меня прояснилось и я со всей, накопившейся за много лет, злостью мысленно сдавила эту искорку. И не поверила тому, что произошло. Только что, высокомерно переливающаяся над отцовской головой, искорка на мгновение сжалась, затем ярко вспыхнула и исчезла. Давление в моей голове мгновенно ослабло, я задышала полной грудью. Отец замер, недоуменно покрутил головой, затем повернулся, и как-то сгорбившись, вышел из комнаты. Стелла, прятавшаяся за шкафом, в ожидании традиционного приведения меня к покорности, удивленно выглянула из своего убежища, затем испуганно вжав голову в плечи и растерянно восклицая: «папа, папа?», побежала вслед за отцом. Над головой ее поблескивала маленькая черная искорка.

Глава седьмая

Зимний бал

Сегодня девочек отпустили с последней пары уроков — «Домоводства». Мило улыбаясь, преподаватель напутствовала нас, что вечером проверит результат практических занятий по украшению нас, любимых. Вполголоса перешучиваясь, мы выскользнули из школы и, как стайка шустрых мальков, мгновенно рассеялись по дворам. Дома никого не было. Я распахнула шкаф и грустно вздохнула. Да, жалкое зрелище. Ситуация «Мне совсем нечего одеть» встала передо мной без каких-либо преувеличений. Отец был скуп, мама старалась покупать что-нибудь практичное. Как результат, полное отсутствие наряда для поражения даже невзыскательной публики, ну разве вот этот деловой черный пиджак. А вот и брючки в тон нашлись. Белая блузка под пиджак. Вертясь перед зеркалом, я отчетливо поняла, что чего-то не хватает. Через полчаса, глядя в зеркало, я счастливо улыбнулась. В спешке сшитая, но оттого не менее элегантная бабочка стоила каждого исколотого мной пальца.

Ну что сказать, школьная дискотека, под пафосным названием «Зимний бал», вполне удалась. Отпрыгавшись в кругу с быстрыми танцами, станцевав медленный танец с малознакомым старшеклассником, влажные ладошки которого постоянно сползали мне на попу, я была вполне довольна приближавшимся к завершению вечером. Определенную интригу добавили полстакана лимонного ликера, которым меня в уголке угостили одноклассницы, отношения с которыми за последнюю пару месяцев вполне нормализовались. Моя душа была открыта людям, сердце требовало творить добро, и чтобы никто не ушел обиженным. Поэтому, сгорбленная фигурка моей одноклассницы Танюши Соколовой вызвала определенный диссонанс с моим мажорным настроением. Я встала рядом, отследила ее тоскливый взгляд. Понятно. Юноша из девятого класса, давняя Танюшина симпатия — Аркадий Столяров, весело улыбался, осторожно кружа высокую блондинку в красном платье. Когда мелодия закончилась, я наклонилась к Таниному уху:

— Что, все плохо?

Таня испуганно обернулась, но узнав меня, грустно махнула рукой:

— Не знаю. Вроде бы гуляем, встречаемся. А потом может мимо меня, как мимо пустого места пройти. Сегодня даже не пригласил, хотя вчера интересовался, приду ли я на дискотеку.

Понятно, игрунок у нас Аркаша.

— Так может, бросишь его, раз он такой непостоянный?

Таня подняла на меня глаза, в которых стояли слезы:

— Я не могу, мы любим друг друга, просто он глупый, не понимает, что своим невниманием делает мне больно.

Потом я произнесла слова, о которых позже сильно пожалела. Не знаю, Танюшкин несчастный вид, полстакана ликера или иные бесы произнесли за меня эти слова, но слово было сказано:

— Ты знаешь, если вы действительно любите друг друга, я могу попробовать помочь. Если все правильно сделать, то через пару дней он будет видеть только тебя, не захочет расстаться с тобой ни на минуту, через какое-то время сила приворота ослабнет, но если есть любовь, она останется. Но ты должна знать очень важную вещь: если он не испытывает к тебе сильного чувства, то через неделю, может быть десять дней, сила, с какой приворот потянул к тебе Аркадия сменится на такое же сильное чувство, только со знаком минус. И короткая Аркашина любовь сменится сильной Аркашиной ненавистью. Вот так это действует.

Татьяна с силой сжала мою ладонь, с надеждой заглядывая в глаза:

— Ты, правда, сможешь это сделать? Если можешь, то сделай. Просто Аркаша еще глупый, его надо немножко подтолкнуть ко мне и все будет хорошо.

— Таня, ты сейчас ничего не говори, подумай до завтра. Но помни, если любви нет, а ты используешь приворот, то через некоторое время вас с Аркашей будет разделять неприязнь или даже ненависть.

Я распрощалась с задумавшейся Таней, помахала рукой одноклассникам и пошла домой.

На следующий день Таня ждала меня у ворот школы. По ее лихорадочному лицу я поняла, что доводы «против» она не рассматривала.

— Ты решила?

— Да!

— Хорошо.

Я протянула Тане небольшой аптечный пузырек:

— Сплюнь сюда.

— Что?

— Сплюнь.

— Зачем?

— Я приворот к тебе чем привязывать буду? Твоей слюной. Плюй, и пойдем в класс.

На следующий день я украдкой протянула Тане небольшой флакон с притертой крышкой:

— В течение трех дней капнешь содержимое Аркаше в питьё. Флакон вернешь мне. Никому никогда об этом не рассказывай.

Таня схватила емкость, мелко закивала и побежала в сторону столовой.

Следующим утром я получила обратно свой флакон.

Две недели я с тревогой наблюдала за Таней, но в этой части моя тревога была напрасной. Таня и Аркаша, как попугайчики неразлучники, под ручку прогуливались по коридорам школы или, обнявшись, стояли в каком-нибудь уголке. Множество неравнодушных глаз следили за воркованием парочки. И если у Тани все было хорошо, то у меня мое доброе дело безнаказанным не осталось. Несколько барышень из моего класса после уроков попытались поставить передо мной вопрос ребром, что наличие приворотного зелья на их туалетном столике является вопросом жизни и смерти. Угрожать мне никто не пытался, но их умоляющие глаза преследовали меня несколько дней. Мой ответ, что я Татьяну разыграла с целью придать ей уверенности в отношениях с любимым человеком, похоже, никого не убедил, но на какое-то время от меня отстали.

Глава восьмая

Зимние забавы

В конце декабря по дороге из школы домой меня и прихватили. Я шла по своему двору, оставалась пройти три подъезда, когда меня окликнули.

Молодой худощавый мужчина в тонких позолоченных очках что-то спрашивал меня, перегнувшись с переднего сидения старенького «Москвича», тарахтение отечественного двигателя не давало разобрать его слова. Я сделала шаг к автомобилю, как вдруг какая-то не недостоверность заставила меня остановится. Сильный толчок в спину метко забросил меня в проем внезапно открывшийся задней двери автомобиля. Следом за мной в салон полезла какая-то туша. Поняв, что меня насторожили тонированные стекла на старом советском автомобиле, я скользнула к противоположной задней двери, чтобы сбежать от пыхтящей туши, ввинчивающейся через, явно маловатый для нее, проем задней двери. Но здесь меня ждало величайшее разочарование: ручки на двери отсутствовали, дверь была заблокирована. Я сжалась в комок в уголке сидения и встретилась глазами с отражением водителя в зеркале заднего вида. Вся интеллигентность слетела с него в одно мгновение. Злые маленькие глазки внимательно разглядывали меня, судя по толщине стекол очков, дефекты зрения у данного гражданина отсутствовали. Справа от меня громко сопел огромный бугай, рыхлое малоподвижное лицо с крупными чертами и равнодушный взгляд составлял полную противоположность водителю.

— Сиди спокойно, с тобой только поговорят, и поедешь домой.

— Дяденька, я сейчас орать буду…

Кулак, величиной с мою голову тут же появился у моих глаз. Судя по лицу моего соседа, ударить меня ему было просто лень.

Я сделала вид, что смирилась с обстоятельствами. Пользуясь тем, что водитель постоянно лавировал, вырываясь из тесноты дворов, а мой сосед, достав из кармана куртки три беляша в целлофановом пакете, начал поедать их, распространяя вокруг запах мяса, лука и чеснока, я попыталась все-таки открыть заблокированную дверь. Мои пальчики тщетно стремились отыскать в дверце хоть какое отверстие, ведущие к механизму открывания дверей, но кроме обивки двери и пластиковых заглушек, ничего найти мне не удалось.

Меня замутило от запаха лука в жарком, нагретом салоне. Я попросила водителя открыть окно, но мужчина злорадно ответил, что если меня вырвет в машине, то Павлик затрет все следы мною, и я ему поверила. Всю дальнейшую дорогу я посветила борьбе с позывами, чтобы не дать чавкающему радом Павлику повод вытереть мною что-нибудь. Ехали недолго, остановились у небольшого трехэтажного особнячка прошлого века, расположенного в тихом центре. Года полтора тому назад я проходила по этой улице, тогда дом смотрел на окружающий мир пустыми провалами выбитых окон. Сейчас же глаз радовался отмытым от вековой грязи кирпичам, новенькой черепичной крышей и стильными пластиковыми окнами благородного коричневого цвета. Несколько выбивался из общего стиля выглядывающий из-за домика острый шпиль часовни с католическим крестом. Водитель шустро выскочил из машины и скрылся в дверях особняка. Через пару минут он вышел уже неторопливым шагом, солидно уселся в машину, буркнул: «Ждем».

Ждать пришлось минут пятнадцать, все молчали, только Павлик старательно ковырялся в зубах зубочисткой. Я старательно смотрела в противоположное окно, где тихо падали хлопья пушистого снега и не было ужасного Павлика. Внезапно все изменилось. Водитель воскликнул «Давай», и выскочил наружу. В тот же момент ручища Павлика сжала мое предплечье, и я как морковка из грядки была выдернута из машины. Из глубины дворика за особнячком выезжали две черные машины, первая, судя по эмблеме на капоте, «Мерседес», сзади его подпирал огромный джип. У крыльца, справа и слева, стояли два молодца с темно-синих костюмах, тревожно оглядывающих окрестности. Водитель выстроил меня и Павлика в коротенькую шеренгу, подпер меня с другой стороны, зашипел:

— Тихо стой.

Все замерли. На крылечке показался мужчина лет пятидесяти, одетый в короткую кожаную куртку, серый свитер грубой вязки. Сзади его прикрывали еще два охранника в тех же синих костюмах. Мужчина с доброй улыбкой двинулся в нашу сторону, с каждым шагом его улыбка становилась все шире, круглое добродушное лицо давало мне глупую ложную надежду, что все закончится хорошо.

Остановившись в шаге от нашей шеренги, мужчина остановился, раскинув руки, как будто хотел заключить нас в объятия:

— Коленька, а кого ты к нам привез? А, к нам Людочка в гости решила заехать.

— Да, Сергей Сергеевич, вот, дорогую гостью привезли — так же радостно ответил водитель.

Мой взгляд скользнул снизу вверх по фигуре мужчины. Дорогие лаковые туфли, отглаженные, до бритвенной остроты стрелок, брюки, из-под ворота свитера тускло блеснуло плетение золотой цепи с палец толщиной. Когда мы встретились глазами, я отшатнулась от неожиданности. Мутные серые глаза, не мигая, смотрели на меня, как на таракана, застигнутого в миске с черной икрой. Поняв, что я не купилась, Сергей Сергеич сменил улыбку доброго дядюшки на ухмылку кобры при встречи с кроликом. Глядя мимо меня, он процедил:

— Два приворотных зелья через десять дней, принесешь, и отдашь охране на входе. Не вздумай принести туфту.

После чего Сергей Сергеич двинулся к «Мерседесу», заднюю дверь которого уже распахнул предупредительный охранник.

— Товарищ, не торопитесь — от испуга я опять понесла всякую пургу.

Сергеич от неожиданности даже вздрогнул и недоуменно уставился на меня.

— Рецепт приворота я списала из сказки, не понимаю, почему все поверили.

Сергей Сергеич повернулся к Коленьке.

— Коля, дорогой, объясни глупой девочке, что мне все равно, из какой сказки будет рецепт, но если он не подействует, то, у ее семьи новогодних праздников не будет.

Затем Сергеич завершил своё перемещение в салон «Мерседеса», дверь сыто чавкнула, и кавалькада тронулась.

Мне на плечи тут же упали неподъемные лапы Павлика, а Коленька злобно зашипел прямо в лицо:

— Ты что творишь, чувырла, если не исполнишь в срок сказанное, Сергей Сергеевич только мигнет, и мы тебя, вместе со всей твоей семейкой, в лесочке прикопаем. Пошла отсюда!

Толчок в спину, но мне удалось не упасть. За спиной хлопнули дверцы «Москвича», взревел мотор, и я осталась одна, только на крыльце особняка стоял охранник в синем костюме, с насмешкой рассматривая меня.

Я тоскливо шла в сторону дома и ругала себя последними словами. Помогла человеку и вот, оказалась в полной ж… Насколько в полной, на тот момент я представить себе не могла. До Нового года оставалось три дня.

Глава девятая

Каникулы в деревне

В последний учебный день декабря я вернулась из школы в превосходном настроении. Даже злобное фырканье сестры, выглядывающей из кухни, не могло его поколебать. Отец был в рейсе, должен был вернуться только в последний день года, впереди были каникулы, ничего не предвещало неприятностей. Как сильно я ошибалась. Тишину квартиры разорвал звонок телефонного аппарата. Я взяла трубку, услышала сдавленные рыдания, с трудом узнав голос бабушки и, разобрав только слова «Баба Аня» и «Беда», выскользнула за дверь. Бегом добежала до платформы метро, впервые поездка казалась бесконечной, но при выходе из вестибюля конечной станции с удивлением обнаружила, что ехала всего двадцать пять минут. Когда я, хрипя как загнанная лошадь, ворвалась в квартиру бабушки, она сидела на кухне и беззвучно плакала, напротив нее сидел незнакомый мужик в валенках и ватных штанах. Когда мужчина заговорил, я с трудом смогла узнать дядю Мишу, настолько он постарел и осунулся.

Из сбивчивого и многословного рассказа дяди Миши, периодически прерываемого рыданиями бабушки, я поняла, что пять дней назад, утром, дядя Миша, по дороге к колодцу, обнаружил распахнутую калитку во двор прабабушки. Войдя, сначала он обнаружил пятна крови и хвост Шарика. Прабабушку он нашел на тропинке к будке туалета. Судя по следам и повреждениям, бабу Анну убил и частично объел медведь-шатун или крупный волк.

Позавчера ее похоронили. Нам не сообщили, потому что, вечером того же дня, когда дядя Миша обнаружил страшную находку, началась страшная пурга, дорогу завалило снегом, так что, следователь на вездеходе с трудом смог уехать из деревни, а ночью повалило столбы и три ближайших села остались без электричества и связи. Поэтому ни позвонить, ни отправить телеграмму было невозможно. Только вчера трактора расчистили дорогу, и дядя Миша приехал к бабушке, посчитав, что лучше будет лично рассказать бабе Тане о смерти матери.

Вечером, когда старики помянули прабабушку и дядя Миша пошел спать, я сказала:

— Бабуль, надо ехать в деревню.

— Конечно, Люда, второго числа утром и поеду.

— Бабушка, я с тобой.

— Зачем тебе, у тебя каникулы, отдыхай.

— Бабуль, я обязательно поеду с тобой, созвонимся и встретимся на вокзале, давай на второй электричке, чтоб на автобус успеть.

— Ладно, хочешь — поедем вместе.

Первого января бабушку увезла в больницу «скорая помощь». Заговора от сердечного приступа бабушка не знала, лекарств от сердечной боли дома не держала, так как уже много лет ничем не болела, кроме естественного износа организма, определяемого неумолимым возрастом.

Родителям я сказала, что уеду в деревню на несколько дней. Отцу было все равно, мама, абсолютно выбитая из колеи страшными вестями из деревни, в тревоге о состоянии бабушки и сборах передачи в больницу, как-то не сопоставила, что взрослый, с которым я на несколько дней отпросилась в деревню, и бабушка, лежащая на больничной койке, один и тот-же человек.

Так, как живем мы возле вокзала, то уехала я на первой электричке. Полтора часа до отправления ежедневного автобуса до села Ново-Бабкино, я провела в шопинге по магазинчикам на привокзальной площади райцентра, так как в Старо-Бабкино магазин сгорел еще при Советской власти, а в Ново-Бабкино цены на продукты в двух конкурирующих между собой торговых точках были высоковаты.

Нетерпеливо подпрыгивая у постреливающего выхлопом старого «ПАЗика», в ожидания окончания процесса выгрузки — погрузки нервных деревенских бабок, я внезапно почувствовала, как огнем вспыхнули мои щеки, и заломило в висках от полных дикой злобой мыслей, направленных в мой адрес. Я торопливо зашла в салон, встала на задней площадке и попыталась через грязное стекло автобуса незаметно разглядеть человека, которому я была настолько несимпатична. Толкотня в автобусе, суета на привокзальной площади, мешали мне сосредоточится. Вдруг я поняла, что молодая спортивная пара, одетая в красные импортные куртки, которые внимательнейшим образом рассматривала выгоревшие портреты передовиков железнодорожного транспорта и сельского хозяйства на стенде «Гордость Болотнинского района», еще минуту назад смотрели на меня. Я была уверенна, что никогда не видела этих людей.

Девушка, среднего роста, с короткими золотистыми прядями, выбивающими из-под белоснежной спортивной шапочки, весело улыбаясь, потянулась губами к щеке мужчины, одновременно я четко увидела ее, неестественно кошенные вправо темные радужки глаз, взгляд, незаметно шарящий по набитому автобусу. Мы встретились взглядами, она вздрогнула, резко отвернула голову, затем парочка быстро пошла в сторону вокзала. И вдруг я чуть не упала на прижатый к моим ногам клетчатый баул «мечта оккупанта», принадлежащий малознакомой бабульке из Ново-Бабкино. Над головами спешно удаляющейся парочки я с трудом различила два грязно-серых пятна, с которыми я несколько раз сталкивалась в своей жизни, при обстоятельствах, которые бы я хотела забыть. Наконец, дверь автобуса с лязгом захлопнулась, прочихавшись, ветеран пассажирских перевозок заложил широкий вираж по площади и не спеша покатил в сторону автотрассы «Сибирь». В широкое заднее стекло я рассмотрела приметную парочку в красных куртках, стоящих возле новенькой вишневой «Нивы» с приметной гроздью противотуманок на крыше. Радом с машиной стоял высокий крепкий мужчина средних лет в темной меховой куртке. Все трое смотрели на автобус.

Всю дорогу я не отрывалась от заднего стекла, пытаясь рассмотреть в плотном потоке машин, спешащих по федеральной трассе, приметную «Ниву», но ничего подозрительного не заметила. К моей несказанной радости, по лесной дороге между деревнями я шла не одна, за мной топала группа пожилых женщин, на весь лес браня власть в общем, а Пенсионный фонд России в частности.

Я долго топталась перед знакомой калиткой, казалось, что вся моя решимость осталась на лесной дороге. С трудом я смогла заставить себя взойти на крыльцо дома прабабушки, отряхнуть снег с сапог, найти ключ в щели под наличником и войти в дом.

Я тихо плакала, положив голову на клеенку кухонного стола. В доме было прохладно, в остальном все было по-прежнему. Родной мне человек, проживший в этом доме почти сто лет, проводивший на войну любимого мужа и не дождавшийся его обратно, вырастивший детей, подаривший свою любовь внукам и правнукам, внезапно ушел из жизни по прихоти какой-то твари. В доме раздавались знакомые с детства шорохи, отстукивал свой ритм маятник старых часов, казалось, сейчас прабабушка вернется с огорода и обрадовано воскликнет:

— Приехала, Людочка, сейчас я тебя накормлю.

Через пару часов, когда печь, весело потрескивая березовыми дровами, вовсю делилась своим теплом, я поняла, что идти на место гибели бабы Анны мне все равно придётся.

Тропинка к дощатой будке, торчащей на краю огорода, была заметена снегом. Я с облегчением поняла, что следы трагедии, разыгравшейся здесь несколько дней назад, надежно укрыты слоем выпавшего снега. Я открыла дверь покрытую потрескавшейся голубой краской и перестала дышать. Мое тело скрутил спазм, сердце остановилось. На боковой стенке туалета в красном отсвете заходящего зимнего солнца я увидела след когтей, пробороздивших стенку будки наискосок, четырьмя параллельными полосами.

В голове стало пусто, лишь билась в черепной коробке предельно ясная мысль. Страшные происшествия, случившиеся со мной на протяжении нескольких лет, вдруг обрели стройную структуру и жуткое объяснение. Оборотни. Кто-то из них чуть не убил меня в моей квартире несколько лет назад, затем убив ребенка в соседнем доме. Летом лишь чудом я смогла спастись от них, а сейчас они убили прабабушку. И вероятно, что сейчас мерзкие создания, место которым только в страшных сказках, ждут наступления темноты, сидя в теплой машине, совсем недалеко. Наверное, они попивают сладкий чаёк из термоса, или что там положено пить оборотням, весело перешучиваясь, ожидая часа волка, чтобы нанести мне визит. И даже, если я сейчас же, не теряя ни минуты, попытаюсь вернуться в город, не факт, что они не перехватят меня по дороге. Наверное, если бы я имела несколько крупных купюр, был бы смысл пробежаться по деревне, найти еще трезвого мужика, который бы довез меня в город, прямо до дверей квартиры. Но денег нет, и я очень сомневаюсь, что я смогла бы объяснить такому мужику, почему нельзя останавливаться возле застрявшей на проселочной дороге вишневой «Нивы», из которой с надеждой машет рукой симпатичная девушка в красной куртке, а надо напротив, пытаться тяжелым бампером спихнуть в кювет и блестящую машину, и блондинку с красивыми темными глазами.

Через пару минут я стучалась в дом дяди Миши.

— Привет, городская, приехала? Заходи, поужинаешь с нами.

— Здрасте, дядя Миша. Спасибо, уже поела, некогда, бабушкины вещи разбираю. Я на минутку, по делу. Помнишь, у тебя была ручная пожарная сирена.

Глаза дяди Миши стали размером с олимпийские рубли.

— Ну, ты спросила. Помню, была и есть. А тебе зачем?

— Дядя, ну ведь медведя не убили, собаки тоже нет. А вдруг медведь вернется к дому. Я услышу, закручу сирену, вся деревня проснется, медведь или убежит, или кто-нибудь его подстрелит — честно глядя в лицо собеседника, отбарабанила я. И ведь, почти не соврала, врать не люблю.

— Так, может, к нам спать придешь?

— Нет, спасибо, плохо сплю в незнакомых местах.

Старик почесал затылок, тяжело вздохнул, но побрел к сараю. Через десять минут совместных поисков, сопровождаемых приглушенными матерками соседа, мы выволокли из-под металлических конструкций непонятного назначения темно-зеленый брезентовый чехол. Я с трудом развязала заскорузлые от старости завязки и извлекла на белый свет загадочный агрегат, отдаленно похожий на гигантский коловорот с большой рукоятью на боку. Я с волнением ухватилась за ручку и нажала на нее. С удивительной легкостью, с учетом ненадлежащих условий многолетнего хранения и отсутствием регулярного технического обслуживания, рукоять пошла по кругу, в недрах агрегата начал зарождаться тревожный вой.

— Вот что значит советское качество, — дядя Миша ласково похлопал по серой поверхности памятника почившей на бозе добровольной пожарной дружины деревни Старо-Бабкино: — не поломай.

— Да вы что, дядя, я аккуратно, а даст Бог, вообще не придется воспользоваться.

— Да уж, дай то Господь.

Попрощавшись с соседом, я рысью побежала к своему дому. Сумерки густели, а в моем плане мероприятий по спасению меня, любимой, еще конь не валялся.

К наступлению ночи я закрыла все окна дома на ставни, закрутив их засовы изнутри дома. Чердак был закрыт на замок, на люк погреба я перетащила тяжелый стол. Двери дома открывались наружу, я надеялась поднять тревогу до того, как гости ворвутся в дом. На столе стояли две стеклянные бутылки, в которые я слила все горючие жидкости, обнаруженные в дома, из горлышка торчали туго скрученные бумажные затычки. Рядом стояла заправленная паяльная лампа и два коробка спичек. Не знаю, насколько у меня вышел правильный «коктейль Молотова», но надеюсь, что он мне поможет. Я задумалась, что еще смогу сделать. В этот момент я почувствовала осторожное прикосновение к руке. Повернув голову, я грустно улыбнулась:

— Ну, здравствуй, дедко.

Передо мной стояло существо ростом с пятилетнего ребенка, заросший бурой шерсткой, очень похож на медвежонка, но с мордочкой похожей на грустную мартышку.

— Садись, как к тебе обращаться?

— Никодим. — низким голосов прогудело существо.

— Подожди, это же христианское имя?

— Так назвали, — равнодушно пожало плечами существо.

— Как с бабулей беда случилась?

— Я погреб углублял, хозяйка в уборную пошла. Двое оборотней, молодых, ворота начали ломать. Я туда, не дал им войти. Пока с ними дрался, старый оборотень хозяйку задрал. С тремя я справиться не смог, подрали меня сильно, я в дом прорвался, дальше их уже не пустил. Они тоже силы потеряли, ушли.

— Зачем они приходили?

— Тебя искали, ты летом от них ушла, старого оборотня выставила дураком. Он зло затаил. Теперь пока тебя не задерет, будет вокруг тебя кружиться.

Никодим вышел из горницы, вскоре вернулся, поросшие шерстью пальцы с темными когтями крепко сжимали амбарную книгу. Домовой положил книгу передо мной, вернулся на табурет.

— В книге бумаги на дом, теперь ты хозяйка.

— Как я хозяйка, я еще маленькая?

— Я в ваших людских делах мало что понимаю, но старая хозяйка сказала, что дом тебе и после нее ты моя хозяйка.

Я открыла книгу. В самодельном конверте из оберточной бумаги лежало несколько документов казенного вида с синими и фиолетовыми печатями. Завещание на мое имя, заверенное председателем сельсовета в присутствии двух свидетелей. Справка из сельсовета, что в связи со сложной снежной обстановкой, сообщение с районным центром затруднено на длительный срок, и в соответствии с постановлением таким то Правительства РФ завещание, заверенное сельсоветом приравнено к завещанию, выданном нотариусом. Ну да, платить дурные деньги неизвестно кому деревенские никогда не любили. Там же лежала голубая книжка на автомобиль ВАЗ 2101 красного цвета и сертификаты на предъявителя от Сбербанка на пятьдесят тысяч.

— Никодим, а еще что-нибудь ценное бабуля прятала?

Домовой крякнул, встал, взял своей лапкой меня за руку, и повел в спальню прабабушки. Там он подошел к глухой стене возле кровати и, не останавливаясь, шагнул в стену, я от неожиданности попыталась остановиться, но Никодим, с неожиданной силой, продолжал тянуть меня в стену, и я шагнула. Я почувствовала сопротивление, которое тут же исчезло. Мы с Никодимом оказались в небольшом закутке за кроватью, почти все пространство которого занимал оббитый металлическими полосами большой темный сундук. Я оглянулась назад, стены не было.

— Это как?

— Иллюзия, чужой не войдет. Я тебя провел, теперь для тебя иллюзии нет. Читай книгу, там все найдешь. Ты ведь теперь хозяйка.

Я потянула неожиданно тяжелую крышку сундука, с трудом откинула ее и зависла.

Когда в отверстиях закрытых ставень забрезжил робкий январский рассвет, я заканчивала разбирать прабабушкино наследство.

Надеюсь, что Никодим показал мне все прабабушкины ухоронки.

Кроме огромного количества предметов, назначение которых мне было непонятно, так как выглядели они как ровесники эпохи Петра Великого, на столе передо мной лежало двуствольное ружье с потемневшим от времени прикладом и малоинформативной надписью на боку «ИЖ 16», брезентовый, явно самодельный, патронташ, набитый патронами с тускло поблескивающими медными гильзами. Рядом примостилась две кучки монет, одна скромная, густо- желтого цвета, с профилем последнего российского императора и кучка побольше, как я понимаю, серебро, из которых я раньше видела только солидные полтинники двадцать четвертого года, парочка которых валялись у родителей в серванте, рядом с золотыми украшениями мамы. Тут же лежали монеты разного калибра, от совсем маленьких, номиналом десять копеек, до большой монеты с профилем некрасивой женщины, как я понимаю, Екатерины Второй. Отдельно лежало завернутое в холстинку украшение темного металла в виде диска диаметром сантиметров семь на длинном кожаном гайтане. Диск был покрыт рунами и фигурками зверей. Мне тут же захотелось надеть украшение на шею, в чем я не смогла себе отказать.

Немного поспав, переделав утренние неотложные дела, сходила за водой к колодцу, на обратном пути, без всякого удивления, увидела на соседней улице знакомую машину с гирляндой ядовито-жёлтых противотуманок на крыше. Высокий мужчина разговаривал с хозяйкой дома, держа в руке трехлитровую банку молока, а рядом крутилась парочка молодежи, только девушка сегодня была в ярко-голубой куртке, с какой-то картинкой на спине. Увидев меня, она дружелюбно улыбнулась и помахала рукой. Панику изображать почти не пришлось, я перешла на бег, вздрагивая от попаданий на голые ноги выплескивающейся из ведер ледяной воды. Преувеличенно-тщательно заперла калитку, вытягивая шею как гусыня, и бросая испуганные взгляды на трех человек (или не человек), весело смеющихся возле вишневой «Нивы».

Как я понимаю, охотники меня загнали в угол, и вечером мой вопрос закроют. Дом прабабушки крайний по улице, сразу за покосившимся забором, из серого от времени горбыля, начинается смешанный лес, березы с вкраплениями сосен. Придут они из леса, через огород. Дичь в полной панике, заперлась одна в деревянном доме, двери из толстых досок, но при наличии силы, преграда плевая. Ну, а итоги встречи хрупкой девочки-подростка и трех мифических тварей в тесных комнатах старого дома, зависит только от фантазии этих тварей.

