Роман Путилов

Опасные манипуляции 2

«События, описанные в данной книге, происходили в параллельной вселенной, все персонажи произведения являются вымышленными, любое совпадение с реальными людьми — случайно».

Моей любимой ведьме посвящается.

Пролог

Здравствуйте, меня зовут Людмила и я ведьма.

Услышав такое, любой нормальный гражданин изобразит на лице скептически-вежливую улыбку, так как даже ребенок знает, что ведьм не бывает. Вернее ведьмы бывают. Периодически они появляются в каждой семье, но это такая обыденно-банальная вещь. Современные мужчины, подобно средневековым инквизиторам, давно научились изгонять пылающих гневом и изрыгающих проклятья ведьм из своих дражайших половин, кто с помощью простенького подарка, а самые хитрые путем щедрого обещания, которое никогда не будет выполнено.

Но со мной иная ситуация. Иногда, вглядываясь в зеркало, которое, по преданиям, должно отражать истинный облик смотрящего в него существа, я пытаюсь найти в своём отражении черты демона или иного порождения тьмы, так ярко описанные в фэнтезийных книгах и фильмах, но нет. Обычное лицо девушки лет двадцати пяти, не лишенное приятности, волосы до середины лопаток, глаза голубые или зелёные, в зависимости от освещения, губы пухлые, хорошие зубы, высоко очерченные скулы… Все обычное, ничего особо яркого, вызывающе сексуального или вампирического. Короче, на юную бабу Ягу не похожа, от слова совсем. Фигура также не вызывает у меня отторжения. Правда иногда мне кажется, что на ней завелся тот самый лишний килограмм, гигантским камнем, лежащий на моей дороге к совершенству, и я начинаю его гонять и уничтожать, и каждый раз ему удаётся куда-то спрятаться, а потом опять появиться, не давая мне расслабиться в этой вечной борьбе.

Но обычной женщиной я себя назвать не могу. По воле судьбы мне достался Дар. Дар видеть Зло и возможность бороться со злом. Дар знать суть многих вещей и возможность использовать то, что недоступно обычным людям. Я не говорю о зле, которое живет в каждом из нас, прикрытое от общества тонким слоем цивилизованности. Я вижу Зло, пришедшее в наш мир из мрака забытых тысячелетий, с кровавыми жертвами, безжалостными проклятиями, бездумными приворотами. Нет, я не белая и не пушистая. Со злом я чаще всего борюсь, чтобы спасти себя или своих близких. Мои методы не назовешь чистыми и безупречными.

Хорошо это или плохо? Не знаю. Иногда я проклинаю свой Дар. Часто он помогает мне. Много раз дар спасал мою жизнь. Но, каждая встреча со злом оставляет во мне частичку темноты, и мне становится страшно, что станет со мной позже, в конце моего пути.

Ну а пока, я стараюсь оставаться на светлой стороне, пытаюсь не покатиться в зловонную тьму, ускоряясь при этом все быстрее и быстрее. И, с каждым годом, я с большей тревогой пытаюсь заглянуть в себя, не шагнула ли я окончательно на тропинку, возврата с которой уже не будет, нормальны ли мои желания и поступки, а также моя эмоциональная отстраненность. Не знаю. Себя трудно оценить объективно, а людей, которые знают мою сущность, осталось очень мало.

А пришел ко мне Дар вполне обыденно и страшно. Я не стремилась к Дару, но сначала пришло Зло. Пришло и попыталось забрать мою жизнь. А когда я попыталась спасти себя, во мне открылся Дар, и я осталась жить. Но Зло забрало жизнь других людей. И тогда мне не осталось ничего иного, кроме как бороться со Злом всеми доступными мне методами. И хотя я всегда только защищалась, никогда не нападала первой, клубы темноты в моей душе становятся все плотнее, наверное, ничем хорошим это не закончится.

С чего все началось?

Вот вам моя история.

Глава первая

Печаль светла

— Арес, мальчик, как ты здесь оказался?

Огромный ротвейлер, дрожащий от холода всем отощавшим телом, неуверенно вильнул обрубком хвоста, и осторожно двинулся ко мне, в его тоскливых глазах появилась надежда.

Я присела перед псом. Глаза гноятся, шкура в грязных, засохших разводах. Я с трудом узнала всегда ухоженного и холеного кобеля.

— Где папа? Ты потерялся?

При слове «папа» Арес горестно взвыл. Последний раз я виделась с хозяином Ареса — Аркадием Николаевичем Старыгиным, в прошлую субботу, когда я, по устоявшемуся обычаю, пришла к нему гости. Как всегда, выгуляв Ареса, и вручив его хозяину традиционную порцию микстуры от хондроза и порошок для поддержания организма, мы сели пить чай с пирожными. Ничего необычного при этой встречи я не заметила. Я рассказала о своем проекте по организации тепличного хозяйства, Аркадий Николаевич рассказал о новых монетах, которые он купил на импровизированной ярмарке коллекционеров в Вишневом парке. После этого звонков от него не было, а я как-то упустила этот момент.

Неужели Аркадию Николаевичу стало плохо во время прогулки с Аресом? Другого объяснения, как любимый пес моего друга оказался возле моего дома, у меня не было. Да, Аркадий Николаевич был одним из моих немногочисленных друзей. Глубоко одинокий человек, недавно потерявший жену, и давно потерявший единственного сына Ивана, который в черную пил с двадцати лет, давно утратив человеческое обличие…

Я отстегнула ремешок от дамской сумочки, пристегнула его к ошейнику.

— Пойдем домой, малыш…

Я долго стучала в знакомую металлическую дверь, за дверью царило молчание, Арес скулил рядом.

— Ну что шумите? А, собачку нашли! — за моей спиной распахнулась дверь соседской квартиры.

Я обернулась, на пороге стояла женщина лет пятидесяти и странно смотрела на меня.

— И куда же вам ее девать?

— В смысле куда девать? А где Аркадий Николаевич?

— Так умер он вчера, говорят, что рак у него был. Последнюю неделю совсем плохо ему стало, из дома он не выходил уже, а вчера сын «скорую» вызвал, врачи приехали, а сосед уже умер. Я сама не видела, а Анна Александровна из второй квартиры была, ее понятой участковый приглашал.

— Простите, а вы уверенны, что это сын был?

— Конечно, я же Ваньку хорошо знаю, как отец заболел, он всю последнюю неделю у него жил, ухаживал. Правда собачка у Ваньки в первый же день убежала, когда он с ней гулять пошел. Хорошо, что вы ее нашли, вот только куда ее сейчас девать?

— Спасибо вам, пойду, Ареса пристраивать надо…

— Да не за что. — дверь захлопнулась, а я привалилась к перилам. Ну, вот, как так! Как это могло произойти? Почему Аркадий Николаевич не позвонил? Еще неделю назад никаких признаков рака не было. Какая-то несобранность не давала мне принять ситуацию. Я погладила, молча сидящего у моих ног, пса и решительно двинулась к двери квартиры с цифрой «2».

— Здравствуйте Анна Александровна, я знакомая Аркадия Николаевича, вот, Ареса на улице нашла, привела к хозяину, а мне такой ужас рассказали…

Открывшая мне дверь пожилая женщина сочувственно закивала головой:

— Да, грустная история. Нас вчера участковый понятыми приглашал, а я покойников боюсь, так, краем глаза взглянула, это какой-то ужас, не человек, а скелет, и такая опухоль на горле…

— Опухоль?

— Ну да, у него же рак был…

— А как узнали, что он умер?

— Так Иван последнюю неделю здесь жил, пару раз к нам заходил, рассказывал, что отец совсем плох. Все время трезвый, одет прилично. А вчера Аркадию совсем плохо стало, «Скорая» приехала, а он уже умер.

— Скажите, а участковый где сидит, может быть, он подскажет, куда мне теперь собаку девать?

— Опорный пункт участкового через дом отсюда. А насчет собаки, девушка, он вряд ли вам поможет. Ивану ведь собака не нужна, он ее когда на прогулке потерял, даже не искал.

— Спасибо вам большое. — я попрощалась с соседями и потянула за собой пса, который явно не хотел уходить из родного подъезда.

Согласно объявлению на входе, участковый инспектор милиции вел прием в опорном пункте до десяти часов вечера. Когда я вошла в казенное помещение, оказалась в просторной приемной, в которой на жестких лавках сидело шесть женщин старшего пенсионного возраста, сжимающие в руках исписанные неровным почерком листочки разнообразного формата. При нашем появлении повисла тишина, которая сменилась криком стаи голодных чаек. Очередь единым порывом выплеснули на нас с собакой весь накопившийся у них негатив, всю усталость и беспросветность своей жизни. Я даже растерялась на мгновение. Арес, решив успокоить присутствующих, громко гавкнул, но добился он ровно противоположного. Гвалт усилился еще сильней. На шум из кабинета выскочил молодой худенький милиционер с лицом подростка. Если бы не серый китель, я бы подумала, что мальчишке лет шестнадцать. Он, быстро сориентировавшись, басовито рявкнул:

— А ну, все замолчали, а то прием на завтра перенесу.

Бабушки, очевидно, были опытные, потому, что замолкли, как рубильник кто-то выключил.

— Девушка, вы бы еще бегемота привели. Я вас с животным принимать не буду.

— Товарищ участковый, собака имеет непосредственное значение к делу, по которому я пришла.

Участковый на мгновение задумался:

— Хорошо, раз ваша собака так всех тут пугает, зайдете первой, как посетителя отпущу.

Какая-то пенсионерка, очевидно, самая нервная, что-то произнесла протестующее, но замолчала после косого взгляда милиционера.

Я вошла в кабинет ровно через пять минут. Боюсь, если бы я просидела в приемной еще немного, меня с Аресом сожгли ненавидящие взгляды ветеранов, даже мой амулет, нагревающийся от присутствия нечисти, стал немного обжигать кожу. Конечно, я могла бы войти в доверие к люто ненавидящим меня женщинам, завести беседу на интересную им тему, рассказать какую-нибудь леденящую душу историю, но сил не было ни на что.

Когда я и пес тяжело уселись напротив милиционера, он, сардонически усмехаясь, предложил рассказать, к какому делу имеет отношение присутствующая здесь собака.

— Вы вчера выезжали по адресу… по поводу смерти пожилого мужчины, Аркадия Николаевича Старыгина.

— Ну да, было такое, а при чем тут…

— Это его собака, я ее нашла сегодня на улице. Я хотела бы узнать адрес сына покойного, чтобы отвести собаку к нему.

— Девушка, даже если это собака усопшего, я не имею права давать адреса граждан непонятно кому.

— Хорошо, не давайте. Тогда я иду сейчас в райотдел, там же есть кто-то из начальства, отдаю собаку ему, так как участковый отказался дать адрес законного владельца.

— Какого владельца, зачем собаку в отдел?

— Ну как же? Собака по закону — это имущество, вы же это знаете?

Участковый неуверенно кивнул.

— Я нашла чужое имущество, хозяин умер, у хозяина есть наследник. Вы отказались дать мне адрес наследника, и, наверное, это правильно…

Участковый кивнул более уверенно.

— Но я же девушка честная, я тоже хочу поступать по закону. Я поеду в отдел милиции и дежурному, или начальнику, сдам под расписку чужое имущество — этого песика, а они, наверное, адрес наследника у вас узнают сами, ну, как положено, по закону.

Участковый, наверное, живо представил, как ему будут звонить из отдела, поэтому, и какими словами будут комментировать его желание следовать букве закона. Поэтому, сделав грустное лицо, сотрудник органа правопорядка полез в стол, забитый серыми казенными папками.

Я удовлетворенно откинулась на кресло. Первый этап выполнен, милиционер открыл и положил на стол дело о смерти моего друга.

Когда он, нервно перелистывая немногочисленные листки, углубился в поиски адреса Ивана, я спросила:

— А вам в этой смерти ничего не показалась подозрительным? И когда будут результаты вскрытия?

Участковый поднял на меня смеющиеся глаза:

— Девушка, детективы по телевизору надо смотреть, там интереснее. И хотя, я вам не должен это рассказывать, но скажу. Человек пожилой, долго болел раком, опухоль, размером с полкирпича, в горле. В этих случаях вскрытие не делают, врач «скорой» фиксирует смерть, прилагается справка из поликлиники о заболевании и все, дальше похороны.

— Простите, а когда похороны и где тело?

— Похороны завтра, тело в похоронном доме «Вечный покой». Еще что-то интересует?

— Меня многое, что интересует. Но вот, что должно заинтересовать вас — я хорошо знала покойного, рака у него не было. Последний раз я была в гостях у Аркадия Николаевича в прошлую субботу, никакой опухоли у него не наблюдала.

Участковый с шумом захлопнул папку:

— А вы, простите, с покойным в каких отношениях были?

— Просто друзья.

— Просто друзья — повторил милиционер с гнусной улыбкой.

— Скажите, у вас, когда эту форму выдают, веру в порядочных людей сразу отнимают? Я встретила Аркадия Николаевича случайно, полгода назад. В разговоре выяснилось, что пятнадцать лет назад моя прабабушка его с того света вытащила, когда он от лучевой болезни умирал.

— У вас прабабушка врач?

— Нет, деревенская знахарка.

— А, понятно…

— Чтобы было понятнее, рассказываю подробности. Аркадий Николаевич работал на химзаводе, знаете, где это?

Участковый кивнул.

— Там была авария, трое облучились. Выжил только Аркадий Николаевич. Когда его жена привезла в деревню к моей прабабушке, у него практически все органы не работали. Отсутствие пальцев на руке заметили? Так вот, они от радиации отвалились. А через пару месяцев больной домой уехал на своих ногах, и жил нормально до сих пор. Он меня маленькую вспомнил, я тогда у прабабушки летом жила. Вот так я и стала к нему ходить еженедельно, с собакой гуляла, да по бабулиному рецепту боль от хондроза снимала. Больше человек ни на какие болячки не жаловался, и повторяю, опухоли у него не было.

— А, что же вы его не вылечили, а только боль снимали, и, кстати, чем?

— Боль снимала не наркотиками, просто травками, что на болоте растут. А что хондроз не могла вылечить… У вас в приемной портрет висит, дяденька солидный такой, написано, что лучший участковый. У вас с ним, наверное, одинаковые результаты в работе, правда?

— Смеетесь, что ли? Майор Осокин двадцать лет на участке работает, каждого человека знает…

— Так, когда прабабушка Аркадия Николаевича от радиации выхаживала, ей восемьдесят пять было, а мне восемнадцать, намек понятен?

— Понятен. Ну, это лирика. Вы конечно интересную историю рассказали, но это бездоказательно.

— А можно справку из поликлиники посмотреть?

Милиционер заметно заколебался, затем вытащил из папки бланк с синей печатью, подвинул в мою сторону, крепко придерживая бумагу ладонью. Я склонилась над справкой, вгляделась в печать.

— Знаете, насколько я знаю, Аркадий Николаевич лечился в поликлинике на улице Революции, а здесь справка врача из соседнего района.

— Девушка, так часто бывает. У меня нет никаких оснований подозревать наличие преступления. Поверьте, не стоит попусту поднимать волну.

— Скажите, а ведь «Вечный покой» — дорогая похоронная контора? Я их рекламу везде вижу.

— Ну да, не дешевая.

— А сын покойного — алкоголик со стажем, с отцом никогда не жил, тот его в квартиру не пускал, так как Иван все пропивал.

— Что-то вы путаете, я вчера сына видел, вполне прилично выглядит.

— Я не путаю, я точно знаю. Короче, мне надоело вас уговаривать. Я сейчас еду в РУБОП, у меня там хороший знакомый есть — капитан Долгих, хотя нет, уже майор. Я официально подаю ему заявление, а пусть там потом решают, вы сознательно прикрывали насильственную смерть пожилого человека или из лени и нежелания выполнять свои обязанности. А еще я поеду на химзавод, подниму там шум, что человека, который без защитного снаряжения ликвидировал аварию, что бы спасти жизни других работников, убили как собаку (прости Арес). О, так его, наверное, завтра в крематорий повезут, чтобы следов не осталось. Да, товарищ сержант? Ладно, побегу я в РУБОП, от вас все равно толку нет.

Милиционер в сердцах отбросил папку, порывшись в столе, сунул мне пустой бланк заявления:

— Вы понимаете, что делаете? Если завтра сорвем похороны, а смерть окажется естественной, то вам ничего не будет, наверное. А меня, скорее всего, уволят.

— А если я права?

— А если вы правы, то мне объявят строгий выговор, за то, что невнимательно провел осмотр трупа. Ладно, пишите заявление — милиционер быстро прошел к двери, высунул в приемную голову. Я услышала его преувеличенно бодрый голос:

— Так, женщины, не шумим, всех приму, я сегодня допоздна. Такой вопрос — чай все будут? Все? Ну и хорошо, сейчас чайник поставлю.

Под моим удивленным взглядом, участковый воткнул в розетку шнур электрочайника, стал выставлять на большой стол у стены разномастные стаканы и чашки. Поймав мой ошарашенный взгляд, сержант улыбнулся и зашептал:

— Сейчас посижу с дамами, чай попьем, они мне много чего интересного расскажут. Половину преступлений так раскрываю, конечно, не убийства, но все же…

Следующим утром я нашла в газете бесплатных объявлений страничку похоронного дома «Вечный покой», изучила перечень услуг. Позабавило прижизненное заключение договора на посмертное обслуживание. Услуга кремации и хранения урны с прахом также имела место быть. Любезная барышня по телефону сообщила мне, что прощание с господином Старыгиным будет проходить в десять часов утра в центральном филиале похоронного дома, и дала адрес крематория, куда, после прощания, направиться катафалк.

Я оделась потеплей, надела ошейник на печального Ареса и пошла на троллейбусную остановку.

Дорога была утомительной, старый троллейбус все время подбрасывало на ледяных ухабах, заднюю площадку, где стояла я с псом, постоянно трясло. Кондуктор, углядев, что собака без намордника (где я его возьму ночью? у меня даже вместо поводка старый ремень), каждые пять минут прибегала к нам скандалить, пытаясь выгнать из троллейбуса.

В конце концов, я не выдержала, и сказала, что пес практически сирота, умер единственный близкий ему человек, и я не знаю, куда пристроить собаку, а мне его жалко, он ночью плакал и отказывался есть. Женщина молча развернулась и побежала в водительскую кабину. Я поняла, что сейчас нас будут высаживать. Через пару минут кондуктор вновь подошла, протягивая мне теплую сардельку в пакетике:

— Девушка, возьмите, покормите собаку!

У меня слезы навернулись на глазах.

К похоронному дому мы приехали заранее. Я встала за большой черный автобус похоронной службы с золотыми ангелами на крыше и стала наблюдать за входом. Через некоторое время, во двор въехал старый обшарпанный «УАЗ»- «таблетка», с медицинским крестом и черной надписью на борту «Спецтранспорт». Оттуда вышли два ражих молодца в серых телогрейках поверх серых от старости халатов, и стали курить, весело о чем-то переговариваясь.

Во дворе было еще пусто, очевидно, основная масса церемоний проходила здесь позже, ближе к обеду, а пока обслуживали таких как Аркадий Николаевич, которого надо отправить в последний путь побыстрей. Из зала прощания вышло несколько человек, на специальные подставки установили оббитый красной материей гроб, в котором лежал изменившийся до неузнаваемости мой друг. Ивана я не видела. Я стояла в растерянности, не зная, что предпринять. Сейчас гроб загрузят в автобус и увезут в крематорий, тайна внезапной смерти моего знакомого останется нераскрытой. Неужели участковый меня обманул, принял для вида заявление, и ничего не сделал? Нет, не обманул.

Знакомая фигура в шинели, шумно дыша, протопала мимо меня. Тяжелая кобура хлопала по нижней части спины милиционера, шапку он придерживал рукой. Участковый, не заметив меня, бодро подбежал к людям у гроба, что-то спросил. Из числа провожающих выдвинулся какой-то мужчина, взял у милиционера бумагу, прочитал, отрицательно замотал головой, затем порвав документ, кинул его в снег. И началась потеха. Четверо крупных, хорошо одетых мужчин, выстроившись несокрушимой фалангой перед представителем власти, стали аккуратно, не вынимая рук из карманов дорогих кожаных курток, оттеснять его от гроба. Работники похоронного бюро, подтащив красную крышку, споро стали готовить гроб к загрузке в катафалк. Ражие молодцы из УАЗика, индифферентно наблюдая, как субтильный участковый отступает дружным напором литых тел провожающих, докуривали по третьей сигаретке.

Тут на сцене появились мы с Аресом. Мы подбежали к гробу, Арес поставив передние лапы на гроб, взглянул на лицо хозяина и горестно завыл. Какой-то работник похоронного бюро попытался оттолкнуть пса, и тут я сказала «Фас».

Огромный черный монстр, хрипя и захлебываясь пеной, метался перед разбегающимися, как испуганные куры, людьми. Белые клыки щелкали с огромной скоростью. Мужчины, до этого толкавшие участкового, дружной группой побежали за угол, но, я не успела насладиться легкой победой, как эти люди вернулись. Они приближались к нам, агрессивно размахивая красными лопатами и еще какими-то острыми железками, наверное, за углом был пожарный щит. Резкий хлопок за головой заставил замереть не только меня. Сбоку от меня встал участковый, шапку он где-то потерял, но папку с документами крепко прижимал к себе, в правой, поднятой к небу, руке, курился легким дымком ствол пистолета.

Срывающимся голосом, сержант пролаял:

— Всем стоять, стреляю. Вы двое — жест стволом в сторону экипажа «УАЗика»: — бросаем курить, грузим гроб и поехали в морг. Остальные — новый жест — стоим на месте.

Курильщики, меланхолично пожав могучими плечами, затянулись по последней, и быстро втащив гроб с телом Аркадия Николаевича в фургон, потом загрузились туда же вместе с участковым. УАЗ, окутавшись вонючим, синим дымом, бодро выехал со двора.

Последнее я видела уже на бегу, так как продолжать оставаться в этом месте скорби, мне показалось опрометчивым. Впрочем, нас никто не преследовал.

Глава вторая

Следственные действия

Через три дня меня вызвали в прокуратуру нашего района. Хмурый, неулыбчивый следователь, ежеминутно сверяясь с моим заявлением, которое я оставляла у участкового, допросил меня о моих взаимоотношениях с Аркадием Николаевичем, о том, где я была в день его смерти, и кто может подтвердить мое местонахождение. Особенно дотошно меня расспрашивали о моих мотивах появления возле квартиры гражданина Старыгина после его смерти. В конце допроса, к моему удивлению, мне сунули под нос обязательство не покидать моего места жительства без разрешения следователя, а также являться по вызовам следователя для проведения следственных действий.

— Это что? — я оттолкнула от себя стандартный бланк.

— Это формальность, подписывайте, девушка.

— Я что — подозреваемая?

— Пока — свидетель.

— То есть я подняла шум, не дала сжечь тело, а теперь я подозреваемая?

— Повторяю, вы — свидетель, пока во всяком случае — следователь говорил ровно, без эмоций, как механический информатор — Я разговаривал с участковым, он отозвался о вас, как о весьма пронырливой особе. Поэтому с вас подозрений никто не снимает. Не тяните время, подписывайте бумагу, иначе буду вынужден пригласить понятых и составить акт о вашем отказе поставить подпись. В вашу пользу это не будет свидетельствовать.

Я рывком подтянула бланк, черкнула подпись, надрывая поверхность стержнем.

— Ну вот и хорошо. — следователь бережно убрал мою расписку в дело.

— А не подскажете, вот та куча народу, которая не давала участковому забрать труп на экспертизу… Вы их в качестве подозреваемых не рассматриваете?

— Увы, никого из этих людей задержать или установить не представилось возможным. Кстати, вы кого-нибудь из них не запомнили, сможете описать?

— Извините, не запомнила, я вашего участкового и гроб отбивала…

— Участковый не наш, прокуратура является надзирающим органом и сотрудники МВД к нам отношения не имеют.

В это время в кабинет ввалился мужчина лет тридцати, который с порога гаркнул:

— Евгений Максимович, прибыл по вашему приказанию с транспортом.

Я повернулась к следователю:

— Вот, те мужики, что участкового били, они точь-в-точь, как вот этот человек. Кожаные черные куртки, черные вязанные шапки, и телосложения один в один.

Следователь задумчиво воззрился на вошедшего, подумал минуту, и ответил:

— К сожалению, это оперуполномоченный из райотдела милиции. Сидоров, забирайте ее, откатаете, пальцы экспертам.

Я вскочила:

— Вы что, охренели? Какие пальцы, я в этой квартире была каждую неделю…

— Вот нам и надо отделить ваши отпечатки от отпечатков подозреваемых. Кроме того, — следователь уставился мне в глаза — на орудии убийства обнаружен отпечаток пальца. Ничего не хотите мне сказать?

— Ничего, — я подхватила со стола сумочку. — поехали, Сидоров.

— Ее после пальцев в камеру или куда? — Сидоров, гад, решил меня добить своими уточнениями, я сбилась с шага.

— Пообщайся, потом мне позвони, там решим.

Дребезжащий «УАЗ» с ободранными синими полосами на боках, довез нас до старого здания милиции довольно таки быстро, я даже не успела успокоиться.

В дежурной части, Сидоров долго и неуклюже мазал мои ладони жирной черной мастикой с помощью маленького металлического валика, чуть не испортив мне рукава пальто. Затем, он, пыхтя и ругаясь, снимал отпечатки на листы бумаги, безжалостно выворачивая мои ладони под немыслимыми углами. Потом мы отправились мыть руки. По длинному коридору, забитому посетителями, шла я, широко расставив руки с измазанными ладонями. Сзади меня конвоировал Сидоров, неся в руках мое пальто и сумочку, веселыми криками корректируя мое движение.

На лицах честных граждан я читала: «Ага, воровку поймали, лет пять теперь дадут, так ей и надо». Господи, какой стыд, надеюсь, здесь моих знакомых не было.

Но этой «дорогой позора» мои приключения не закончились. В подвале, где был туалет, перед его дверью на полу спала вонючая бомжиха, и я даже не хочу думать, какая лужа растеклась под ней. Я смело перешагнула через громко сопящее тело, открыла дверь туалета, и гневно обернулась к милиционеру. Маленькое темное помещение, свет в которое проникало через наполовину заваленное снегом окно. Кран с одним вентилем из которого тонкой струйкой текла холодная вода. Небольшой обмылок на края треснувшей раковины был черным от грязи.

— Сидоров, или сейчас ты принесешь мне нормальное мыло и полотенце, или я пойду к вашему начальнику в кабинет, просить мыло у него.

Сидоров старательно изобразил покаянное лицо:

— Ну, да, как-то неудобно вышло. Подождите минуту.

Он исчез на лестнице, через минуту наверху раздались его громкие, но неразборчивые выкрики. Я, чтобы не смотреть на спящую бомжиху, осторожно открыла дверь с табличкой «Ленинская комната». На удивление, там оказался большой зал с рядами удобных кресел и многочисленными плакатами на стенах. В углу, на оббитой красной тканью трибуне стоял огромный гипсовый бюст Ленина.

Я, по прежнему держа руки на расстоянии от себя, уселась в кресло, стараясь не вдыхать аромат спящей на полу женщины, и стала ждать.

Вначале вниз сбежала группа бомжей, под руководством сержанта с металлической бляхой «Помощник дежурного». Под энергичные указания милиционера, двое бомжей подхватили свою коллегу с пола, и с криками «Катя, а мы тебя потеряли», потащили мычащую тушку наверх. Третий бомж, размахивая деревянной шваброй с черной, как сажа, тряпкой, тщательно вытер лужу и вообще, всю площадку перед туалетом, затем также быстро удалился.

Я отвлеклась, потом очнулась от деликатного покашливания Сидорова, замершего на пороге «Ленинской комнаты» с половинкой пластмассовой мыльницы и, вполне приличным, рушником на плече. Ну что сказать? Граждане, не верьте милиционерам. Мыло «Земляничное» очень плохо отмывает черную мастику в холодной воде. Минут десять я отмывала руки, но ощущение жирной краски на коже не прошло. Затем мы пришли в просторный кабинет, наполненный сломанной разномастной мебелью. Мне выбрали самый приличный стул и усадили посередине. Кроме Сидорова, в кабинете сидела еще два, похожих на него гражданина, глядящих на меня, как стая голодных лис на курочку Тутту Карлссон.

— Меня Саша зовут — улыбка Сидорова была вполне человеческой — расскажите нам, пожалуйста, все с самого начала. Кстати, чай будете?

Я взглянула на кружку, внутренние стенки которой были коричневыми от чайного налета, и отказалась. Сидоров поймал мой взгляд и смущенно улыбнулся:

— Не волнуйтесь, кружку сейчас отмоем.

Я поблагодарила, но еще раз отказалась.

— Ну а мы чая выпьем, а то без обеда тут сидим.

Милиционеры разобрали стаканы, наполнив их невообразимо коричневым чаем и занялись мной.

— Вы Людмила не волнуйтесь. Можно вас так называть? Ну вот, никто вас не подозревает. Следователь прокуратуры себя так вел, потому что ему по должности положено быть подмороженным. И в квартире обнаружили много отпечатков пальцев разных людей, поэтому, мы всех откатываем, кто в квартире был на законных основаниях.