Глава десятая

Гости незваные и прикладная криминалистика

Я нежно погладила деревянное ложе ружья, попробовала представить, где и как я встречу своих гостей. Через пару мгновений отчетливо поняла, что если ничего не сделаю, то смогу выстрелить только один раз, а при наличии трех противников это отдалит мой конец только на несколько мгновений. Значит, я должна стрелять из такого места, где я смогу перезарядить ружье хотя бы один раз, не дав возможность оборотням за эти мгновения достать меня. Единственный вариант — простенок, между печью и стеной, сразу слева от входа, и если я там вертелась свободно, то здоровый мужик застрянет плечами и сходу сюда не заскочит. Но с решением одной проблемы, образовалась новая, не менее серьезная. Длина ружья не позволяла мне быстро перезаряжаться в этом закутке, я цеплялась либо стволом, либо прикладом, а это отнимало драгоценные секунды.

Я присела на табурет и глубоко задумалась. Я же девочка правильная и начитанная. В голове мелькнули воспоминания, как во время войны, пионеры-герои, вместе с окруженными фашистами советскими солдатами, ушли партизанить в каменоломни с трудным названием, где-то под Керчью. И у пионеров была точно такая же проблема, винтовки были слишком длинными. Мальчишки надпилили стволы винтовок, правда, в конце процесса, лишняя часть ствола окончательно отделялась путем погружения ствола в бочку с водой и выстрела холостым патроном. Так, как бочки с водой и понимания необходимости выстрела в оную у меня не было, я решила, что просто попытаюсь отпилить стволы ножовкой. Слава Богу, в дальней кладовой, где бережно хранится оставшийся от прадеда инструмент, я нашла тиски и связку пилок по металлу. За пару часов я поняла, что варить борщи и вышивать на уроках труда несравнимо легче, чем пилить металл ручной пилой или стачивать наждаком заусеницы в стволах. Кисти горели, в плечи как будто положили по кирпичу, так они устали. Но я со слезами в глазах продолжала пилить эти проклятые стволы, так как времени оставалось все меньше и меньше. Закончив тяжкий труд, я радостно решила перекусить, но вдруг подскочила из-за стола, хлопнув себя по лбу. Дура, я, дура. Во всех источниках сакральных знаний, как то книги-фэнтези, и фильмы-ужастики, единственный способ убить нечисть — это стрела с серебряным наконечником или меч из гномьей бронзы с серебряным покрытием. Или серебром только вампиров убивают? Не помню. Бронзы от гномов у меня нет, ну, а серебро то нашлось. Надо использовать все шансы, вдруг это сможет меня спасти.

Я разложила на столе патроны, выбрала из них шесть наиболее красивых, и стала осторожно расковыривать их, с помощью длинной иглы и вязального крючка. Устройство зарядов я смутно помнила, пару лет назад соседские пацаны, изображая крутых охотников на крупного зверя, при мне снаряжали отцовские боеприпасы. Поэтому, нежно выковыривая из гильз их содержимое, я последовательно раскладывала эти кусочки картона и войлока на столе. Добравшись до дроби, пошла опять в мастерскую, где со стоном, через боль в натруженных руках, разрезала на кусочки самые мелкие серебряные монеты, придав клещами и молотком им обтекаемую форму. Огрызки серебра разбавила дробью, думаю, хуже не будет. Процесс сборки патронов пошел веселее, так как ранее возле ружья я нашла странное приспособление, отдаленно напоминающую чеснокодавилку и тонкий пестик, глядя на который в моей голове всплыло слова «оправка». «Чеснокодавилкой» мне пользоваться не пришлось, ну а пестик прекрасно трамбовал в гильзах все эти укупорки и пыжи. Горловину гильз я закапала воском с горящей свечи. Вроде бы все правильно сделала. Затем я позвала Никодима.

— Чуешь их?

— Чую. Они вокруг двора ходят, меня опасаются.

— Нужно, что бы они посчитали, что тебя больше нет, иначе не сунуться в дом, а вечно в доме сидеть я не могу. Сможешь изобразить, что ты умер?

— Смогу.

— Давай, ближе к вечеру сделай это и не появляйся, пока я не позову.

— Может, в тайной комнате отсидишься, они туда не войдут.

— Никодим, отсидеться не получится, я даже в город уехать не смогу, по дороге перехватят.

— Как скажешь хозяйка.

Я очнулась от дремоты, по моим ощущениям, около двух часов ночи, на улице похолодало, поэтому снег у крыльца хрустел особенно отчетливо под чьими-то ногами. Я сидела на табурете в узком простенке между стеной и русской печью. Через плечо был перекинут патронташ с двадцатью патронами, которыми я, скорее всего, не успею воспользоваться. Мой обрез был заряжен патронами с серебряной картечью, оставшиеся четыре патрона с серебром лежали в металлической коробке из-под индийского чая. Грудь изрядно припекал диск-амулет, который я не снимала с той поры, как нашла его в бабушкином сундуке.

Я встала, поставив впереди себя табурет, с открытой коробочкой, гильзы тускло блестели, своей добротностью давая надежду на благополучный исход дела. В моей голове метались чужие мысли, полные грязного вожделения и жажды крови. Мои руки задрожали от нарастающей паники, ствол в дрогнувших руках лязгнул об оштукатуренный бок печи. Я закрылась от чужих мыслей и взвела курки. От внезапного удара, казалось, вздрогнул весь дом, тут же раздался шум падающих ведер и металлических кастрюль, которые я взгромоздила в сенях сразу за входной дверью. Значит наружную дверь вырвали одним махом, теперь, через секунду, придет черед двери в горницу, которая гораздо тоньше. Да, прошла секунда, и от страшного рывка последняя преграда распахнулась, вырванный замок повис на одном шурупе.

Свет электролампы заслонило огромное тело, шагнувшее в комнаты из сеней, сквозь утробное рычание, издаваемое этим существом, я ясно различила слова:

— Мясо, ты где?

Я шагнула вперед, уткнула стволы в эту тушу и нажала на спуск. В следующее мгновение мне показалось, что дом взорвался. Вспышка пламени ослепила меня, ружье ударило в плечо, и, сбив на пол, упало сверху.

Я, понимая, что каждый миг ползания по полу может стать для меня последним, подползла к табурету, который, каким-то чудом, не опрокинулся. Пальцы цапнули два патрона из коробки, я упала на спину, переламывая ружье. Экстрактор послушно выбросил стреляные гильзы, я, борясь с нарастающей паникой и тремором рук, запихнула новые патроны и взвела оружие.

Всё, я готова. Под потолком вились клубы дыма, из-за печи торчали чьи-то ноги, мелко подергиваясь судорогой. Из сеней шагнуло второе существо, чуть поменьше первого, растерянно взвизгнув, склонилось над упавшим телом. Я чуть опустила стволы, совместив черную мушку с плечом существа, и нежно нажала на спуск одного ствола. Ко второму выстрелу я была готова, ружье не отпустила, готовясь выстрелить ещё раз. Сквозь пороховое облако было плохо видно, но вновь услышав грохот посуды в сенях и удаляющийся визг, в которых слышались страх и боль, я поняла, что в доме осталась только я и хозяин ног, которые перестали уже содрогаться.

Я выглянула из-за печи. Посреди горницы, на плетеной дорожке, лежал крупный голый мужчина, только какой-то странный. С улицы доносился разгорающийся собачий лай, голоса людей. Я собрала патроны, гильзы, ружьё и вместе с патронташем спустила в погреб, затем вцепилась в край дорожки и с трудом затащила тело мужика в проход, в котором ранее пряталась, на тело накинула старенький гобелен, много лет висевший на стенке в спальне бабы Анны. Что еще сделать? Так, брызгаем керосин на руки, чтобы забить запах пороха, выкручиваем лампочку, накидываем на плечи старую фуфайку, и, сунув ноги в галоши, я поспешила к калитке. Несколько соседей стояли у ворот дяди Миши. Увидев меня, он двинулся в мою сторону, и, вынув изо рта самокрутку, спросил:

— Ты выстрелы слышала? У тебя все нормально?

— Да я спала, услышала голоса, у меня все нормально.

— А чем от тебя воняет?

— Да лампочка вечером стала гаснуть, наверное, патрон окислился, я на всякий случай керосинку заправила, да облилась немного.

— Эх ты, городская, давай лампочку посмотрю.

Дядя Миша попытался войти в калитку, но мне такой помощи не надо.

— Нет, дядя Миша, завтра будет светло, я сама посмотрю. Меня папа научил. — ответила я, стоя в проходе и не давая соседу проникнуть на мою территорию. Надеюсь, старик, окруженный густым облаком вонючего табачного дыма, не унюхал запах сгоревшего пороха, который не забивался запахом керосина.

— Ну как хочешь, если такая самостоятельная.

— Да, я такая, стараюсь.

— Вот, вроде девка ты хорошая, но дюже вредная.

Вздохнув, дядя Миша вернулся к собранию пейзан, которые минут через пять пришли к выводу, что Петр, живущий в дальнем проулке, опять накушался самогона, вернувшись с вахты из Норильска, и стрелял с крыльца в сторону леса, гоняя окружавших его синих чертей.

Я для приличия постояла у калитки еще минут пять, затем по-английски, не прощаясь, побрела к дому, так как босые ноги в галошах замерзли окончательно, а в сторону моего дома никто подозрительно не косился, и проверить мое подворье желание не высказывал.

Вернувшись в дом, я включила свет и села за стол, думу думать, что мне сейчас делать.

Что мы имеем?

Труп человека, от которого необходимо избавиться. Несколько картечин в стене напротив печки. Взломанные двери. Оружие и патроны, которые надо припрятать, но все же держать под рукой, так как уверенности, что оборотни поняли, кто в лесу хозяин у меня нет… Что еще? Я заглянула под стол, так как нога постоянно натыкалась на какой-то странный предмет. И тут меня вывернуло наизнанку. При взгляде на человеческую голову, небрежно откатившуюся к ножке стола от толчка моей ноги, меня окончательно накрыло. Мне кажется, что я упала в обморок, или куда положено падать благовоспитанным барышням. Но сознание я не потеряла, хотя вчерашний обед стал проситься из меня наружу.

Через некоторое время, пока я в остервенении смывала с себя и окружающих интерьеров следы тошноты и крови, в моей голове сложился единственно возможный план дальнейших действий, который я стала немедленно претворять в жизнь, так как до рассвета оставалось часа три.

Поверх одежды я накинула старую белую простынь, набросив ружейный ремень через плечо, в карманы фуфайки положила несколько патронов. Голову, стараясь не касаться руками, закатила в холщовый мешок, который крепко привязала к ноге трупа. Потом, ухватившись за концы дорожки, молясь всем Богам, чтобы она не порвалась, потянула труп за сарай, где перетащила его на здоровый лист фанеры, с какой-то целью хранящейся там много лет. В фанере проковыряла пару отверстий, притянув через них старые вожжи, и потянула фанеру с тяжким грузом в конец огорода. Там вытащив несколько досок вместе с гвоздями из подгнивших столбов, перетащила фанеру ближе к лесу.

Выполнив самую опасную часть работы, так как деревня все видит, и была большая вероятность, что за моей суетой внимательно наблюдают не одна пара глаз. Но, надеюсь, что белая простыня, накинутая на плечи, хоть немного скрывала меня на фоне снега. Я ввернула ножом вырванные из дерева шурупы, восстановив дверные замки на их законных местах, закрыла дверь на ключ снаружи, чутко прислушиваясь, вернулась в сарай. Было тихо. Шумели кроны деревьев, на дальнем краю побрехивала собака. Ни визга отпираемых двери, ни скрипа снега от чьих-то осторожных шагов.

Вернувшись к фанере, я надела охотничьи лыжи с креплением из куска кожи и резинки, впряглась в вожжи и потянула свой груз вглубь леса. Лист фанеры скользил по сугробам, почти не проваливаясь. Главной проблемой была необходимость внимательно выбирать дорогу, так, чтобы не застрять между стволами и не опрокинуть груз. Наконец, после часа блужданий, я добрела до подходящего места. Место в низине, топкое, не интересное ни грибникам, ни ягодникам, охотники тут тоже не бродят. Подкатила тело плечами к упавшему от старости стволу березы, под остатки кроны вытряхнула из мешка голову, и, не мешкая, поволокла фанеру в обратном направлении. Утром сожгла в печи мешок, лист фанеры, расколотый на мелкие куски, постигла та же участь. Тщательно вымыла с мылом пол в горнице, дробины, попавшие в стену, аккуратно выковырнула из дерева и бросила в выгребную яму. Теперь, кажется, все. Дом, чтоб скрыть все следы, сжигать конечно не буду, все-таки родовое гнездо, очень жалко. Закончив все дела по сокрытию следов ночных приключений, я тщательно заперла все двери, вновь сложив под дверь в сенях металлическую посуду и, положив рядом с собой заряженное ружье, упала на кровать, забывшись тяжелым, беспокойным сном.

Внезапно проснувшись, испуганно схватила ружье, подскочила к окну и выглянула в щель ставен. Судя по солнцу, была середина дня. У моей калитки зацепились языками две старушки, одна из которых периодически начинала колотить кулаком по моей калитке. Пришлось одеваться и идти на улицу.

— Что-то хотели, Марина Степановна? Доброе утро всем.

— Не утро, а добрый день, соня. Хотели узнать, на сорок дней кто-то из ваших будет, или в городе поминать будете?

— Так, не кому ехать сюда, на поминки. У меня каникулы заканчиваются, завтра в город возвращаться надо. Баба Таня в больнице с сердцем, после смерти бабы Ани прихватило. Мама не поедет сюда, так что в городе помянем.

— Ну, тогда ладно, Татьяне привет передавай и выздоровления. Что ж она, травница была чуть похуже матери, а не уследила за собой.

— Так, как говорится, сапожник без сапог, ни болела ничем, вот и не готова оказалась, а как о бабе Ане узнала, так сердце в разнос пошло.

— Ну, дай Бог, увидимся с ней еще, пусть выздоравливает. Давай, до свидания, наверное, завтра не встретимся, счастливой дороги.

— И вам здоровья и до свидания.

Позавтракав или пообедав, я сложила в рюкзак ружье, и старый колот из сарая, чтоб рукоять его торчала наружу, надела лыжи и побежала в лес. Из калитки высунулся неугомонный дядя Миша, бдительно осмотрел меня, и спросил:

— Привет, егоза, что в мешке волокешь?

— Доброго здоровья вам, дядя Миша. Молот взяла в сарае, которым орехи с кедра сбивают. Вдруг в лесу зверь встретится.

— Молот колотом называют, грамотейка. Может тебе ружье дать, только медвежью шкуру мне отдашь.

— Мне ружья не надо, дяденька, я девочка и ружей боюсь. А молотом, вернее колотом, стукнуть смогу.

— Ишь какая, боевая. А, может, сирену с собой возьмешь, ей и стукнуть можно и меня вызвать, чтоб шкуру с медведя снять.

— О сирене я как-то не подумала, в следующий раз так и сделаю, а сейчас возвращаться не буду, примета плохая.

— Ладно, беги, только от деревни далеко не уходи, вон в бору покатайся, туда зверь не пойдет.

— Спасибо, дядя Миша. Кстати, насчет сирены. Каникулы заканчиваются, я завтра утром уезжаю рано, часов в семь пойду на автобус, перед уходом сирену занесу, вы ведь спать уже не будете?

— Конечно не буду, заходи. Я твоей бабушке гостинцев передам.

— Спасибо дяденька, до завтра.

Первой моей целью было местное кладбище.

Метров с тридцати у самой границы погоста, я разглядела свежее захоронение. Я сняла лыжи и мешок, медленно подошла. Рядом с могилой бабы Ани темнели еще две ямы, вырытые загодя. Я опустилась на колени перед невысоким холмиком мерзлой земли, прикоснулась рукой к сосновому кресту.

— Прости бабуля, только сейчас смогла прийти к тебе. И прости, что за меня ты приняла свою смерть лютую. Что смогла я сделала. Кого смогла — наказала.

Я долго сидела у могилы родного человека. Молилась, разговаривала с прабабушкой. На кладбище было тихо и покойно. Слезы катились из глаз, падая в снег. С каждой уроненной слезой во мне разжималась пружина, которая толкала меня вперед, не давала закрыть в страхе глаза и подставить шею этим тварям. Надеюсь, что баба Аня ушла, не держа зла на меня, и чувство вины за смерть близкого перестанет грызть меня, я смогу как-то жить дальше.

Я уходила с кладбища дальше в лес, за моей спиной остался могильный холмик с крестом, стакан с самогоном, накрытый куском серой горбушки и свеча в самодельной лампадке, чей колеблющееся на ветру огонек, надеюсь, отпугнет зло от могилы.

Так как зимой из нашей деревни оставалась проходимой только одна дорога, я побежала вдоль нее, внимательно осматривая следы. Примерно в двух километрах от деревни я увидела почти занесённый снегом сверток в лес, со свежими следами рубчатых покрышек. Я пробежалась по этому следу и метров через двести нашла место, где машина разворачивалась. От места разворота со стороны деревни шла цепочка двойных оплывших следов, как будто два босых человека шли, прижавшись друг к другу. Я заскользила вдоль следов в сторону деревни.

Вот непонятное место. Цепочка человеческих следов исчезла. Несколько непонятных провалов в снежном покрове, как будто кто-то валялся или катался по снегу. А со стороны деревни идут следы крупной собаки или волка. Двинулась дальше, где увидела алые темно-красные капли, усеявшие путь волка или волков, чем ближе к деревне, тем кровавый ручей становился гуще. Значит второго оборотня я тоже подстрелила, но он выжил, и они дошли до машины, а затем уехали. Очень надеюсь, что урок пошел им впрок. Я сломала ветку молодой сосны и стала заметать капли крови на снегу. Так, постоянно останавливаясь, боясь пропустить зловещие пятно, я добралась до задов огорода бабы Ани, где было выломан пара досок. Перебравшись через забор, и кое-как приладив доски на место, я дошла до дома, просто затаптывая чужие следы. Не дай Бог, тот же дядя Миша увидит, как я что-то на зимних грядках заметаю, обязательно залезет полюбопытствовать. Вечером прошел спокойно, поужинав, я села рукодельничать.

Утром, еще в темноте, я бодро стучала в ворота дяди Миши.

Когда калитка распахнулась, я протянула ему чехол с сиреной.

— Спасибо, дядя Миша.

Дядя Миша оглядел меня и его лицо удивленно вытянулось:

— А ты что это такое в город поволокла?

Я недоуменно крутанулась назад, потом понятливо ответила:

— Так это лыжи в чехле, мне на физкультуру надо.

Так как я боялась добираться через лес без оружия, то весь вечер я посвятила изготовлению из двух мешков длинного чехла, в который поместила скрепленные между собой лыжи и привязанное к ним ружье. Смотрелось неказисто, но очертания двустволки не просматривались.

Получив от дяди Миши пакет с гостинцами для бабушки, я вскинула чехол с лыжами на плечо и энергично двинулась в сторону Ново-Бабкино. Обратная дорога прошла почти без происшествий, лишь при посадке в автобус поднялась ругань, что я своим чехлом всем мешаю, не давая протиснуть баулы ветеранам труда и другим заслуженным людям.

Я досчитала до трех, повернула лицо к возмущенной общественности и с дрожью в голосе сказала:

— Как вам не стыдно, лыжи — последняя память о прадедушке, а без меня их в деревне просто выбросят.

В салоне стало тихо, пылающие гневом лица разгладились, кто-то смущенно отвернулся. Больше меня никто не беспокоил.

Зато мне пришлось побеспокоить водителя. Не доезжая до райцентра, на площадке у поста ГАИ, я увидела знакомую вишневую «Ниву». Меня как подбросило, я закричала, срывая голос:

— Дяденька водитель, высадите меня здесь, пожалуйста, меня здесь мама будет ждать.

Автобус начал тормозить, водитель, матерясь сквозь зубы, стал притираться к обочине.

Выходя, я сделала самое смущенное лицо:

— Спасибо большое дяденька, простите, что я проспала.

Водитель смущенно крякнул и улыбнулся. Автобус задорно фыркнул и покатил в сторону вокзала, а я по большому кругу пошла вокруг поста автоинспекции, чтоб разглядеть номера на знакомом автомобиле. Судя по разводам грязи, летящей со стороны трассы, автомобиль стоял на штрафстоянке пару дней. Я несколько раз медленно проговорила про себя регистрационный номер знакомого транспортного средства и побежала в сторону группы людей, напряженно глядящих на приближающийся со стороны райцентра междугородний автобус, если нам повезет, то через пару часов мы все будем в городе.

Глава одиннадцатая

Старый Новый Год

На автовокзале в городе я пересела в троллейбус, идущий к дому бабушки. Времени займет больше, но есть гарантия, что на входе в метро дежурный милиционер не заглянет в мой чехол, выясняя, какие там еще едут лыжи. Маловероятно, но все когда-то случается. К двери бабушкиной квартиры я приползла вся мокрая, ежеминутно перекладывая ставший неподъемным чехол с плеча на плечо. Да и рюкзак стал гораздо тяжелее, чем был утром.

Бабушки дома не было. Я открыла дверь своим ключом, позвонила маме, выяснила, что бабушка еще в больнице, курс лечения еще не закончен. Пообещав маме вернуться домой через час, я убрала гостинцы из деревни в холодильник, чехол с лыжами и ружьем, а также рюкзак с вещами, которые я прихватила из дома бабы Ани, спрятала в дальний угол кладовки. Затем, с тоской понимая, что возвращение в отчий дом дальше оттянуть не получится, пошла в сторону метро. Завтра, с утра, опять идти в школу.

Первый учебный день третьей четверти начался для меня несколько необычно. Я вышла из квартиры минут на пять позже обычного, вчера забыла погладить школьную форму, отец сегодня увидел и поднял скандал, пришлось хватать утюг, мочить тряпку, короче, вылетела из квартиры с опозданием. Лифт хлопал дверями этажом ниже. Пошла туда, чтоб разобраться и остолбенела. Навстречу мне по лестнице поднимался Дед Мороз, такой знаете, идентичный натуральному. Здоровый, красный бархатный халат, шапка, борода, посох, замотанный в фольгу и мешок за спиной. Я с трудом протиснулась мимо дедушки по лестнице, мелькнула мысль: «Это кто на нашем этаже до сих пор Новый год отмечает…» Мелькнула и пропала, заодно со всеми другими мыслями, так как сзади меня в голову тюкнуло что-то мягкое, но увесистое, ноги подогнулись, и лестница метнулась навстречу к моему лицу.

Я очнулась от холода. Вокруг был полумрак, сверху, через маленькое окошко под потолком, в помещение проникал тусклый свет. Площадь моей временной жилплощади была не велика, метров пять на пять, стены из кирпича, потолок из бетонных плит. С мебелью было плохо, кроме горки колотых кирпичей, наваленной в углу, другой обстановки не было. Мне было плохо, голова кружилась и болела, все тело казалось, напиталось холодом до такой степени, что я не смогу согнуть ноги. Но нет, ноги со скрипом согнулись, я, цепляясь за шершавую кирпичную кладку, смогла подняться.

Возле кирпичной горки лежал какой-то сверток. Держась за стену, я поползла до него. Вещь знакомая, и даже знаковая. На темной тряпке лежала аккуратно сложенная униформа Деда Мороза. Я с рычанием закуталась в красный халат и нахлобучила на голову огромную шапку. Сидя на тряпке, ощущая попой острые грани кирпичных половинок, я пыталась оказать себе медицинскую помощь. Халат, в который могли поместиться три девочки моего размера, а также шапка, повисшая на моих ушах, оказались штуками довольно таки теплыми, минут через двадцать я перестала ощущать себя ледяным человечком. Гематому на затылке я смогла рассосать, кроме мысли «Как мне плохо» появились и другие, я приступила к анализу ситуации.

Надежда, что добрый Дедушка Мороз отвез меня в Лапландию или Великий Устюг, чтобы продлить каникулы девочки, которая хорошо вела себя в прошлом году, мелькнула, но в голове не задержалась. Оборотни явно поставили бы пьесу по иному сценарию. Для моей заклятой подружки Наташи Богоявленской эта драма слишком сложная. Тут меня вновь бросила в холод, несмотря на толстый халат и ватную шапку. Милейший Сергей Сергеевич, с улыбкой крокодила и его группа поддержки. Со смертью прабабушки и последующим за этим событиями, я совсем забыла об этом крестном отце и его недвусмысленном пожелании. Что-то стало понятнее, правда, настроение от этого не прибавилось.

Я подняла лицо и сделала глубокий выдох. Струйка пара устремилась вверх. Очевидно, что меня привезли в заброшенную трансформаторную будку, торчащую где-нибудь в поле или заброшенном хозяйстве. Отопление тут не предусмотрено, электричества нет. Стылостью тянуло отовсюду — и от кирпичных стен, и от треснувшего мутного стекла в узком окошке и от покрытых инеем металлических ворот с узкой дверкой в середине. Ворота закрыты снаружи, как я не прислушивалась, с улицы не доносилось ни звука, такая ватная тишина окружала меня. Я сложила из обломков кирпича подобие лестницы, дважды сорвавшись и чуть не поломав ноги, смогла подобраться к окошечку. Высота полтора кирпича, даже если выбью раму, наверное, могла бы вылезти через него лет в пять. Но сейчас, увы, несколько округлилась. В окошко я смогла рассмотреть только заснеженное поле и какую-то заброшенную ферму, чья обвалившаяся крыша темнела метрах в ста от будки. Ни огонька вокруг, ни звука.

Пока окончательно не стемнело, я поискала какой-нибудь полезный для меня предмет. Нашла посох Дедушки Мороза, оказавшийся палкой от швабры, замотанной фольгой. Фольгу сорвала, палку поставила в уголке у ворот. С мыслью о том, сколько мне понадобиться времени, чтобы проковырять кирпичную стену гнутым гвоздем-соткой, я задремала. Открыла глаза от грохота металлической дверцы. Понятно, приехали злодеи, узнавать у меня военную тайну. Когда мои глаза ослепил узкий луч электрического фонарика, я спрятала лицо поглубже в ворот халата и поприветствовала посетителей:

— Ну, вы и балбесы…

Наверное, такой реакции от приличной барышни молодые люди не ожидали, поэтому ответ прозвучал секунд через тридцать:

— А вот сейчас вообще не понял…

Ага, угадала, Коленьки голос.

— Вашего Дед Мороза полдвора запомнили…

— И че? Мы че, деды морозы?

Я прикусила язык. Ну да, возможные свидетели, возможно, удивились, встретив загулявшего после длинных выходных, Деда Мороза, но ничего сверхъестественного в этом не было, в России такое бывает. Меня, скорее всего, вынесли на улицу в мешке — обязательном атрибуте формы порядочного Деда Мороза, который не только выпивает и закусывает, но и дарит детям подарки. А если кто увидел, то приметы похитителя — борода, усы, парик. Все белое. Халат красный или синий, очень информативно.

— Павлик, не надорвался мешок тащить? — спросила я у темного силуэта, полностью заслонившего выход.

— Не, нормально…

Ого, Павлик и говорить умеет, не только жрать и бить девочек по голове, гад.

— Коля, ты очень умный, сам же придумал такой способ.

— Ага, я такой.

Коленька щелкнул кнопкой, и фонарик превратился в подобие лампы «летучая мышь», свет перестал резать глаза, стало даже чуть-чуть уютней.

Павлик прикрыл дверь, согнал меня с тряпки, уселся и стал чавкать какими-то пирожками. Меня замутило от запаха еды, желудок скрутило с безмолвным воплем: «Я кушать хочу».

Я отошла и присела в углу. Коленька присел на корточки напротив меня и, не отрываясь, уставился мне в лицо.

— Ну, что будем делать с тобой?

— Коля, поехали домой, я никому не скажу.

— Не вариант. Сергей Сергеич четко сказал, либо ты даешь ему, что он велел, либо мы закопаем тебя в лесу.

— Хорошо, отпустите меня, и завтра я все сделаю.

— Ты вроде меня умным называла. Кто ж тебя отсюда отпустит. Скажи, что привезти, мы завтра привезем все необходимое.

— Я замерзну к утру.

— Похолодание через два дня обещают, тогда действительно замерзнешь, не придется лишний грех на душу брать. Сергей Сергеевич сейчас в Таиланде, приедет через три дня, спросит меня о результате. Его устроит только два варианта: твое лекарство, или что ты должна сделать, а второй вариант — место, где ты лежишь и больше никого не обманываешь. Если я не выполню его указание, будем с тобой лежать рядом, а мне это не понравится.

Сбоку раздался негромкий хлопок, мы с Коленькой одновременно вздрогнули от неожиданности и посмотрели налево.

Павлик меланхолично открыл бутылку пива и продолжал с аппетитом поедать пирожки.

Между тем, мирная беседа с Коленькой перерастала в нечто более неприятное. Рассказывая о том, что со мной сделают присутствующие джентльмены, Коленька увлекся, стал хватать меня за отвороты халата, махать перед моим носом жилистым кулачком. Постепенно я почувствовала возбуждение, исходившее от Коленьки. В моей голове стали мелькать отражения его фантазий, в которых он явно нарушал мою половую неприкосновенность, и это мне совсем не понравилось. Когда он, крепко схватившись за одежду, потянул меня к себе, хрипло дыша, я выкинула вперед руку, почти ударив его пальцами в глаза.

— Остановись, пока Машкою не стал…

От неожиданности Коленька замер:

— Ты это о чем?

— Мне четырнадцать лет, если ты не угомонишь свою фантазию, то когда тебя найдут, все двадцать лет в тюрьме проведешь в роли Машки под шконкой, если сам не повесишься.

Я старалась думать о моем теплом халате и о том, что Коленька, в принципе симпатичный молодой человек, которого просто надо оградить от дурного поступка. Если бы я думала о своей судьбе, о том, что дома меня ждет мама, наверное, я не смогла бы справиться с собой и придать голосу спокойную уверенность.