— Саша, а что Иван говорит?

— А Ивана мы пока не нашли. В его квартире какое-то братство обосновалось, человек десять, молятся, ведут себя прилично. Мы у них паспорта отобрали, допросили, несут какой-то религиозный бред. По Ивана говорят, что был такой, но куда-то ушел. Вы, кстати, не знаете, где он может быть?

— Нет, не знаю. Я его видела то всего три раза, но, он пил не просыхая, с виду типичный алкаш. А в последнее время Аркадий Николаевич рассказывал, что Иван пить перестал, стал одеваться прилично, но приходя к отцу, вероятно, искал документы на квартиру. И из окна Аркадий Николаевич видел, что Ивана возле дома ждали какие-то люди, хорошо одетые. Но он их не разглядел в подробностях.

Я еще раз рассказала милиционерам о наших отношениях с Аркадием Николаевичем, все, что я знала о его сыне и их отношениях, на этом меня отпустили.

Выходя из отдела, я на крыльце столкнулась с заморенным участковым, который судорожно перелистывал какие-то бумаги в толстой кожаной папке.

— Здравствуйте. Ну что, медаль вам дали?

Он заполошно вскинул глаза, затем лицо его расслабилось:

— А, здравствуйте, гражданка Сомова. Нет, медаль не дали. Сначала дали строгий выговор, за некачественно проведенный осмотр тела. А затем сняли наложенный выговор, за то, что не дал покойника в крематорий отвезти. Кстати, спасибо вам с собакой, если бы не вы, не уверен, что справился бы.

— Да не за что. А скажите, как убили Аркадия Николаевича?

Участковый отвел меня в сторону, тревожно оглянулся и шепотом сказал:

— Его держали за руки и за ноги, а горло засунули что-то вроде камеры от футбольного мяча. Затем ее надули, а шланг вырвали. А в камере ниппель, она осталась надутая и перекрыла горло, человек задохнулся. Только никому не говорите.

У меня ослабли ноги, я представила, как умирал, от невозможности вздохнуть, мой друг, как несколько человек, все это время, хладнокровно, прижимали тщетно рвущегося старика к полу. Неужели Иван тоже в этом участвовал? Господи, какая мерзость!

Следующий день был у меня почти спокойный: четыре пары в институте, домашние дела, выгул пса перед сном и, к двенадцати часам, я легла в постель, предвкушая шесть часов спокойного сна. Уже проваливаясь в сладкое забытье, почувствовала, как в ухо ткнулся холодный мокрый нос, я с трудом вернулась в сознание, начала гладить печально пыхтящую огромную башку.

— Ну, мальчик, не грусти, все будет хорошо.

Я не знала, что с «хорошо» выйдет не очень.

Глава третья

Бесконечный день

После занятий в институте я села в троллейбус и началось мое бесконечное путешествие в Промышленный район. Сегодня поездка явно не задалась, троллейбус то вставал в пробке, то терял рога. К заводоуправлению я приехала уже к концу короткого зимнего дня. На третьем этаже здания было все также холодно, сотрудницы отдела аренды сидели, как нахохлившиеся воробьи. Но меня встретили более-менее приветливо, с трудом улыбнувшись замершими до синевы губами.

— Здравствуйте, барышни, как ваши дела?

— Здравствуйте, проходите, чаю вам налить? Правда, к чаю ничего нет, восемь месяцев зарплату не платят, но хоть горяченьким погреетесь…

— Восемь месяцев? Да как же вы живете?

— Да вот так и живем. В столовой кормят по талонам, в магазинчике иногда продукты под запись можно взять. Кого-то мужья содержат, правда скоро наверное выгонят. Так, чай будете?

Я зависла от этой информации. А я считала, что это я трудно живу. Через минуту я поймала недоуменные взгляды присутствующих.

— Ой, извините, задумалась. Просто не ожидала, что у вас все так плохо. А чай не буду, спасибо. Вот вам тортик, сами попейте, — я протянула коробку с вафельно-шоколадным тортом. — Очень тороплюсь, просто спросить хотела.

— Большое спасибо, балуете вы нас, — женщины благодарно приняли коробку, но открывать не спешили. У меня сложилось впечатление, что разделят без меня лакомство и потащат домой детям.

— Я хотела узнать, что с заявками на аренду?

— Так нет никого, никому эти развалины не нужны. Только в гараже тот мужчина возится, больше никого там нет.

— Спасибо вам за информацию, побегу я дальше. На днях еще забегу.

Взяв номер телефона для связи, торопливо пошла в сторону подсобного хозяйства по пустым дорожкам. То тут и там мелькали торопливые тени, почти каждый что-то волок. Наверное, работники завода тащили к забору компенсацию, за не выплачиваемую заработную плату.

Темный корпус гаража мрачно чернел на фоне быстро темнеющего неба. За время, что я здесь не была, выбитые окна кто-то закрыл металлическими листами, деревянная дверь, висевшая на одной петле, исчезла, замененная подобием боевой калитки из средневекового замка. Толстый провод тянулся с ближайшего столба, раньше, я помню, электричества здесь не было.

Я с трудом отодвинула тяжелую створку двери, скользнула в темный коридор, который заканчивался огромным залом с тусклыми лампочками под потолком. Здание гаража изнутри казалось больше, чем снаружи. Несколько длинных ям в бетонном полу вызывало тревогу, в темноте они казались бездонными. Какие-то железные конструкции под потолком, железные шкафы и стеллажи, стоящие у стен, и полная тишина, царившая в помещении. Мне стало не по себе. Я негромко спросила:

— Есть, кто ни будь? — уже сильно жалея, что пришла сюда.

— Вам чем-то помочь? — неожиданный голос сзади заставил меня подпрыгнуть на месте.

Метрах в трех от меня, в тени огромного стеллажа стоял невысокий мужчина в толстом замасленном комбинезоне.

Присмотревшись, я узнала бородатого арендатора, присутствовавшего на конкурсе по заключению договоров аренды две недели назад.

— Здравствуйте, меня зовут Людмила, я вас видела в актовом зале.

— Здравствуйте. Меня Алексей зовут. Я вас узнал. Так чем могу помочь?

— Да я просто зашла познакомиться со смелым человеком, который решил арендовать здесь помещение. Я хочу купить эти развалины вокруг, а арендовать их у милейшего заместителя директора я опасаюсь, не нравится он мне.

Алексей прошел в закуток, где стояли два стула и небольшой столик с чайником, кивнул мне на один из стульев. Я опасливо посмотрела на обивку сидения, не решаясь сесть. Хозяин, понимающе усмехнулся, взял с полки бесплатную газету, и тщательно застелил сидение.

— Кофе будете?

— Буду, если угостите.

— А почему не угостить.

Чайник зашумел, через минуту я держала в руках горячую кружку с растворимым кофе от непонятного производителя, передо мной стояла банка с сахаром и чайной ложкой.

Алексей сделал небольшой глоток из граненого стакана и спросил, пряча улыбку в темной бороде с легкой проседью:

— И как с покупкой?

— Пока жду. Я так понимаю, кроме вас никто не горит желанием договор аренды заключать.

— Ну, приходили тут одни, хотели подземное овощехранилище в аренду взять, грибы выращивать, покрутились и больше я их не видел. А вы чем собираетесь заниматься?

— Цветы в теплицах.

— Да? Очень смело. А почему здесь? Вон, по городу, сколько тепличных хозяйств на ладан дышат или уже закрылись.

— Я не хочу с арендой связываться, тем более краткосрочной. Было бы здесь все в порядке, как говориться приехал и живи, но тут столько вложить надо, а как вкладывать, если в любой момент могут на улицу попросить. А у вас как?

— Да у меня все в порядке, есть СТО маленькое, недалеко отсюда, работники, клиентура, но там мне тесно стало. Мне в принципе только свет тут наладить, остальное все есть, можно открываться.

— Буду рада, если у вас все получится.

Я допила кисловатый напиток, обменялась с владельцем СТО телефонами и распрощалась. Мужчина мне понравился, спокойный, обстоятельный, видно, что в своем деле разбирается. Наверное, будет порядочным соседом, если будет.

Тяжело вздохнув, я села в очередной троллейбус. До девяти часов вечера я планировала посидеть в научно-технической библиотеке. Если преподаватель по статистке рекомендовал использовать в работе монографию определенного автора, он никогда не забывал проверить, читал ли студент эту достойную книгу.

Из библиотеки я выходила, когда в большинстве залов уже был потушен свет, а гардеробщик внизу смотрел на меня, как на врага народа. Хорошо, что нужный троллейбус быстро подошел, не придется пересаживаться.

Зайдя в парк возле дома, я позвонила бабуле на домашний телефон:

— Бабушка, я так устала сегодня, ноги не идут. Если в дом зайду, обратно уже не заставлю себя на улицу выйти. Выпусти, пожалуйста, Ареса из подъезда, скажи, пусть меня в парке ищет. Спасибо тебе.

Я стояла под фонарем у центральной клумбы парка. От клумбы в виде звезды разбегались в разные стороны шесть дорожек, которые упирались в окружающие парк дома. Обычно в парке полно народу, вечером подтягиваются собачники со своими питомцами. Арес уже завел себе несколько приятелей. Но сейчас в парке было безлюдно. Только в конце дорожки быстро двигался в мою сторону какой-то человек. Я попыталась вспомнить, какой сериал идет сегодня по телевизору и сколько ждать, до окончания серии, когда подтянутся любители животных. Обычно, побегав с другими псами, Арес не так сильно скулил во сне. Он очень тосковал по Аркадию Николаевичу, я, к сожалению, не могла заменить старого хозяина.

Вдруг я почувствовала опасность, инстинктивно обернувшись назад. В двух шагах от меня, почти бесшумно, ко мне подбегал молодой мужчина во всем темном. Встретившись со мной глазами, он досадливо скривился. В моей голове мелькнула картинка — мужская ладонь с моей фотографией на фоне какого то ржаво-красного почтового ящика, висящего на покосившейся калитке, окрашенной в синий цвет.

Сомнений в его намерениях у меня не осталось, я крутанула свою сумку, одновременно делая шаг в сторону, чтобы мужик не снес меня своим телом. Мужчина резко остановился, небрежно закрывшись плечом от моей сумки. Я отвела руку вбок, готовая второй раз бить сумкой. Сзади раздались торопливые шаги, наверное, мужчина, которого я видела на дорожке раньше, решил заступиться за девушку, и сейчас хулиган убежит…

Торжествующая улыбка противника намекнула, что я ошибаюсь в оценке обстановки. Сильные руки схватили меня сзади, одна рука перехватила шею, мешая дышать и не давая вывернуться. Я попыталась закричать, но давление руки позволяло вырываться из-за рта лишь какому-то сипению.

— Давай — грубый голос у уха, мой противник делает шаг вперед и бьет меня в сумку, которой я успела прижать к груди.

Выражение досады на молодом, таком обыкновенном лице, быстрый взгляд в район моей ключицы… Я пытаюсь пнуть держащего меня сзади человека, на он, плотно прижавшись, приподнимает и прогибает меня, мои ноги не могут нащупать опору для сильного удара…

Мой оппонент поводил перед моим лицом длинным блестящим лезвием, чтобы я тоже могла насладиться предстоящим ударом, вытягивает руку к моей груди…но его кисть, с зажатым ножом, скрывается в черной пасти разъяренного ротвейлера. Не теряя время на вопящего от боли «ножевика», Арес переключается на ногу второго противника. Через несколько секунд ситуация меняется, но не кардинально. Арес мечется между двумя мужиками, но они уже отошли от первоначальной растерянности, второй тоже достал нож, первый, придерживая поврежденную руку, сжимает свое лезвие левой рукой. Ногами в тяжелых ботинках, они тоже действуют довольно бодро. Я понимаю, что особо помочь верному псу не смогу, бегу в сторону бабушкиного дома, подбежав, на ходу стучу кулаком в окно, меня услышали, в окне метнулась тень, когда я вбегаю на площадку первого этажа, двери квартиры уже открыты.

Сметая с дороги испуганных маму и бабушку, я в обуви бегу в кладовку, рву веревки на самодельном чехле с лыжами. Ружье я умудрилась собрать на удивление быстро, пакет с патронами тоже лежал здесь. Схватив пару зарядов в латунных гильзах, я бросилась назад, не слушая заполошные крики женщин. На месте драки моих несостоявшихся убийц уже не было, навстречу мне, от края парка, трусил на трех ногах, поскуливающий от боли Арес. Возле клумбы валялась моя сумка с большим круглым разрезом и порванным ремнем, рядом лежал мужской зимний ботинок. Я со вздохом подняла и то и другое. Опять сумку испортили, и полгода не проходила.

— Здравствуйте — раздалось за спиной. Я испуганно обернулась и встретилась взглядом с изумленными глазами малознакомой пенсионерки. У ног ее залилась истерическим лаем лохматая болонка.

— Добрый вечер. Видите, упала, опять сумку порвала — я потрясла перед лицом женщины несчастной сумкой. Но почему ее взгляд направлен вниз?

Я опустила глаза. А, понятно.

— Представляете, какие игрушки стали делать — я подняла ружье — совсем как у моего деда в деревне была. Я не удержалась, купила племяннику, хотя очень дорого. Из Англии игрушка.

— Да, да — собачница часто закивала: — все такое красивое в магазинах, а ничего купить нельзя, такие цены спекулянты ломят, а пенсии не прибавляют.

Болонка у моих ног шумно нюхала мазки крови на дорожке.

— Вы извините, пойду я, устала очень — я кивнула на прощанье и побежала в сторону дома, где возле лежащего в снегу Ареса уже суетились мама с бабушкой.

Часа через два, когда Арес, перебинтованный и зацелованный, шумно пыхтел, засыпая на своей подстилке, а я собирала бинты и подтирала кровавые пятна, оставшиеся после обработки порезов на лапе и боку моего черного спасителя, бабушкина рука сунула мне по нос клочок бумажки.

Я устало отбросила мокрую прядь с вспотевшего лба и без всякой надежды на спокойный вечер, спросила:

— Что это, бабуля?

— Тебе звонили. Сказали из нотариальной конторы, что напротив цирка. Просили быть к двум часам дня завтра, с паспортом. Сказали, что очень важно. И вообще, что в парке произошло? Куда ты опять вляпалась, Люда?

— Бабуля, откуда я знаю? Подошел пьяный мужик, что-то стал спрашивать, нож достал. Тут подбегает еще один, за меня заступился. Тут Арес прибежал, мужика с ножом укусил. Я испугалась, что мужчину, что за меня заступился, порежут, схватила ружье, прибежала, там уже никого нет, только Арес на трех лапах бегает. Ну а дальше ты сама все видела. Не знаю, что это было. Пойду спать, устала очень.