Коленька чуть подался назад, скривил ром в сардонической улыбке:

— Кто меня посадит? Они даже тебя не найдут, а если найдут, вскрытие покажет, что дура-девка сбежала из дома, заблудилась в лесу, потом замерзла, а к весне тебя лисы обглодают, так что никаких следов не будет.

— Коля, ты вот умный, но меня за дуру не считай. Сейчас сколько времени?

— Где-то девять часов.

— Я из школы должна была прийти в три часа. Не пришла. Я девочка домашняя, не гулёна. Значит сейчас на меня уже подали в розыск, а мою комнату осматривают милиционеры. А там, в верхнем ящике стола лежит толстая тетрадь, подписанный «Дневник», где я важные для себя вещи пишу. И вашу компанию во главе с уважаемым Сергеем Сергеевичем подробно описала, с указанием адреса офиса. Ты думаешь, через сколько часов милиционеры эту запись прочитают и твою фамилию узнают? Я даже замерзнуть здесь не успею.

Коленька чуть-чуть подумал, и я поняла, что он не купился. Пытаясь спасти ситуацию, я добавила:

— А знаешь, как они все узнают?

— Ну?

Я обличающее ткнула пальцем в сторону силуэта Павлика:

— Вот, Павлика пару дней не покормят, так он тебя за палку копченой колбасы сдаст.

Глаза Коленьки недобро сверкнули, я, почувствовав отблеск эмоций молодого бандита, поняла, что вот она, маленькая щёлка, через которую я смогу выскользнуть. Я говорила, стараясь отслеживать эмоции Коленьки, сплетая паутинки лжи с узелками страхов и комплексов этого опасного, но уязвимого человека, пытаясь ткнуть ядовитой иголочкой сомнений в самую потаенную часть его души:

— И знаешь, он даже удовольствие от этого получит… Догадываешься, почему? Ты его когда со своей познакомил, полгода, год назад? А когда у вас разладилось, не помнишь? Так я тебе скажу… Вижу, сам вспомнил… А, знаешь, почему? Ее от Павлика просто трясет, от таких огромных, здоровых мужиков. Ты не смотри, что он все молчит, зато там все в порядке, долбит как отбойный молоток, она после Павлика даже пищать не может… а ты не ее калибра мужчина, просто не ее формат, мелковат везде. А так, ты сядешь надолго, и всем хорошо будет, лишний ты… поэтому Павлик молчать не будет…

Коленька, зацепив на ходу половинку кирпича, мягко скользнул за спину Павлика, с удовольствием присосавшегося к пивной бутылке.

Я даже не заметила момента удара, с такой скоростью он был нанесен. Павлик уронил бутылку, обиженно хрюкнул, затем взревев, вскочил как огромный медведь и навалился сверху на Коленьку.

Не мешая мужчинам выяснять, кто из них самый сильный мачо, я, на цыпочках рванула к воротам, боясь запнуться. Не веря своей удаче, я выскочила на улицу, захлопнула дверь и накинула огромный кованый засов на проушину. Первый удар в ворота раздался только после того, как я, вдев дужку замка в петлю засова, отошла от будки на десяток шагов. За углом стоял знакомый «москвич». Не слушая мат и угрозы, рвущиеся из узенького окошка, я потянула дверку водителя на себя. Открыто, чудненько. Ключей нет, но все не так страшно. Когда то один из деревенских кавалеров катал меня на похожей машине. Отец паренька трижды терял ключи, и, задолбавшись покупать замки зажигания, оставил все как есть.

Найдя в багажнике мощную отвертку и подходящую трубку, я сломала замок на рулевой колонке и полезла вниз, туда, где ждали меня несколько интересных проводков. Какой провод и куда подсоединять, я, естественно, не помнила, но минут за десять, методом тыка, я добилась поставленной цели. Стартер взвизгнул, машина дернулась. Вот я неумеха, сбросив рычаг передач на «нейтралку», я прижала провода в счастливой комбинации, теплый мотор схватился сразу. В будке разочарованно взвыли. Я поудобнее устроилась на сиденье, включила первую передачу, и, не дыша, начала медленно отпускать педаль сцепления. Машина недовольно газанула, но не заглохла, и потихоньку покатила по пробитой колее.

Бросив машину в проулке с распахнутыми настежь дверьми и работающем на холостых оборотах мотором, я успела заскочить на заднюю площадку последнего троллейбуса.

Через час, найдя в кармане карточку оплаты и работающий телефон-автомат, я методично пробивалась сквозь мамины рыдания, вбивая в ее голову следующие мысли:

— Меня похитили возле школы, запихнули в машину, увезли за город, я очнулась, услышала, что девочек собирают для отправки в Эмираты, сбежала и сейчас нахожусь возле дома бабушки.

— …

— Я никого не помню, не запомнила даже места, откуда сбежала.

— …

— Мама, ты должна завтра сходить в милицию, забрать заявление о моей пропаже, сказать, что я уехала к родственникам и у меня все в порядке.

— …

— В школу я пока не пойду, я слышала, что похитители завтра должны уехать из страны, поэтому через несколько дней я вернусь домой.

— Да, у меня все нормально. Нет, ничего не болит.

— …

— Нет, до бабушкиного дома пятьдесят шагов, я вижу ее окна. Дойду, она тебе перезвонит, скажет, что у нее все в порядке.

— …

— Да, мама, завтра созвонимся.

Глава двенадцатая

Взгляд из темноты

На следующие утро я заняла позицию в подъезде жилого дома, напротив офиса Сергея Сергеевича. Проведя весь день в переходах между подъездами, чтобы не нарываться на грубость местных жителей, я поняла, что особняк практически пуст. Два охранника, одуревшие от безделья, не знали, чем себя занять. Вечером в особняк пришла пожилая женщина. Наступившая темнота и раздвинутые шторы помогли мне выяснить, что это уборщица, которая быстро убралась в нескольких помещениях, особенно тщательно убирала один из кабинетов второго этажа. По окончанию уборки женщина попрощалась с охраной и не торопливо двинулась по улице. Я пошла в том же направлении по противоположной стороне улицы.

Следующий день я провела в подготовке к акции. Ближе к вечеру я стояла напротив квартиры Елены Семеновны, во всяком случае, так с женщиной прощались сотрудники охраны. Один из замков, охраняющих деревянную дверь, старый, сквозной, из скважины падает лучик света и периодически появляется тень от собирающейся на работу женщины. Я впихиваю в скважину носик резиновой клизмы, несколько раз от души нажимаю на грушу. Есть основание предполагать, что рецепт зелья «Дурная голова» даст нужный результат. Через несколько минут, затаив дыхание, я прижалась ухом к замочной скважине. Никто уже на работу не собирался, из глубины квартиры раздавался мощный храп. Здоровый сон никому еще не вредил. Самое неприятное из ощущений, ожидающих Елену Семеновну утром, будет сильная сухость во рту и скачущие в голове мысли: «что я пила вчера и где». Свой вынужденный прогул молодящаяся пенсионерка вряд ли вспомнит.

Мои любимые дурацкие очки и залитая лаком высокая челка, выбивающаяся из-под косынки, создают образ «живу за городом, учусь в ПТУ». Тональный крем придал смуглость кожи, несвойственную мне в это время года. Старая бабушкина куртка в комплекте с вытянутыми в районе коленей трикотажных трико не вызовет желание молодцов из охраны взять мой телефончик, или приглядываться к внешности. Я поднимаюсь на крыльцо, уверенно тяну на себя дверь особняка. Навстречу мне поднимается молодой мужчина с удивленным лицом. Я начинаю тараторить:

— Доброго вечера. Елена Семеновна отравилась, попросила меня убрать сегодня, а то говорит, директор приезжает, должно быть чисто. А я ее внучка, меня Викторией зовут. Покажите, где у вас швабры, а то я ее плохо поняла.

При моих словах лицо секьюрити удовлетворенно разглаживается, а при упоминании директора, голова молодого человека начинает еле заметно кивать, разделяя мою позицию, что к приезду главного должно быть чисто. Выдав мне швабру и ведро, охранник несколько минут бродил за мной, сохраняя бдительность, но вскоре снизу донеслись звуки перестрелки начавшегося по телевизору боевика и призывные крики напарника. Бросив меня, охранник упорхнул вниз. Надо сказать, что убирала я качественно, как для себя.

В кабинете Сергея Сергеевича, украшенного солидной медной табличкой с загадочной надписью «Председатель правления», было много чего интересного. Фото Сергея Сергеевича с губернатором и бывшим президентом, еще какими-то, смутно знакомыми гражданами. Очень порадовало меня наличие в интерьере кабинета огромной пальмы, стоящей в кадке у рабочего стола председателя. Принеся бадейку, тщательно полила раскидистое дерево, щедро сыпанув в воду питательную подкормку по рецепту прабабушки, которое для растений как швейцарский шоколад. Затем познакомилась с пальмой, попросила прощения за временного соседа, незаметно воткнув в землю за стволом мой привет председателю — маленький, неприметный росток. Пока прибиралась в кабинете главного злодея, не теряла зря времени: достучалась до пальмы.

Настороженный взгляд охранника, тихонько поднявшегося по лестнице и пристально разглядывающего меня из-за угла, абсолютно не взволновал. Хочет мужчина поиграть в детектива — не будем ему мешать. Когда я закончила уборку кабинета председателя, охранника на этаже уже не было. При расставании, мне был вручен большой мешок с бутылками и показана дорога к мусорным контейнерам соседнего дома, чтобы начальник охраны, прибывающий завтра вместе с боссом из зарубежного турне, не задавал лишних вопросов. Далеко тащить увесистый груз мне не пришлось. Местный бомж благородно предложил мне свою помощь в утилизации стеклотары, после чего я раскланялась с ним и двинулась к дому Елены Семеновны, затем скинув в сумку дурацкий платок и куртку с очками, я направилась в сторону метро.

За последующие двое суток в симпатичном особняке произошли следующие малозаметные для человеческого глаза события.

Выращенный мной стебелек, нежно обвивая ствол пальмы, ловко маскируясь среди ее шершавой коры, пополз в рост, бурно выталкивая из себя новые веточки, листочки и малозаметные нежные соцветия. На второй день, подгоняемый заклинанием ускорения роста, росток зацвел, его пыльца, незаметная человеческому глазу начала опылять окружающее пространство. Подхваченная мощным воздушным потоком, создаваемого кондиционером «Дженерал электрик», пыльца скользнула к лицу мужчины, сидящего за столом возле пальмы, в процессе вздоха, скользнула в ноздри хозяина кабинета. В ходе процесса насыщения организма кислородом, описанного в учебнике анатомии за седьмой класс средней школы, вещество, содержащиеся в пыльце, проникло в кровеносные сосуды, достигло каналами артерий головы, и вызвало прекращение мозговой деятельности этого известного в городе мужчины. А с честью сыгравшее свою важную роль растение, начало быстро засыхать, и уже через день его высохший стволик смешался с засохшими веточками пальмы. Пыльца же, не попавшая в организм Сергея Сергеевича, была втянута воздушным потоком в корпус кондиционера, где навечно упокоились в системе фильтров сложного агрегата.

Жалею ли я о сделанном? Абсолютно нет. Человек, отдавший команду похитить меня, а потом прервать мою жизнь, жизнь ребенка, который лишь не захотел выполнять его дурацкие команды, снисхождения не заслуживает, да и шанс очнуться после комы у него еще есть. Во всяком случае, обеспокоенным родственникам, оплачивающим работу аппаратов вентиляции легких, врачи надежду дают.

Откуда я узнала? В соседнем ряду, за второй партой, сидит обычная девочка Леночка Ягудина. Несколько дней Леночка приходила в школу с красными глазами. Случайно услышав разговор Леночки с подружками, я узнала, что ее дядя, очень добрый и веселый человек, который помогал всем своим родственникам, щедро дарил Леночке дорогие подарки, нестарый еще мужчина, следящий за своим здоровьем, внезапно попал в больницу в состоянии комы.

А я, внимательно прислушиваясь к болтовне о состоянии больного, думаю, как бы узнать случайно или нарочно Леночка сообщила Сергею Сергеевичу о приворотном зелье для Тани, приложила ли она усилия, чтобы состоялась моя встреча с этим крайне неприятным человеком. Ведь от ответа на этот вопрос зависит, украсит ли Леночкино милое личика неизлечимая экзема, или эта неприятность обойдет ее стороной.

Раз в два дня я бегала по вечерам к бывшей резиденции Сергея Сергеевича, из окошка подъезда соседнего дома здоровалась с пальмой, общалась с ней. Пальма грустила. Такой вкусной воды, какой напоила ее я, она больше не пробовала, общаться ей было не с кем. Пришлось пообещать, что ее проблемы стали моими проблемами. С большим трудом мне удалось передать пальме светлые образы Коленьки и Павлика, но пальма ответила, что таких людей она не помнит, но обещала запомнить, о чем они будут говорить, если появятся у нового шефа. Следующий вечер я встретила за стенкой мусорной площадки, метрах в ста от особняка, проклиная пронизывающий ветер и уборщицу бандитского офиса, не очень торопящуюся на рабочее место. Наконец мимо меня протопала знакомая женщина.

С криком: «Елена Семеновна, Елена Семеновна!» я припустила за ней, с трудом переставляя оледеневшие ноги.

К моему счастью, женщина остановилась, с удивлением воззрившись на меня.

— Здравствуйте Елена Семеновна, как хорошо, что я вас увидела!

— А вы кто, девушка?

— Я Маша, представитель флористического центра «Грин Калор» — я ткнула пальцем в шапку, на которую налепила аккуратно вырезанный из бесплатного журнала логотип этого известного в городе магазина.

Интерес на лице Елены Семеновны потух мгновенно.

— Я ничего не покупаю…

— Так я ничего не продаю. Мне ребята с охраны вон того офиса вас несколько дней назад описали, а сегодня я мимо проходила, и решила, что это наверное вы. Вы же за растениями ухаживаете?

— Ну да, поливаю…

— Давайте вместе с вами попробуем заработать немного денег (а, на слово «заработать» тетенька среагировала). Я сейчас вам дам подкормку для цветов, она особенно на пальмы хорошо действует. Дней через несколько пальма зацветет. Видели, как красиво пальмы цветут?

— А они цветут? — Елена Сергеевна выпучила глаза.

— Да, потрясающе красивые цветы ярко-жёлтого цвета. Ваш хозяин обязательно обратит внимание на это, а вы скажете, что цветущая пальма большая редкость, и чтобы она цвела регулярно, то надо заказывать специальную подкормку. Вот возьмите пять пакетиков, для начала этого хватит, это бесплатно. А потом, когда из этого офиса пойдут заказы, мне будут с каждого пакетика давать проценты, а я с вами буду делиться.

Я несла эту пургу быстро, напористо, не давая женщине вставить слово.

— Так если заказы пойдут, то я потом зачем буду нужна?

— Елена Семеновна, так мы с вами в одной лодке. Мне тоже интересно, чтобы через вас заказы продавать. Я здесь рядом живу, будем с вами периодически встречаться, вы мне денежки, а я вам подкормку, чек на всю сумму и сразу проценты буду отдавать. Мне тоже интересно, чтобы деньги через меня проходили, а то, дадут один раз премию за нового клиента, а потом будут все проценты менеджеры из офиса забирать. Сами знаете, как это: бегаешь, бегаешь, клиента уговариваешь, а как контакты клиента этим рожам офисным отдашь, все, они с ним сами теперь работают, а мы с вами, кто ногами и руками работает, без ничего остаются.

— Ну, так-то да… — Елена Семеновна почувствовала солидарность со мной: — Ну, давай, попробуем.

Я протянула ей пять упаковок пакетиков смеси золы, дрожжей и добавки из бабулиной тетрадки.

— Просто сыпьте в воду для полива раз в четыре дня, как закончиться я вас найду, к тому времени должны цветы появиться.

На этой мажорной ноте мы распрощались, каждый от этой встречи получил новые перспективы: Елена Семеновна надежду на дополнительные финансовые бонусы, а я — надежного зеленого агента в тылу врага.

Результат моих усилий я получила через три дня. Привычно прижавшись к подъездному окну, я послала призыв пальме и сразу же получила бодрый ответ. В моей голове сформировалась зеленоватая картинка, на которой два размытых, но в принципе узнаваемых силуэта стояли перед начальственным столом. Если изображение было так себе, то звук в мою голову шел в хорошем качестве.

— Где болтались, …? — слова «балбесы» и «долбоящеры» были единственными цензурными в этой речи.

— Мы в больнице были, шеф…

— Куда вписались?

— Нам Сергей Сергеевич задание давал… — Коленька и Павлик переглянулись, подробности рассказывать им явно не хотелось.

— Я что, слова вытягивать должен? Сейчас вытяну…

— Нам Сергей Сергеевич сказал привезти ему девку, она какая-то знахарка или что-то в этом роде. Мы ее отловили, привезли сюда. Он ей дал задание сделать приворотное зелье и принести ему. Она на него болт положила. Перед отлетом в Таиланд, главный нас вызвал и сказал — девку отловить и отвезти в зиндан. А там, либо она сделает, что он хотел, то маленько побуцкать и отпустить, до следующего раза. А если ничего до его приезда не сделает, то там ее держать, пока от холода не сдохнет, да и выбросить где-нибудь.

— Что за зиндан, и для чего зелье?

— Шеф хотел бабе какой-то в обладминистрации дать, дела порешать. А зиндан — это трансформаторная будка за городом, где очистительные сооружения. Там хозяйство было, все ценное вывезли, одни стены с крышей остались, и никто там не ходит.

— Насчет бабы знаю, тема интересная. Зиндан тоже в строку. Дальше что?

— Мы ее отвезли, сутки продержали там, когда во второй раз приехали, стали ее стращать, тут она нас и обдурила, глаза отвела. Миг, и мы смотрим друг на друга, а она уже снаружи засов на дверь накидывает…

— И?

— Она ушла, а мы четыре дня дыру в стене разбирали голыми руками и ключами, которые в кармане нашлись. Там стена в три кирпича оказалась. Как в больницу попали — не помним, двухсторонняя пневмония, обморожение. Вчера из больницы вышли…

— У вас же тачка была…

— На тачке девка уехала…

— Вы, бл…, еще ключи в машине оставили!

— Ключи вот, шеф¸ без ключей она уехала…

— Наверное, заколдовала машину, как и ее хозяев…, дол…ов!

Перед моими «крестничками» появился невысокий стройный мужчина в светлом костюме.

— Короче, дебилы, количества ваших косяков вскипятило мой мозг. У вас последний шанс. Завтра едете в зиндан, стенку восстанавливаете сами, и чтоб никто вас не видел. Через два дня, вечером мне докладываете, что раствор застыл, и стена как гранит, будку на замок, ключи у себя держите, один мне привезете. Понятно, дебилы? Потом мы туда гостя отвезем, с ним поработаем. Где-то, через неделю, дела с гостем закроем, берете ту девку и решаете с ней вопрос. По результату всего я решу, то ли вы нам нужны, но за тачку рассчитаться придется, то ли вы подгоняете нам тачку и валите отсюда куда хотите. Все ясно?

— Ясно…

— Все, свободны.

Два моих «приятеля» рысью выбежали из кабинета. Следом за ними вошел высокий мужчина в черной рубашке, и молча, остановился перед главным.

— Гера, готовь бригаду на работу с немцем через три дня.

— Куда везем?

— Эти два недоумка место готовят, твои немца только «примут» и этим передадут, поэтому, пусть мордами не светят. А этих если что — «спишем» потом…

Высокий кивнул и молча вышел, а главный стал одеваться. Я поняла, что больше «кина» не будет, попрощалась с пальмой, и в задумчивости двинулась домой.

То есть бандиты про меня не забудут. На решение вопроса у меня есть дня три. За эти три дня я должна решить, что я могу сделать, чтобы про меня забыли. Для этого необходимо создать проблемы для всех троих, кто про меня знает. Коленька, Павлик и шеф должны поиметь глобальные проблемы. Подбросить опять в кабинет токсичный цветочек? Нас безвременно покинет шеф, а через пару недель Коленька расскажет новому шефу обо мне. Я знаю, что через три дна в бывшую трансформаторную будку привезут нового постояльца, и привезут наверняка Коленька и Павлик. От этого и буду плясать.

Глава тринадцатая

И аз воздам

За последующие два дня я осуществила несколько важных операций. В классе я взяла у одного из небедных мальчиков цифровую видеокамеру с хорошим «зумом», в залог пришлось дать золотую монету из наследства прабабушки. В переходе метро был куплен сотовый телефон, на номер которого я бросила деньги.

Вечером того же дня, я, одетая в рванье и огромные темные очки в половину лица, в толстой роговой оправе, прихрамывая на левую ногу, толклась недалеко от входа в региональный УБОП. Дождавшись выхода оперативника средних лет, в недорогой одежде и с грустным лицом, я двинулась за ним, держась в отдалении.

Мы дошли до остановки, он стал в стороне от толпы спешащих домой горожан, и стал выглядывать свой автобус. Я набила за обе щеки две сосательные конфеты, подошла сбоку и негромко спросила:

— Простите, вы опер?

Мужчина удивленно бросил на меня взгляд, но тут же отвернулся и вполголоса ответил утвердительно.

— Вас интересует информация по одной банде?

— Девочка, это так не делается…

— Догадываюсь, но рискую я…

— Сними очки…

— Не сниму! Они убили моего папу, а я теперь вынуждена все время ходить в очках — подпустила я слезы в голосе: — мне нужен ваш номер телефона, где вы будете постоянно на связи, я в течение недели сообщу, когда они будут совершать тяжкое преступление…

— О какой банде ты тут ведешь речь и какое преступление готовиться?

— Дядя, я вас выбрала, потому что вы выглядите умным и порядочным, а сейчас возникает мысль, что ошиблась…

— Поясни?

— Я вас выбрала случайно, а если вы от бандитов деньги получаете? Дальше продолжать?

— А почему ты решила, что я опер?

— У вас ежедневник в руках. Из этого здания только опера с ежедневниками выходят.

Мужчина недоуменно скосил взгляд на потертую обложку ежедневника, зажатую в руке, затем улыбнулся.

В общем, мы поладили. Капитан Долгих дал мне свою визитку с личным сотовым и телефоном начальника, сказал, что будет ждать моего звонка.

Я, прихрамывая, спустилась в метро, села в вагон, на следующей станции выскользнула на перрон через смыкающиеся двери и поехала в противоположном направлении. Не знаю, следил ли за мной опер Долгих, но завтра он явно будет искать дело с погибшим от рук бандитов папой и пострадавшей девочкой, может быть даже кого-нибудь и найдет. А мне надо готовиться к операции «Место встречи изменить нельзя».

Утром четвертого дня я вышла из дома в утренних сумерках, молясь, чтобы не встретить знакомых. Старая фуфайка с ватными штанами и короткие серые валенки не слишком украшали мой образ, чехол с лыжами и рюкзак сильно давили на плечи. Мама, предупрежденная о двухдневном лыжном походе, организованном спортивной секцией, с вечера собрала пакет с бутербродами и всучила мне термос с горячим чаем.

Часовая поездка на троллейбусе с одной пересадкой, и вот я начала тропить лыжню по скрипучему насту. Пару раз, сменив направление, так как отсутствие внятных ориентиров и легкая поземка не способствовали правильной прокладке маршрута. Выйдя из-за стены заброшенной фермы с провалившимися стропилами крыши, я разглядела метрах в ста зловещий силуэт знакомой мне до боли трансформаторной будки. Я побежала к ней. Занесенная метелью колея от покрышек легкового автомобиля шла к федеральной трассе. На засове ворот висел новенький, лоснящийся маслом, сквозь покрывающий его иней, замок. Вокруг окошка под крышей радовала глаз аккуратная свежая кладка, комья застывшего раствора и обломки кирпича лежали под окошком. Я ткнула лыжной палкой в кладку. Раствор хорошо схватился. Вот молодцы Коленька и Павлик, умеют аккуратно работать, когда страшно.

Не снимая лыж, я побежала дальше в заснеженные поля, сделав круг, по большой дуге вернулась на ферму. Там нашла кусок жести, заделала им одно из окошек, проделала дырку, куда входил только объектив камеры, настроила ЗУМ на максимальное увеличение. Когда включила сотовый, то с трудом сдержала рванувшие из глубины души ругательства. Телефон сеть не видел. Понятно. Все провисает буквально на волоске. Единственный выход — не выходя из-за развалин фермы, рвануть к поселку, до которого примерно полтора километра, там сотовая сеть есть. Теперь остается только ждать. Вынув из камеры и телефона батареи и засунув их за пазуху, присела на доски, покрытые лыжным чехлом, и стала ждать, борясь с желанием уснуть.

День тянулся как улитка, тишина зимнего поля давила ни психику городской жительницы, лишь на грани слышимости иногда доносился гул машин с трассы. В половину одиннадцатого вечера я рванула в темноту заснеженного пространства, надеясь, что я правильно взяла направление и успею на остановку до того, как оттуда уйдет последний троллейбус. В троллейбусе было тепло, меня разморило, я проснулась от бурчания кондуктора, которая будила меня на конечной остановке. В дом я ввалилась около полуночи, скороговоркой пробормотала изумленной маме, кто поход продлили на второй день, что ребята остались на базе за городом, а я решила заночевать дома, поэтому мне надо встать в пять утра, чтобы на первом троллейбусе вернуться до лыжной базы.

Утром, заскочив в шестичасовой троллейбус и уткнувшись лбом в обледенелое стекло, чтобы не уснуть от усталости, я думала, что Коленька, Павлик, да и их шеф, еще дрыхнут без зазрения совести, и даже не торопятся на встречу со мной. С трудом оторвавшись от нагретого сиденья на последней остановке, я, скрипя уже заранее замершими мышцами, надела лыжи и покатила по вчерашнему маршруту. Возле будки ничего не изменилось, только свежий снег сильней припорошил вчерашние следы. Я обустроилась в будке, ветер сегодня задувал со стороны глухой стены фермы, было гораздо теплее, чем вчера.

В половине второго дня в давящую на уши тишину вторгся какой-то новый звук. Я подскочила, подбежала к воротам, выходившим к трассе. Вдалеке мелькало темное пятно. Кто-то ехал. Стараясь не думать о том, кто едет в еле различимой вдали легковушке, я медленно собрала камеру, дождалась бодрого жужжания сервопривода, высунула объектив в щель между повисшей на одной петле створкой ворот и стеной, поймала в визир машину и нажала на красную кнопку. Затем, перебежала к подготовленному мной окошку напротив ворот, стала вести съемку оттуда.

Вот в окошке экрана появилась морда серой «девятки» (поднимаются ребята, меня на старом «Москвиче» сюда привозили). Из машины вылезли два моих «крестника» — Коленька и Павлик, одеты в униформу уличных бойцов — черные кожаные куртки, спортивные костюмы, высокие кроссовки, черные вязаные шапочки. Бандиты походили вокруг будки, затем Коленька уткнулся в след моих лыж, чуть ли не обнюхал, как собака, потом величественным жестом отправил Павлика в мою сторону, наверное, проверить остатки фермы. Я даже испугаться не успела, как Павлик, с грацией молодого носорога, на третьем шаге по колено провалился в снег, затем долго вытряхивал ледяную субстанцию из обуви, параллельно рассказывая всем, желающим послушать, что он думает об умственных способностях своего напарника.

Наконец на видеокассету стали записываться кульминационные кадры нашего утреннего шоу. Распахнув ворота, ребята открыли багажник, достали оттуда перемотанный скотчем кокон, в котором без труда узнавалась человеческая фигура. Человек в скотче стал дергаться, и Коленька уронил активно вырывающиеся ноги. Павлик легко вскинул человека вверх, забросил его на плечо и исчез в темноте будки. Минут через пять из будки выскочил Коленька, достал из кармана сотовый телефон. Наверное, у меня была такая же недовольная физиономия, когда я вчера узнала, что мой телефон сети не видит. Но я не зря считала Коленьку умным парнем. Побегав вокруг будки, Коленька опять нырнул в темноту ворот, чтобы через минуту вынырнуть оттуда с лестницей стремянкой. Ага, это они с неё окошко восстанавливали.

Коленка полез наверх, затем осторожно перебрался на крышу. Судя по всему, крыша будки в зону покрытия вышки входила. Коленька долго устанавливал связь, потом протяжно и громко орал в трубку. С учетом ветра, дующего в мою сторону, и многократного повторения всех фраз, основной смысл телефонного разговора я уловила. Перед Коленькой и его командой ставилась задача закошмарить пленника до шести часов вечера, потом приедет шеф и будет решать вопрос о перераспределении материальных благ. Также Коленька получил указание в шесть часов вечера вновь влезть на крышу для контрольного сеанса связи. Закончив разговор, умный Коленька забрался греться в машину, а я побежала в поселок, двигаясь, чтоб между мной и будкой находились развалины фермы.

В поселке связь была уверенной. Спрятавшись за угол закрытого клуба, чтобы вид девочки с телефоном не привел в возбуждение местных маргиналов, я набрала номер.

— Капитан Долгих? — говорила через платок, надеюсь, что мой голос хоть немного изменился.

— Да, кто это?

— Это Маша, сообщаю вам, что два человека, входящие в группировку, что сидит по адресу (я назвала адрес особнячка), привезли человека в заброшенную трансформаторную будку, расположенную в километре от трассы М-48, двадцатый километр, поворот влево в трехстах метрах от указателя километража. Человека сейчас пытают, он, видимо, иностранец, немец. Около восемнадцати часов вечера к будке должен подъехать главный, окончательно решать вопрос.

— …

— Капитан?

— …

— Капитан Долгих, вы там от счастья онемели что ли?

— Маша, или кто там ты, за такие шутки…

— Давайте так, я вам заявление сделала, запись разговора ведется. Если меры приняты не будут, кассету отправлю в прокуратуру…

— Маша, как ты с таким характером до таких лет дожила?

— Не поверите, родилась я ангелом, злые люди характер испортили, до свидания.

Я разорвала связь, затем побежала обратно к ферме. За время моего отсутствия ничего не изменилось. Молодые люди, как положено гостеприимным хозяевам, развлекали гостя. Время от времени по одному или вдвоем они ныряли в будку, и тогда оттуда раздавались крики, отнюдь не радостные. В остальное время бандиты грелись в молотящей на холостом ходу «девятке». Незаметно зимний день пошел к своему завершению, стали сгущаться сумерки. Молодая поросль банды активизировалась, очевидно, додавливая клиента. Затем Коленька еще раз посетил крышу, из его криков в телефонную трубку я поняла, что конец истории уже близок.

И вот, вместе с опустившейся на землю темнотой приближающийся отсвет мощных фар возвестил, что к нам прибывают еще гости. Шеф прибыл на мощном темном джипе в сопровождении двух здоровых мужиков, одетых в красивые пальто. К сожалению, темнота не давала заснять ни номер машины, ни лица шефа. Гости коротко переговорили с выбежавшим навстречу Коленькой, затем зашли в будку, а я задумалась.

У меня на камере отлично сняты Коленька и Павлик, сцена перетаскивания пленника в будку, пару раз сняла, как они заходили в будку, потом раздавались крики. Явно, на похищение человека доказательств достаточно. Но мне недостаточно, чтобы сели только эти двое. Для них можно было придумать что-нибудь попроще. Что бы я могла спокойно ходить по улице, сесть и надолго должен и шеф. Прибудет ли капитан Долгих со своей командой, я не знаю. При самом сильном увеличении камера не позволяет отчетливо заснять лицо шефа, значит, надо подбираться ближе. Я надела лыжи, перекрестилась, и, как из окопа, шагнула из мгновенно ставших уютными стен фермы, сильно пригнувшись к земле, в любой момент ожидая криков, по большому кругу заскользила к трансформаторной будке.

Я стояла, прижавшись к шершавой стене и стараясь не дышать. Мне казалось, что сердце качает кровь по венам с таким шумом, что меня могут услышать из будки. Вдруг раздался скрип шагов по снегу, хлопнула дверь машины, взревел мощный движок джипа, вспыхнули яркие фары, сделав окружающую темноту еще чернее. Через пару минут раздались шаги нескольких человек, я услышала голоса людей за углом будки, буквально в паре шагов от меня. Я медленно вытянула руку с камерой, высунув за угол только объектив. В повернутом под углом квадратике экрана я увидела отлично различимое лицо шефа, который радостно тыкал кулаком в грудь стоящего по стойке смирно Коленьки:

— Молодцы, пацаны, раскрутили барыгу! Мы сейчас метнемся по адресу, что он назвал, если все ухоронки найдем и все в цвет, то в двенадцать тебе Михей отзвонится, и тогда вы его здесь оставляйте, а через пару дней, как заледенеет, надо будет его в лес вывести, только скотч сначала смотать, типа пошел за грибами и заблудился. Ну, а если он нам фуфло прогнал, то давите его всю ночь, без перерыва, а в семь утра Михей позвонит, там дальше решим…

Тут я с ужасом увидела, что шеф с перекошенным лицом смотрит прямо в объектив. Я взвизгнула от неожиданности, через секунду, не помня, когда успела развернуться, я изо всех сил налегала на палки, стараясь перебирать ногами как можно быстрее. Сзади раздавались крики, мат, джип вывернул из-за угла, и я заметалась в снопе света как испуганный заяц. Понимая, что через пару секунд кованный кенгурятник ткнет меня в спину, я рванула правее, и налегла на палки. Уверенный рокот двигателя внезапно сменился надсадным воем. Я скользнула еще левее, через мгновение вырвавшись из предательского света фар. Вой двигателя сменился стуком дверей, новыми криками, вдруг шум разорвали громкие хлопки, что-то взвизгнуло справа от меня. Я от неожиданности упала вбок, изогнувшись, взглянула назад.

Джип глубоко увяз в снегу, возле него стояло несколько человек, вглядываясь в темноту. Граница пучка света проходила метрах в пяти от меня, люди у джипа пока меня не видели. Кто-то крикнул водителю погасить фары и несколько черных фигур на фоне белого снега медленно двинулись в мою сторону. Мужчины, растянувшись короткой цепью, с трудом вытаскивая ноги из сугробов, неотвратимо приближались к моей лежке. Я свернулась клубком, мысли судорожно бились в голове. Ползти вбок? Это медленно, я не оторвусь, через пару минут они дойдут досюда, увидят мой след и догонят. Вскочить и побежать? На лыжах я от них уйду, но скорее всего меня успеют подстрелить. Весной нас, наверное, найдут вместе с немцем, напишут, что собирали грибы, заблудились и замерзли. Я, как можно плавнее, поднялась, и скользнула прочь. Мой рывок, естественно, заметили, раздался радостный крик. Я бежала широким накатом, выгнав из головы видение крепкой мужской руки, уверенно совмещающей мушку пистолетного ствола с моей темнеющей на фоне снега спиной.

За мгновение до удара бойка по капсюлю, на место неминуемого окончания моей жизни, прибыла кавалерия из-за холмов.

Тарахтение движка джипа было уверенно перекрыто ревом чего-то мощного и басовитого. Я не выдержала и оглянулась. Из-за трансформаторной будки вынырнуло какое-то темное чудовище, сразу после этого озарив все вокруг светом многочисленных фонарей. Зеленый грузовик, уверенно проминая снег рубчатыми покрышками, подпер сзади буксующий джип, к свету фонарей на крыше вездехода прибавился тревожный всполох милицейской мигалки, с криком: «Замерли, работает СОБР», из будки посыпались ловкие фигуры в черном, волной накрыв цепочку замерших в снегу людей. Я тут же рванула в спасительную темноту, встреча с капитаном Долгих в мои планы не входила. Отбежав метров триста, я минут десять провисела на палках, пытаясь унять боль в горящих легких, затем обтерла от налипшего снега видеокамеру, которая все время проболталась в кожаной петле на моем запястье, и не торопясь двинулась к поселку.

Через два дня в канцелярию УБОПа, вместе с многочисленной почтой, прибыл и неприметный пакет, адресованный капитану Долгих, в котором лежала компактная видеокассета с маленькой наклеечкой. Наклеечка содержала примечание, написанное печатными буквами, что копия направлена в областную прокуратуру. Согласно подписи на конверте, данный пакет был сдан на Главпочтамте гражданкой Смородиновой М. Ю., проживающей в городе Шахты Ростовской области. Доблестный капитан Долгих неделю думал, как отыскать загадочную Машу, но за суетой будней вскоре махнул на это рукой.

Через полгода местный желтый листок «Крим-Инфо» проинформировал своих читателей, что банда Шефа усилиями МВД, ФСБ и прокуратуры была разгромлена, за многочисленные преступления, включая убийства, разбои и похищения людей ее участники получили длительные сроки. К этому времени в ухоженный особнячок в тихом центре вселилось одно из подразделений налоговой полиции, которому в порядке перераспределения собственности и перешла моя знакомая пальма.

Глава четырнадцатая

Современные проблемы регистрации недвижимости

Незаметно, в беготне и хлопотах прошли выпускные экзамены в школе, и вот я, получив серую книжицу аттестата о полном среднем образовании, меланхолично пролистываю толстый справочник абитуриента.

Вопрос, куда поступать встал передо мной в полный рост. Две четверки в аттестате давали надежду поступить практически в любое высшее учебное заведение города, только проблема была в том, что я плохо представляла себя в самостоятельной жизни. До часа «Х» оставалось около двух недель, поэтому я решила, что обдумаю данный вопрос завтра-послезавтра, или через неделю. А пока, необходимо было съездить в деревню, в мое наследственное владение, куда еще два месяца назад была отправлена на хозяйство бабуля.

Но как говориться, не мы дороги выбираем, а дороги выбирают нас. Утром я проснулась от протяжного телефонного звонка. «Странно, междугородний, неужели у бабули что-то случилось»— мелькнула мысль, в это время, закончив разговор, в комнату заглянула мама.

— Тетя Соня звонила из санатория, просила, чтобы ты заехала к ним несколько раз, полила цветы.

Я оделась, привела себя в порядок и пошлепала на кухню, подгоняемая запахом кофе.

— Мам, а когда тетя уехала в санаторий?

— Они с дядей Пашей уехали три дня назад, я забыла тебе сказать.

— А куда?

— Здесь недалеко, в «Бригантину».

Я знала это место. Построенный совсем недавно, в великолепном сосновом бору на берегу реки, санаторий считался очень приличным. Тридцать километров по ухоженному шоссе и даже регулярный автобусный маршрут до станции метро, делали санаторий весьма популярным.

— Конечно, мама, съезжу к ним домой, не знаешь, до какого числа они будут в санатории?

— Еще одиннадцать дней до конца путевки…

Тетя Соня была маминой младшей сестрой. Год назад она вышла замуж за дядю Пашу. Молодые, по тридцать лет, они встретились на заводе, где тетя работала экономистом, а дядя Паша — инженером в конструкторском бюро.

Спокойные, какие-то обстоятельные, они были, чем-то похожи друг на друга. Последний раз я виделась с молодой парой после их свадьбы, но как я слышала — в семейной жизни оба были вполне счастливы. Дядя Паша был, что говорится выгодный жених, правда, не думаю, что он был рад данному обстоятельству. Три квартиры в самом центре города, капитальный гараж там- же, дача и черная «Волга» — все это оставили дяде Паше рано ушедшие из жизни родители, а также бездетные тетя с дядей, чья фамилия была довольно известна в городе еще десяток лет назад. Две квартиры в «сталинках» вполне успешно сдавались квартирантам, а в самой маленькой, двухкомнатной, на третьем этаже нового кирпичного дома, удачно вписавшегося в историческом квартале «тихого центра», проживала молодая пара.

— Мам, а не знаешь, что они лечат или просто отдохнуть поехали?

— У Паши что-то проблемы со здоровьем, слабость постоянная, боли периодически по всему телу. Соня его в диагностический центр пристраивала, вроде все проверили, но ничего не нашли. Врачи руками разводят, говорят — переутомился. Вот, решили в санаторий на две недели съездить, хуже не будет.

— А бабуля не пробовала что-нибудь ему дать?

— Люда, ну ты же знаешь, как Паша к этому относиться.

Да, я знала. Дядя Паша — урбанист и материалист до кончика волос. Как я понимаю, на даче, которую обожала тетя Соня, он появлялся после долгих уговоров молодой жены. Но, имея добродушный и незлобивый характер, дядя Паша соглашался в субботу отвезти свою половину на огород. По приезду к фазенде начинался второй этап выманивания молодого мужчины поближе к грядкам. Будь его воля, дядя Паша из машины бы не вылез, с удовольствием проведя день, уткнувшись в интересную книжку. Поэтому, приехав на дачу, тетя начинала судорожно готовить обед. После сытного обеда, дядюшка, подобревший, но сохраняющий на лице выражение мученика, соглашался перекапать пару грядок или подергать отвратительные сорняки. Причем работа сопровождалась громкими стонами, регулярными побегами в дом «попить водички», а через пару часов дядя технично исчезал, чтобы появиться вместе со склонившимся к западу солнышком, и сообщить, что машина уже прогрета, и выезжать в город надо немедленно. К радости молодой супруги это был практически единственным недостатком мужа, во всяком случае, о других мне известно не было. Соответственно, только природная интеллигентность не позволяли дяде Паше высказывать свое мнение об увлечении бабули траволечением, лекарства он принимал исключительно купленные в государственной аптеке.

Через два часа я, легко разобравшись с замками, распахнула стальную дверь квартиры дяди. Поседев полчасика на диване в зале, с наслаждением вдыхая запах натуральной кожи, которой был оббит огромный белый диван, я встала, чтобы забрать в ванной бадейку с отстоявшейся водой, как вдруг услышала поворот ключа в замочной скважине.

От неожиданности я вскочила с дивана, схватила свою сумочку. Кто-то возился с дверью, похоже, сейчас борьба с замками закончится. Дверь скрипнула, шаги нескольких человек, незнакомый мужской голос подобострастно произнес:

— Прошу сюда, госпожа…

Блин, это явно не тетя с дядей. Я шагнула в проем между шкафом и окном, задернула за собой плотную штору с ярким рисунком. Мой амулет на шее стал нагреваться. Это, что, опять сказочные твари сюда пожаловали? Гости незваные посетили ванну, уборную, кухню, затем их шаги затихли при входе в комнату. Понятно, стоят на пушистом ковре, в трех метрах от меня. Подобострастный голос продолжал профессионально расписывать все положительные качества квартиры. Затем, невидимая мне женщина голосом, настолько холодным, что меня передернуло, произнесла:

— Достаточно. Квартира хорошая, уйдет влет. Что владельцы?

— В санатории, обратно не вернутся… — в разговор вклинился третий человек, мужчина, судя по голосу, не такая дешёвка, как первый.

— Документы? — снова женщина.

— Брак оформлен надлежащим образом. Через шесть месяцев с небольшим, ваша сестра, госпожа, получит свидетельство о вступлении в наследство, и квартиры можно будет выставить на продажу. В течение этих шести месяцев, вы будете получать деньги с квартирантов на основании документа, выданного нотариусом. Эту тоже сдадим дней через десять — снова противный голос, наверное, опять риелтор.

— Хорошо, поехали — женщина завершила разговор, уже двигаясь в сторону выхода из квартиры.

Через минуту хлопнула дверь, вновь защелкали замки. Я выскользнула из-за шторы, пробежала на кухню, окно которой выходило на площадку перед подъездом.

Легкий тюль позволял мне не бояться, что я буду замечена с улицы. Из подъезда вышла высокая, стройная, даже худая, молодая женщина, одетая в элегантный черный деловой костюм. Длинные сильные ноги с изящными щиколотками, обутые в черные туфли на высокой шпильке, уверенно несли свою хозяйку. Больше всего она напоминала мне Анжелину Джоли. Сзади двигался мужчина в сером костюме, без каких либо особых примет. Сбоку, суетливо забегая вперед, скакал козликом еще один мужичонка, как я понимаю, риелтор. Никто из них не был похож на оборотней. Доскакав до черного автомобиля с трехлучевой звездой на багажнике, риелтор с поклоном открыл заднюю дверь. Дождавшись, когда дама уселась в авто, оставшиеся члены шайки последовали ее примеру, и седан черной акулой скользнул в сторону выезда из двора.

Я бросилась в коридор, захлопнула засов входной двери, затем обессилено сползла на диван.

Я так понимаю, что квартиру моих родственников посетили «черные риелторы» во главе со своей зловещей хозяйкой, которую мой амулет отнес в категорию нечисти. Только, эти граждане не размениваются на спаивание одиноких алкоголиков. Они, только что, списали со всех счетов абсолютно благополучную семью. Ладно, дядя сирота, близких родственников нет. Но у тети Сони родни полно, а это почему-то в расчет не берется. Пребывая в глубоком раздумье, я, как автомат, полила цветы, закрыла дверь на два замка и двинулась на улицу. Через два квартала я внезапно остановилась, что-то важное мелькнуло в моем, кипящем от отсутствия решения проблемы, мозгу. Крупная женщина средних лет, не ожидавшая моей внезапной остановки, толкнув меня в спину, обругала «коровой». Я, не обращая на окружающих внимание, вертела головой, пытаясь понять, что меня отвлекло.

Ага, синяя вывеска «Юридическое бюро. Консультации по гражданским, семейным, уголовным делам, сопровождение дел в суде» висела над окном помещения, несколько месяцев назад бывшего квартирой. Я поднялась по металлически ступенькам, потянула тяжелую дверь. В метре от входной двери стоял канцелярский стол, за которым сидел худощавый юноша, чуть постарше меня в зеленом пиджаке и делал вид, что читает уголовный кодекс. Сзади рабочее место юноши подпирал недорогой шкаф, набитый юридическими справочниками.

Юноша вскинул на меня чуть испуганные глаза, затем расплылся в широкой улыбке:

— Добрый день. Чем могу вам помочь?

— Здравствуйте. Мне нужна консультация.

Улыбка юноши стала еще шире:

— Пожалуйста, стоимость консультации пятьдесят рублей. По какому вопросу вас проконсультировать?

Я достала из сумочки пару купюр, положила перед молодым дарованием, помолчала, пытаясь сформулировать свой вопрос.

— Представьте, молодая семья, в браке пару лет. При каких обстоятельствах после смерти мужа жене не достанется ничего, а наследником всего имущества станет третий человек? Сразу говорю, завещания нет.

Улыбка юноши угасла, он закатил глаза, затем отбросил в сторону уголовный кодекс, бросился к шкафу, что-то энергично там разыскивая. Наконец, с надеждой на лице, молодой юрист вернулся за стол, торжествующе показав мне новый фолиант. На темно-синей обложке солидно блеснула надпись золотыми буквами «Семейный кодекс. Постатейный комментарий».

С торжествующей улыбкой юноша раскрыл страницу с оглавлением, глаза его забегали по тексту. Постепенно движение зрачков молодого человека становились все хаотичнее, улыбка начала гаснуть. Через несколько минут специалист понял тщетность своих поисков. Буркнув что-то неразборчивое, юноша скрылся в соседнем помещении. За стенкой забубнило несколько человек. Молодой человек вернулся в сопровождении мужчины средних лет, одетого в хорошо пошитый, серый с искоркой, костюм. Мужчина озарил меня фальшивой улыбкой:

— Чем могу вам помочь?

Я повторила свой вопрос. Мужчина завис на минуту, затем, очевидно, найдя ответ для меня, проговорил:

— Стоимость консультации сто рублей.

— Позвольте, но ваш коллега озвучил стоимость в пятьдесят рублей.

Улыбка мужчины подувяла, с легким презрением он отчеканил:

— Как я понимаю, консультация за пятьдесят рублей вам не очень помогла. Моя консультация стоит сто рублей. Решайте, я очень занят.

Поняв, что торговаться с этим выжигой бессмысленно, я судорожно стала копаться в сумке. С учетом купюр на столе, я с трудом набрала требуемую сумму.

Старший юрист, небрежным жестом смахнув мои деньги в карман, и наградив своего юного коллегу усмешкой, громко и отчетливо произнес:

— Ваша задачка может иметь следующее решение — у мужа был ранее заключен брак, который он не расторг. Соответственно, следующий заключенный им брак считается не недействительным, Тогда, после смерти мужа все имущество получает первая жена, вторая не получает ничего.

Окинув нас снисходительным взглядом, старший юрист небрежной походкой двинулся вглубь конторы. Молодой специалист, с красным от стыда лицом, стоял у шкафа, на его лице без труда читалось: «Я же знал! знал!.. но забыл».

Я не смогла отказать себе в удовольствии кинуть в спину старшего:

— Квитанцию, пожалуйста, выдайте.

Мужчина сбился с шага, наградил меня злобным взглядом, буркнул:

— Петя, выпиши.

— Скажите, Петр, а как установить, были ли заключен ранее брак?

Петя на минутку завис, но потом вполне бодро ответил:

— Надо в каждый регион писать запрос, иначе никак.

— Понятно, спасибо.

Я шла в сторону дома, пытаясь разложить по полочкам полученную сегодня информацию.

Итак, мы имеем моих дорогих дядю и тетю, которые уехали лечиться в санаторий. У дяди в последнее время непонятные проблемы со здоровьем. Также имеем группу недобрых людей, которые уверены, что через несколько дней мои молодые родственники умрут в окружении беспомощных врачей. Вероятно, есть женщина, которая имеет документы о том, что несколько лет назад дядя Паша сочетался с ней в счастливом и законном браке. После смерти дяди и тети, эта женщина получит у нотариуса документ, что она является наследником по закону, на основании которого она будет получать деньги с жильцов в двух дядиных квартирах, сдаст внаем третью квартиру, а через полгода продаст все квартиры, а также дачу, машину, гараж…

И что мне со всем этим делать?

Глава пятнадцатая

Стеной за родню

На следующие утро, чихающий движком и воющий коробкой-автоматом, рейсовый «ЛиАЗ» стремительно нес мое тело в сторону санатория «Бригантина» со средней скоростью тридцать километров в час.

Высадившись с немногочисленными пассажирами на кольце конечной остановки, я нашла глазами криво прибитый к сосне указатель «Санаторий», двинулась в указанном направлении по живописной тропинке.

Дядю с тетей я обнаружила на скамейке возле столовой.

Дядя выглядел откровенно плохо, одутловатое лицо покрывали бисеринки пота, бледная, нездоровая кожа бросалась в глаза, особенно на фоне вполне загоревших под сибирским солнцем отдыхающих.

Тетя Соня смотрелась чуть получше, но, явно не на свои тридцать лет. Всегда отличавшаяся крепким, сбитым телом, сегодня она выглядела изрядно похудевшей, откуда-то повылазили складки на коже и глубокие морщины. Родственники вяло изобразили радостное удивление от встречи со мной. Я села рядом, обмен ничего не значащими фразами о природе и погоде явно давался моим соседям по скамейке с большим трудом. Посмотрев на часы, дядя сказал, что ему надо идти на процедуры. Я предложила проводить его, глядя, с каким трудом дядя Паша отрывает свое тело от скамейки.

Во время неспешного движения в сторону лечебного корпуса, я не могла отделаться от чувства дискомфорта, которое не отпускало меня с момента, как дядя Паша тяжело оперся на мою руку. Пытаясь понять причину, я краем глаза увидела какое-то неясное темное свечение, исходящее с запястья дяди. Я поводила глазами вверх-вниз, вправо-влево, надеясь, что это просто темные точки в глазах, возникшие от ярких солнечных лучей. Но нет, черная точка периодически пульсировала на фоне широкого кожаного браслета, к которому были пристегнуты большие, с виду старые часы. Я довела шумно дышащего дядю до двери процедурного кабинета, спросила, через сколько минут его здесь встретить. В последний момент успела схватить шагнувшего в кабинет родственника за рукав рубашки:

— Дядя Паш, давай я часы возьму, на процедурах они тебе явно не нужны.

Дядя замер в нерешительности, потом аккуратно расстегнул ремешок:

— Прошу тебя, не потеряй, это память об отце… Вернись за мной через два часа, пожалуйста, а то, что-то мне сегодня совсем нехорошо…

Я переложила часы в пакет, и, стараясь держать непонятную ношу на отлете, вернулась на скамейку к тете.

— Соня (тетушка требовала, чтобы я обращалась к ней только по имени), а что за часы интересные у твоего мужа на руке?

— Ой, это такое радостное событие для Паши произошло. Его нашла тетя двоюродная, представляешь? Единственная его родственница. Они с мужем Пашу случайно нашли, все время искали после войны родственников, но нашли только сейчас и только Пашу. Около месяца назад, вечером, в дверь раздался звонок, там женщина в возрасте, но очень хорошо выглядит, лет на сорок, и мужчина, тоже очень симпатичный.

Вы, говорят, такой-то? А мы вас через Горсправку нашли. Короче, тетя Галя — двоюродная сестра Пашиного отца. А эти часы, когда-то, Пашиному отцу подарил его отец, на окончание седьмого класса. А во время эвакуации эти часы остались у родителей тети Гали.

— А почему ты маме или бабуле об этом не рассказала, это же какая радость!

— Не рассказала? Ну, наверное, забыла. Они у нас три дня погостили и уехали к себе в Астрахань. А потом Паша заболел. Наверное, из головы вылетело. Такие хорошие люди, смотри, мне кулон с цепочкой подарили — тетя показала мне золотой кулончик в виде сердечка, на тонкой цепочке. В центре кулончика злобно вспыхивала маленькая черная звездочка.

— Ой, какой красивенький, а можно посмотреть…

Увидев в глазах тети явное нежелание расставаться с подарком, я скорчила жалобную мордочку:

— Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

У тети, очевидно, не было сил со мной спорить, она лишь махнула рукой и подставила шею.

Я расстегнула замочек цепочки, кулон соскользнул в мою ладонь, кожу неприятно запекло. Я опустила украшение в пластиковый пакет компанию к часам, взглянула в расширенные от возмущения глаза тети и таинственным шепотом произнесла:

— А теперь послушай, какой странный случай произошел со мной вчера…

— Ты кулон отдай, зачем ты его в пакет кинула, украдет кто-нибудь…

— Соня, я за пакетом смотрю, а теперь послушай. Вчера я по маминой просьбе была у тебя дома…

Несмотря на свой несколько взбалмошный темперамент, тетя при необходимости могла сохранять спокойствие и хладнокровие.

Я рассказала ей все. Несколько раз Соня пыталась прервать меня, но я останавливала ее порывы энергичным взмахом руки.

Наконец, завершив повествование событиями в юридической конторе, я предложила тете задавать свои вопросы.

— Ты рассказываешь ерунду, Паша не стал бы меня обманывать, он не был раньше женат…

— Ты не поняла главного, дядя тебя не обманывает, он не был женат до тебя, но ты прекрасно знаешь, что у нас творится на юге страны или в бывших братских республиках. Дяде Паше сейчас сколько лет?

— Тридцать один…

— То есть теоретически, он мог жениться еще тринадцать лет назад?

— Ну, теоретически мог.

— Вот представь, вы с дядей через пару дней умираете…

Тетину руку я успела перехватить, до того, как она ударила меня по щеке, так как она не сразу поняла смысл моих слов, а потом я уже была готова.

— Прекрати, я вас с дядей очень люблю, и очень хочу, чтобы вы жили долго и счастливо. Дослушай меня до конца, потом можешь ударить.

— Хорошо, говори — гнев придал тете сил, лицо порозовело, глаза метали молнии, ноздри широко раздувались.

— Возвращаюсь к месту, что вас не стало. Мы поплакали, простились с вами, а тут появляется женщина, возможно даже с ребенком, у которой на руках документы, свидетельство о браке, свидетельство о рождении, подтверждающие, что дядя в далеком и забытом всеми девяностом году по любви женился в какой-то Грузии или Ингушетии на этой даме. Кто ее опровергнет? Дяди нет, он возразить не сможет. Даже если ты останешься жива, тебя слушать никто не будет. Документы в порядке, брак оформлен раньше, чем с тобой, свидетельства о разводе никто не предъявит. Значит ты никто, а она законная жена и наследница!

Я обняла рыдающую тетю за плечо:

— Соня, кстати ты мне сто рублей должна, за консультацию у юристов…

Ага, сработало, рыдания прервались, тетя вскинула на меня злые и недоуменные глаза. Я захихикала:

— Давай успокоимся, и думать будем, как будем спасаться…

— Ага, как тут успокоится, я чувствую, что Паша не выкарабкается…

— А вот теперь, самое главное… Подарки от новоявленных Пашиных родственников… Паше до их появления было плохо?

— Да нет, как-то не жаловался, хотя у меня с памятью сейчас очень плохо, в последнее время мысли путаются…

— Соня, я чувствую в ремешке часов порчу…

Тетя с недоумением и надеждой взглянула на меня.

— Ну что глядишь, ты же знаешь, мне от прабабушки способности передались. Я вижу порчу в ремешке часов, и в кулоне — то же самое.

— Паша не согласиться снять часы, ты же его знаешь, он ни в какую силу не верит категорически.

— Да и не надо, я сейчас в поселок схожу, куплю такой же ремешок для часов, он возможно, и не заметит подмену, ему сейчас не до того. А, с твоей дрянью, мы сейчас разберемся — с этими словами я открыла кулончик, тоненькой палочкой отковырнула бумажку с изображением какой-то женщины, назвать ее Богоматерью мешало какое-то несоответствие в рисунке, что-то было не по канону.

Под картинкой пряталась какая-то вязкая субстанция вроде гудрона. Я выковырнула ее, завернула в бумажку и отправила в пакет, затем протянула цепочку с кулоном тете. Соня в испуге отпрянула от меня, протестующе замахала руками — Не надо мне эту гадость, оставь себе.

— Ладно, потом решишь, куда ее деть. Я сейчас за ремешком, а потом за дядей в процедурный, а ты здесь сиди, жди нас.

Я успела перехватить Пашу буквально в последний момент. Дядя благодарно принял часы, осторожно застегнул ремешок, оперся на мою руку.

— Люд, давай ты меня в номер проводишь, я что-то очень устал.

Я помогла дядюшке прилечь на кровать, сказала, что запру его снаружи, а Соня скоро прейдет.

Когда я приблизилась к скамейке, Соня в испуге вскочила мне навстречу:

— Где Паша?

— Успокойся, я его проводила в номер, он сейчас спит. Вот ключ, мы сейчас договорим, я домой поеду, а ты к Паше пойдешь.

Соня схватила ключ и попыталась побежать к Паше, мне с трудом удалось вернуть ее на скамейку.

— Вот, бабулин сбор, общеукрепляющий. Будешь вечером и утром разводить в стакане воды, и пусть пьет, скажешь — врач выписал. Надеюсь, Паша не пойдет у врача уточнять, правда это или нет.

— Насчет этого можешь не волноваться. Мы видно настолько плохо выглядим, что врачи от нас шарахаются и убегают. Мне вчера главный врач намекал, что хорошо бы нам съехать, вернуться, так сказать, в привычную обстановку, даже деньги готов вернуть.

— Ну, видно покойники ему здесь не нужны… — увидев перекошенное лицо тети, я осеклась: — прости, просто я считаю, что если мы сделаем все правильно, то все закончиться хорошо.

— Люд, но вот как сделать все правильно? Это не люди, а какие-то монстры в человеческом обличии.

— Соня, давай, ты сейчас пойдешь в номер, я вижу, что ты места себе не находишь. А завтра я с утра приеду, там решим, как будем из этой беды выбираться. Порчу с вас я сняла, вам будет лучше, очень надеюсь, что я не опоздала. Только еще запомни. Мне кажется, что за вами наблюдает, или кто-то из персонала или из отдыхающих. Вам главное в ближайшие дни не показать, что вам с Пашей лучше стало, пусть думают, что все по их плану развивается. И Паше ничего не говори, не надо. Ладно, беги, а я на автобус.