— А нотариус тут причем?

— Бабуль, откуда я знаю, завтра съезжу, расскажу. Помнишь, ты рассказывала, что у нас родственник богатый в Америке живет. Может он миллионами решил поделиться. Бабуль, я возьму телефон, подружке позвоню, поболтаю, хоть душу отведу.

Я взяла телефон, и заперлась в ванной, включив воду.

Глава четвертая

Последнее желание

Утреннее метро в Н-ске конечно уступает по сутолоке Московской, но не намного. Около восьми часов утра тысячи студентов и служащих плотно утрамбовываются в синие вагоны, чтобы максимум через тридцать минут вырваться на улицу.

Бабулина квартира нравилась мне тем, что располагалась ровно посередине двух станций метро. Но сегодня, я пошла на конечную станцию ветки. Мы с мамой шли по аллее в сторону проспекта, впереди хромал мой герой Арес. Врать не буду, после вчерашнего, идти по пустынным и непредсказуемым аллеям парка одной, по утренней темноте, мне было страшно. Изобразив, что проспала, я вытащила из квартиры маму с псом, которого все равно надо было выгуливать. Сейчас мы проходили мимо центральной клумбы и обсуждали, как распоясались в последнее время хулиганы. Проводив меня до оживленного проспекта, мама с собакой распрощались, и с удовольствием устремились обратно, в теплую квартиру. А я, обогнав группу мрачных и невыспавшихся молодых людей, устремилась к павильону с буквой «М» на крыше.

Спустившись по широкой лестнице к платформе, я встала у столба, опасаясь быть сбитой с ног толпой оболтусов, несущихся в сторону стоящего на пути поезда. Из широких окон электровагонов глядели десятки лиц, какой-то неудачник пытался руками раздвинуть захлопнувшиеся перед его носом двери вагона. Раздалась неразборчивая ругань машиниста, раздался свисток, и поезд начал втягиваться в темноту тоннеля.

Я подошла рано и этот поезд мне не подходил. Через минуту к платформе подкатил новый состав, я вошла во второй вагон, и стала ждать у третьей по счету правой двери. Постепенно вагоны наполнялись галдящей молодежью, мелькнуло знакомое лицо. Затем двери с грохотом захлопнулись, я повернулась к двери и стала смотреть на свое отражение в стекле. Двери с этой стороны открывались редко, поэтому я надеялась доехать до своей конечной станции без лишней толкотни.

Я смотрела на мелькающие в стекле фонари тоннеля, черные трубы электрокабелей, и думала, что какой-то человек здесь же, в этом вагоне, протолкавшись и устроившись поудобнее, среди болтающихся на поручнях людей, так же смотрит на серую, обтянутую сукном пальто, узкую спину перед собой. Сейчас поезд дернется, тормозя, люди наваляться друг на друга, между темных и серых фигур появится узкая стальная змейка, метнется в выверенном движении к серой спине…

Сзади опять началась какая-то суета, я, не отвлекаясь, продолжала смотреть на свое отражение в стекле. Знакомый голос прошептал в ухо:

— Мы взяли его.

Поезд остановился на станции, люди, толкаясь, стали выходить. Я повернулась, и тут же какой-то парень шагнул ко мне:

— Девушка, вам плохо? Вы такая бледная!

У меня хватило сил только кивнуть головой. Молодой человек, подхватив меня под локоть, подвел к кожаному диванчику, две девушки, сочувственно улыбаясь, освободили место. Я бессильно упала на сиденье.

На конечной станции те же девушки помогли мне выйти из вагона, предложили вызвать «скорую помощь», но я отказалась, сказав, что мне уже лучше. Девушки пожелали мне здоровья, и двинулись к выходу, обсуждая ранний токсикоз. Я же, действительно, через пять минут почувствовала себя несколько лучше, встала, и пошла в сторону института, на первую пару я еще успевала.

На улице стоял нужный мне трамвай, но лезть в весело гомонящую толпу загружающихся в салон пассажиров, было выше моих сил.

Снова стоять в толпе народа, чувствуя, как неприметный молодой мужчина пробирается в толпе сгрудившихся в вагоне метро пассажиров, чтобы сподручнее нанести молниеносный тычок острым шилом мне в почку, а через несколько секунд выйти на станции и смешаться с потоком спешащих к эскалаторам людей. А я бы еще минутку постояла, опираясь на закрытую дверь вагона, недоумевая, почему мне мгновенно стало плохо, не понимая еще что у меня критического снижения кровяного давления и болевой шок, а потом бы, я просто упала на истоптанный пол, под ноги растерянным людям.

Вчера я целый час убеждала по телефону опера Сидорова, что его единственный шанс раскрыть убийство Аркадия Николаевича — это использовать меня в качестве живца. Сидоров ныл и искал причины не встречать меня рано утром, рассказывая мне версию, которую я полчаса назад рассказывала бабушке: о распоясавшихся пьяных хулиганах и прочей уличной шпане, об окровавленных жертвах моего пса, которые еще неделю даже думать не смогут о каких-либо правонарушениях. А вот завтра, попив утреннего кофию, грозный опер Сидоров, обзвонит все больницы и найдет, и покарает злодеев, а пока нет никаких оснований считать, что меня хотели убить.

Короче, Сидоров, мне надоело тебя уговаривать. Я сейчас звоню дежурному по областному управлению. У вас же разговоры записываются? Я рассказываю то же, что рассказала тебе, и объясняю, что единственного свидетеля по делу об убийстве пыталась сейчас убить организованная группа лиц. У меня есть доказательства: пятна крови на снегу и мужской зимний ботинок, сорок четвертого размера. Как ты думаешь, в каких выражениях тебе старшие товарищи объяснят степень твоего заблуждения? Я думаю, что через час ты примчишься ко мне, организовывать мою охрану. Или, все-таки, ты завтра встанешь на полчаса раньше, и попробуешь поймать моего убийцу в метро? Ты пойми, я не знаю, что, но что-то случилось, если они попытались со мной разобраться срочно.

Договорившись, где и как меня встретят, Сидоров сухо попрощался и бросил трубку.

В два часа дня я вошла в серое здание на Красивом проспекте. Радуюсь за всех нотариусов, судя по обстановке, у них дела идут хорошо.

Всего через пять минут помощник нотариуса предложила мне войти в кабинет. За столом сидела женщина лет пятидесяти, в темном, элегантном костюме и со строгим лицом. Тщательно проверив мой паспорт, нотариус на мгновение задумалась:

— Людмила Владимировна, три дня назад ко мне поступило заявление о открытии наследственного дела в отношении имущества Старыгина Аркадия Николаевича. Заявление подал его сын Старыгин Иван Аркадьевич. При подаче заявления, здесь произошел небольшой скандал, так как при приеме заявления о принятии наследства я была вынуждена сообщить Ивану Аркадьевичу о наличии у меня завещания, составленного покойным, в котором он указал, что все свое имущество он завещает вам. Вам что-нибудь об этом известно?

Сказать, что на меня напал столбняк, это ничего не сказать. Минуту я молчала, собираясь с мыслями:

— Я могу взглянуть на завещание?

— Конечно.

Мне протянули два листа гербовой бумаги, полностью исписанный убористым текстом и несколькими печатями в разных местах, а также конверт, опечатанный со всех сторон:

— А это личное письмо для вас, которое Старыгин сдал мне для хранения.

Я взглянула на текст завещания. Все правильно, две квартиры, а также все движимое имущество и вклады в банке завещаны мне. Расписавшись в журнале за полученные у нотариуса копию завещания и опечатанный конверт на мое имя, я аккуратно вскрыла пакет. Из пакета выпали знакомая связка ключей, еще одна, наверное, от квартиры Ивана, и два плотных листа бумаги, исписанных с двух сторон.

Я читала письмо мертвого человека, чувствуя, как слезы текут по щекам.

«Здравствуй, Люда. Если ты это читаешь, то значит я умер. Не удивляйся моему поступку, я постараюсь все объяснить. Ты знаешь, что в последние дни вокруг Ивана появились странные люди. Они особо не скрываясь следят за мной. Арес часто начинает рычать под входной дверью. Он никогда не лает на соседей по дому, значит под моей дверью стоят чужие люди. Я начал опасаться за свою жизнь. На моем попечении два беспомощных существа — Арес и Иван. Я оглянулся вокруг и понял, что до конца не могу доверить заботу о них никому из своих друзей, никому, кроме тебя. Поэтому, умоляю тебя, выполни мою последнюю волю:

1) Прими наследство на себя, зарегистрируй в свою собственность.

2) Позволь Ивану продолжать жить в его квартире, оплачивай коммунальные платежи, как делал это я.

3) Если Иван сможет вернуться к нормальной жизни, помоги ему, а также его детям, если они появятся. Оставленных мной ценностей достаточно для этого.

4) Мою квартиру в любом случае оставь себе.

5) Позаботься об Аресе.

6) Прости меня за все».

Дальше давались подробные инструкции что, за сколько и кому можно продать из собранных старым нумизматом ценностей, а также как их достать из тайников, оборудованных Аркадием Николаевичем в старом доме.

— Скажите пожалуйста — спросила я нотариуса, закончив изучать бумаги: — а когда я смогу оформить имущество на себя?

— По истечению шести месяцев после смерти наследодателя — любезно ответила та.

— Еще один вопрос. Если я умру до этого момента, кто получит имущество Аркадия Николаевича?

— Его наследники по закону, пока мне известен Иван Аркадьевич, но могут появиться еще и другие претенденты, для этого и дается шесть месяцев на принятие наследства.

Спасибо тебе, Аркадий Николаевич, за подарок. О мертвых плохо не говорят, но я на время отступила от этой традиции. Хорош подарочек. Как только о нем стало известно, за два дня меня пытались убить ровно два раза. Что мне сейчас делать? Как прожить эти шесть месяцев?

— Людмила Владимировна? — вопрос нотариуса вытащил меня из глубокого колодца страха и отчаянья. Я опять представила, как тонкое шило вонзается в мою поясницу.

— Я обязана задать вам вопрос — вы собираетесь принимать наследство, или мы будем оформлять отказ от него?

Мне очень хотелось сказать: «Да! Да! Я отказываюсь». Но я не смогла. Я не могла не выполнить последнюю волю человека.

Я помолчала минутку, затем кивнула:

— Да, я буду вступать в наследство.

Нотариус помолчала, потом неуверенно произнесла:

— Возможно, вам надо немножко подумать?

А вот сейчас я не поняла.

— Простите, вы на что намекаете?

Женщина отвела глаза:

— Понимаете, ситуация неоднозначная. Как я понимаю, вы не связаны с Аркадием Николаевичем родственными узами?

— Нет, не связана.

— У покойного пока известен только один наследник по закону — родной сын Иван Аркадьевич. И ситуация очень двусмысленная.

— Да, это так. Но в переданном мне письме Аркадий Николаевич просил принять наследство, несмотря ни на что. Меня попросили стать душеприказчиком и позаботится о Иване и о собаке, о чем тут записаны конкретные инструкции.

— Я все понимаю, но вы молодая девушка. А у Ивана большая и, я бы так сказала — активная, группа поддержки. Мне хватило одной встречи с ними, чтобы желание встречаться вновь не возникало. Поэтому, я вам и задаю вопрос, стоит оно того, с учетом всех обстоятельств?

— Спасибо за участие, но я приняла решение.

— Ну, что ж — нотариус жестко усмехнулась: — Ваша позиция достойна уважения. Со своей стороны хочу вас заверить, что завещание составлено абсолютно законно. В деле есть справка психиатра о вменяемости завещателя. У меня ведется видеосъемка, кассеты с записями отвозятся на хранение в нотариальную палату, чтобы не было вопросов о личности завещателя. Поэтому, я считаю, что на законных основаниях завещание оспорить не получится. А сейчас, давайте оформим заявление о вступлении в наследство.

Глава пятая

Последний путь

Выйдя от нотариуса, я позвонила участковому:

— Здравствуйте, это Сомова вас беспокоит, с которой вы труп отбивали.

— Здравствуйте, хорошо, что вы позвонили, мне необходимо, что бы вы зашли ко мне.

— Товарищ сержант, мне тоже надо вас увидеть, но я очень прошу, подойдите к квартире Старыгина, это важно.

Участковый упирался, но я уговорила его встретится у дверей квартиры через час. Прочитав ксерокопию завещания, участковый в полном изумлении сдвинул шапку на затылок.

— И что теперь?

— Ну, во-первых копия эта вам. На основании ее, снимайте свои печати с двери, и пойдем в квартиру, там удобнее бумаги писать.

Пока участковый писал акт вскрытия дверей, я сходила в ближайший хозяйственный магазин, затем легко уговорила сотрудника милиции спасти юную барышню — поменять личинки замков на двери, в ответ на любезность, сунув в портфель бутылку коньяка, так как деньги брать у меня отказались.

Уже на пороге, сержант стукнул себя по лбу:

— Из головы вылетело! Вы Старыгина хоронить будете? А то мне с медэкспертизы звонили, они с телом все закончили.

— Конечно, буду! Дайте телефон, с кем можно связаться.

Сотрудник областной судмедэкспертизы был профессионально циничен, резок и категоричен, но когда услышал, что мне требуется полный набор похоронных услуг, которые я готова оплатить по установленному тарифу, стал вполне мил и обаятелен. Закончив разговор, я тщательно заперла квартиру новыми ключами и позвонила к соседям.

Около восьми часов утра я была выброшена рвущейся из переполненного автобуса толпой на занесенную снегом остановку без вывески. Я никогда не была в этой части города, но, посчитав, что мне надо идти с основной массой людей, быстро дошла до проходной.

Да, на таких проходных я еще не была. Множество турникетов, где за матовым стеклом сидели военные, тщательно проверяющие не только документы, но и сумки сотрудников, рамки безопасности, как в аэропортах — все очень серьезно. Я нашла на стене внутренний телефон, с третьей попытки дозвонилась до профсоюзного комитета.

— Здравствуйте, какой у вас вопрос?

— Здравствуйте, я звоню в связи со смертью вашего бывшего сотрудника — Аркадия Николаевича Старыгина.

— Вы с проходной звоните? Выйдите на улицу и пройдите налево, там увидите дверь с табличкой «Отдел кадров», я сейчас туда подойду.

В отделе кадров я просидела минут десять, когда в помещение вошел худой как щепка пожилой мужчина, с зачесанными назад седыми волосами:

— Здравствуйте, это вы насчет Старыгина? Давайте свидетельство о смерти.