Этим же вечером я снова заходила в квартиру моих родственников. Прежде чем открыть дверь, долго стояла, прижавшись к дверному полотну ухом, пытаясь уловить присутствие в квартире посторонних. В квартире ничего не изменилось. Я полила цветы, заперла дверь на оба замка, осторожно вставила между дверью и косяком пару тонких веточек и двинулась домой.

На следующий день, приехав в санаторий, я обнаружила, Соню и Павла в том же состоянии, что и вчера, но даже на самый придирчивый взгляд признаков ухудшения их здоровья не увидела. Мы отвели Павла на процедуры и уселись на крайней скамейке, подальше от толпы отдыхающих.

— Ну, что ты придумала? — Соня с надеждой смотрела на меня.

— Ты говорила, что главврач предлагает деньги вернуть и прекратить ваше здесь пребывание?

— Ну да, вчера в номер звонил, уговаривал…

— А ты что?

— Обещала подумать…

— Ну, вот и соглашайся, скажи, что послезавтра утром уедете. И вот после этого смотри за Пашей, никуда его не отпускай, ничего нового не принимайте, не ешьте и не пейте, никаких новых сотрудников, кто раньше с вами не работал, к себе не подпускайте. Лучше устрой скандал, типа баба-истеричка, но никаких посторонних врачей к себе не подпускай.

— Люда, я боюсь — заскулила Соня.

— Я сама боюсь…

— Ты не такая, мне кажется, что ничего не боишься…

— Сонь, не была бы ты моей тетей и еще и в тяжело больной, я бы тебе много чего сказала… Ладно, слушай дальше.

— Слушаю…

— Вернетесь домой, вместе сядем и Паше расскажем, про черных риелторов. Дальше я думаю, что вам станет лучше со здоровьем, сможете ездить по городу. Во-первых, вам надо будет съездить в милицию, прокуратуру и управление юстиции, где недвижимость регистрируют, с паспортами. Паше везде надо будет оставить заявления о подозрении, что он стал жертвой мошенников, которые пытались его отравить, ну и все, что я насчет документов о браке или о рождении ребенка, надо будет изложить, и чтобы заявления были зарегистрированы. Ну и, во-вторых, возможно Паше это не понравится, но ему придется написать завещание в твою пользу…

— Пашка обидится…

— Я понимаю, но ты уж как-нибудь постарайся объяснить, что пока он одинок, он беззащитен. Не получилась с этой схемой, придумают другую, жертвами станете оба, а потом опять появятся неизвестные родственники… А так ты его наследница, за тобой наследуют мама и бабуля. Трогать вас с Пашей теряет всякий смысл.

— Я понимаю и я постараюсь.

— Ну ладно, давай прощаться, мне еще многое надо успеть…

— Люда, ты береги себя…

Я энергичным шагом двигалась по тропинке в сторону остановки автобуса, внезапно лицо обдало жаром, грудь обожгло кулоном, я даже не успела испугаться, как две ледяные руки опустились мне на плечи, и сильным рывком меня забросило за толстый ствол сосны.

Я почувствовала аромат нежных духов, кто-то, крепко держа меня за плечи, прошептал в самое ухо:

— Кто ты и к кому ты пришла?

Мои ноги ослабли, если бы не сильные руки, держащие меня, я бы упала на землю. Мне очень хотелось начать отвечать на заданные вопросы — ведь голос был такой нежный и убедительный…кожу сильно обожгло, амулет привел меня в сознание. Я, судорожно думая, что отвечать, продолжала бессильно виснуть, на всякий случай закатив глаза за верхние веки. Постаравшись придать голосу побольше оптимизма, я залепетала:

— Я приезжала к тете Соне и дяде Паше. Они богатые. Они послезавтра поедут домой, тетя дала мне ключи от квартиры, чтобы я сегодня все помыла и убрала. Тетя мне за это даст деньги, двести рублей.

Последовала пауза. Я, продолжала висеть на руках незнакомки, с идиотской улыбкой и закатившимися глазами. Затем меня спросили, как мне показалось с некоторой растерянностью:

— Почему дядя и тетя возвращаются домой?

— Они выздоровели…

— Не надо приходить к ним домой и убираться, там и так чисто, и деньги тетя тебе заплатит, ты меня поняла?

— Да, госпожа…

Меня прислонили к стволу и руки разжались. Я минут пять постояла, привалившись к дереву, затем вернула глаза на место и, еле переставляя ослабевшие ноги, поплелась к остановке. Полуобморочное состояние изображать почти не пришлось, я и так в нем пребывала. Судя по всему, дядиной недвижимостью заинтересовалась вампир. Я с этой копией Анжелины Джоли и в человеческой ипостаси фиг справлюсь, больно она резкая и здоровая. А с учетом, что это вампир…

Что мы знаем о вампирах? Нежить, убить почти не возможно. Ерунду с чесноком мы отметаем. Остается отрубить голову и сжечь, вбить осиновый кол в сердце и серебряная пуля в сердце. Осталось только выбрать способ поэлегантней, ведь я же девочка. А кстати, почему вампир свободно вошла в дядину квартиру, я вроде бы читала, что без приглашения войти они не могут. Может быть, кто-то из двух мужчин, ее сопровождавших раньше был в этой квартире, вот и пригласил ее. Как это все сложно…

Ближе к вечеру я болталась в торговых рядах на улице Иркутской, где уже много лет торговали всякой радио-ерундой и прочими мужскими прибамбасами. Мне нужно было серебро. Пускать монеты на заряды для вампира мне не позволяла моя жаба, итак, пока только расходы при защите дядиной недвижимости. На мои вопросы о возможности прикупить немного серебра, торговцы испуганно косили глазами в сторону, отвечали уклончиво, либо заламывали такую цену, как будто речь шла о сокровищах тамплиеров. Пока я бесплодно бродила между прилавками, торговля начала постепенно закрываться, товар убирался в металлические лари, ряды пустели.

Вдруг я обратила внимание, на невысокого мужичка, на лице которого отразились следы множества терзающих его пороков. Мужик с отчаянным выражением лица метался между двух торговцев, чья специализация читалась на кусках картона «куплю радиодетали». Но очевидно, что высокие договаривающиеся стороны к соглашению не пришли, мужик был послан по матери, куда и пошел, грустно неся в руках увесистый мешочек. Я догнала его, спросила на ходу:

— Дяденька, что продаешь?

На лице мужчины мгновенно появилось желание, послать меня в том же направлении, куда его только что отправили, но он сдержался и осторожно ответил:

— Серебро техническое, а что?

— А содержание серебра в металле какое?

— Почти девяносто процентов…

— Дяденька, я хромпиком проверю…

Взгляд мужчины метнулся в сторону, он набрал воздуха, чтобы начать доказывать, что товар у него первостатейный, но потом передумал:

— Пятьдесят точно есть…

— Сколько всего и почем?

— Вот в мешке, три килограмма, цена…

— Давай отойдем в сторонку…

В мешке лежала куча непонятной металлической стружки, с тонкими, как бритвы краями, толщиной в пару миллиметров, желание брать в руки такие острые обрезки не возникало. Я достала склянку, купленную час назад в аптеке, покапала в середину металлической кучки. Пошла химическая реакция, одновременно с мужиком мы удовлетворенно выдохнули: судя по цвету пятен, пятьдесят процентов серебра сплав содержал.

Затем пошел торг, Я победила лишь потому, что жажда к спиртовому раствору мучила моего оппонента все сильнее с каждой минутой нашего общения. Я сунула в дрожащую от нетерпения ладонь несколько купюр, которые мне перед расставанием сунула тетя Соня «на расходы» и подхватила увесистый мешок. Отойдя пару шагов, спохватилась, крикнула вслед спешащему навстречу низменным удовольствиям мужчине:

— А еще можно будет взять?

Дядька, раздосадованный на внезапную задержку, нахмурился, но осознав суть вопроса, сулящего возможные коммерческие перспективы, радостно закивал.

— А как найти?

Мужчина махнул рукой в обшарпанную «хрущовку»:

— В восьмидесятом дома, пятая квартира, меня Семеном зовут.

Около девяти часов утра я с пыхтением затаскивала тяжеленную спортивную сумку в квартиру дяди и тети. Примерно через час я была готова к встрече гостей. Около двенадцати часов перед дверью раздались шаги нескольких человек, я рыбкой скользнула в нутро большого шкафа-купе, чьи зеркальные двери делали коридор в квартире дяди оптически просторнее (это я слышала от риелтора, когда он прошлый раз расхваливал квартиру своей госпоже). Я села на колени на широкой полке, занавесившись тетиным пальто и дядиным плащом.

Опять шаги, люди прошли сразу в комнату. Скрипнуло передвигаемое кресло. Я услышала властный голос вампиршы:

— Вы уверяли меня, что они не вернуться, что им осталось жить три дня. И в результате они завтра прибывают домой, потому что им стало лучше. Желаете мне что-нибудь объяснить?

— Мы в полной растерянности, госпожа.

— Может быть, мне кому-нибудь оторвать голову, и растерянности будет поменьше?

— …

Я медленно, сантиметр за сантиметром стала вытягиваться из шкафа, содрогаясь от страха, что скрипнет полка или звякнет мое снаряжение. А тут еще амулет раскалился, предупреждая меня о наличии рядом нечестии.

Что- то с легким хлопком упало на столик в центре зала.

— Берете «тоску» и вталкиваете в каждую подушку, не одной не пропуская. Мне нужны эти квартиры. В случае неудачи мой отец меня накажет, а я накажу вас. Только вы этого наказания не переживете.

С окончанием этой фразы я скользящим шагом, возникла за спиной вампирши, удобно развалившейся в мягком кресле посреди комнаты, спиной к коридору.

Два знакомых мне персонажа склонились перед ней в низком поклоне. Я сделала два быстрых шага, вскинула вверх разведенные в сторону руки…Вампирша, безусловно, почувствовала меня, начала движение вверх и аккуратно вписалась в горловину огромного мешка, который я с удовольствием натянула практически полностью на ее стройную фигуру. Затем я с силой затянула толстый брезентовый ремень, пришитый у горловины мешка, и с силой потянула тяжелое кресло с растерянно замершей фигурой с надетым почти до колен мешком, назад и вниз, к полу. Этим усилием я точно сорвала спину, но кресло, зависнув в шатком равновесии на двух задних ножках, с грохотом рухнуло на пол.

Я, сделав шаг назад, одним движением переместила обрез ружья со спины в руки. Стволы убедительно смотрели на нелепо вздернутые вверх ноги вампиршы, с чудом удержавшейся на одной ноге элегантной туфелькой, и фигуры двух мужчин, замерших в нелепом поклоне, с изумленными до крайности лицами.

Рывки фигуры в мешке стали сильнее, изнутри раздался утробные вой, переходящий в визг, очевидно ссыпанное в мешок серебро вампирше пришлось не по вкусу. Через мгновение мешок как будто взорвался изнутри, передо мной выросла жуткая фигура, покрытая отвратительной коростой, обрывками некогда дорогого платья, облепленное острыми металлическими стружками, острые края которых глубоко впились в некогда прекрасное женское тело и теперь пузырились какой-то дрянью. Не прекращая визжать, фигура рывком повернулась ко мне, в мою сторону метнулись две перекрученные руки с длинными когтями. Я вскинула обрез, но за мгновения до того, как спусковой крючок сорвал курки с боевого взвода, вампирша прыгнула назад, прямо в окно и вылетела вниз в окружении осколков стекла и кусков рамы. С улицы раздался удар о землю, звон стекла и крики людей.

Я перевела ружье на фигуры людей, которые казалось, забыли, что надо дышать.

— Все документы, паспорта, бумажники на стол — мой голос, казалось, резал воздух.

Увидав возмущенное выражение лица солидного мужчины в костюме, я процедила:

— Положу вас здесь обоих, твари, благо не в первый раз.

Пока мужчины неохотно расставались со своим имуществом, я судорожно думала, что делать дальше.

Увидев, что они освободились от содержимого карманов, я движением стволов и жутким шипением загнала их в ванную комнату и заперла дверь, затем выдохнув, вышла на лоджию и высунулась на улицу.

Внизу валялась кучка осколков стекла, две обломка оконной рамы и больше ничего. Вокруг этого безобразия толпился десяток теток старшего возраста, что-то горячо обсуждавших. При моем появлении установилась полная тишина, казалось, даже перестали гудеть машины на соседней улице.

— Ты кто такая, и что там натворила? — пронзительным голосом заверещала одна из теток, очевидно, самая сообразительная. Нарисовав на лице плаксивое выражение, я запищала:

— Я дяди Паши племянница, пришла квартиру убрать, пока дядя и тетя в санатории. А по дороге нашла собаку, породистую, думала, наверное, потерялась, хотела хозяев найти за вознаграждение. А она сидела-сидела, а потом как прыгнула в окно, тварь такая. Вы не видели, куда она побежала?

Из возникшего внизу шума, я узнала, что молодежь сейчас не воспитанная, я жадная дура, а собака побежала в сторону парка.

Послушав минут пять начавшую затихать дискуссию, и, сославшись, что семья дяди приезжает завтра, а мне еще убирать все, порушенное собакой, я вернулась в квартиру. И очень вовремя. Активные постояльцы ванной комнаты пытались рывками двери открыть шпингалет. Щелкнув под дверью курками и шепнув, что я на страже, я вернулась в комнату, приступив к разбору документов.

Достав из сумки «Поляроид», лет пять валявшийся в кладовке без дела, я пересняла паспорта и водительские удостоверения. Деньги, две скромные пачки в палец толщиной, я решила оставить себе на развитие бизнеса и в возмещение морального вреда. Папку риелтора, содержащую полный пакет документов на имущество дяди, а также свидетельство о браке, выданное в далеком девяносто первом году одним из сельских советов, с труднопроизносимым названием, находящемся на высоте две тысячи километров недалеко о Каспийского моря, я решила оставить себе на память. Ключи от дядиной квартиры и еще несколько связок, очевидно от других квартир и гаража, я повесила на специальный крючок в коридоре. С этими хлопотами прошло полчаса, шум под окном утих. Я открыла входную дверь, в подъезде тоже никого не было. Быстро отомкнув шпингалет, и держась на достаточном расстоянии, я выгнала из ванны постояльцев. В подъезд они выбегали уже сами, с явным облегчением. Выбросив вслед паспорта и водительские удостоверения с пустыми бумажниками, я защелкнула входную дверь на щеколду и села к телефонному аппарату. В принципе, пригласить стекольщика домой, с учетом срочности, ремонта рамы и других стимулирующих выплат оказалось не так дорого, с учетом моих трофеев.

За окном смеркалось, надо было решать вопрос, идти домой или оставаться ночевать в дядиной квартире. Я снова взяла телефонную трубку, набрала «ноль два», назвала тётин адрес, и сообщила, что во дворе нашего дома двое подозрительных мужчин (последовало подробное описание моих сегодняшних гостей) пытаются знакомиться с девочками младшего школьного возраста. После чего, я пошла собирать вещи. Минут через пятнадцать под окнами раздался характерный скрип тормозов милицейского УАЗа, внизу промелькнуло несколько теней, затем в будку автопатруля милиционеры стали грузить моих знакомцев, дружелюбно взбадривая их ударами по спине. Наверное, маньяков поймали, подумала я, передумав ехать в темноте домой. Вдруг на улице меня ждет еще кто-нибудь, не желающий мне добра.

Ночью спала плохо. Усилился ветер, ветви рябины шоркали об оконное стекло, я вскидывалась, щупала рукой амулет, кралась к окну, из-за тяжелой шторы пыталась вглядеться в густую тьму. Последний раз проснулась от хлопков автомобильных дверей внизу. Кубарем бросилась к окну и в сердцах выругалась. В серых утренних сумерках разглядела старенькую «Волгу» с желтым значком «такси» на крыше и пару аборигенов, суетливо запихивающих в багажник огромный чемодан. После чего махнула на все рукой и провалилась в долгожданный сон, который бесцеремонно прервали истерическими звонками и стуком кулаком в дверь. Испуганно взглянула на часы, двенадцатый час, понятно, родственники приехали.

Дядя выглядел гораздо лучше, чем при нашей последней встрече. Во всяком случае, выразить мне свое неодобрение сил у него хватило, а на стоящее в углу ружье Паша стал фыркать как рассерженный еж. Я взглянула на Соню, та удрученно помотала головой. Понятно, родственник не поверил в теорию заговора, наверное, наговорил жене много лишнего, ладно, будем опускать на грешную землю.

Я, не обращая внимание на гневное выражение лица дядюшки, прошла на кухню, залезла в шкафы, заварила чай, расставила приборы, затем открыла дверцу холодильника и иронично фыркнула:

— А что, в доме жрать совсем нечего?

Дядина интеллигентность последнего испытания не выдержала, он решительно захлопнул холодильник перед моим носом.

— Ты что себе позволяешь?

— А что мне, почти покойника стеснятся?

Это был удар ниже пояса. Паша стоял столбом и только беззвучно разевал рот, Соня за его спиной в испуге прижала ладошки ко рту.

— А ты дядя не кипятись, а сядь и послушай. Жене своей не поверил, еще, наверное, меркантильной курицей обозвал?

По тому, как покраснели оба родственника, я поняла, что попала в десятку.

— Ну-ка давайте, садитесь — я навалилась на плечо Павла, чувствуется, что дядя еще не выздоровел, камнем рухнул на табурет.

Я села напротив, достала из-под стола папку риелтора, кейс со свидетельством о браке скользнул по поверхности стола. Дядюшка пробежался по тексту документа, потом с испугом взглянул на жену.

— Давайте я все расскажу, потом дядя будешь доказывать, что женат в единственный раз. Так вот, насколько я понимаю, ваше семейное благополучие кому-то не понравилось, кто-то решил, что ему оно нужнее. Посмотри дядя вот на эти фото — по столу пролетели снимки первых страниц паспортов вчерашних гостей. Дядя схватил фотографии, потом неуверенно ткнул в одну из них: — Этот тип похож на мужа моей тети Гали. Только почему-то он совсем молодой по годам…

— Ты не поверишь, он еще и в нашем городу проживает, и жену его зовут Ира, да и часы, которые тебе тетя Галя вручила, выпущены в пятьдесят седьмом году, я у часовщика спрашивала…

— …

— А вчера он был в твоей квартире с риелтором, его паспорт второй. Я отобрала у них копии дубликаты документов на все твои квартиры и связки ключей, вон на гвоздике висят, я думаю, они тебе знакомы…

Павел бросился в коридор, загремел металлом, вернулся со связками ключей и недоумением на лице:

— Но кто…зачем?

— А вчера я застала их при попытке напихать в вашу постель вот эту дрянь — я толкнула на стол мешочек, от которого чувствительно тянуло злом.

— Что это? — рука Павла двинулась к мешочку, но в последний момент отдернулась.

— Дядя, ты же в колдовство и заговоры не веришь?

— Нет, конечно, — Павел возмущенно фыркнул.

— Ну, значит, для тебя это радиоактивный изотоп…

Изотоп Пашу впечатлил, отскочил вместе с табуреткой.

— Правда, никакие приборы это излучение не регистрируют, но ты можешь мешочек с этой волшбой, в которую не веришь, в нагрудном кармане поносить, а через сутки Соне придется покупать маленькое черное платьице.

Паша замахал руками:

— Убери это от меня.

Я отнесла мешочек в коридор, вернувшись, продолжила свое повествование:

— А еще такая же гадость была в ремне твоих часов (дядя судорожно рванул ремешок). Не волнуйся, ремешок другой, я поменяла. И у Сони в кулоне было то же самое. Надеюсь, ты понимаешь, что это не совпадение. Поэтому дорогие мои, то, что я предложила — единственное, что сильно осложнить злодеям жизнь, и они от вас, скорее всего, отстанут. Берем сейчас ноги в руки и по все учреждениям поехали, завтра отдыхать будете.

Паша долго думал, уткнувшись лицом в стакан с остывшим чаем.

— Люда, но если у тебя копии паспортов этих бандитов, почему не написать заявление в милицию?

— Дядя, представь, ты приходишь и говоришь — я с женой жертвы проклятия, а эти два добропорядочных гражданина — банда убийц. Представил? Скажи, через сколько за тобой приедут врачи?

— Но у нас же документы, ключи?

— Они скажут, что впервые это видят, или скажут, что ты к ним обратился по поводу продажи недвижимости, а когда они пришли оценить твою квартиру — на них напала твоя сумасшедшая племянница, и под угрозой незарегистрированного оружия, забрала деньги и документы. Я в тюрьму не хочу.

На этой ноте я закончила воспитательную беседу с родственниками, и распрощались, поехала домой к маме, а Паша с Соней, вооружившись моими инструкциями, поехали посещать правоохранительные органы и нотариуса.

Глава шестнадцатая

Вопросы истории родного края

Экзамены в институт сдала легко, набранных балов хватило для зачисления. Оставшиеся до начала занятий дни решила провести в деревне. Первый день прошел в радостной суете. Объятия с бабулей, оладушки с деревенской сметаной, долгий разговор о событиях, произошедших с родными и знакомыми с мая месяца, как бабушка уехала из города. Еще солнце не успело скрыться за горизонтом, я поняла, что засыпаю прямо за столом.

На следующее утро решила поискать редкие травки. Пообещав бабушке далеко не отлучаться, взяла рюкзак, лопату, нож и направилась к месту, в деревне называемому Татарскими могилами. Почему могилы — уже никто не помнит. Идти до места было километра три вдоль берега. День был субботний, деревня была полна прикативших из города родственников и дачников. По реке сновали моторки, у маленького деревенского пляжика болтались на волне цветные матрасы и круги, одуряющее пахло шашлыком, из выставленных на берегу мангалов. Народ веселился от души, стараясь насладится последними теплыми днями августа. Казалось бы, прошла всего ничего, свернула за выступающий в реку мыс, и меня окружила абсолютно дикая природа. Шум с пляжа как отрезало, высокие ели закрыли солнце, стало прохладно. Лишь вдалеке, по фарватеру, неторопливо шлепала нефтеналивная баржа, напоминая о близкой цивилизации.

Татарские могилы находились напротив стрелки, делящей реку на два рукава, которые километров через пять вновь смыкались в единое русло. Это была большая поляна, окруженная густым еловым лесом. Поляна была местами покрыта порослью молодой ивы. На открытых местах густо росла брусника, но народ сюда не ходил, место считалось нехорошим.

У среза воды из песка торчало несколько валунов, я постелила на один из них сложенную куртку, которую взяла с собой на всякий случай, усевшись поудобнее, мечтательно уставилась на реку. Солнце пригревало, синоптики обещали еще неделю хорошей погоды, волнения, связанные с поступлением в ВУЗ остались позади. Мошка уже не беспокоила, ветерок приятно обдувал тело. Можно было, не торопясь, погрузится в себя, наслаждаясь негой и покоем.

Наверное, я слегка задремала, потому что следом события понеслись галопом, не давая осмыслить происходящее и сориентироваться. Мой амулет внезапно ожог мне кожу, но не успела я открыть глаза, как почувствовала, что моя голова погружена в воду, которая хлынула в нос и род. Я хорошо плаваю, но, в первый момент, меня накрыла волна паники, я не понимала, что со мной случилась и где я. Отчаянно загребая руками, я инстинктивно рвалась вверх, к поверхности, вода жгла легкие, запаса воздуха практически не осталось, когда моя голова вырвалась из толщи воды, я стала отчаянно кашлять, одновременно втягивая в себя сладкий воздух. Наверное, только через минуту я смогла прокашляться и прочихаться, ухватится за какое-то бревно, болтающееся рядом, и ко мне вернулась способность мыслить.

Я барахталась метрах в пятидесяти от берега. На месте Татарских могил стояли какие-то чумы и постройки, которые я бы назвала балаганами. Несколько низкорослых человеческих фигур стояло на берегу, о чем-то перекрикиваясь, и тыча пальцами куда-то за мою спину. Одеты они были в невообразимо грязную одежду, типа мешок из-под картошки. Я попыталась развернуть бревно, чтобы посмотреть, что может быть важнее, чем утопающая на глазах у народа барышня, и чуть от неожиданности не выпустила мое спасательное бревно. Вместо красивых кистей с тонкими пальцами и аккуратным маникюром за бревно цеплялись прокопченные, покрытые цыпками и царапинами детские ручки с обгрызенными ногтями. В это время бревно чуть-чуть повернулась, и передо мной открылась еще более удивительная картина. Там, где еще полчаса назад уверенно разрезала речную волну потрепанная жизнью, но вполне современная самоходная баржа, сейчас творилось полное безобразие.

По фарватеру, глубоко зарываясь в воду, шли четыре большие лодки, полные отчаянно налегающих на весла людей. В отдалении виднелась еще пара судов, которые были похожи на классические русские струги, во всяком случае, на носу были вырезаны какие-то морды, а на мачтах хлопали по ветру рваные паруса. Нос первого струга окутался белым облаком, через секунду до меня донесся хлопок выстрела. От передней группы лодок отделился какой-то ялик, который шустро заскользил в мою сторону. Я не знала, что мне делать. Плыть к берегу, к толпе замарашек, я не хотела, поэтому, посчитала безопасней болтаться на бревне, чуть подгребая ногами, чтобы течение не унесло меня в протоку.

Ялик приблизился настолько, что я разглядела, что это что-то вроде каноэ, обтянутое шкурами. В лодке были два молодца зверского вида, в мохнатых шапках по типу монгольских, и узкими бородками.

Один из них, увидев меня, радостно улыбнулся и … вскинул лук с наложенной стрелой. Я нырнула за бревно, и пыталась продержаться под водой, пока кровь не закипела в голове. Я вынырнула, и осторожно выглянула из-за края бревна, готовая в любой момент нырять и плыть в сторону берега. Каноэ проплыло мимо меня, а мой несостоявшийся убийца, привстав на колено, выцеливал более достойную цель. Метрах в тридцати от первой лодки, быстро рассекал волну ее брат-близнец, в которой слаженно гребли два ухаря, в таких же живописных лохмотьях, только бороды у них были пошире, у одного и вовсе рыжая, а головы украшали серые колпаки.

Стрела сорвалась с тетивы и пошла в свой смертельный полет — обладатель рыжей бороды схватился за шею, замер на мгновение, а затем бултыхнулся за борт. Второй вскрикнул от неожиданности, сделал несколько энергичных гребков, затем залег на носу лодки, который тут же скрылся в облаке вонючего дыма. Судя по многочисленным всплескам вокруг передней лодки, преследователь пальнул из чудовищного карамультука крупной дробью, во всяком случае, в передней лодке оба пассажира легли и больше не шевелились.

В это время, за островом бахнуло еще раз, видно там стреляла пушка. Передняя лодка, двигаясь по инерции, скользнула в заросли рогоза, и скрылась там. Через пару минут вторая лодка ткнулась в этот же проход, потом там раздался полный нечеловеческой боли крик, и наступила тишина. Я оглянулась вокруг. Шум основной погони затих дальше по течению, за островом. Чумазики из становища на берегу, при первых выстрелах, попрятались, лишь два собакина, отдаленно похожих на лаек, возбужденно бегали по берегу.

Когда самое интересное закончилось, я поняла, что если я останусь в воде еще немного, то замерзну насмерть. Я, навалившись грудью на бревно, потолкала его к острову, подальше от места, где причалили два суденышка. Добравшись до берега, я, на всякий случай затащила, ставшее мне почти родным, бревно подальше в прибрежные заросли, и выползла на берег. Я оказалась одета в невообразимую рубаху типа кухлянки, но не из меха, а из той же дерюги, что и аборигены с берега, под рубахой присутствовали, заплатанные десятком лоскутков, штаны, подпоясанные конопляной веревкой. Проскользнув вглубь густых зарослей, я присела на корточки и затаилась. Просидев около двух часов у берега, внимательно просматривая водную гладь протоки и прислушиваясь, я не дождалась прохода вниз по течению ни одной из причаливших к острову лодок.

Найдя в качестве хоть какой-то защиты увесистую корягу, я, крадучись, двинулась в сторону укрытия загадочных суденышек.

Они покачивались между стеблей рогоза рядышком. В первом кораблике на дне лежали какие-то мешки и чудовищных размеров фузея. Во втором лежали два бездыханных тела. Один, одетый в такие же тряпки, как и я, только украшенные вышивкой, расположился на дне, жалуясь на несправедливость судьбы своим разбитым затылком.

Второй, в сером армяке, подпоясанном кожаным поясом, за который был заткнута дубинка, лежал в позе зародыша, зажав окровавленными руками рану на животе. Третьего пассажира не было, но от лодок к берегу оставалась широкая полоса раздвинутых стеблей. Я, выставив вперед свой сук, двинулась к берегу, стараясь аккуратно опускать ноги в воду. На берегу, на узкой полоске песка остались следы чьих-то ног, а на траве я ориентировалась по дорожке из кровавых капель. Через некоторое время к кровавой дорожке прибавился след, как будто волочили тяжелый ящик.

Потом я увидела тело, лежащее на спине, широко разбросав руки, в одной из которых был зажат нож, с налипшими на лезвие комками глины. Свою шапку он где-то потерял, над бритой головой уже вились мухи. Я обошла человека по широкому кругу. Судя по следам, прежде чем стать трупом, неизвестный шел обратно к лодкам. Я пошла дальше, вновь найдя кровавую цепочку. Продравшись через поросль молодых елей, я обнаружила место, где исчезали следы волочения. Дерн у массивного гранитного валуна с одной стороны недавно поднимали, а затем чуточку небрежно вернули на место. Я отошла в сторону, сломала несколько сосновых веток, и стала аккуратно заметать оставшийся след. Возле трупа, лицо которого уже пожелтело, я перестала замазывать капельки крови, только старалась поднять придавленную траву. Выйдя на берег, я бросила в воду измочаленные ветки, и, подвывая от боли в натруженной спине, стала думать, что делать дальше.

Переход в другую реальность был мгновенный и неожиданный. Вот я сижу на берегу, в позе Алёнушки, а через мгновение опять захлебываюсь в воде. Ну, сколько можно! Я задрала голову, и поняла, что на этот раз я не тону, а лежу в кромке прибоя у самого берега, очевидно, соскользнув с камня, на котором задремала. Я села, протерла глаза. Мимо проносился юркий катерок желтого цвета, полный полузнакомых пацанов, ржущих во весь голос и тыкающих руками в мою сторону. Оценив перспективу возвращения домой пешком в мокрой одежде, как чрезвычайно грустную и, желая быстрее покинуть это странное место, я вскочила на ноги и стала орать и размахивать руками. Катерок совершил лихой разворот, ко мне протянулось несколько рук и вот через пять минут я почти счастливая высаживаюсь на деревенском пляже.

На следующий день я спустила на воду складную металлическую лодку брутального защитного цвета. С мотором возиться желания не было, а грести против течения тем более, поэтому я, бросив в лодку пару весел, как бурлак потянула ее против течения. Сегодня было пасмурно, пляж был пуст, поэтому обошлось без насмешек местного населения над моим способом передвижения. Дойдя до Татарских могил, я, на всякий случай, зашла в воду, куда мне позволяла дойти высота голенищ резиновых сапог. Надеюсь, что текучая вода защитит меня от ментального воздействия этого непонятного места. Но все было спокойно, амулет холодил кожу, как и положено обычному металлическому украшению. Я прошла вдоль берега еще метров двести, после чего заскочила в лодку и стала грести к острову.

Ну что можно сказать, за четыреста лет пейзаж маленько изменился, в густой стене камыша появились проплешины, пробитые лодками рыбаков, туристов и прочей праздношатающейся публики. Я, особо не вспотев, вывела лодку к одному из таких проходов, ругаясь сквозь зубы, протолкнула судно по узкому тоннелю в зеленой стене, к берегу, надежно привязала за вбитые кем-то колышки. Остался только пустячок. Через полчаса блужданий по колючим зарослям шиповника, перемежаемого отдельными елями, я наткнулась на похожий камень. Из своего сна или бреда я помнила, что дерн снимался со стороны широкого русла реки.

Тревожно прислушавшись, не бродит ли где-нибудь поблизости, абсолютно не нужный мне сейчас, свидетель или очевидец, я, насмехаясь над своей детской верой в клады и сокровища, воткнула штык лопаты в землю. Через десять минут насмехаться я перестала.

Я сидела и тупо смотрела на черное нечто, при тщательном изучении оказавшийся, пропитанным каким-то жиром, окаменевшим от длительного нахождения в земле, мешком типа бурдюк. Амулет, не скажу, что расплавился, но грел меня очень сильно. Я осторожно ткнула ножом в боковину и стала изнутри распарывать жесткую, как панцирь краба, кожу. Развалив мешок на две половины, как раковину гигантского моллюска, я выгребла из него, осторожно действуя ножом и лопатой, невообразимую кучу сгнившего тряпья, с нашитыми по всей поверхности монетками, камешками и косточками. Следом открылся кусок кожи или холста, в который были завернуты четыре ножа в кожаных чехлах.

В довершении всего, мне открылись два свертка, в которых были бубен, с лопнувшей кожаной мембраной, и удивительно хорошо сохранившаяся книга в черном кожаном переплете. До вечера я просидела у валуна, тревожно вслушиваясь в звуки окружающей меня природы и, аккуратно, стараясь не пропустить ни одного, срезала со склизких тряпок все, что представляло хоть какую-то ценность. В вечерних сумерках я вывела свою лодку из зарослей рогоза и потихоньку погребла в сторону зажигающихся с наступлением темноты огоньков деревни.

Книгу и бубен я завернула в старый прорезиненный чехол и спрятала под лодкой в сарае. Монеты, камешки, бусинки и прочую бижутерию решила взять с собой в город, чтобы на досуге разобраться, что за богатство мне досталось.

Глава семнадцатая

Жажда знаний

Утром тридцатого августа я входила на украшенное монументальными колоннами парадное крыльцо моего института. Честно говоря, одним из мотивов поступления именно в этот ВУЗ была красота основного комплекса его зданий, выполненное в стиле «сталинский ампир». С трудом открыв высоченные деревянные двери, помнившие время, когда он назывался институт военных инженеров транспорта, я поспешила вверх по мраморной лестнице. Подойдя к дверям деканата моего факультета, я машинально бросила взгляд на список студентов, зачисленных на первый курс.

Странно, моей фамилии не было. Немного встревожившись, я постучала в полированную дверь. В деканате сидели три дамы, возраста примерно пятидесяти лет, высокие прически в стиле шестидесятых годов явственно прибавляли им визуально лет по десять. Равнодушные глаза, видевшие здесь тысячи студентов, одинаково холодно скользнув по мне, вновь уткнулись в разложенные на столах ведомости. Я прошла на середину кабинета, одновременно заметив за шкафом, в углу, маленький столик, за которым сидела худенькая девушка чуть старше меня. Рядом стояла этажерка с чайником и прочими чайными принадлежностями. Она подняла на меня глаза, с легкой улыбкой кивнула и продолжила свою работу.

Громко поздоровавшись и назвав свою фамилию, я спросила, кому я должна отдать справку из поликлиники. Долгая тишина, повисшая в кабинете и взгляды, которыми обменялись дамы, мне не понравились.

— А зачем нам ваша справка, девушка, вы к нам не поступили — наконец произнесла одна из сотрудниц, еле сдерживая презрительную ухмылку.

— …

— Мы вам еще две недели назад сообщили, что вам необходимо забрать документы, еще успели бы поступить в какой-нибудь техникум.

Я с трудом справилась со ступором, в который эта женщина небрежно меня отправила.

— Могу я узнать, по какой причине я, зачисленная в институт приказом ректора, вдруг стала не поступившей? — надеюсь, что мой голос не очень дрожит.

— Можете — с любезной улыбкой ответила собеседница: — комиссия установила, что ваша письменная работа по математике содержит ошибки, которые были пропущены первоначально. Поэтому ваша работа была оценена на «тройку», и вы не прошли по конкурсу.

— Я хочу ознакомиться со своей работой, в которой якобы что-то нашли.

— Все вопросы к декану факультета — дама ткнула пальцем в дверь, которую я сразу не заметила.

Я подошла к двери и постучала.

— А декана сегодня нет, он будет только завтра — голос за моей спиной был сладкий, как патока.

Покинув помещение деканата, я заметалась по коридору. Необходимо было обдумать план действий. Да, такой подарок судьбы я не ожидала. Я уверенна, что экзамен был сдан мной на «отлично». Тут какая-то мутная схема в исполнении декана и возможно этих трех дамочек. В любом случае необходимо заставить декана ознакомить меня с моей работой, в которой внезапно нашлись ошибки.

Приняв решение, я понеслась по коридору в сторону приемной, благо расстояние не превышало тридцати метров. Секретарь проректора по учебной работе вынесла мою челобитную и сочувственно улыбнулась. В заявлении я указала, что, согласно приказа ректора, я была принята на первый курс института, после чего выехала из города. Меня вовремя не уведомили о каких либо дополнительных ошибках в моей работе, чем лишили меня возможности своевременно обратиться в конфликтную комиссию.

В верхней части заявления размашистым почерком была выведена резолюция о необходимости рассмотреть комиссионно мою работу и немедленно доложить о результате.

Следующий рабочий день начался для декана факультета не самым удачным образом. С восьми часов утра я торчала в коридоре у кабинета деканата. В восемь тридцать в кабинет пришла самая молодая из вчерашних сотрудниц. Она улыбнулась мне, сделала легкое движение в сторону боковой лестницы и скрылась в служебном помещении. Я неуверенно прошла к лестнице, зашла в дверь, обозначенную буквой «Ж», стала тщательно мыть руки. За моей спиной раздались шаги, я обернулась. Девушка с чайником, стоя у прикрытой двери, наблюдала в щель за обстановкой в коридоре, еле слышно, почти не разжимая губ сказала:

— Вместе с вами вычеркнули еще четверых, у кого родители попроще, иногородних… А взяли кого надо, этими вопросами занимался лично декан…

— Спасибо, если не трудно, когда начнутся шум и крики, пожалуйста, дойдите до приемной, скажите ректору или проректорам, что у вас на факультете грандиозный скандал…

— Вы уверены?

— Я уверена, что для нас обеих все закончиться хорошо. Вас как зовут?

— Галя…

Девушка хмыкнула, набрала воды и бодро двинулась на свое рабочее место, а я вновь заняла наблюдательное место в коридоре. В течение десяти минут мимо меня прошествовали оставшиеся сотрудницы деканата, каждая считала своим долгом громким фырканьем или иными ужимками показать мне всю степень неприятия моего хамского поведения.

Наконец, в девять тридцать, мимо меня прошел солидный мужчина с рыжим венчиком волос на макушке. По неприязненному взгляду, которым он окатил меня, я поняла, что это декан факультета. Я поздоровалась, в ответ он буркнул — ждите, и захлопнул дверь перед моим носом. В течение часа сотрудники деканата дважды попили чай, обмениваясь мнениями о моем ничтожестве и беспардонном нахальстве. Наконец из двери выглянула Галя, кивнула мне.

Декан и две старшие сотрудницы расположились рядком, за самым большим столом в центре деканата, очевидно изображая комиссию.

Третья сотрудница сидела за соседним столом, с готовностью держа авторучку над толстым журналом. Галя тихо сидела за шкафом.

Стула перед столом комиссии не было. Я поздоровалась и встала в двух шагах от стола. Декан, откашлявшись, начал:

— Уважаемые товарищи, мы собрались на основании указания проректора по учебной части для рассмотрения заявления бывшей абитуриентки Сомовой, которая по непонятной причине пропустила все сроки для рассмотрения подобных заявлений конфликтной комиссией, не согласна с результатами письменной работы по математике. Комиссия в составе… при секретаре … Слушаем вас внимательно, с чем вы не согласны — кивок в мою сторону.

— Для того чтобы сказать, с чем я не согласна, хотелось бы увидеть свою работу…

— Хм, Анжела Васильевна, будьте любезны, работу из архива принесите…

Дама, выполняющая роль секретаря, недовольно фыркая, удалилась.

Постояв минуту, я поставила стул напротив комиссии, и под недовольное бормотание работников деканата, уселась.

— Устали? — благожелательно спросил декан.

— Нет, не устала.

— Когда очень скоро нас покинете, не забудьте стульчик на место поставить.

Ожидание затягивалось.

— Галочка, кофе мне сделайте, пожалуйста — крикнул в направлении шкафа декан.

— Вам со сливками, Денис Дмитриевич?

— Да, как всегда…

Одновременно с чашкой натурального кофе перед деканом оказался и конверт серой бумаги, принесенный отдышливо дышащим секретарем комиссии.

Вкусно отхлебнув кофе, декан двумя пальцами вытащил из конверта несколько листочков бумаги. Три головы склонились над ними, через пару минут моя работа была осмотрена, несколько раз палец декана уверенно тыкал в невидимые с моего места строки, под многозначительное хмыканье ассистирующих ему дам.

Наконец Денис Дмитриевич вновь обратил на меня свое внимание:

— Ну, что же, комиссия, рассмотрев вашу письменную работу, обнаружила, что задание выполнено неаккуратно, небрежно, имеют место три ошибки, поэтому выставленная вам тройка видится мне вполне заслуженной. Иные мнения у членов комиссии есть? — вопросительные кивки в сторону соседок, отрицательное мотание головой.

— У вас, девушка, еще есть вопросы? — декан стал небрежно всовывать листочки обратно в конверт.

— Да, конечно, но прежде хотелось бы взглянуть на мою работу.

— Да? Да, пожалуйста… — листы рассыпались по столу.

Я внимательно просматривала каждый лист черновика и чистового варианта, под ироничные комментарии присутствующих, посмотрела один из листов на просвет, аккуратно положила стопку бумаги перед деканом и вернулась на свой стул. Маленькая горошинка зелья «Откровенность», неслышно скользнув из моей ладони в чашку кофе со сливками, отправилась в свой поход по восстановлению справедливости.

— Уходя, стульчик на место поставьте, — улыбнулся мне Денис Дмитриевич, сделав глоток, и вновь попытавшись упаковать мою работу.

— Скажите, а вы тут вообще ничего не боитесь?

Выпученные глазки членов комиссии сделали их похожими на популярную фотографию «Совята в гнезде».

— В двух местах не моим почерком сделаны исправления, и даже чернила не удосужились подобрать по цвету. А третья ошибка — это где в итоговом ответе значок проценты я не поставила?

По злому взгляду, который декан бросил на соседку справа, я поняла, кто вносил исправления в мою работу.

— Вы считаете, что мы обязаны выслушивать ваши фантазии? Убирайтесь, пока мы милицию не вызвали и не привлекли вас за клевету, соплячка! — выкрикнул декан, торопливо запихнув мою работу в конверт и бросив последний на стол секретарю.

Пока женщина хлопала глазами, растерявшись от внезапно возникшего вулкана эмоций, я сделала два быстрых шага и подхватила конверт.

— Отличная идея, милиция тут действительно нужна. — воскликнула я.

На мгновение все замерли, затем началось всеобщее движение.

Декан с соседкой справа, опрокидывая стулья и, своротив с места тяжелый стол, бросились ко мне. Секретарь, осознав свою оплошность, попыталась двумя руками схватить меня или конверт, но не преуспела, а провалившись вперед, неловко распласталась на столе. Член комиссии слева прытью своих коллег не обладала, поэтому единственная, осталась сидеть на стуле, прижав ладошки ко рту. Быстрое перемещение Гали из-за шкафа в коридор заметила только я, частый стук ее каблучков был хорошо слышан в оставшейся распахнутой двери кабинета.

Понимаю, что моя учеба в институте зависит от сохранности прижатых к моему животу бумаг, а сотрудники системы высшего образования пошли вразнос, я спряталась за массивный стол, стоящий у стены, выставив ножками вперед, стоявший тут стул. Глядя в перекошенное от ярости лицо мужчины, я завизжала ему в лицо вполне искренне, вложив в свой крик страх наполовину со злостью. Но это притормозило моих оппонентов лишь на считанные секунды. Декан, ловко ухватившись за ножки стула, мощными рывками валял меня по узкому проему между стеной и столом, пытаясь лишить меня единственного оружия.

Я, вцепившись, как бульдожка, за спинку трещащего от рывков стула, собрала своим телом все острые углы стола и жесткие поверхности кирпичной стены.

Тетки, громко пыхтя, пытались с двух сторон всунуть руки между мной и стулом, и вытянуть злосчастный конверт.

— А что здесь происходит? — о том, что к нам присоединился еще кто-то, услышала только я, поэтому накал борьбы не ослаб.

— Я спросил, что здесь происходит? — в голосе существенно прибавилось и металла и децибел.

На этот раз, голос вопрошавшего, услышали все. Дамы испуганными курами бросились по рабочим местам, что было довольно глупо. Декан сплюнув, толчком отпихнул от себя стул вместе со мной и обернулся. После этого я тоже смогла отвлечься от поглотившей меня всю борьбы за стул, и поднять глаза. Галя скромно стояла у своего столика. В дверном проеме стоял высокий мужчина лет шестидесяти, в темно-зеленом костюме-тройке и позолоченных очках. Сзади его подпирала парочка чуть менее представительных мужчин.

— Денис Дмитриевич, я жду ответа.

И тут декана накрыло. Горошинка «Откровенности» всосалась в кровь, и сделало желание Дениса Дмитриевича говорить людям только правду неодолимым. В течение десяти минут он вещал ошеломленным присутствующим свою речь.

Если коротко, то мы узнали, что руководство института бездарности и мошенники, которые урезая заработную плату преподавательскому составу, выписывают себе миллионные премии, в то время как он, много лет, блестяще руководивший одним из основных факультетов, вынужден жить на жалкие подачки, еще и много лет выплачивая вторую зарплату присутствующим здесь методистам факультета, которые своим ежедневным нытьем о невозможности прожить на их оклады, просто не дают ему, Денису Дмитриевичу, дышать. И если он помогает одаренным детям из хороших семей, учится на таком сложном и престижном факультете, то он делает доброе и справедливое дело. А недостойные нищебродки (тычок пальцем в мою сторону), которые в ближайшие два года или не сдадут сессию, или залетят по пьяной лавочке, делать в этом славном ВУЗе нечего. И поэтому, дорогим руководителям лучше идти продолжать заниматься своими махинациями, а если что, то он…

Внезапно Денис Дмитриевич замолк на полуслове. Он ошарашено замотал головой, по лицу скользнули капли пота.

— Денис Дмитриевич и вы, товарищи, прошу вас проследовать в приемную. — ровным голосом сказал высокий, и все безропотно двинулись на выход.

— Вы, девушка подождите пока в коридоре — Галя, поймав взгляд «представительного», часто-часто закивала.

Дождавшись, когда в кабинете остались мы вдвоем, «представительный» сел за стол, кивнул мне на стул напротив себя:

— Рассказывайте.

Я протянула мужчине свои работы:

— Все задания были выполнены правильно, без ошибок. После подписания приказа о зачислении появились пять человек, которых необходимо было зачислить, и семьи которых были способны отблагодарить. Пять человек вместе со мной выкинули из института. Мою пятерку поменяли на тройку, исправив в двух заданиях правильные ответы на неверные, даже не подобрав похожих по цвету чернил и поленившись внести исправления в черновик. А третьей ошибкой мне засчитали, что в итоговом ответе я не успела поставить знак процентов, хотя в промежуточных решениях и в черновике всюду они стоят.

Мужчина, молча, изучил мои многострадальные листы, помолчал, затем задал вопрос:

— Ты понимаешь, что тридцать первого августа мне не нужны скандалы, расследования и прочие вещи?

Я промолчала.

— Все причастные сейчас напишут заявления на увольнение. Тебя я могу принять только на менее престижные факультеты. Пойдешь?

Я мотнула головой.

— Здесь ты можешь учиться только как кандидат — мой собеседник погасил мое возмущение взмахом ладони: — Пока кандидатом, до зимней сессии. Первую сессию кто-нибудь вылетает всегда. Твоя задача хорошо учится, и после зимней сессии, я обещаю, ты станешь полноправной студенткой. Согласна?

Я обреченно кивнула.

— Девушка! — на звук начальственного рыка в дверях возникла Галя.

— Вас как зовут?

— Галина Петровна.

— Галина Петровна, завтра я подберу в ваш деканат трех молодых специалистов, потом определимся, кого назначить деканом. С организацией работы деканата вы справитесь?

— Спасибо за доверие, я справлюсь.

— Хорошо. Справитесь — будете старшей по должности. А пока заберите в архив работу этой анархистки, возьмите у нее заявление о зачислении кандидатом, и ко мне на подпись, потом в учебную часть, чтобы сегодня издали приказ о ее дозачислении.

Мужчина тяжело вздохнул и вышел, не прощаясь.

— Спасибо, Галина Петровна.

— Это тебе спасибо, не представляешь, как меня эти кобры тут доставали. Кофе хочешь?

— Нет, Галя, не буду тебе мешать.

— И, правда, пиши заявления и давай, до свидания.

Глава восемнадцатая

Странная встреча

Мои финансовые дела пребывали в полном расстройстве. Деньги утекали просто на глазах, а мои планы опять требовали значительных вливаний.

Придется потрошить найденные мной артефакты.

В субботу я вошла старый парк в центре города. Когда-то эта территория была одним из городских кладбищ, затем власть в процессе слома старого мира и построения нового, могилы выкопали, проложили асфальтовые дорожки, поставили павильоны и организовали отдых трудящихся, А чтоб далеко до места отдыха не ходить, часть бывшего кладбища застроили панельными многоэтажками. Не знаю, кто как, но я хорошо различаю парки на месте кладбищ, и парки, изначально построенные как парки. Первые злые и нехорошие места, какие-то неустроенные. А во вторых я прекрасно себя чувствую, они какие-то более уютные.

По бывшему кладбищу я шла с деловой целью, пытаясь не думать о тех, чьи души остались здесь, на месте разоренных могил, выброшенных и вновь втоптанных в землю костей.

Целью моего визита была место сбора городских нумизматов и прочих коллекционеров всего, о чем может только додуматься человеческая фантазия. Я прошла несколько аллей, так как не знала, где собираются эти достойные люди. Внезапно, завернув за угол, я оказалась в торговом ряду. Чемоданы, столики, куски картона и брезента, все эти импровизированные прилавки были заполнены монетами, значками, стеклом и фарфором различной степени ободранности. Активностью продавцы особо не отличалось от активности торговцев на вещевом или овощном рынках.

Интеллигентных антикваров, как в кино, в этом месте я не наблюдала. Ну что ж, значит будем искать человека, который не попытается обмануть меня или, что еще хуже, не заплатить оговоренную цену. Помотавшись по рядам, и приценившись, я загрустила. Основным товаром были медные монеты чекана от матушки Екатерины до Николая второго. Венцом ценных монет было несколько серебряных рублей последнего русского императора в плохом состоянии. На предлагаемый мной пятак Екатерины второй, весом грамм сорок, продавцы нервно щурились, переглядывались, но предлагали откровенные копейки.

Махнув на все рукой, я пошла к выходу из парка, но мое внимание привлекли двое пожилых мужчин, скромно сидящих на раскладном стульчике и пеньке, метрах в пятнадцати от этого бедлама. Перед одним из них лежал открытый «дипломат», вмещавший в себя несколько пеналов с монетами, упакованных в пластмассовые капсулы. Мужчины негромко разговаривали, отпивая чай из пластиковых крышечек от термоса.

Вот эти двое вполне соответствовали образу серьезного коллекционера, который я видела в фильмах.

Я подошла, и стала рассматривать содержимое чемоданчика, ожидая, когда на меня обратят внимание.

Бросив на меня внимательный взгляд, мужчина не пеньке одним глотком допил чай, вернул хозяину портфеля свою емкость и откланялся.

— Чем могу помочь, юная барышня? — хозяин «дипломата» улыбался мне вполне искренне: — Что-то хотите продать или приобрести?

Я взглянула ему в лицо и вздрогнула.

Худое лицо, обтянутое кожей, с глубоко запавшими глазами, не имело никакой растительности и было полностью покрыто следами старых язв, Кисти рук были в таком же состоянии, среднего и безымянного пальцев правой руки не хватало.

— Напугал вас? — мужчина грустно улыбнулся: — Извините, последствия лучевой болезни. Так чем могу помочь?

— Я хотела бы продать вот эту монету. — я протянула ему Екатерининский пятак.

Мой собеседник принял монету, хмыкнул, достал из кармана небольшую лупу в кожаном чехле. Минуты две он рассматривал монету, затем поднял не меня ставшие колючими глаза:

— Могу я узнать, где вы это взяли?

Тон его мне очень не понравился.

— Наследство предков.

— Я, все-таки, настаиваю на ответе.

— Прабабушка оставила.

— А прабабушка не в Ново-Бабкино жила?

— В Старо-Бабкино…

— Вы правнучка Анны Ефимовны?

— Да, а вы ее знали?

— Я живу на этом свете последние пятнадцать лет только благодаря ей. Когда она умерла?

— Перед Новым годом. Волки задрали…

Мужчина задумался, через минуту поднял голову, вновь приветливо улыбаясь:

— Присаживайтесь на пенек, там удобно. Пятнадцать лет назад на заводе химконцентратов (мой собеседник вопросительно взглянул на меня, я кивнула, что знаю это предприятие) случилась авария, топливная капсула при транспортировке была повреждена. Не было времени на подготовку, утечка радиации могла привести к беде. Нас было трое. Капсулу упаковали, но оба мои товарища умерли, а я еще пару месяцев заживо гнил в спецбоксе нашей больницы. Моя жена узнала о вашей прабабушке, со скандалом забрала из больницы и увезла к ней в деревню.

Я был в состоянии вареного мяса, органы практически не работали, я ничего не видел, пальцы начали отваливаться — он махнул изуродованной кистью.

Через три месяца я вышел из ее дома самостоятельно, и как видите, до сих пор жив. А эту монету я подарил ей через два года после этого, на память. Видите — он ткнул пальцем в монету: — здесь отсутствует точка, что говорит о редкой разновидности. Меня тогда отправили на пенсию по инвалидности, жить на что-то надо было, вот я и превратил увлечение юности в источник поддержания штанов.

Мужчина опять задумался.

— Вас как зовут?

— Людмила…

— А меня Аркадий Николаевич. А я ведь вас помню. Вам года два было. Вы такая шустрая были, все время в каких-то лужах купались. Мне кровать поставили в сарае, возле каких-то кустов, вас от меня гоняли. Но мне кажется, что чем больше вас гоняли, тем больше вы в этот сарай лезли. Очнусь, глаза поднимаю, а вы в окошко заглядываете… Н-да. Вы знаете, Людмила, монету у вас я купить не могу, но могу дать денег без отдачи, у меня запросы скромные, доходы позволяют.

— Аркадий Николаевич, я этот пятак принесла для затравки, приценится. У меня есть более редкие монеты, которые бы я хотела продать.

— Да? Ну, если вы не боитесь, то можете прийти ко мне домой, там нам будет удобно. Сюда ценные экземпляры носить я бы не рекомендовал.

— Да это я уже поняла. Меня ваше предложение устроит.

— Как вам будет удобно — Аркадий Николаевич протянув мне визитку, предварительно чиркнув на ней адрес.

Я пообещала перезвонить и распрощалась.

Жил Аркадий Николаевич в старом двухэтажном доме недалеко от цирка. Недавно отштукатуренные и покрашенные домики с большими дворами, огороженные от суетливых улиц центра чугунной оградой с массивными кирпичными столбами. Какое интересное место, ни разу здесь не была, хотя живу радом. Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, позвонила в солидную металлическую дверь с тремя замками. За дверью кто-то гулко гавкнул. Стекло дверного глазка на мгновение потемнело, сочно щелкнули замки и дверь распахнулась.

Аркадий Николаевич, одетый в короткую флисовую куртку и такие же брюки, приветливо улыбнулся мне, делая приглашающий жест. Из-за ног хозяина выглядывала огромная лобастая голова ротвейлера, настороженно втягивающего воздух носом.

Я поздоровалась, осторожно дала обнюхать себя псу.

— Познакомьтесь, это Люда, это Арес, он хороший мальчик. Проходите Людмила.

Собака, удовлетворенно фыркнула и скрылась в глубине квартиры, громко стуча когтями по полу.

Меня пригласили в светлую гостиную, посреди которой стоял круглый стол, накрытый скатертью пастельного цвета. Окружающая мебель по стилю относилась к тридцатым — пятидесятым годам, но не кривые этажерки, собранные из отходов производства артелью инвалидов, а солидная, выполненная их хорошего шпона или цельного массива, с хорошей полировкой и аккуратно подогнанными дверцами.

— Присаживайтесь, Люда, я сейчас вас напою чаем!

— Аркадий Николаевич, если можно не сейчас, недавно пила. Может быть попозже…

— Хорошо, как скажете. Ну, давайте, показываете ваши сокровища.

Я выложила из рюкзачка несколько пакетов, в которых проложенные старыми тряпками и полотенцами, чтобы не соприкасались между собой, лежали мои находки. Я решила показать Аркадию Николаевичу все. Почему-то я испытывала к этому человеку, которого видела второй раз, необъяснимое и несвойственное для меня, доверие.

Издав несколько удивленных возгласов, старый нумизмат достал из шкафа две лупы, маленькую тут же сунул себе в глаз, вторую, большую, с встроенными в ручку маленькими лампочками, он положил рядом. Пока хозяин дома рассматривал содержимое пакетов, периодически удовлетворенно угукая, я рассматривала фотографии на стенах.

Вот хозяин, молодой, с копной темных волос, зачесанных назад, обнимает молодую женщину в летнем платье без рукавов, ее длинные светлые волосы разметало ветром, между них счастливо улыбается беззубым ртом похожий на папу мальчишка лет пяти. Вот те же люди, чуть постарше, на палубе теплохода. Мальчик, опершись на леер, восторженно смотрит вдаль в большой морской бинокль.

— Моя семья — Аркадий Николаевич неслышно подошел сзади: — Жена, год назад умерла в одночасье на даче, сердечный приступ. Сын спился, ждет не дождется, когда я вслед за Наденькой уйду, десять лет как не общаемся. Периодически звонит, узнать живой ли я.

— А другие родственники?

— Мы с женой из детского дома оба. Никого нет. Сын семьей не обзавелся, о наличие у него детей я ничего не знаю. Ладно, что мы все о грустном, давайте перейдем на более бодрую тему. Прошу к столу.

Когда мы уселись, нумизмат разложил передо мной три десятка мелких серебристых кругляшей с непонятной вязью:

— Это монеты арабские или Волжской Булгарии, датирую их эпохой Чингисхана, приблизительно. Я понимаю, что их использовали в качестве украшений, отверстия снижают стоимость, но сохран хороший, общая стоимость — он назвал сумму, достаточную для того, чтобы мы с мамой беззаботно жили год.

— Это, — палец уперся в продолговатые брусочки: — новгородские гривны, цена примерно в два раза больше.

— Также здесь присутствуют необработанные алмазы и сапфиры и рубины, цену назвать не могу, не мой профиль, но есть знакомые.

— Вот это, — кивок на несколько крупных кругляшей с большими отверстиями в центре: — китайские монеты, времен завоевания Чингисханом, редкие в таком сохране.

— А вот самое дорогое — две продолговатые пластины с отверстиями и непонятными знаками лежали в сторонке: — если я не ошибаюсь, то это монгольские пайзацы, знаки власти, высокого уровня, одна из серебра, а вторая, на первый взгляд, из золота. Цена неизвестна, но сразу скажу — дорого, очень дорого.

Я помолчала, улыбнулась:

— Аркадий Николаевич, вы там чаем грозились напоить.

— Конечно, через пять минут будет готово.