— У меня нет свидетельства…

— Но без свидетельства я не смогу выдать вам деньги…

— Я не за деньгами приехала. Я похороны оплачу сама. Проблема в том, что человек остался один, жена умерла, родственников нет, они с женой были детдомовские. Сын тяжело заболел, и скорее всего на похороны не придет. Я думаю, что очень плохо, когда человека в последний путь будем провожать мы с собакой.

Мужчина помолчал, потом, тяжело заговорил:

— Я вас понял. Знаете, я хорошо помню Аркадия Николаевича. Мы ежегодно ветеранов чествуем на дне рождения предприятия, а потом собираем в нашей столовой на маленький банкет. Он тоже несколько лет ходил, а потом перестал. И только в этом году я узнал, что приглашения для Аркадия Николаевича каждый год выбрасывал новый заместитель директора по…, а, впрочем, неважно. Якобы вид его увечий плохо влияют на молодых сотрудников. Вот такие дела. Скажите, когда и где прощание?

— Прощание в два часа у его дома, затем на Заречное кладбище. Поминки я заказала в кафе «Лада» на площади Жданова. Я хотела только узнать, сколько человек от вас будет?

— Пожалуйста, подождите минут пять.

Председатель профкома отошел, о чем-то пошептался с инспектором отдела кадров, вернулся ко мне:

— Извините за ожидание, будет человек тридцать. Это те, кто работал вместе с Аркадием Николаевичем в одном цеху в то время. У нас будет свой транспорт.

— Большое спасибо, сняли камень с души…

Попрощавшись, я побежала на остановку. Хорошо, что сегодня в расписании занятий нет первой пары.

Вечером мне позвонил Сидоров, и без своей обычной дурашливости, сказал:

— Простите, но у нас не получилось.

— То есть, вы его отпустили?

— Пока не отпустили, он ругался и матерился в общественном месте, поэтому судья дал ему за мелкое хулиганство четверо суток ареста.

— Понятно…

— Но мы будем продолжать работать!

— Спасибо, Сидоров, ты меня успокоил.

— Спокойной ночи.

— Ты издеваешься? Подожди. Скажи, где этот человек живет?

— Зачем это? — голос оперуполномоченного посуровел.

— То есть зачем? Вы отпускаете человека, который собирался убить меня в метро… Кстати, чем он меня собирался ударить?

— Отвертка у него была, заточенная.

— Вы отпускаете преступника, который пытался убить меня в вагоне метро отверткой. Его вину вы не доказали. Охранять меня вы не можете. Так хотя бы скажи, где он живет, чтобы я там не появлялась. А то, вдруг, мы случайно встретимся, и он доделает свое дело.

— Он живет на третьем переулке Героев, дом двадцать два. Но ты не волнуйся, мы еще будем с ним работать.

— Товарищ Сидоров, из того, что я от вас услышала, я понимаю, что я могу не бояться этого человека в течение трех суток, и то, если он не сбежит оттуда, куда вы его пока посадили. До свидания.

Да, очень неприятно. Никому нельзя ничего доверить, все приходится делать самой.

Гроб с телом Александра Николаевича прибыл к подъезду его дома в оговоренное время. Большой катафалк, строгого черного цвета, без пошлых ангелков и безвкусных надписей. Аккуратно одетые ребята выставили гроб на специальный помост перед группой провожающих. Над маленьким двором поплыла скорбная музыка. Профком химзавода не подвел, на двух автобусах прибыли ветераны цеха и оркестр. Во двор спустились жильцы дома, которых обошла бывшая соседка Аркадия Николаевича. В стороне кучкавались несколько человек, которые, как я подозреваю, были причастны к смерти моего друга, а вокруг них нарезали круги опер Сидоров и его коллега, которого я видела в отделе. Я была довольна, моего друга в последний путь провожали не только я, милиционеры и убийцы, но и обычные, нормальные люди.

На кладбище ветераны приехали с опером Сидоровым в одном автобусе, к которым примкнула пара соседей, узнавших, что поминки оплачены. Второй автобус занял оркестр, теперь на приличном уровне игравший рвущую сердце мелодию. Из подозрительных личностей, на кладбище появились двое, выйдя откуда-то из кустов. Молодые, прилично одетые мужчина и женщина, с открытыми, располагающими к себе лицами. Женщина держала в руке четыре красные гвоздики. Обычные люди, только напряженно вслушиваются в разговоры, не сводят внимательных взглядов с меня.

Люди подходили к могиле, говорили теплые слова о покинувшем нас человеке, а я напряженно думала, стоит ли устроить небольшую провокацию. Например, кинуть в толпу подогретых нескольким бутылками водки бывших коллег покойного (пили исключительно, как лекарство от ледяного ветра, дующего на кладбище), гневную речь, как умирал их товарищ, выразительно глядя на эту парочку. Наверняка, кто-нибудь поймет все правильно, начнет задавать вопросы: кто вы, молодые люди?

Хотя, наверное, воздержусь. Драка на кладбище вряд ли украсит похороны, ведь это не свадьба.

Поминки в кафе проходили вполне пристойно. Ветераны и музыканты, приглашенные мной, добрыми словами помянув Аркадия Николаевича, сейчас просто наслаждались хорошей едой и приятной компанией. Оперуполномоченный Сидоров, уяснив, что собравшиеся здесь люди подробностей убийства не знают, и, подвыпив, ничего интересного ему не расскажут, принял стакан водки «на посошок», поцеловал мне ручку и откланялся.

Убедившись, что все в порядке, я нашла тихий уголок, и набрала номер телефона:

— Агентство «Центурион»…

— Здравствуйте, директора, пожалуйста…

— Как вас представить?

— Скажите, что звонит Маша, которая не любит договора…

Щелчок в трубке:

— Здравствуйте, Маша!

— Здравствуйте, мне нужна ваша помощь. Записывайте…

Глава шестая

Визит вежливости

Утро в квартире, занимаемой членами «Белого братства» начиналось практически одинаково, только по выходным дням рядовым адептам разрешалось поспать на час больше.

Звонок в дверь разбудил Жигу — одного из охранников этой группы, еще до восьми часов утра. Полежав минут пять под электронное жужжание старого механизма, Жига понял, что под эти звуки вновь уснуть он не сможет. Надежда, что с нежданными посетителями разберется Винт — второй охранник, себя не оправдала. Винт безмятежно храпел, пустив тонкую струйку слюны из приоткрытого рта на несвежую наволочку.

Жига со стоном встал, посетил уборную, заглянул на кухню, где дежурная повариха готовила кашу-размазню для приверженцев учения. Звонок замолк, но буквально через пять секунд завел свою бесконечную песню. В полнейшем раздражении Жига глянул в дверной глазок. У двери стояла молодая девка в сером пальто и белом платке, нагло давящая на зловредную кнопку.

Сомова

Я давила на маленькую кнопку звонка, не отрывая пальца. Звонок заходился в истеричном жужжании, Наверху, уже хлопнула чья-то дверь, и шаркающие шаги медленно приближались. Нужная мне квартира на мои призывы не реагировала, хотя за дверью кто-то был. Слышались шаги, шум воды в туалете, из-за двери доносился неприятный запах какой-то пищи.

Дверь внезапно распахнулась.

На пороге стоял здоровый парень с красной от подушки щекой и в синих спортивных штанах, жеванная футболка довершала его костюм.

— Ты хто? Чё надо?

— Во-первых, здравствуйте.

— И чё?

— Во-вторых, кто вы такой, и что делаете в чужой квартире?

— Пошла ты … — парень попытался захлопнуть дверь, но я успела вставить ногу в щель.

— Повторяю вопрос…

— Ах ты… — парень выбросил руку вперед, ухватил меня за пальто и попытался затащить в квартиру.

В тот момент, когда юноше уже показалось, что он затянул тупую белобрысую девку в квартиру, где он собирался вдумчиво объяснить всю пагубность ее поведения, какая-то злая сила выдернула его молодое, пышущее здоровьем, тело из квартиры, как морковку из грядки. Еще какая-то возня за спиной, захваченная рука пошла на излом, и дальше Жига смотрел на присутствующих снизу вверх.

Тупым оказался не девка, а сам Жига, так как справа и слева от двери девку прикрывали два ловких мужика, которые как ребенка спеленали молодого охранника, один фиксировал его руку и тело, а второй, схватив парня за волосы, задирал вверх его лицо, что делало положение Жиги еще более унизительным…

Понимаю, что вступительную часть знакомства типа «да вы знаете, кто я» и «а вы знаете, под кем я хожу», лучше пропустить, Жига мудро перешел сразу ко второй:

— Пацаны, пацаны, был не прав, все понял, щас старшим позвоню, все решим, все будет в елочку.

— Запомни, мы придем сегодня еще раз, в двенадцать часов дня. Если в этой квартире будет хоть кто-нибудь, кроме хозяина — вам будет очень больно.

Потирая ноющую руку Жига ворвался в спальню, пнул кровать спящего Винта, схватил телефон:

— Алло, это я, не спишь?

— …

— Случилось. Щас приходила девка какая-то, наглая, с ней два бойца серьезных. Сказала, что она теперь хозяйка квартиры, документами трясла.

— …

— Сказала, что в двенадцать придет снова, чтобы никого в квартире не было, кроме хозяина квартиры…

— …

— Понял, сделаю.

Сомова

Остальное я узнала из отчетов старших групп наружного наблюдения детективного агентства «Центурион».

Через час после моего визита, охранники погнали адептов «Белого братства», как бестолковых цыплят, по другим квартирам, распределив всех двенадцать человек по пяти адресам. Затем, помня, что леность есть грех, эти несчастные были разведены по рабочим местам, в основном у входов на станции метро. Там же, облачившись в белые накидки, стали они спасать людей, неутомимо рассказывая им о ста сорока четырех тысячах праведников, которые спасутся, и близком конце света.

А в квартиру Ивана прибыл боевой засадный полк Братства: восемь вульгарных бандитов, и две женщины. Безуспешно прождав меня около часа, боевой отряд разъехался. Бандиты, двигаясь на двух старых иномарках, выехали на базу спортобщества «Жилищник», а серое «Вольво» с дамами и водителем заехало на территорию коттеджного поселка на Дачном шоссе, где в связи с наличием охраны на въезде, наблюдение было прекращено.

Глава седьмая

Ланнистеры всегда гасят свои долги

Клещ

Сергей Викторович Клещов, отзывающийся с детства на кличку Клещ, был обычный пацан с рабочей окраины. Отец ушел из семьи, когда маленькому Сереже было четыре года. Мать, работая на железной дороге в бригаде путевых рабочих, получала приличные деньги, но работать приходилось много и тяжело. Однажды утром она не проснулась. На тот момент Серега был благополучно выброшен из средней школы в связи с окончанием восьмого класса, в комплекте со свидетельством о неполном среднем образовании. В ПТУ парень не пошел, так как стоящим по восемь часов у воющего токарного станка, юноша себя не видел.

К тому моменту страна рухнула, система контроля и учета населения давала сбой за сбоем, принуждать молодого человека получать среднее образование и профессию стало не демократично, и Сергей оказался предоставлен сам себе. С четырнадцати лет, выезжал в компании таких же мелких хулиганов в поселок Ученых или Город, где, зажав в углу очередного зажиточного «ботана», можно было поправить материальное положение, вытряхнув немного денег или отжать модную шмотку. Постепенно Клещ дорос до рядового бойца местной преступной группировки, которому старшие товарищи могли поручить и ответственное поручение.

Однажды, зайдя к шефу, отчитаться о проделанной работе по сбору еженедельной платы на микрорынке и сдать купюры, Клещ понял, что зашел очень не вовремя. Шеф был не один, рядом сидел один из бригадиров, а напротив — две женщины, совсем не похожие на местных шмар. Одна была высокая, яркая, дорого и модно одетая, вторая какая-то серая и незаметная.

Проблемой для Клеща стала большая фотография с изображением молодого мужчины, лежащая на столе. Клещ любил импортные фильмы про гангстеров, и значение фотографии на столе он понял, понял и испугался. Во взглядах присутствующих, скрестившихся на нем, он видел небрежно перебираемые варианты его дальнейший короткой жизни, и эти варианты Клеща абсолютно не устраивали. Интуитивно нащупав выход из стремной ситуации, он шагнул к столу, всмотрелся в фотографию, потом, обведя взглядом всех присутствующих, небрежно сказал:

— Я могу его сделать красиво.

Повисла пауза. И вдруг Клещу невообразимо захотелось посмотреть на серую мышку, скромно сидящую на краешке стула, рядом с красавицей. Он повернулся к этой некрасивой девке, и не смог оторваться от ее глаз, казавшихся почти черными. Клещ не понимал, что происходит, его тянуло к этим черным колодцам на светлом овале лица, затем какой-то червячок легко скользнул в его голову, в конце он услышал, что девка тихонько произнесла:

— Он годится…

Молодой, успешный бизнесмен вечером вышел во двор нового малоэтажного дома прогулять собаку любимой жены, и, заодно, вынести пакет с очистками от вяленой рыбы, которую он с удовольствием употребил под добрый темный «Гиннес». Выбросив мусор в контейнер, мужчина повернулся в сторону подъезда, и не заметил тень, на мгновение возникшую у него за спиной. Удар широкой толстой доской с длинной ручкой на конце, был удачен — человек умер через минуту, так и не поняв, что произошло. Загулявший сосед через полчаса обнаружил на мусорной площадке горестно скулящего той-терьера, чей модный поводок продолжала сжимать холодная ладонь хозяина.

Опытный судмедэксперт, введенный в заблуждение очень широкой зоной повреждения и абсолютно плоской поверхностью орудия убийства, дал заключение, что смерть наступила при падении с высоты собственного роста при соприкосновении затылочной части головы потерпевшего с плоской поверхностью асфальта контейнерной площадки. А молодая вдова, незадолго до смерти мужа, с головой погрузившаяся в учение о близком конце света и чудесном спасении, заверила у нотариуса доверенность на право распоряжения имуществом, доставшимся от покойного, да и своим собственным, облачилась в белый балахон и навсегда выехала со своими новыми братьями и сестрами к святыням города Киева.

Работу Клеща оценили. Шеф вызвал к себе, скупо похвалил, и объяснил, что дальше он будет работать с той красивой женщиной, что он видел в кабинете шефа. В спорткомплекс ему больше ходить не стоит, и общие дела с пацанами стоит свернуть. Вести себя тихо, когда он понадобится, его найдут.

Обиженный Клещ решил забухать, но уйти в себя не удалось. Первое, что увидел Клещ утром, с трудом разлепив глаза, была та самая красивая дама, которая теперь была для Клеща старшей.

Не зная, что сказать нежданной гостье, Клещ повернулся к тумбочке, чтобы взять спички и сигареты, но там наткнулся на пристальный взгляд серой мыши, которая сидела у его изголовья. Мышь обхватила его голову холодными руками, и наклонилась к лицу. Клещ хотел вырваться, но холодные кисти женщины, лежащие на его висках, так приятно холодили больную голову, темные глаза смотрели не отрываясь. Клещ расслабился, и погрузился в темную глубину прекрасных глаз.

Через несколько минут две дамы вышли из старого домика на окраине рабочего поселка. Пройдя по узкой тропинке, мимо сараев и вечно парящего люка канализации, они сели в необычный для этого района серебристый джип и навсегда покинули этот, забытый богом и районной администрацией, переулок, заканчивающийся оврагом.

А на продавленной кровати, в не протопленной с утра комнате, лежал и пристально глядел в беленый потолок новый человек — брат Сергей.

Через пару недель, бойцы местной преступной группировки долго спорили, кого они видели, проезжая мимо по своим пацанским делам — в помещение местной библиотеки вошел внезапно пропавший Клещ или парень, просто похожий на него. На самом деле, в библиотеке сидел Сергей. Он обложился учебниками по практической хирургии, внимательно вглядываясь в схемы кровеносных сосудов и органов человека. А впереди его ждало самое вкусное — толстенный учебник по судебной медицине. Брат Сергей очень добросовестно подходил к делу, порученному Хозяйкой.

Периодически в ржавом почтовом ящике, с остатками красной краски на мятом боку, появлялись фотографии с данными на человека, а иногда просто фамилия — имя и адрес.

В течении суток Сергей проводил разведку (его больше грело недавно вычитанное слово — регонсценировку), затем выходил на дело. Сергею нравилось нетривиальное исполнение заказов, творческий подход к порученному делу. Достоверная имитация естественной причины смерти — это был высший пилотаж, доставлявший брату Сергею истинное наслаждение художника, создавшего бессмертный шедевр. Такой подход к делу давал стопроцентный успех. И лишь крайнее задание сорвалось на ровном месте

Фото клиентки — молодой симпатичной девушки, живущей на первом этаже «хрущевки», никакой сложности не обещал. Вечером, темной тенью простояв под окном квартиры, Сергей получил всю нужную информацию. В квартире жили одни бабы — клиентка, ее мать и бабка. Единственную сложность представляла собака, судя по издаваемым звукам, крупная. Распорядок дня клиентка сама громко рассказала домочадцам — уйдет рано, придет поздно. План работы был вроде элементарный, но возникли сложности. Не успел брат Сергей присесть на лавочку напротив нужного подъезда, как появились две местные старухи, которые подозрительно глядя на незнакомого парня, старательно нарезали круги вокруг него. Когда к ним присоединилась третья, со старой, облезлой шавкой на поводке, Сергей понял, что ожидать клиентку во дворе не комильфо.

Пришлось набирать намертво вбитый в голову номер телефона:

— Нужен помощник, завтра, в семь вечера, с чистой трубой.

Помощник был типичный гопник, наглый и быковатый. Когда он стал оспаривать план Сергея, пришлось сделать последнее предупреждение — парень еще цедил свою мудрую мысль, когда острое жало заточенной отвертки кольнуло нижнее веко под левым глазом.

— Повторяю последний раз, ходишь параллельно дороге, по той или этой стороне, увидишь девку в сером пальто и белом платке, сумка и сапоги черные — сразу звонишь мне и уходишь. Ты меня понял, или глаз лишний?

— Я понял, понял, все сделаю.

Проблема была в том, что к дому, клиентка могла подойти с четырех сторон, поэтому Сергей понимал, что хотя бы один помощник ему нужен. Себе киллер оставил самый вероятный маршрут — дорогу от линии метро. И он не ошибся. В половине десятого вечера, силуэт клиентки показался на освещенной аллее парка. Сергей, осторожно держась в тени деревьев, двинулся на перехват.

Клиентка дошла до клумбы в центре парка, позвонила по сотовому телефону, и стала кого-то ждать. Если у барышни здесь встреча, необходимо поторопится, массовую бойню Сергей устраивать не хотел. Заходя со спины, задумчиво разбивающей каблуком сапога комок снега, девушки, Сергей с досадой увидел бегущего к ним своего незадачливого напарника. Девушка вздрогнула, тоже посмотрела на спешащего вдалеке мужчину, а затем, внезапно, развернулась лицом к Сергею. Киллер удовлетворенно отметил, что девица напротив него соответствует фотографии-заданию, а значит жить ей осталось около минуты.

Испуг на лице девушки сменился неожиданной сосредоточенностью, она сделала шаг в сторону, одновременно с размаху нанося удар тяжелой сумкой в голову оппоненту. Удар был неказистый, и поднаторевший в драках Сергей легко уклонился, подставив плечо, но выпад отверткой (быстрый и точный, как удар шпагой тореро — Сергею нравились такие выражения, не хотелось осознавать себя банальным душегубом) тоже был сорван.

Противники замерли напротив друг друга. Громко топая, к ним подбегал напарник Сергея. На лице у девушки появилось облегчение, она очень надеялась на помощь случайного прохожего. Гопник, подбежав сзади, не стал терять времени даром. Ловко прихватив шею девчонки удушающим захватом, он второй рукой зафиксировал жертву в районе солнечного сплетения, прогибая назад тонкую девичью фигуру.

— Давай — гаркнул непрошеный помощничек, весьма довольный собой, не понимая, что его широкая, как лопата, ладонь закрывает киллеру наиболее уязвимые места на теле жертвы. Сергей сделал выпад в узкое поле груди, но жертва, почему-то не желая умирать, успела закрыться своей дурацкой сумкой.

Сергей выдернул отвертку из пробитой сумки, на секунду подумал — не ударить ли в живот. Но туда стоило бить лишь в темпе швейной машинки, что было не эстетично и не спортивно. А одиночный удар узкой отверткой в живот не гарантировал смерть.

Оставалось бить только в район ключицы или горла. Девка, вроде бы надежно зафиксированная, продолжала попытки пнуть гопника в голень каблуком сапога, ее глаза мрачно отслеживали оружие Сергея, наверное, надеялась опять отбиться сумкой.

Тонкое жало отвертки начало движение в подключичную впадину, девчонка безнадежно опаздывала поднять сумку, когда резкая боль пронзила кисть руки Сергея. От неожиданности и боли, киллер выпустил рукоять своего оружия, и еле успел отпрянуть назад, перед его пахом звонко щелкнули мощные зубы черного пса. На счастье Сергея, черный ротвейлер отвлекся на ляжку второго нападающего. Под визг пережевываемого напарника, Сергей успел поднять отвертку и пнуть атакующего пса в зад тяжелым ботинком.

Фортуна — богиня изменчивая. Вот ты, уверенно, отмеряешь минуту до конца жизни человека, а через какие-то мгновения считаешь за счастье скрыться в темноте от мечущегося вокруг тебя разъяренного пса, а крики несостоявшейся жертвы слышны вроде совсем рядом, но для тебя эта сотня шагов — уже недосягаемая дистанция. Ловко задев пса в бок лезвием, Сергей сумел утащить покусанного напарника в соседний двор, а там посадить его в машину частника, убедившись, что гопник знает, куда ехать за медицинской помощью.

Сам Сергей прошел чрез квартал, радуясь, что пока не видит всполохов мигалок патрульных машин, поймал «бомбилу», и поехал домой, погрузившись в тяжкие думы. Когда Сергей попросил остановить машину за пару остановок автобуса до своего дома, вчерне план решения проблемы был готов.

Дело должно быть доделано. Сейчас жертва находиться в панике, дает показания милиции о нападении, истерит в компании своих домочадцев. Возможно, завтра она никуда не пойдет, будет стоять у окна и вздрагивать от каждого шума под дверью. Но, рано или поздно, она выйдет из дома. Задача Сергея — встретить ее там, где она не будет ожидать ничего плохого, и нанести один четкий, отточенный удар.

Следующим утром на проспекте, через дорогу от входа в парк стоял молодой человек в черном элегантном пальто и лаковых туфлях. На хулиганов, бесчинствующих вчера в парке, он похож не был. Вместо отвертки в кожаном портфеле лежало длинное шило, на удобном, с упором, рукояти.

На дальнем конце аллеи показались три темных фигуры, молодой человек встал за ствол клена, внимательно наблюдая за троицей. Женщина средних лет, шедшая посередине, о чем-то шутила. Девушка в сером пальто и с пластиковым пакетом в руке, была какой-то напряженной, тревожно вертя головой и улыбаясь невпопад. Черный ротвейлер заметно хромал (брат Сергей мстительно улыбнулся).

Выйдя на проспект, девушка попрощалась с женщиной и псом, пристроилась к группе молодых людей, быстрым шагом двинулась к метро. Наблюдатель, ускорившись, двинулся туда же. Сергей вошел во второй вагон, держась рядом с объектом, старательно рассматривая любых девушек в вагоне, кроме фигуры в сером. Ее вчерашний разворот к нему Сергея впечатлил, наверное это и есть женская интуиция. Еще раз прокрутив в голове сценарий своих действий, убийца стал медленно приближаться.

Вагон был полон, но Сергей проскользнул на удобную позицию, рука нырнула в портфель, пальцы обхватили знакомую рукоять шила. Вагон дернулся, начал притормаживать, через несколько секунд он въедет на станцию, двери откроются, поток людей хлынет во всех направлениях. Пора!

Сергей почувствовал, что соседи особенно плотно сжали его с боков, его руки оказались в захватах, и два парня, вынырнувшие неизвестно откуда, настойчиво потащили его из вагона.

«Господи, отвел беду, не успел ударить!» — думал брат Сергей, быстро двигаясь между двух милиционеров (красную книжку ему сунули под нос по ходу движения).

Потом были сутки разговоров. Сергей в жизни столько не разговаривал, сколько он говорил за эти сутки.

Бесчисленные сотрудники милиции, следователь прокуратуры, еще какие-то люди, все жаждали поговорить с ним. Киллер опасался жесткого прессинга, поэтому он был само обаяние. Приблатненный пацан с рабочей окраины, дерзкий и резкий, исчез, сегодня здесь был милейший парень, воспитанный на книжке о дяде Степе-милиционере, любящий людей, животных и работников правоохранительных органов. Он старательно отвечал на все вопросы, мило улыбался, ни на что не жаловался.

— Чем занимаюсь? Случайными заработками, часто грузчиком на базаре.

— Зачем шило? Купил по случаю, решил заняться переплетными работами. Знаю, где взять старые книги в плохом состоянии, хочу их переплетать и продавать. Хотите взять шило на экспертизу? Конечно, берите, если надо!

Ботинки на экспертизу? Возьмите, только дайте, пожалуйста, что-нибудь взамен, в камере холодно.

Сергей, не поморщившись, подписал объяснительную, где под диктовку оперуполномоченного раскаялся, в том, что испражнялся на стену магазина, и при этом громко ругался нецензурной бранью. Милиции надо, значит надо, органы разберутся. Искренне улыбаясь и простодушно рассказывая все, кроме того что от него хотели услышать, Сергей напряжено ждал, когда бьющиеся с ним как рыбы об лед, люди устанут, и начнут применять к нему грубую физическую силу. Но этого не произошло. Утром, невыспавшийся, но продолжающий искренне улыбаться, киллер был доставлен в суд, согласился со всеми представленными судье бумагами, получил свои четверо суток административного ареста, и наконец-то, с наслаждением уснул на жестких нарах спецприемника.

Все трое суток он радостно встречал приезжавших к нему оперуполномоченных, по прежнему подробно рассказывал им о своей тяжелой сиротской жизни, о тяге к самообразованию, приглашал приезжать еще. Через трое суток он был изгнан из спецприемника, как полностью отбывший наказание. С удивлением не обнаружив у ворот встречающих милиционеров, и, махнув на них рукой, Сергей поехал домой.

Дом встретил его промерзшими стенами и следами обыска. Если ничего не подбросили, то найти ничего не могли. Орудия своего кровавого труда он сразу выбрасывал, каждый раз покупая новые в магазине «Крепеж», деньги дома не хранил, коллекцию из вещей жертв, как маньяк-убийца в кино, не собирал. В почтовом ящике лежал клочок бумаги, где печатными буквами было написано «Закончить ремонт, восемь часов утра» и указан адрес. Сергей знал этот дом. Рядом был известный институт, где очевидно училась цель. Судя по записке, выполнение этой работы было чрезвычайно важно для Хозяйки. Ехать на рекогносцировку сил не было, и Сергей решил отступить от традиции, а все сделать завтра, одним разом. Бумажку использовал для растопки печи, а сам стал собирать на стол, в спецприемнике выдаваемую баланду он почти не ел.

Сомова

Позавчера первую половину дня я провела на природе, конечно не совсем в лесу, но с узеньких улиц частного сектора рабочего поселка какие-то деревья вдалеке были видны. Найти место проживания моего убийцы в лабиринтах местной «нахаловки», было делом архисложным. Обращусь к местным в поисках нужного дома — и через несколько дней после того, как случится то, что я задумала, информация о странной девушке, разыскивающей дом фигуранта нескольких уголовных дел, дойдет до опера Сидорова, а уж факт, что этот адрес он мне называл, он вспомнить сумеет.

Поэтому, одевшись в безразмерную мамину куртку, ватные штаны и старую меховую шапку, я упорно прочесывала улицы, в поисках нужного дома. Улицу я нашла случайно. Перед поворотом в какой-то проулок, услышала характерный шум и не сделала следующий шаг. Через миг из-за угла вынырнула салатовая морда «УАЗа», на переднем пассажирском сиденье которого сидел оперуполномоченный Сидоров. На мое счастье, в момент, когда он медленно проезжал в сорока сантиметрах от моей замершей у забора тушки, он что-то возбужденно говорил пассажирам, сидящим на задних сиденьях, повернув голову в противоположную от меня сторону.

Осторожно заглянув за угол, я увидела совсем узкий переулок, автомобильная колея заканчивалась ровно на его середине, а дальше шла узкая тропинка. Несколько аборигенов, одетых примерно как я, собравшись в конце автомобильной колеи, что-то возбужденно обсуждали, махая руками в сторону исчезающей за поворотом тропинки.

Подробности дискуссии мне слышно не было, но слова «обыск» и «клещ» разобрала ясно. Минут через десять митинг местных жителей закончился, переулок опустел, и я прошла до конца тропы. Место абсолютно глухое, небольшой дом за покосившимся забором граничил с оврагом, тропинка заканчивалась у синей деревянной калитки с красным ободранным ящиком. Доска с выжженным адресом была прибита к забору, и, уверяла меня, что я нашла нужный дом. Между этим домом и остальным переулком торчало несколько покосившихся сараев и исходил теплым вонючим паром, нечасто встречающийся в этих местах, люк канализации. Я встала за сарай и задумалась. Завтра утром гражданина Клещова выпустят из того места, где он сейчас сидит. В то, что Сидоров к завтрашнему утру соберет доказательства его преступной деятельности, я не верила ни разу. Мне писать заявление, что Клещов пытался меня убить, дело бесполезное, потому, что других доказательств, кроме моих слов нет и не будет. Найденный мной ботинок Сидоров забрал, но сказал, что ботинок не Клещова, размеры не совпадают.