Прихлебывая горьковатый чай из большой кружки, я спросила:

— А как ваше здоровье, если не тайна?

— Да какая тайна. Здоровье не очень. Видно при аварии организм принял столько излучения, что кости травят потихоньку остальные органы. Почему-то онкологии нет, но вот печень, почки, желудок и все прочее просто перестают потихоньку функционировать. И это очень плохо. Буду умирать долго, грязно и некрасиво.

— Вы знаете, я, конечно, не моя прабабушка, но ее записи я почитала. И вот принесла вам по ее рецепту зелье, завариваете как чай, чайная ложка на стакан кипятка, через десять минут пить. В течение двух часов никуда не ходить, организм будет чиститься, и вся гадость выводится.

Мужчина схватил матерчатый мешочек, ткнулся носом в развязанную горловину, счастливо улыбнулся:

— Спасибо Люда. Как говорится, тот самый запах. Я ведь сначала его ненавидел, и жену, и Анну Ефимовну. Тут лежишь как туша освежеванная, кожа слазит, пальцы гниют, ничего не вижу, тошнит все время. А от этого отвара рвать стало в два раза больше, и вообще потекло из меня, извините за подробности, из-за всех щелей. А потом я понял, что до этого я свой организм из себя выхаркивал, а с этой гадостью умирать перестал, стал мой организм от яда очищаться. Спасибо, Люда, я весьма тронут.

На прощанье мы договорились, что свое имущество я оставлю здесь, чтобы старый нумизмат оценил и попытался реализовать все по хорошей цене. В качестве аванса я получила стопку долларов, которую Аркадий Николаевич оценил как несколько процентов от общей стоимости. На этом мы распрощались.

Глава девятнадцатая

Я прихожу сама

Ну, теперь у меня оставалось одно важное, незаконченное дело. Новое время существенно расширило горизонты возможностей человека, всего лишь необходимо обладать некими цветными бумажками, и все, можно реализовать любые мечты, любые фантазии.

И вот сейчас я поднималась на второй этаж высотного офисного здания, чтобы реализовать свою фантазию. Большую двухстворчатую дверь украшала золотая с черным табличка:

Детективное агентство «Центурион».

За дверью открылась приемная, в которой за полированным барьером сидела девушка и одним пальцем стучала в клавиатуру компьютера. Увидев меня, она воскликнула:

— Мы ничего не покупаем.

— А я ничего не продаю. Директор на месте?

— Вы договаривались?

— Конечно.

В кабинете директора сидел крупный мужчина со шкодливым лицом. Увидев меня, он удивленно округлил глаза:

— Что привело к нам такую юную особу? Слежка за неверным мужем?

— Да вы угадали, именно слежка…

— Барышня, во-первых, наши услуги стоят дорого…

— Я думаю, меня удовлетворит ваш тариф.

— Прекрасно, с вас три тысячи шестьсот рублей в сутки, паспорт для заключения договора, а также фотография и данные объекта, и завтра же шесть человек и три автомобиля будут осуществлять круглосуточное наблюдение за этим человеком.

— Ой, давайте не будем поднимать весь ваш эскадрон гусар летучих, а максимально упростим задачу. Меня интересует один день, вернее максимум половина дня слежки за человеком, он выбежит из конкретного офиса, мне надо знать маршрут его передвижений до вечера и все. Данные человека и место, откуда он выйдет вот здесь — я протянула собеседнику рекламный проспект агентства недвижимости, где среди портретов лучших специалистов фирмы, один был аккуратно обведен красными чернилами:

— Я позвоню вам за день, скажу, когда этот человек в большом волнении выбежит на улицу, дальше будет уже ваша работа. Вечером подъеду к вам за результатом.

— О как! Какой интересный подход к делу. Хорошо, тогда с вас одна тысяча двести рублей и паспорт.

— Вот триста долларов и мы обходимся без договора.

— С вами приятно иметь дело — мужчина ловко смахнул купюры в стол: — Пожалуйста, моя визитка. Вас как зовут?

— Я Маша. Всего хорошего.

В спину мне прозвучал вопрос:

— Простите, если не секрет, кто он вам?

Я обернулась.

— Не секрет. Там же написано — он риелтор, который без расписки выманил деньги моей семьи и вложился в какую-то недвижимость, в этот день он побежит к этой недвижимости.

— Очень умно. Но я надеюсь, там обойдется без криминала, не хотелось бы, чтобы в этой истории были замешаны мои сотрудники.

Я мило улыбнулась.

— Ну что вы, с нашей стороны этому человеку ничего не угрожает. Он слишком много должен нам денег, нас интересует только его недвижимость. Всего хорошего.

Через день я входила в великолепный офис одного из крупнейших агентств недвижимости нашего города. Вчера по телефону узнала, во сколько будет на рабочем месте интересующий меня ведущий специалист.

Безупречно одетая и красивая девушка приветливо улыбнулась мне при входе:

— Чем могу вам помочь?

— У меня встреча с Семеном Семеновичем, хотелось бы не в общем зале.

— Да, конечно, прошу вас.

Меня провели в небольшую, но уютную переговорную, через пару минут вошел Семен Семенович, вихлястый помощник вампирши и черный риелтор в одном лице. Пока я снимала косынку и большие черные очки, его лицо еще озаряла профессиональная улыбка, которая мгновенно сменилась яростной гримасой:

— Ты! Ты!

— Ну- ну, спокойнее, уважаемый, а то я закричу.

Мужчина был профессионал, он поборол в себе желание свернуть мне шею, скрестил руки на груди и процедил:

— Ну, и что ты пришла, хочешь извиниться и попросить прощения?

— Нет, ну я знала, что риелторы одни из самых наглых людей на земле, но не настолько же! У меня просто денежки ваши кончились, и я пришла попросить еще.

Семен Семенович бросил быстрый взгляд на коллег, сидящих за стеклом в общем зале и, нарисовав на лице любезную улыбку, прошипел:

— Ты хоть знаешь, с кем ты сейчас разговариваешь?

— Конечно, знаю, ты мелкий шнырь при кровососке. Хозяйка то твоя упокоилась окончательно? Ой, как глазки то забегали, то есть не упокоилась, но тебе сейчас помочь не сможет. О, опять по глазам вижу, что угадала. Поэтому ты сейчас всего лишь черный риелтор, на ком невинных жизней загубленных очень-очень много. Вот, если ты дядя, завтра, мне не дашь чуть-чуть денежек, а именно двадцать тысяч долларов, то уже к обеду ты будешь давать показания в РУБОПе. Ты меня понял?

— Ты охренела, какие невинные жизни, какие деньги?

— Значит не договорились. Тогда в РУБОП иду сейчас.

Я надела очки и двинулась к выходу. Семен Семенович от волнения почти схватил меня за руку.

— Подожди, подожди, у меня нет таких денег, давай договоримся…

— Ты меня услышал, Завтра утром деньги и мы расстаемся, или … ну ты понял.

Сделав дяде ручкой, я двинулась на выход.

Девушка на входе сердечно попрощалась, предложила заходить еще. Я обещала непременно быть завтра.

Около восемнадцати часов вечера в кабинете директора детективного агентства я читала отчет группы наблюдения.

Из представленных мне бумаг выходило, что через две минуты после моего ухода, объект наблюдения вышел из помещения фирмы и быстрым шагом двинулся на стоянку. Там он сел в темно-синий «Опель-Скорпио», государственный номер …, на котором в дальнейшем проследовал до территории коттеджного поселка «Золотой берег», доехал до участка номер восемнадцать, на территории которого имеется фундамент строящегося здания, нерешительно походил возле входа в подвал, затем вернулся в город, проследовал до адреса улица Взлетная, дом восемь, квартира шестнадцать. Наблюдатели прождали у этого дома в течение часа, затем, в соответствии с нашей договоренностью, наблюдение прекратили.

Я, под одобрительным взглядом директора, сожгла отчет в большой медной пепельнице, сердечно поблагодарила коллектив агентства «Центурион» за проделанную работу, и попрощалась, пообещав, что если что, то сразу к ним. Мой путь лежал на улицу Взлетную.

Я поднялась на четвертый этаж нового кирпичного дома, когда солнце стало клониться к горизонту. Не дойдя до нужного этажа один пролет, услышала шум открывающейся двери. Семен Семенович закрыл дверь квартиры, обернулся и превратился в соляной столб.

— К хозяйке спешите, неуважаемый?

— …

— Наверное, хотите пожаловаться на плохую девочку, которая хочет денежку отобрать?

— …

— Не стоит спешить, хозяйку вашу уже спеленали и везут в скит на вечное покаяние.

— …

— Что вы так глазки выпучили, Семен Семенович, не стоит, а то выпадут от натуги. Разрешите представиться — лейтенант госбезопасности Трофимова, отряд «Филин».

— Кто?

— Филин, птичка такая, летает во тьме, и всякую погань ловит. Вот, пришла вам объявить благодарность от имени руководства, ведь, только благодаря вашей активной помощи, мы обнаружили убежище вашей хозяйки

— …

— А то, что вы днем в подвал спускаться не стали — абсолютно правильно. Наверняка ваша хозяйка после встречи со мной не в духе, а за плохие вести еще бы и вами пообедала.

Семен Семенович сполз на пол, обхватив голову руками, и стал тихонько подвывать.

— Маленький совет, Семен Семенович. Лучше бегите, куда глаза глядят, вместе с родными и близкими. Нас ваши личные дела не интересуют, но вот милиция… Да и, наверное, скоро родня вашей кровососки пожалует, и тогда вам точно не жить. До свидания. Надейтесь больше никогда меня не встретить.

Я спускалась вниз под стоны моего врага, было приятно. На улице села в ожидавшую меня машину «бомбилы», не мог же сотрудник спецотряда «Филин» передвигаться на автобусе. Дороговато, но роль надо играть до конца.

Следующее утро я встретила на загородном шоссе. Дорога на переполненных муниципальных автобусах с двумя пересадками настроила меня на философский лад, который помог вывести новый жизненный принцип — дом за городом — это не мое.

Стоя напротив поселка «Золотой Берег» я думала — каждый день вставать на час раньше, каждый вечер приезжать домой на два часа позже, а ради чего?

Конечно, смотреть на поблескивающую вдалеке гладь водохранилища — это прекрасно. Но через пару-тройку лет красивый вид за окном наверняка будет закрыт трехметровым забором соседа или, еще каким-нибудь уродливым сооружением, отражающим странные фантазии хозяина участка.

В настоящий момент, коттеджный поселок представлял собой массу земельных участков, разделенных разбитыми проездами. Изредка, на участках присутствовали какие-то бетонные или металлические будки, стройматериалы и еще что-то, в чем я не разбиралась совершенно. Дальний край поселка украшали стены парочки недостроенных трехэтажных домиков с кирпичными башнями на крышах. Рядом торчала ободранная будка с притулившимся сбоку шлагбаумом, взметнувшим в небо бело-красную перекладину.

Я потопала по пыльной тропинке в поисках участка номер восемнадцать.

Ну что тут скажешь? Устроились культурно. Большой котлован, глинистые стенки которого почти примыкали к покрытым гудроном могучим бетонным блокам, составляющим фундамент, уходящий ниже уровня земли метра на три. Бетонная лестница, ведущая к входу в подвал. Через специальные каналы идет толстый кабель от рядом стоящего гаража и выходит высокая антенна — наверное, мобильная связь. Других отверстий или окон не видно.

Осторожно спускаюсь по лестнице вниз, внешняя металлическая дверь не заперта, открывается наружу, за ней тамбур метр на метр и еще одна такая же дверь. Неплохо устроилась кровососка. В сарае инструмент и бензогенератор в окружении канистр с бензином. Беру из сарая пару металлических ломов, устанавливаю в распор с косяком, блокируя внутреннюю дверь, затем выкручиваю из гнезда штырь антенны и, собрав силовой кабель, отношу его в сарай. Через десять минут я стою на обочине шоссе, высматривая интересующую меня машину, а при ее приближении махаю водителю несколькими купюрами по сто долларов.

Еще полчаса, и дело сделано. Жидкий бетонный раствор, весело побулькивая, продолжает заполнять скрытые полости тамбура входной группы подвала. Хорошо, что автомиксер с бетоном попался большой, хватило и на вход в подвал, и лестница вниз практически полностью скрылась под слоем свежего раствора. Водитель машины, конечно, удивился, что я заливаю бетоном вход в подвал, но удовлетворился объяснением, что под фундаментом появился выход грунтовых вод, и хозяин решил, что это будет лучшим способом решения ситуации.

Надеюсь, обитательница подвала не скоро сможет освободиться, может быть, я институт успею закончить к тому времени.

Ну ладно, завтра пятое сентября, пора приниматься за учебу.

Глава двадцатая

Ничего личного

Проучившись месяц, и, более-менее, войдя в ритм занятий, я поняла, что необходимость ежемесячного поступления денежных средств стало насущной проблемой. Зарплату маме выдавали нерегулярно, задержка в выплатах стала потихоньку расти. Тратить доллары, полученные от старого нумизмата, не хотелось категорически. Бизнес-план как-то не складывался. Первый опыт реализации эксклюзивного зелья знакомой, как-то не понравился. Разборка с людьми Сергея Сергеевича дались мне очень тяжело.

Давать на реализацию в торговые точки что-то общеукрепляющее или косметическое? Тут, скорее всего, будет проблема с получением от продавца своей доли выручки. Я, бабушка или мама будем вызывать желание кинуть нас на деньги. Поэтому, реализация товара должна быть оформлена максимально тщательно. Быстренько просмотрев тетрадь прабабушки, я составила короткий список рецептов, которые можно изготавливать из собранных нашей компанией за лето ингредиентов, которые будут иметь устойчивый спрос.

Через неделю, в очередной раз, распотрошив аванс Аркадия Николаевича, и, со вздохом обменяв доллары на дешевеющие рубли, я разместила в типографии заказ на изготовление красочных этикеток, а несколько аптек в округе вывесили объявления о приеме от населения пластиковых флакончиков определенной формы, которые я обязалась выкупать у них с хорошей наценкой. Все равно, эти копейки были в три раза меньше, чем с меня запросили на базе за поставку новых флаконов.

Отмытые и оклеенные яркими этикетками с красивыми надписями на двух языках, флакончики, как говорится, «заиграли».

Крем «Соблазн» радовал глаз благородным опаловым оттенком, обещая кардинальное омоложение кожи на срок от четырех до шести часов, и честно выполнял взятые на себя обязательства. Концентрат из девяти растительных компонентов в смеси с медицинским вазелином, литровые банки которого я закупила на областном аптечном складе, обещал дать пятьсот процентов прибыли, с учетом того, что треть выручки я собиралась оставлять продавцам за их работу.

Небольшая партия бодрящих и тонизирующих леденцов «Супер Пауэр», на основе жженого сахара, вызывала у меня большие сомнения, но я решила попробовать, чтоб не складывать все яйца в одну корзину. Производство муторное, липкое, прибыль небольшая, но вдруг. Из побочных эффектов присутствовала снятие головной боли и снижение артериального давления.

Сейчас я экспериментировала в области уменьшения шрамов и морщин, тайно намазывая огромный фиолетовый шрам на руке одногруппника, разбив его на небольшие участки и ведя записи проведенных опытов. Во всяком случае, положительную динамику видела и я, и владелец шрама.

К сожалению, тетрадь прабабушки, хотя и изобиловала различными рецептами, не была богата на потенциально коммерчески-успешные средства. Черная тетрадь, найденная мной на острове, оставалась для меня загадкой. Два воскресенья, проведенные в читальном зале областной научно-технической библиотеки, куда я с трудом записалась, позволили точно установить единственный факт — записи в книге сделаны буквами старо-уйгурского алфавита. Смысл записанных там слов расшифровать я пока не смогла.

Вечером следующего дня я сидела в своей комнате, тупо уставившись в распахнутую сумку. День дался тяжело. Отсидев три пары в институте, я поехала искать своих будущих контрагентов. Дальнейшее течение дня слилось в бесконечную череду киосков и маленьких отдельчиков, заставленных батареями бутылок, горками шоколада, конфет, упаковки сухих напитков и прочей бытовой химией.

В немногочисленных отделах косметики разговор происходил примерно по одной схеме. Если хозяином торговой точки был мужчина, я извинялась и уходила. Хозяйкам я показывала доверенность от общества «Незимида», где я же числилась директором, озвучивала цену на крем и схему расчета. Если женщина была готова к дальнейшему разговору, я оставляла флакон для пробы и обещала быть дня через три. Единственным светлым моментом в этих бесконечных блужданиях среди толпы людей было поедание двух ужасно вкусных пирожков с капустой, которые я, наплевав на принципы, купила у уличной торговки и с урчанием сожрала, так как терпеть резь в пустом желудке не было никаких сил.

А сейчас я смотрела на разрез внизу моей единственной черной сумки. Очевидно, ловкая рука карманника, под прикрытием гущи народу, острым лезвием безнадежно испортила ценную для меня вещь. Но напрасно этот изверг, чтоб у него рука отсохла, алчно шарил в разрезе тонкими пальцами. Пластиковый лоточек, удивительно совпадающий по форме с дном сумки, уберег мои ценные вещи от злодея. Но, сумку было безумно жалко, она мне очень нравилась. На следующий день, поборов орущую во мне жадность, я раздала по одному леденцу всем одногруппникам, объяснив, что леденцы продает фирма моего дяди, они идут в пайки летчикам и военным, привыкания и наркотиков нет, стоит сто рублей штука, оптом дешевле.

Договор с отделами косметики я разработала сама, взяла из книги образцов самый подходящий, убрала непонятные мне фразы, написанные птичьим языком юристов. Подробнее всего расписала момент передачи товара и порядок расчетов. Вместе с накладной получилось три листа. Удалось подписать семь договоров. Крем были готовы брать все. Как я поняла, каждая опробовала бесплатный образец на себе, результат всех порадовал, рекламации по качеству никто не предъявил. Но подписывать бумаги согласились лишь семеро. Хозяйки точек на бланки договора кривились, никто до конца текст соглашения прочитать не удосужился. Мазнули по реквизитам взглядом, печать тиснули на подпись, и побежали бизнес-леди по своим делам.

А вот следующий день был полон скандалов. Хотя я всех продавцов предупредила, что передавать товар буду по предъявлению паспорта, меня услышали только четыре девушки, которым я вручила по коробке с десятком флаконов крема. Две барышни сказали, что паспорта у них на прописке, и в ближайшее время увидать их я не смогу, были поражены, что я без разговоров двинулась на выход, не реагируя на вопли за спиной. Последняя, седьмая долго перепиралась со мной, объясняя, что в современной торговле мой формализм не приветствуется, и если я буду доставать занятых людей своими бумажками, никто работать со мной не будет. Увидев, что я начала собирать бумаги, недовольно фыркнув, достала из сумочки паспорт, и дальше вела себя абсолютно вменяемо и вполне дружелюбно. Я так поняла, что ей было нужно попробовать получить товар без оформления бумаг. Ну а что, вдруг я такая дура? Ну, что же, пять точек, для начала неплохо.

Последующие две недели пролетели быстро, до обеда у меня были лекции или семинары, затем алхимические работы на бабушкиной кухне, где я постепенно готовила новую партию «Соблазна» или экспериментировала со средством по уменьшению рубцов. По воскресеньям с утра до вечера сидела в библиотеке, обложившись немногочисленными монографиями и сборниками по редкой даже для пятнадцатого века письменности — уйгурской.

По истечении двух недель я отправилась собирать выручку за крем «Соблазн». И не заладилось у меня с самого начала. В отделе толклась хозяйка и незнакомая мне продавец. При моем приближении обе уткнулись в тетрадь, усиленно игнорируя меня. Я постояла пару минут, затем громко сказала:

— Здравствуйте, я представитель компании «Незимида», у нас сегодня день расчета за поставленную вам продукцию.

Дамы старательно выпучили глаза, переглянулись, затем продавец стала судорожно перелистывать журнал, после чего, глядя на меня глазами, которые не могут лгать, отрапортовала:

— У нас не числится такой товар и за последний месяц не поступал.

— Вот видите, девушка, у нас по учетам такой товар не проходил. Вы идите в свою фирму, разберитесь с документами, а нас не надо беспокоить. — очень вежливо послала меня очень далеко хозяйка отдела.

Мне стало до жути любопытно, часто ли у этих аферисток такие кидки получаются. Пока я раздумывала, парочка покупательниц, мягко оттеснив меня широкими бедрами от прилавка, стали что-то выбирать. Гляжу, продавщицы мои обрадовались, решили, что про меня можно забыть, сейчас побреду отсюда, орошая себя слезами. Но, что делать в данных ситуациях, я научилась в далеком детстве. Широко качнув попой, спихиваю покупательниц в сторонку, широко расставив руки, наваливаюсь на прилавок и рычу в лица ошеломленных женщин:

— Я что, такая незаметная? Ждите, пока я закончу…

Оскорблёно бубня что-то под нос и шипя как гусыни, женщины удалились, а я продолжила свой диалог:

— У меня все документы на руках, вам придется закрыть долг.

— Мы у вас ничего не брали.

Наша перебранка длилась минут пять, клиентов к прилавку я не подпускала, поэтому в итоге хозяйка достала из ридикюля кирпич сотового телефона и торжественно вызвала милицию в связи с вымогательством с моей стороны.

На удивление, совсем скоро, на лестнице показалась фигура в сером форменном плаще с неразборчиво хрюкающей рацией через плечо. По мере того, как милиционер приближался, торжествующая улыбка на лице хозяйки торговой точки становилась все более тревожной.

— Здравствуйте, граждане, милицию вызывали? — откозырял молодой человек в форме.

— Да, я вызывала, а где Мамедов? — отозвалась хозяйка.

— Мамедов уехал домой, в Азербайджан. Я участковый, лейтенант милиции Орехов, что у вас случилось?

— Я предприниматель Семенова Ирина Викторовна, мне принадлежит этот отдел. Сорок минут назад пришла вот эта девица, требует у нас деньги за товар, который мы не получали, не дает работать, отгоняет покупателей. Я вас прошу — заберите ее в милицию.

Милиционер с построжевшим лицом повернулся ко мне:

— Девушка, ваши документы.

— Пожалуйста, вот мой паспорт, вот моя доверенность. Вот договор, который гражданка Семенова подписала. В нем указано, что срок расчета за переданный товар — две недели с момента его передачи представителю гражданки Семеновой, а вот акт, на прием товара, который две недели назад подписала продавец гражданки Семеновой.

— Я ничего не пописывала — заверещала продавщица. Одновременно с ней хозяйка стала кричать, что не знает, кто подписал акт и принял товар.

— Да, действительно, две недели назад в этом отделе торговала другая девушка, а данные я списала с ее паспорта — спокойно парировала я.

Участковый обернулся к соседним ларькам, из которых, как механические кукушки из старинных часов, торчали головы любопытных торговок.

— Кто-нибудь знает — участковый прочитал из акта — Любавину Ольгу Игоревну?

Синхронно буркнув: «Ничего не знаем», головы исчезли в ларьках.

— Ну, тогда, девушка, я даже не знаю, чем вам помочь. Наверное, надо обращаться в суд — милиционер вернул мне документы.

— Нет, товарищ лейтенант, в суд — это не вариант, давайте будем делать, как положено.

— Да? А положено — это как? — мужчина в сером с любопытством уставился на меня.

— Товарищ милиционер, товарищ милиционер, можно вас попросить на минутку — предприниматель без образования юридического лица Семенова настойчиво потащила лейтенанта в сторону.

Мне пришлось громко кричать:

— А это я вам не советую, пообещает взятку и обманет, она такая.

Милиционер покраснел, вырвался из объятий Ирины Викторовны и недовольно пыхтя, сделал шаг ко мне.

Семенова тоже покраснела, но вряд ли от стыда, и заорала:

— Вот видите, она еще и всех оскорбляет, заберите ее в отдел!

Я прикрылась растопыренной ладонью от прущего на меня, возмущенного, милиционера:

— Стоп. Я без ее заявления, о том, что я с не деньги вымогаю, отсюда не уйду, и вы меня без этого задерживать не имеете права. Правильно?

— Правильно, девушка, но вам это зачем надо, я не понимаю.

— Вы заявление берите, потом с вами я в милицию поеду, будете меня к уголовной ответственности привлекать.

— Девушка, заявление я, конечно, возьму, но вам это зачем? Во взрослую жизнь решили окунуться или нездоровится с утра?

— Вы берите, берите, время идет.

Мадам Семенова, бросая на меня торжествующие взгляды, долго расписывала, как я сорвала торговый день в ее точке, парализовав ее работу, что я, пользуясь поддельными документами, пыталась вымогать у нее деньги, и она просит привлечь меня к ответственности по соответствующей статье уголовного кодекса.

Оформив заявление и взяв объяснительную аналогичного содержания с продавца, участковый сделал мне приглашающий жест в сторону выхода:

— Прошу вас, поедем в отдел, как вы и хотели.

— Еще пять минут. Где тут охрана сидит, надо еще и там документ взять.

— Ну, пойдемте, — участковый обернулся к хозяйке: — Ирина Викторовна, проводите нас.

У выхода на улицу в застекленной кабинке сидели два молодца в камуфляже, с многочисленными нашивками из которых было понятно, что это охрана.

— Здравствуйте, мужчины, покажите мне, пожалуйста, книгу сдачи-приема отделов на охрану — мой звонкий голос заставил их вздрогнуть.

Молодцы растерянно захлопали глазами, потом вопросительно взглянули на участкового.

— Покажите, покажите. — лейтенант заинтересованно кивнул.

— Покажите нам, пожалуйста, сдачу под охрану (я называю число, отсчитав две недели назад) отдела номер двадцать два.

Охранник быстро перелистнул страницы, ткнул в нужную строку.

— Сдавала Любавина, в двадцать часов десять минут.

— А как она работает, по какому графику?

— Она работала два через два, а позавчера уволилась.

Я повернулась к участковому:

— Вот, обратите внимание, подписи в журнале и на акте совпадают. Сейчас мы с вами сделаем ксерокопию этой страницы вон в том отделе, заверим у охраны и поедем в отдел, где я с удовольствием напишу заявлению на гражданку Семенову о мошенничестве и заведомо ложном доносе. Пойдемте скорее, пока Ирина Викторовна еще какую-нибудь сказку не придумала, типа, что Любавина все себе забрала…

Стоя под любопытными взглядами охранников, госпожа Семенова засипела, как будто у нее горло пересохло:

— Товарищ милиционер, можно вас на минуточку…

— Нет, я с вами отходить не буду, а то она — взмах руки в мою сторону — опять скажет, что я взятку у вас взял.

Охранники, казалось, не дышали, боясь пропустить хоть слово.

— Товарищ милиционер, девушка, давайте отойдем, мне кажется, что я ошиблась.

После недолгого, но ожесточенного торга, я стала богаче на семьдесят долларов за крем, и сто долларов мне удалось вырвать как возмещение морального вреда.

Когда Ирина Викторовна, злобно шипя, отсчитала мне бледно зеленые купюры из толстого бумажника, я сказала, что она забыла оплатить участковому штраф за ложный вызов и быстро распрощалась. Надеюсь, что она еще немножко потратится, стерва.

Через три дня, когда я готовила очередную партию леденцов, бабуля позвала меня к телефону.

— Людмила? — голос в трубке не понравился мне категорически.

— Кто спрашивает? — я чуть не сорвалась на фальцет.

— Ты обнесла Семенову на деньги, их надо вернуть. Завтра принесешь ей тысячу пятьсот долларов.

— Что за сумма такая дикая?

— Тысячу ты у нее забрала, а пятьсот — штраф с тебя.

— Ну ладно, завтра в три часа, Семенову вашу не забудьте притащить, будем разбираться, кто кому должен — я бросила трубку и отключила телефон.

На следующий день ровно в назначенное мной время я подошла к злополучному киоску. Возле прилавка стояла сияющая Ирина Викторовна, ее продавец ехидно улыбалась из киоска. Справа от киоска топталась парочка балбесов в дешевых куртках из дрянной китайской кожи. Юноши, на вид лет восемнадцати, усиленно изображали матерых рекитиров, делая мрачные лица и агрессивно расставив в сторону локти.

— Привет, привет, кто старший?

Бойцы мафии несколько растерянно переглянулись. Тот, что покрупнее, сделал еще более свирепое лицо:

— Ну, я.

— Как зовут, с кем работаешь?

— Козырь меня зовут, мы под … (назвал имя «авторитетного» человека, который вряд ли знал о существовании у него этих «гвардейцев»).

— Ну и кому я денег должна?

— Ты, с ментом, у нее — жест рукой в сторону все еще мстительно улыбающейся Семеновой: — деньги отжала, а мы ее крыша.

— Козырь, ты в договорах и прочих юридических документах что-нибудь понимаешь?

— Нахрен мне твои бумажки, ты должна…

— Я поняла, что не шаришь. Давай тогда по простому. Ты, Козырь, в Бога веришь?

О, как они глазки выпучили, забыли даже свирепые рожи корчить.

— А причем тут…

— Нет, Козырь, любой честный бродяга в Господа верит. А ты глаза пучишь. Может быть, ты еще и мать не уважаешь?

— Не, я, это… верим в натуре…

— Ну, тогда смотри. Я Богом клянусь, что вот этой тетке ничего не должна. Если же она сейчас скажет, что я ей должна денег, и обманет, то Бог ее накажет — тут такая вонь начнется…

— Да что вы ее слушаете, она из вас дураков делает! — завизжала Ирина Викторовна.

Глаза Козыря налились дурной кровью. Я выставила вперед ладони:

— Стоим, ждем, пока завоняет. Эх, молнией бы ее за вранье — сразу бы испепелило…

Я не зря час назад сюда заходила. Маленький суккулент с загадочным именем «орбея», скромно притулившийся в глубине соседнего цветочного отдела, простимулированный моей просьбой, из-за всех сил стремился поделится с окружающим его миром присущим ему неприятным ароматом. Только, если обычно, для того, чтобы почувствовать его вонь, необходимо прижаться носом к растению, то сейчас он работал как маленький насос, усиленно прогоняя воздух через свои поры.