Вывод — спасение утопающих, ну и так далее.

Ломиться в дом? Абсолютно не вариант, скорее всего я в дом войду, но обратно уже не выйду. Значит надо встретить гражданина там, где он этого не ждет. Написав руками в перчатках короткую записку и опустив ее в почтовый ящик, я поехала домой.

Брат Сергей

Сегодня я встал рано, всполоснул лицо холодной водой, чтобы выгнать остатки сна, высыпал в чашку два пакетика «кофе три в одном», торопливо выпил горячую, приторную жидкость. Есть не буду, поем в городе, после ликвидации объекта. Быстро собрался: в портфель бросил простой нож сапожника с деревянной ручкой, который я вчера старательно подточил. Сверху лег тонкий темно-синий дождевик-накидка. План простой: вижу цель, стоя в за углом дома, накидываю плащ, догоняю, чиркаю по шее, ухожу на территорию бывшей мебельной фабрики, выбрасываю нож и накидку с пятнами крови, ухожу на площадь Жданова, где сажусь на любой транспорт и уезжаю. Надо заканчивать это дело, уже неделя, как работа не сделана, перед Хозяйкой стыдно.

Я надел легкую бордовую куртку, обулся, проверил еще раз, все ли взял, и вышел. Надо было спешить, электричка до города уходила совсем скоро. Тщательно замкнув калитку, я быстро пошел по тропинке. Сегодня было не холодно, падал легкий снежок. У вечно парящего колодца канализации кто-то возился. Парень, в оранжевой каске и оранжевом жилете, сидя на корточках перед открытым люком разговаривал с кем-то внизу. Я постарался обойти работника вонючего хозяйства на расстоянии, уже обошел его, когда раздался треск ткани. Я посмотрел вниз, карман новой куртки, купленной недавно на вещевом рынке, был выдран с мясом, а этот урод в дурацкой каске нагло улыбался, помахивая перед собой острым железным крюком, которым открывают люки теплотрасс.

Я всмотрелся в лицо недоноска и пораженно замер: мне в лицо скалилась девка, для свидания с которой я вышел из дома. Я сморгнул, думая, что это какая-то галлюцинация. Когда вновь открыл глаза, девка никуда не делась, так-же скалясь, она бросила мне в лицо какую-то гадость. Ладно, я успокоился, выдернул из кармана нож, рывком сбросив с него картонный чехол, который я надел на лезвие, чтобы не резать ткань кармана. Сделав волновое движение ножом перед собой, я шагнул к девке, которая на удивление спокойно стаяла на месте, держа двумя руками свой крюк. Вдруг сильнейшая резь и жжение наполнили мои глаза и ноздри носа, боль было невозможно терпеть. Ничего не видя, я махал перед собой рукой с зажатым ножом, чтобы эта тварь не подошла и не ударила меня своей железкой. Второй рукой я почти дотянулся до снега, чтобы промыть глаза, когда увесистый и обидный удар в зад, заставил меня выпрямиться и развернуться.

Сучка зашла сзади, но вместо того, чтобы хладнокровно ударить меня крюком по затылку, не отказала себе в удовольствии пнуть меня. Я опять взмахнул ножом перед собой, второй рукой потянувшись к спасительному снегу. Залитым жгучими слезами лицом я почувствовал что-то влажное и плохо пахнущее, попытался отшатнуться, но сильный толчок в спину заставил меня шагнуть вперед. Нога провалилась в пустоту, и я полетел вниз, зацепившись подбородком за что-то твердое. От боли в ломаемой нижней челюсти я почти потерял сознание, смутно осознав, что вишу в темноте, на судорожно сжимающей край люка левой руке. Я понял, что еще жив, разжал пальцы правой руки, сбрасывая нож в пустоту колодца, потянулся второй рукой к краю люка, к светлому небу, к жизни…

Тяжелая подошва сапога расплющила пальцы левой руки о грань чугунного люка, они разжались.

Летел вниз я не долго, даже не успел закричать. Но упал очень не удачно, основанием черепа на торчащие болты арматуры. Еще минуту я жил, бездумно смотря на светлый круг над головой. Потом все погасло. Я не знаю, умер я или горловину колодца закрыли чугунным люком.

Глава восьмая

Ищут пожарные, ищет милиция

Мои пальцы нежно перебирали черные короткие волосы. После веселой возни, мой партнер по игре громко сопел и закатывал глаза от удовольствия. Его левая задняя лапа периодически подергивалась, начиная скрести когтями по паркету. Арес блаженствовал, единственный из присутствующих в комнате.

Мама и бабушка сидели напротив меня, и, кажется, находились в предобморочном состоянии.

Я рассказала им все. Почти все. Обстоятельства ранения Ареса остались в прежней версии, о моей поездке в рабочий поселок не стоило знать никому. Относительно поездки в метро, я решила придерживаться официальной версии — заявления о нападении на меня я не подавала, с точки зрения закона никакого нападения не было. А то, что в одном вагоне со мной сотрудники милиции задержали какого-то подозрительного типа, мне об этом не было ничего известно, точка.

Того, что я сказала, было более чем достаточно.

— Дочь, так может быть, ты откажешься от наследства? Пойдешь к нотариусу, напишешь заявление, и все, к тебе претензий не будет.

— Мама, я обещала позаботится о Иване. Если я откажусь от наследства, то через полгода, после оформления наследства и срочной продажи квартир, его убьют и все.

— Люда, я Ивана совсем не знаю. Ты особо тоже, да и по твоим словам, он человек пропащий и нехороший. Так зачем тебе все это нужно…

— Мам, не начинай снова. Отказом я дело не решу. Ну вот, представь, я завтра приду к нотариусу, напишу отказ от принятия наследства, от всего имущества, а в последний день срока приду снова и скажу — а я передумала, имею право. То есть, после такого финта, мне надо будет пережить только одну ночь, чтобы стать единственной наследницей. Ты считаешь, что те, кто решил прибрать эти квартиры, столько сил и денег потратил, они этого не знают? Они в этих вопросах разбираются лучше нас с тобой. Зачем им рисковать, ждать, как я поступлю? Сунут какому-нибудь наркоману на пару доз, и он меня в подъезде и зарежет. Мама, извини, не плачь, я передергиваю. А ты, бабуля, что молчишь?

— А что я? Вы молодые, грамотные, образованные, лучше меня все знаете.

— Спасибо, бабуля, за совет.

— А ты не дергайся, что сейчас уже дергаться? Все уже сделано, обратно мясо в мясорубке не провернешь. Возьмешь отпуск в институте, или как он называется, уедешь в деревню, там тебя никто не найдет.

— А вот это уже интересно. Наверное, на самый крайний случай, можно и в деревню. Тем более, ни так много времени осталась. Чуть больше пяти месяцев.

Мама снова стала плакать.

Я немного подумала и подвела итог:

— Я переезжаю к Паше с Соней. Поживу пока у них, с ними я договорилась. Вы обо мне ни с кем не разговариваете, с Соней по телефону меня не упоминайте. А лучше вообще всем, и даже между собой, говорите, что я уехала в Томск или Тюмень. Ну, короче, уехала. Кстати, вы дома очень громко разговариваете, если встать под окна, то все слышно, я проверяла. Поэтому, еще раз заклинаю, не говорите где я, даже между собой. Я вам буду сама звонить, типа из Томска.

Посидев еще немного, и не придумав ничего ценного, мои родные стали собираться. Я стояла на пороге комнаты, смотрела, на одевающих пуховики самых дорогих для меня людей и грустила, что маловата у нас семья. Нам бы еще какого-нибудь Джеки Чана или Бельмондо. Я бы строила коварные планы, а он бы выбивал ногой двери, ломал бы сопротивление коленом или огромным хромированным пистолетом, а потом бы мы на кабриолете уходили от погони.

Отец конечно у меня мужик жесткий, но не потянет на эту роль. Во-первых, он на меня обижен, что я поддержала маму при их разводе. А во-вторых, уходить от погони мы с ним сможем только на электровозе. А этого бандиты и черные риелторы не поймут, со смеху умрут.

Опять, делать все самой, все самой.

Я позвонила по телефону, ответил мужской голос:

— Сидоров у аппарата.

— Здравствуйте, Саша. Это Сомова беспокоит, я могу к вам подойти?

— Здравствуйте, я сегодня дежурю, поэтому в любой момент могу уехать на вызов.

— Спасибо, я поняла.

В бесконечном коридоре Дорожного РОВД, самая большая толпа народу была у кабинета Сидорова, который был, конечно, заперт. Люди, толпившиеся у двери, недобро посмотрели на меня. Женщина, выставившая перед собой, как щит, хозяйственную сумку с разрезанным боком, сказала:

— За мной будете.

Поподпирав стенку минут пять, я заскучала, и стала внимательно осматривать своих собратьев по несчастью.

Меня привлекли одинаковые бланки в руках у двух солидных мужчин средних лет. На бланках были изображены силуэты голов, формы носа, глаз, различные прически.

— Простите, а что у вас за бланки?

— Заявление о без вести пропавшем — тусклым голосом пробормотал один из мужчин.

— А где их можно взять?

— На входе у дежурного — мужчина махнул в сторону входа в отдел.

— Спасибо.

Когда дежурный протянул мне несколько двойных листов бланка, сзади хлопнула дверь и знакомый недовольный голос произнес:

— Что вы опять придумали, гражданка Сомова?

Я обернулась:

— Еще раз здравствуйте, Александр, а я заявление пришла подать.

— Какое заявление, о чем вы еще не успели заявить?

— Знакомый у меня пропал, Иван Аркадьевич Старыгин.

— Я не могу принять у вас такое заявление. Во-первых, Старыгин в розыске по уголовному делу об убийстве его отца, а, во-вторых, вы Старыгину никто.

— Ошибаетесь, Старыгин зарегистрирован в квартире, которую я приняла в наследство. У меня жилец пропал, почти родственник! Вы обязаны принять заявление.

Сидоров скривился, как съел лимон:

— И если я заявление не приму, куда пойдете жаловаться?

— Начну с начальника милиции, у него как раз прием начинается по личным вопросам.

— Если бы вы знали, как вы мне дороги. Мне дежурный сказал, что там еще несколько человек с «потеряшками», мне с вами до ночи возится.

Я всплеснула руками:

— И что, у всех жильцы пропали?

— Не смешно, Людмила. У них дети пропали, девочки-школьницы, родители подозревают, что в «Белое братство» ушли.

— Ну, а что же мы стоим, пошли быстрее.

Сидоров, открыв кабинет, поманил меня пальцем:

— Сомова, заходите.

Очередь недовольно всколыхнулась, раздались крики «Три часа стоим», «Она последняя пришла». Тетка с резанной сумкой встала у меня на пути:

— Я ее не пущу, после меня пройдет.

— Тут я решаю, кто и когда зайдет. Приму всех. Сомова, заходите. Кстати, гражданка, а что у вас случилось?

Тетка, обрадованная вниманием, затрясла перед лицом Сидорова пострадавшей сумкой, одновременно отпихивая меня крутым бедром от входа в кабинет:

— Сумку разрезали, сволочи, кошелек и паспорт украли.

Сидоров неожиданно заинтересовался:

— Да вы что! И где это случилось?

— В троллейбусе ехала с сада Чекистов, а на Центральном рынке вышла и увидела.

— А почему вы сюда пришли, если на Центральном рынке обнаружили кражу?

— Так я живу здесь, через дорогу!

— К сожалению, вам надо обращаться с заявлением в Центральный отдел, по месту обнаружения преступления. Я, конечно, могу принять у вас заявление, но его все равно отправят в ту милицию, и где-то, через неделю, вас еще вызовут в Центральный отдел, для возбуждения уголовного дела. Но решать вам.

Тетка изменилась лицом, развернулась, чуть не сбив меня с ног, и побежала к выходу, громко ругая Советскую власть и лично Сидорова.

Последний спокойно проводил ее взглядом, потом обвел глазами притихшую очередь:

— Кто-то еще хочет вперед пройти? Нет? Хорошо, Сомова, заходите.

В кабинете, пока Сидоров заполнял бланки заявления, я протянула ему листок, исписанный убористым почерком.

— Что это еще?

— Адреса восьми квартир, в которых живут члены «Белого братства» и база, где их крыша квартирует.

Сидоров мельком взглянул на бумагу и равнодушно отложил ее в сторону.

— Где взяла?

— Знакомые рассказали.

— Кто?

— Извини, но сказать не могу.

Директор детективного агентства «Центурион», передавая мне результаты наружного наблюдения за членами «Белого братства», особо просил не упоминать мое сотрудничество с его агентством. Скромные они очень.

— Что ты от меня хочешь?

— Как что? Используйте в работе. Задерживайте людей, Ивана ищите, убийство раскрывайте.

Сидоров покопался в папке на столе, бросил мне казенного вида бумагу.

— Я тебе еще пять адресов могу показать. Толку то.

— Сидоров, ты меня пугаешь.

Опер помолчал, затем, отведя глаза в сторону, заговорил:

— У нас в городе в последнее время, около ста пятидесяти человек заявлено как пропавшие без вести, где указано на вероятность, что человек примкнул к «Белому братству», в том числе человек пятьдесят не достигли возраста восемнадцати лет. Твой список бесполезен. Мы не можем попасть в квартиры. Нам не открывают. Ломать двери мы не имеем права. Жалобы соседи не подают, там все тихо, без скандалов.

Ребята из Центрального отдела встали в одном дворе в засаду, их вычислили сразу. Несколько взрослых в балахонах окружили машину, стали свои песни петь, никого из несовершеннолетних они не видели. Взрослого мы задерживать не имеем права, только опросить и сообщить родным, что такой-то найден, но домой возвращаться не желает, просит оставить его в покое. И все. Несколько раз пытались задержать несовершеннолетних возле станций метро, где они агитацией своей занимаются. Ничем хорошим это не кончилось. Задержали только двух пацанов, которым домой захотелось. Остальные разбегаются. Взрослые балахонщики мешают ловить, прохожие заступаются, дескать, не трогайте святых людей. В общем, получается плохо, кроме скандалов — результатов ноль. А крутить руки в центре города молодой девчонке, которой лет шестнадцать? Да еще эти сектанты на руках виснут или просто не дают к ней подойти, прохожие сбегаются. А нам это надо? Самое интересное — дети все хорошие, учились хорошо, увлекались историей или религией, а потом бац, из дома уходят, в лучшем случае записка лежит — «мама, папа, мы живем неправильно, я в братстве».