Вот ноздри Ирины Викторовны тревожно затрепетали.

Она недоуменно заозиралась, а затем буркнув:

— Я сейчас вернусь — резво двинулась в сторону лестницы, юноши недоуменно уставились ей вслед, не произнеся ни слова.

Через минуту зловонный запах обеспокоил обоняние всех оставшихся участников «стрелки».

Козырь растерянно развел руками.

— Что стоишь, вон твои деньги убегают — я толкнула Козыря в бок. Он ахнул, и, разразившись громкими матами, побежал за Семеновой.

— Ну что, вопрос решили? Тогда я пошла. — я повернулась ко второму пареньку, до этого не проронившего не слова.

Почему-то молодому человеку моя идея по душе не пришлась. Он, молча, схватил меня за руку, а я, оттолкнув его, взмахнула перед его носом ладонью, и через минуту бойцу организованной преступности стало не до меня. Сорвавшиеся с моей ладони высушенные частички растения Борец или Аконит, не подвели меня и на этот раз, начав усиленно жечь слизистые молчаливого парня. Я, не попрощавшись, покинула торговую точку. Надеюсь, что госпожа Семенова хоть сегодня поймет, что попытки отомстить мне обходятся очень дорого.

Глава двадцать первая

Враг желудка

Аркадий Николаевич позвонил мне рано утром в воскресенье.

— Здравствуйте, Люда. Не забыли еще старика, который должен вам много денег?

— Доброе утро Аркадий Николаевич. Во-первых, вы не старик, во-вторых, денег не так уж и много.

— Ну, это оценка субъективная, в любом случае я бы хотел сумму долга уменьшить. Когда вы сможете зайти?

— А когда вам удобно?

— Да, в принципе, в любое время, а то я приболел, дома сижу.

— Что-то серьезное?

— Да нет, пустяки.

— Тогда давайте через два часа.

Через пару часов, я входила в знакомую дверь.

Аркадий Николаевич выглядел неважно. Он стоял, опершись на косяк, чуть приподняв одно плечо и придерживая локоть правой руки ладонью левой. Лицо было бледным, губы периодически сжимались, как будто реагируя на волны боли. Из комнаты грустно выглядывал Арес, робко повиливая хвостиком.

— Я так понимаю, что утро у нас не совсем доброе, Аркадий Николаевич.

— Здравствуйте, Люда. Да вот прихватило вчера, то ли хандроз, то ли невроз, все туловище ноет, лишний раз пошевельнуться боюсь.

Я протянула хозяину квартиры коробку конфет «Птичье молоко», прихваченных в магазине по дороге.

— А Арес почему грустный?

— Гулять хочет, я его второй день только на пять минут вывожу.

— Аркадий Николаевич, давайте поводок, я собаку выведу, а потом подойду, напою вас чаем.

Арес, радостно взвизгнув, побежал вглубь квартиры, чтобы через секунду вернуться, скользя когтями по гладкому полу и гремя кожаным ошейником, за которым, длинной змеей, скользил брезентовый поводок.

— Люда, мне очень неудобно…

— Вы нас не теряйте, я подольше с песиком погуляю. — ответила я, затягивая сбрую на могучей черной шее.

Сначала мне пришлось сложно. Мощный пес, как норовистый конь, попробовал меня на «слабо», попытавшись просто тянуть, куда ему вздумается. Пришлось цепляться за различные малые архитектурные формы, столбы и стволы деревьев, чтобы удержать зверя на месте, затем, собрав силы, одновременным рывком двумя руками и грозными криками «рядом», приводить собаку в чувство. Слава богу, поводок выдержал, а туго затянутый ошейник не соскользнул с пса.

Минут через пять Арес, поняв, что я не позволю таскать меня за собой как мешок с тряпками, успокоился и даже стал выполнять команды. Погуляв в полосе отчуждения железной дороги, мы пришли ко мне домой. Пока я заваривала средство от боли для Аркадия Николаевича, хитрый ротвейлер сумел растопить сердце моей мамы, и, проглотив приличный кусок печенки, улыбался ей большими белыми зубами, демонстрируя готовность принять из рук приятной ему женщины еще что-нибудь вкусное.

Наконец мы вернулись. Зайдя в подъезд Аркадия Николаевича, собака остановилась, вздыбив короткую шерсть на спине и оскалив клыки. С верхней площадки раздавался визгливый мужской голос.

Я взяла Ареса на короткий поводок и поднялась к квартире Аркадия Николаевича, который стоял на пороге своей квартиры, решительно преградив дорогу мужчине лет сорока, одетому в потертую куртку и брюки, неопределенного цвета. Бормоча фразу: «Ты дай денег, и я сразу уйду», мужчина агрессивно пытался втолкнуть хозяина в квартиру. Услышав негромкое рычание Ареса, мужчина оглянулся.

— Что, папочка, служанку нанял или соску завел? — мужчина, мерзко осклабившись, смерил меня взглядом.

Его опухшее лицо, покрытое клочками рыжеватой щетины, все время искажалось непонятными гримасами, запах немытого тела и нестираной одежды ощущался за пару метров. Я решительно двинулась вперед, приотпустив поводок. Мужчина, опасливо взглянув на устремившегося в квартиру пса, сделал шаг назад. Я отдала поводок Аркадию Николаевичу, встав на пути, вновь устремившегося в квартиру незнакомца.

— Только коснись меня, пожалеешь. — я глядела в его мутно-зеленые, с красными прожилками, глаза.

Мужчина усмехнулся, потянул ко мне руку, но в последний момент передумал, и грязно выругавшись, пошел прочь.

Я с облегчением закрыла дверь и, обернувшись, встретилась взглядом с наполненными болью глазами Аркадия Николаевича.

— Мой единственный сын, Иван. Вернулся из армии, начал отмечать событие и отмечает до сих пор. Даже болезнь матери прошла мимо. Живет в квартире, оставшейся мне от покойной жены. Хорошо, что она написала завещание только на меня. Я плачу квартплату, а так там давно притон. Денег не даю, но он все равно пару раз в месяц приходит сюда. Хорошо, что он Ареса боится, особо не шумит. Вот такое у меня семейное положение.

— Аркадий Николаевич, пойдемте, вам надо прилечь. Я сейчас Аресу лапы протру и вас чаем с конфетами напою.

— Спасибо, Людочка.

Через пятнадцать минут нагулявшийся пес счастливо сопел под столом, хозяин квартиры, выпивший мой отвар от боли, в хорошем настроении пил чай с конфетами и оживленно рассказывал мне, сколько монет он смог продать.

— Вы не слушаете меня, Люда?

— Простите, задумалась…

— И о чем вы думали? — голос хозяина был чуть-чуть обижен.

— Знаете, дорогой Аркадий Николаевич, я думала, что, возможно, смогу отвратить вашего сына от выпивки.

— Спасибо вам, конечно, Люда, но все это бесполезно. Мы испробовали все методы. Ничего не помогало. С женой мы несколько лет убили на это, все было напрасно.

— Аркадий Николаевич, я все-таки попробую с вашего разрешения, вдруг, что-нибудь получится.

— Помогай вам Бог, Люда.

Три не недели я экспериментировала с семенами кудзу. Этот выходец из Японии помогал преодолевать алкоголизм, вызывая неприятные ощущения при употреблении спиртного. Но, к сожалению, постоянно пить растворы с перетертыми плодами и соцветиями сын Аркадия Николаевича не будет. Значит, необходимо, чтобы кудзу рос прямо в желудке больного. Несколько недель я увлеченно экспериментировала, пытаясь внедрить в семена японского растения ДНК организмов, способных существовать в темноте и кислой среде, близкой с желудочным соком. Лучший результат, к моему удивлению дали семена с подсадкой ДНК тротуарного шампиньона. Всхожесть растения была хорошая, размер небольшим, количество стабильным.

Первой жертвой моего преступного эксперимента стал Дед. Выполнив задание, по доставке редкой травы — Зимолюбки, дед получил свой паек, аппетитно закусил бутербродами из сала и ломтей черного хлеба, с утопленными в мякише модифицированными семенами кудзу. Через месяц, вновь придя в дом бабули, Дед категорически отказался от водки, с большим волнением объяснив, что очевидно он серьезно заболел, так как желудок абсолютно не принимает спиртное ни в каком виде. Тошнота и рвота были не самыми неприятными симптомами заболевания, вызывающего ужас у этого сурового и битого жизнью мужчины. По какому-то капризу судьбы, неприятные симптомы настигали Деда только в момент приема спиртных напитков, причем попытка снизить градус, перейдя на пиво, облегчения не приносило. Дед от таких особенностей болезни очень загрустил и бросился за медицинской помощью. Так как гастроэнтеролог в районной больнице ничего не нашел, через неделю Дед должен был получить консультацию профессора в модной частной клинике, и поэтому он просил бабуля выдать ему аванс в счет будущей работы. Поняв, что эксперимент можно считать удачным, я предложила Деду лечь на диван.

Две пары глаз с глубочайшим удивлением уперлись в меня.

— Зачем? — вопрос Бабуля и Дед задали почти синхронно.

— Я по прабабушкиной книге научилась лечить такие случаи…

Минут десять пришлось уговаривать пенсионера улечься на диван. Видя скептическое отношение бабушки, Дед уперся, как упрямый осел, но любовь к денежным знакам сломило сопротивление упрямца.

— Кто сказал, что профессор поможет? А три тысячи отдать придется. А я все сделаю бесплатно…

Под недоверчивыми взглядами стариков, я сделала несколько пассов руками над животом пациента, пробормотала несколько скороговорок, одновременно с этим, усыпив борющихся с агрессивной средой человеческого желудка слабенькие ростки кудзу, затем сказала, что сеанс лечения закончен.

Через три дня мне позвонила бабушка, и недоверчиво передала благодарность деда, который, без наступления неприятных последствий, мог вновь наслаждаться любимым сорокоградусным напитком.

— Люда, и что это было? — голос бабушки сквозил скептицизмом.

— Бабушка, я думаю, что обычное несварение. Ест сало в таком количестве и в таком возрасте. А ведь уже не мальчик. Ты ему передай, чтобы меньше жирного употреблял…

— Ну да, внучка, ну да, наверное, ты права.

В ближайшее воскресенье я была у Аркадия Николаевича. Внешний вид старого нумизмата уже не вызывал тревоги. Я получила несколько стопок долларов в счет проданных монет, поговорили на общие темы, затем я выложила на стол пакетик с десятком темных зернышек продолговатой формы. Мужчина взял пакет, посмотрел на свет.

— Что это, Люда?

— Месяц назад мы разговаривали о лечении вашего Сына, Аркадий Николаевич…

— Да, я помню.

— Вот эти зерна, если он примет их с пищей, закрепятся у Ивана в желудке, затем прорастут там. Растения вызывают отвращение к принятой дозе алкоголя. Так, как Иван живет не с вами, и вы рассказывали, что никакие способы лечения результата не дали, я сомневаюсь, что Иван будет перед выпивкой принимать вытяжку из растения. Поэтому, я считаю, что единственный способ, чтобы части растения попали в желудок Ивана — прорастить их там.

— Люда, вы с ума сошли, так не делается.

— Аркадий Николаевич, дорогой, я полтора месяца решала эту задачу. Я создала новое растение с уникальными свойствами. Я испытала его на человеке и добилась результата.

— Люда, но испытания лекарств идут годами, на десятках добровольцах…

— Аркадий Николаевич, вы мне глубоко симпатичны. У вас случилась беда с единственным сыном. Я сделала то, что в моих силах, чтобы найти средство для лечения. Может быть я не права, но мне кажется, что не вам, ни Ивану терять особо нечего. Иван, извините, называться человеком разумным уже не может. Список его желаний — пить, иногда жрать, потом спать и испражняться. Здоровье у него вряд ли осталось в количестве, которое можно потерять. Вы же не знаете способов спасти единственного сына. Извините, уговаривать вас я не хочу и не имею право. Решать вам.

Я сухо попрощалась и вышла из квартиры.

Звонок Аркадия Николаевича раздался вечером понедельника.

— Здравствуйте, Люда, я решился.

— Что-то случилось?

— Сегодня утром Иван пришел опять, долбил в дверь, по водопроводным трубам, делал специально, чтобы услышали все соседи. У меня за три часа после этого с претензиями побывали представители всех квартир подъезда. Поэтому, я понял, что ситуацию надо решать, так или иначе. Скажите, что я должен сделать?

— Надо, чтобы Иван принял семена с какой-либо едой. Я когда испытания проводила, семена вдавила в Бородинский хлеб и сделала бутерброд. Через пару недель, человек, выпивающий всю жизнь, стал жаловаться на неординарную реакцию желудка при приеме спиртного — тошнота, рвота и т. д. Исследование в поликлинике ничего не обнаружили. Когда человек собрался в частный медицинский центр за платной консультацией, я эксперимент прекратила, так как своей задачи я достигла.

— Как вы прекратили эксперимент?

— Очень просто — растения уснули и через несколько дней вышли так сказать естественным путем. Если вы думаете, что в желудке выросли заросли или джунгли, то вы очень ошибаетесь. Растения были маленькие, они с трудом существовали в кислотной среде желудка, борясь за свою жизнь буквально на грани. Но свою задачу они выполнили, при взаимодействии с алкоголем вырабатывали токсичное вещество, доставляющее организму больного очень большой дискомфорт.

— Понятно, Люда. Наверное, я попробую.

Глава двадцать вторая

Семейные ценности

Я сидела за кухонным столом в квартире бабушки, тупо уставившись на глянцевые страницы толстого справочника «Вся недвижимость». За стеной на повышенных тонах разговаривали две женщины. За прошедшие два месяца в моей жизни многое изменилось. Я успешно сдала первую сессию, стала получать повышенную стипендию, целых семьдесят рублей. Мы с мамой переехали в квартиру бабушки, так как после того, как я задавила черную искру над головой отца, мама внезапно оживилась, стала очень боевой, очень живо реагировала на любое требование со стороны мужа, которые ранее безропотно выполняла всю свою семейную жизнь. Но к лучшему не изменилось ничего.

Я уверена, что часть или вся потусторонняя сила, которую я выбила из отца, переместилась в мою единственную сестру. И, если раньше жизнь с обладающим сверхспособностями папочкой была тяжела, но понятна, в чем-то по-мужски честной, то сейчас отец попал под влияние Стеллы, с ее женской хитростью и коварством. В конце концов, мне надоели ежедневные скандалы родителей, вплотную приблизившиеся к рукопашным схваткам, я с мамой съехала к бабушке, под довольное хихиканье сестры.

Сейчас в районном суде рассматривалось гражданское дело о разводе и разделе имущества, а также вопрос, с кем из родителей будет проживать несовершеннолетняя ведьма. За неделю мне удалось убедить маму, что Стелле будет очень хорошо жить с папой, надеюсь, что на судебном заседании мама не изменит своего решения. Не знаю как, но папа через своих знакомых на железной дороге сумел добиться того, что маме предложили написать заявление об уходе. И я на сто процентов уверена, если бы не влияние моей сестры, отцу бы в голову не пришло так мелко мстить бывшей жене.

И вот, в результате три женщины живут в тесной квартире. Бабушка, привыкшая жить одна, пока молчит. Мама, всю жизнь посвятившая семье, внезапно оказавшаяся не у дел, готова лезть на стену. И я, понимающая, что ситуация может взорваться в любой момент. В свое время мама, выйдя замуж и родив меня, забросила свой недописанный диплом экономиста, добросовестно занималась домом, лишь на несколько часов убегая из дома на малооплачиваемую работу с неполным рабочим днем. А сейчас оказалось, что недоучившиеся экономисты, не имеющие ни одного дня стажа по специальности, никому не нужны. И в институте не восстановишься, прошло много лет. Торговать в ларьке или мыть пол в магазине мама была согласна, но тут встала на дыбы я.

Всласть поругавшись, я не поняла как, но пообещала найти маме работу, которой она сможет заниматься всю жизнь и за приличные деньги. И вот десятый день я безуспешно пыталась найти подходящее помещение. Проблема была в том, что из огромного списка недвижимости, лишь процентов десять были реальными, остальные объекты существовали лишь в воображении бравых риелторов. Да, вам бодро сообщали, что офис или магазин существует, его можно снять или купить, надо только приехать в риэлтерскую контору и подписать договор. А потом начинались чудеса. Вас везли, но не туда и показывали совсем не то, что нужно было вам. И вы либо брали то, что вам не нужно, или со скандалом уходили, начиная свой путь сначала.

Раздался телефонный звонок, я бодро схватила трубку, радуясь возможности отвлечься от бесконечных столбцов с квадратными метрами и заоблачными ценами.

— Здравствуйте, Аркадий Николаевич, как ваши дела?

В последние время, нумизмат звонил мне не реже двух раз в неделю, сообщая о состоянии сына, а по субботам я заходила к нему в гости, выгуливала Ареса, приносила новую порцию зелья, снимающего боль мучающего мужчину хондроза. За переданные ему монеты и артефакты Аркадий Николаевич давно рассчитался, теперь нас связывала странная дружба. Пожилой человек, самым близким существом которому был пес, был рад меня видеть. Я же получала удовольствие от бесед с этим остроумным, начитанным мужчиной, которому кроме общения со мной, больше ничего не было от меня надо.

Первое время после передачи ему семян, Аркадий Николаевич был преисполнен оптимизма. Иван перестал пить, спустя пару недель стал выглядеть значительно лучше. Но в последнее время в голосе Аркадия Николаевича сквозила неприкрытая тревога. Несмотря на явное улучшение физических кондиций, Иван впал в чернейшую депрессию, стал зол, агрессивен, вновь стал требовать деньги. Я предлагала снять отторжение алкоголя, но Аркадий Николаевич хотел еще подождать, надеясь, что Иван сможет вернуться к нормальной жизни.

С первых слов моего собеседника, я поняла, что случилось что-то неординарное:

— Здравствуйте, Люда. Хотел вам сказать, что сегодня случилось странное. Иван пришел веселый, часто беспричинно смеялся. Очень старался угостить Ареса колбасой, которую принес с собой. Но Арес Ивана не любит, и обучен у чужих ничего не брать, колбасу есть не стал. Иван попросил напоить его чаем. Пока я ходил на кухню ставить чайник, мне показалось, что он пытался найти документы, которые раньше я хранил в ящике комода, во всяком случае, звук открываемых ящиков я слышал. Потом Иван от чая отказался и быстро ушел. А сейчас я в окно вижу, что он стоит возле соседнего дома, с ним разговаривают два человека, одеты очень хорошо, не обычные друзья Ивана — алкаши. Мне очень не нравиться его поведение.

— Аркадий Николаевич, чем я могу вам помочь?

— Люда, сколько вам полных лет?

— Недавно восемнадцать исполнилось, а что?

— Да нет, не волнуйтесь, просто спросил…

— Аркадий Николаевич, давайте, вы не будете пускать своего сына, когда вы один дома.

— Люда, ну это смешно, со мной пес.

— Аркадий Николаевич, звоните, если что, сразу же, в любое время — я продиктовала номер сотового телефона, который я купила прошлой зимой, но с той поры не использовала.

— Хорошо Люда, я записал.

Мы попрощались, разговор оставил чувство сильной тревоги, но я не знала, что я могу сделать. Влезть в отношения взрослого человека и его единственного, также давно взрослого сына. Я понимала, что распад личности Ивана давно неотвратим, что это не тот красивый мальчик, смотрящий со старой фотографии на стене квартиры Аркадия Николаевича, когда у него была счастливая семья и все были живы. Сейчас несчастный отец жил надеждой, что Иван перестал пить, он ждал, что сын снова станет похожим на славного мальчика с фотографии. Любое мое вмешательство разрушило бы эту надежду, и уже я бы стала виновницей несбывшихся надежд старого нумизмата. Нет, пока Аркадий Николаевич не попросит о помощи, в отношения между отцом и сыном я влезать не буду.

Через два дня мы с мамой вылезли из такси на окраине города и, кутаясь в воротники пальто, двинулись в распахнутые настежь ворота. Над воротами висела поддернутая ржавчиной вывеска «Н-ский завод сельскохозяйственных машин». Сидящий в будке сторож равнодушно мазнул беглым взглядом по нашим съежившимся фигурам и вновь уткнулся в книгу Карнеги «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на окружающих». Мы шли около получаса по заснеженным дорожкам, мимо действующих и заброшенных производственных корпусов и складских помещений. Я постоянно сверялась с бумажкой, которую мне дали в риэлтерском агентстве, но все равно, мы умудрились дважды заблудиться. Наконец, на серой бетонной стене я увидела знакомые цифры.

— О, мам, смотри, мы пришли!

— И куда ты меня завела?

— Ты здесь будешь работать.

Мама с величайшим скепсисом смотрела на несколько фундаментов, непонятного назначения, занесенных снегом.

— И что я буду здесь делать? Снег отбрасывать?

— Это бывшие теплицы подсобного хозяйства завода. Оно разорилось, я попробую их выкупить. Затем восстановим и будем выращивать здесь экзотические растения на продажу. Ты будешь заместителем директора по этому направлению.

— А кто директор?

— Я, мама, я. У меня есть фирма, оформлю покупку на нее.

— У тебя есть фирма? Дочь, что я еще о тебе не знаю?

— Почти все, мамочка. Сейчас иди скорее вон туда, там в ста метрах еще одни ворота, у ворот ждет такси, на котором мы сюда приехали. Он отвезет тебя домой, заплатишь вот эти деньги, все обговорено.

— А ты куда?

— Я обратно в заводоуправление, буду насчет покупки общаться, потом домой на троллейбусе приеду.

Заместитель директора завода по общим вопросам, согласно таблички на двери, — Коробков Вячеслав Анатольевич, был мужчиной представительным и большим. Сначала он несколько минут пытался выгнать меня из кабинета, так как я мешала насладиться горячим чаем в большой фаянсовой кружке. Поняв, что ни в отдел кадров, ни в отдел аренды я не уйду, заодно допив чай, Вячеслав Анатольевич смирился с моим существованием, и был готов меня выслушать. Я отряхнула пальто от налипшего снега, подивилась обилию красных вымпелов и кубков в одном углу просторного кабинета и иконе в богатом окладе, украшающей противоположный угол помещения, после чего изложила хозяину кабинета свой вопрос.

Отсмеявшись, мужчина спросил, сколько мне лет, затем, посмеявшись еще немного, сообщил:

— Девушка, мы не планируем продавать эти объекты. Через два дня, в актовом зале на третьем этаже, будет проходить конкурс на право заключения договоров аренды этих объектов недвижимости, сроком на одиннадцать месяцев, с правом пролонгации. Вы сейчас можете подняться на третий этаж, и еще успеете подать заявку на участие в конкурсе. Залог за участие в конкурсе небольшой, вам вполне по карману. На этом не задерживаю вас, всего вам хорошего.

Когда я подходила к двери кабинета, в спину раздался вопрос:

— Простите девушка, а учиться вы не пробовали, в институт поступить, например?

Я обернулась на хозяина кабинета. Уверенный в себе мужчина, заместитель директора огромного завода, половина территории которого была занята вымороженными корпусами, зияющими пустыми дверными и оконными проемами, смотрел на меня уверенно и добродушно.

— Благодарю вас, я уже учусь в институте…

На третьем этаже было заметно холоднее, в кабинете с вывеской «Отдел аренды», среди ободранной мебели, кутались в шали две женщины средних лет.

— Господи, девушки, как вы здесь только сидите, бедные, наверное, болеете постоянно?

Ну вот, доброе слово и кошке приятно, настороженные взгляды потеплели.

Одна из женщин, шмыгнув носом, вполголоса сказала:

— Из экономии отопление дают еле-еле, лишь бы трубы не разморозить.

— У вашего зама по общим вопросам гораздо теплее.

— У начальства на втором этаже обогреватели стоят, а остальных пожарный инспектор гоняет, калориферы изымает.

— Ну, понятно, везде так, у руководства все отдельное. Вы простите, что я вас отрываю, но подскажите, с кем можно переговорить?

— Какой у вас вопрос?

— Я бы хотела насчет аренды подсобного хозяйства узнать, план участка изучить и проект договора посмотреть.

Женщины мило улыбнулись:

— Да, пожалуйста, присаживайтесь, сейчас дам вам бумаги.

Посмотрела документы. Участок хороший, отдельный выезд, все коммуникации. Ну, а договор аренды привычная ловушка для арендатора. Срок одиннадцать месяцев, первый месяц арендную плату не платишь. На этом все плюсы заканчиваются. Я представила, как я, сделав ремонт и превратив заваленные мусором и снегом теплицы в теплые, освещенные специальными лампами оранжереи, иду к Вячеславу Анатольевичу продлевать договор на следующие одиннадцать месяцев, а он, доброжелательно улыбаясь, говорит:

— Милая девушка, у нас появился арендатор, готовый платить арендную плату в несколько большем размере, поэтому, убедительно прошу, в течение двух недель очистите арендуемые помещения от вашего присутствия.

Я повернулась к сотрудницам и шепотом спросила:

— Простите, а много заявок подали?

— Две, одна аренда гаража и одна — подземное овощехранилище — ответный шепот был еще тише.

Вечером был трудный разговор с мамой. Тихая и скромная женщина в обычном общении, в некоторых вопросах она упиралась, и сдвинуть ее было невозможно даже танком. Два часа мои доводы, что она справиться с разведением растений и ведением тепличного хозяйства разбивались как морские волны о гранитный волнорез, укрепленный в слабых местах железобетонными бабушкиными комментариями, что Люда опять придумала какую-то ерунду. Редко, но иногда два старших поколения моей семьи объединялись, что бы поставить меня на место.

Уяснив, что сегодня не мой день, я вышла из кухни со словами:

— Когда я решу все вопросы, я вернусь к этой теме.

В день проведения конкурса на право заключения я пришла в актовый зал за пять минут до начала мероприятия. В зале присутствовал мрачный бородатый мужчина, с темными рабочими руками. Стол президиума занимал мрачный Вячеслав Анатольевич, сбоку, испуганными мышками, сидели сотрудницы отдела аренды в количестве двух штук.

Через пятнадцать минут заместитель директора, тяжело вздохнув, начал неразборчиво читать по бумажке условия проведения конкурса. Резко распахнувшаяся дверь актового зала прервала речь руководителя на полуслове. На пороге стоял невысокий, квадратный мужчина, на вид лет шестидесяти, одетый в неброский серый костюм. Голову вошедшего украшали старомодные очки с толстыми стеклами и обширная лысина. По тому, как испуганно вскочил со своего места докладчик, я поняла, что, скорее всего, нас почтил директор завода.

Мужчина обвел присутствующих строгим взглядом, доброжелательно поздоровался и, не меняя интонации, вежливо попросил Вячеслава Анатольевича зайти к нему после того, как конкурс закончится. Слово «конкурс» было сказано таким тоном, что Вячеслав Анатольевич из мрачного стал бледным. Буквально, через пару минут мероприятие было завершено. Победителем на право заключить договор аренды гаража был признан предприниматель с бородой, в остальной части конкурс был признан несостоявшимся, с проведением нового конкурса здесь же, через две недели. Оставив сотрудников отдела аренды утрясать вопросы с победителем, Вячеслав Анатольевич бодрой рысью вынесся из актового зала. Я не спеша двинулась вслед. Разговор двух мужчин на лестничной площадке между этажами заставил меня остановиться и навострить ушки.

В щель между лестничными пролетами я разглядела крепкую руку, похожую на руку директора завода, которая энергично крутила пуговицу от пиджака, подозрительно напоминающий пиджак Вячеслава Анатольевича, так что до меня доносился жалкий треск ниток.

— Ты, Слава, мне что обещал? Что сдашь эти развалины без вопросов. Ну как, сдал? Когда деньги на расчетный счет упадут?

— Через две недели повторный…

— Короче, слушай меня внимательно. Через месяц, не знаю как, но эти объекты должны приносить не убытки, а прибыль. Или ты сдашь их в аренду, или продаешь. Но я через месяц не хочу видеть ни один счет по этим объектам, ни за электричество, ни за воду, ни за землю. Ты меня понял? Если не понял, то через месяц у меня станет на одного зама меньше. Иди, работай.

Подождав на лестнице еще пару минут, я бодро двинулась к выходу. Если жизнь говорит мне, что надо подождать месяц, то я подожду.

Через час я подходила к дому, где сейчас проживали отец и Стелла. Идти в квартиру, где мне никто не был рад, не хотелось до зубовного скрежета, но в моей бывшей комнате оставались мои любимые детские книги, которые хотелось забрать, пока Стелла не решила от них избавиться. Я уже заходила в знакомую с детства арку возле подъезда, когда глаз тревожно зацепился за темное пятно сбоку. Я повернула голову.

— Арес, мальчик, как ты здесь оказался?

Огромный ротвейлер, дрожащий от холода всем отощавшим телом, неуверенно вильнул обрубком хвоста, и осторожно двинулся ко мне, в его тоскливых глазах появилась надежда.

Content

Роман Путилов
Опасные манипуляции

Пролог

Глава первая Десять лет, девять дней июля

Глава вторая А так бывает?

Глава третья На пленэре

Глава четвертая Срываю свидание

Глава пятая Знай свое место

Глава шестая Черная метка

Глава седьмая Зимний бал

Глава восьмая Зимние забавы

Глава девятая Каникулы в деревне

Глава десятая Гости незваные и прикладная криминалистика

Глава одиннадцатая Старый Новый Год

Глава двенадцатая Взгляд из темноты

Глава тринадцатая И аз воздам

Глава четырнадцатая Современные проблемы регистрации недвижимости

Глава пятнадцатая Стеной за родню

Глава шестнадцатая Вопросы истории родного края

Глава семнадцатая Жажда знаний

Глава восемнадцатая Странная встреча

Глава девятнадцатая Я прихожу сама

Глава двадцатая Ничего личного

Глава двадцать первая Враг желудка

Глава двадцать вторая Семейные ценности