Сидоров горестно махнул рукой и углубился в заявление.

Когда он подтолкнул листы мне на подпись, я вкрадчиво спросила:

— Саша, а можно мне данные родителей, чьи дети пропали?

Милиционер аж подскочил:

— Что тебе еще надо, в какой блудняк ты меня хочешь втравить?

Я отпрянула от неожиданности.

— Подожди, Саша, не ругайся. Вот подумай спокойно. Вы в тупике, так?

Мужчина кивнул.

— Так! Я тебе обещаю, что если ты дашь мне хотя бы телефоны родителей потерявшихся детей, я тебе помогу, как золотая рыбка. Или большую часть детей найдешь, или Ивана. Я почти уверена в результате.

Саша засопел, выругался, затем еще раз нырнул в папку, достал оттуда очень бледную копию какого-то документа, затем быстро разрезал лист сверху в низ, большую часть листа выбросил в корзину с мусором, узкую часть протянул мне. Там был пропечатан очень бледными цифрами, наверное пятая копия, список, состоящий из одних телефонов.

— Это не секретно, у меня случайно эта бумага оказалась. Здесь телефоны родителей пропавших детей, по состоянию на позавчера, по всему городу. Данные родителей, извини, дать не могу. Звони, договаривайся. Если получится хоть часть детей вернуть родителям — буду тебе должен. Только прошу, чтобы никто у тебя этого обрезка не видел, а то мне дадут по шапке.

Я спрятала бумагу в сумку, выпрямилась, изобразила пионерский салют:

— Торжественно обещаю.

Александр обреченно махнул рукой:

— Давай, иди. Если будет нужна помощь, в пределах разумного — постараюсь помочь. Пока, позови пожалуйста следующего.

Я вышла в коридор, в кабинет проскочил какой то молодой парень, а я подошла к двум удрученным мужикам с бланками о пропавших без вести.

— Извините, у меня тоже родственник пропал, и, как я понимаю, по той же причине, что и у вас.

Один из мужчин даже не поднял взгляд на меня, у второго в глазах затеплился тусклый огонек.

Я протянула ему бумажку с моим телефоном:

— Пожалуйста, позвоните мне завтра утром, я думаю, что знаю, как найти дорогих нам людей. Позвоните. Я буду ждать.

Глава девятая

Спасти рядового Ивана

Гараж на территории завода сельхозмашин за то время, что меня здесь не было, преобразился. По периметру гаража под крышей горели модные ртутные светильника, окрашивая окрестности теплым золотистым светом.

Провисшие ворота были выправлены, подварены и смотрелись вполне бодро. Вокруг гаража в несколько рядов стояли автомашины. Белые буквы на оранжевом фоне новой вывески информировали, что на СТО решают проблемы любого уровня сложности. Я прошла полутемным коридором и толкнула тяжелую металлическую дверь. Толпа, занимавшая ремонтную зону гаража, была страшна, огромна и агрессивна. Как черный злобный зверь она колыхалась, рычала, кричала и плакала. Мне захотелось сделать несколько шагов назад и исчезнуть в темноте коридора, сбежать от этого многоголового опасного чудовища. Дверь за моей спиной захлопнулась с предательским лязгом. Чудовище с голодным любопытством начало поворачиваться ко мне. Из каморки на втором этаже вышел хозяин гаража — Алексей, увидав меня, помахал мне рукой и оперся на перила ограждения, с любопытством ожидая дальнейшего развития событий.

На подгибающихся от страха ногах я шагнула вперед:

— Здравствуйте товарищи…

Раздалось несколько смешков.

— Я собрала вас здесь…

— Ты вообще, кто такая? — расталкивая людей ко мне рванул крупный мужчина: — ты что здесь раскомандывалась!

Как меня бесят такие типы.

Я шагнула вперед, вплотную к мужику, заставив его остановится:

— Я вчера звонила несчастным родителям, дети которых попали в секту, с детьми которых странные люди много дней творят неизвестно что. Я знаю, что делать, чтобы большая часть детей, сегодня же, вернулась домой. Если я ошиблась телефоном, или вы сами нашли своего ребенка, то не смею вас задерживать. Приношу свои извинения и прошу вас уйти отсюда, у нас очень мало времени!

Пока мужчина хлопал глазами, раздумывая, как мне достойно ответить, из толпы выскользнула хрупкая женщина с потемневшим лицом, с неожиданной силой развернула мужика к себе и отвесив ему пощечину, отчаянно заорала, брызгая слюной:

— Ты что творишь, Саша! Алексея нет дома две недели, а ты все твердишь, что решаешь вопрос. Ребенка нет! Заткнись, пока я тебя не убила!

Выкрикнув это, она резко отвернулась и зарыдала, закрыв лицо руками. Мужчина, постояв в растерянности, шагнул, к женщине, неуклюже обнял ее и, повернув ко мне виноватое лицо, сказал:

— Прошу простить меня, нервы не выдерживают.

Ярость отхлынула, я постаралась говорить ровным голосом, хотя боль, наполняющая всех этих людей, не давала мне даже дышать:

— Я продолжу. У меня есть тринадцать адресов, где сектанты держат людей. Скорее всего, ваши дети там. Наша общая задача следующая — делимся на группы, по количеству адресов, в каждой группе по одной женщине и минимум два мужчины на машину.

В наступившей гробовой тишине я продолжала:

— В каждом адресе один-два охранника из молодых бандитов и хулиганов. Поэтому я купила продукцию местного завода — я кивнула на белеющую в углу кучу черенков от лопат: — Там же несколько ножовок. Мужчины, отпиливаете себе черенок длиной по руке, что бы было удобно бить в комнатах или коридоре. Я думаю, что с парой хулиганов, которые пьют пиво и думают, какую девочку сегодня затащить в постель, вы справитесь.

При последних моих словах толпа угрюмо заворчала.

— Итак, план таков: заезжаете во двор, машины распределяете или по двору, или возле дома, чтобы из окон подозрительной кучи машин или людей видно не было. Очень тихо поднимаетесь на этаж, Встаете, чтобы вас не было видно из глазка, даже ваша тень не должна быть видна в глазок. Теперь главное — чтобы открыли дверь. Подойдите творчески. Женщина в домашнем халате, которая орет, что их заливает. Отключившийся в квартире свет. Пьяный мужик, молотящий в дверь и зовущий Раю. Главное, чтобы парочка самоуверенных молодых бандитов не побоялась открыть дверь, дабы устранить источник шума. Дальше, если дверь открыли — всей толпой вваливаетесь в квартиру, охранников можете бить, тем более они, скорее всего, вас побить попытаются. Важный нюанс — в законодательства есть такое понятие как самозащита прав. Вы вправе знать, где находятся ваши дети, и вправе решать, где они должны жить. Во всех адресах дети были, во всяком случае, несколько дней назад. Поэтому вы вправе применить черенок для лопаты, чтобы освободить своего ребенка. Даже если в квартире не будет вашего ребенка, там будет ребенок вашего знакомого, которого вы тоже должны спасти. Ведь все здесь собравшиеся теперь знакомые, правда? Короче, главное никого не убейте.

Когда с охраной закончите, очень быстро проверяете все, подчеркиваю, все помещения, включая балконы и кладовки. Если где-то заперто, ломайте двери. Это уже будет несущественно. Главное проверить всю квартиру и найти всех детей. Нас интересуют любые дети или молодые люди. Пожалуйста, гребите всех, потом разберемся. Лучше забрать молодо выглядящего двадцатилетнего, чем оставить у сектантов пятнадцатилетнего усатого ребенка. Всех детей гоните в машины, без разговоров, в чем есть, не надо их одевать или обувать. Если дети начнут сопротивляться — применяйте силу, женщины — разбирайтесь с истерящими девочками. Если надо поддать — поддайте. Главное — быстро увезти их сюда, здесь потом сможем решить все вопросы. Заклинаю — найдете своего ребенка, не бросайте остальных, сделайте для них все, как для своего. Детей забиваете в машины и очень быстро стартуете сюда. Провозитесь там — к бандитам приедет помощь, тогда возникнут сложности.

Просьба от меня — я разыскиваю взрослого, это больной человек, мой родственник. Я раздам его фотографии, если найдете — везите сюда, пожалуйста. Вот вкратце все. Если кто-то не считает себя в силах врываться в чужую квартиру — оставайтесь здесь, любая помощь будет полезна. Выдвинуться надо так, чтобы начать везде одновременно, например в двадцать два часа восемь минут. После того, как закончите в адресе, прошу, каждую группу отзвониться мне на сотовый телефон, записанный на обороте фотографии, и сообщить о результате. Если телефон будет занят, перезвоните еще. Прошу говорить коротко и сообщать следующий данные: сколько детей вывезли, есть ли пострадавшие, какой характер травм. Когда будете грузить детей в машину, продумайте, как сделать, чтобы все двери были заблокированы — или взрослым или механически, чтобы никто на ходу не выскочил. Вариант — связать детей попарно за одну руку, например, бежать или сопротивляться им будет сложнее. У меня вроде все. У кого есть вопросы?

Вопросов было миллион. Ответила на несколько общих, на частные отвечать отказалась, стала разбивать народ на группы. Попытки качать права (сюда не поеду, поеду туда) заканчивались одинаково — до свидания, пожалуйста, на выход. Если обнаружим вашего ребенка, передадим его милиции. Обычно, этого было достаточно.

Я стояла, навалившись на перила, задрав юбку до груди, и поправляла чулки. При этом я громко поминала Сережу, который обещал девушке пива и женское счастье с супермужиком, а оказался жалким импотентом. Я старалась говорить это голосом сильно пьяной девушки, и такими словами, что надеюсь, моя мама никогда не узнает, что они мне знакомы. Четыре мужчины из моей команды, пялились на меня, роняя слюну так, что я боялась, а не уронят ли они свои черенки, которые от лопат. Жена одного из них, поехавшая с нами, болезненными тычками пыталась заставить отвернуться своего похотливого супруга, бросая на меня ненавидящие взгляды. Я чувствовала, что мой артистизм уже выдыхается, уже начинаю повторяться, да и вообще, я никогда не хотела работать в стриптизе. А начиналось все хорошо. Мы тихонько поднялись на этаж. Я, как самая привлекательная и беззащитная, стала звонить в дверь, и звать Сережу. Но за дверью лишь кто-то пыхтел, но не открывал. Наконец, когда я уже решила, что номер не прошел и нужен другой вариант проникновения в квартиры, за дверью кто-то громко рассмеялся:

— А мне бабы говорили, что у тебя проблемы!

— Ты охренел, какие у меня проблемы?

— Ну, девка ведь зря говорить не будет.

— Да я ее не знаю!

— Но она почему-то знает, что под дверью стоит Сережа. Кто тут Сережа, ты или я! И ты ей почему-то не открываешь!

— Так бугор не разрешает…

— Ну бугра я не наблюдаю, а девка вся там изошла. Что-то не так с тобой, Сережа!

— Ну все, сейчас я ей покажу…

Чарующая музыка отпираемого замка стала сигналом для моей команды подтереть слюни и покрепче взяться за дубинки.

Когда на пороге квартиры появились разъяренный Сережа и выглядывающий из-за его плеча напарник, моя застоявшаяся команда просто смела их. Я входила в квартиру, когда двух ошеломленных парней со следами побоев на лицах, запихнули в маленький туалет, а дверь подперли тяжелой тумбой. Из кухни притащили женщину и девочку в фартуке, с мочалкой в руке. Женщину, которая от страха не могла ничего сказать, я втолкнула в ванну. В комнатах, на плотно уложенных на полу матрасах мы обнаружили трех взрослых мужчин и еще одну женщину, а также шесть детей, одного мальчика и пятерых девочек.

В комнатах стоял тяжелый, влажный дух перенаселенного людьми помещения, везде сушилась влажная одежда, стояли какие-то сумки. Три девочки были явно неадекватны, никак не реагировали на происходящее. Взрослые сектанты попытались сопротивляться, но получив раз по лицу, расползлись по углам. Один из отцов ловко и быстро связал детей попарно за одну рука, и, похватав концы веревок, мы быстро побежали вниз. Загрузились и выехали со двора минут за пять. Почти сразу пошли звонки от других групп. Почти везде все происходило по одному сценарию. Много детей было заторможено, вели себя вяло, не реагируя ни на что. Одна квартира осталась недосягаема, внутри были люди, но дверь не открыли.

Я подумала и сказала, растерянно сопящему в трубку, старшему группы:

— Оставайтесь на месте, чтобы не случилось, не дайте вывезти из квартиры детей. Я чуть попозже пришлю вам еще людей, а затем, я надеюсь, смогу заставить милицию приехать к вам и вскрыть двери. Держитесь там.

Потом я набрала еще один номер.

Вот я заметила, когда я обращаюсь к Сидорову, он всегда недоволен.

Сегодня его голос был еще и заспанным.

— Здравствуйте, Саша. Хотела задать вам один вопрос.

— Здравствуйте, Людмила. Знаете, сколько времени? Я пытаюсь отоспаться после дежурства. Думал, начальство звонит. Оказалось все гораздо хуже. Можно, на завтра отложить разговоры?

— Сидоров, разговор очень важный. Ты кто по званию?

— Я старший лейтенант, капитана полгода не дают, потому что выговор висит. Все, до свидания?

— Сидоров! Ты не выносим. Я его пытаюсь капитаном сделать, а он со мной разговаривать не хочет, нахал! А теперь, серьезно. Записывай адрес. Записал? Примерно через полчаса на этом адресе будут около сорока без вести пропавших детей и их родители. Треть детей не адекватна, ни на что не реагируют. Нужны медики, наверное, психиатры, или кто, я не знаю. Ну а дальнейшее ты сам решай, какие бумаги надо оформлять и что писать. Звони начальству и докладывай, что ты все организовал. Все, пока, я буду там тебя ждать.

В гараже был сущий дурдом. Радость от встречи с найденными детьми, боль от пустых глаз обретенного ребенка, который смотрел на мать, но не видел ее, плач женщин, не нашедших своих детей.

Мне пришлось орать минут пять, прежде чем установился какой-то порядок, и обезумевшие от самых разных чувств родители были готовы меня услышать.

— Прекращаем дурдом. Детей обуваем, одеваем, садим там, возле электроТЭНов. Сейчас сюда приедет милиция и медики, осматривать детей и оказывать им помощь. Никто не уезжает домой, это очень важно. Те, чьих детей не привезли, подойдите ко мне.

Возле меня собралось около десятка мрачных родителей.

— На улице Лесной дверь не открыли, бригада стоит там. Езжайте туда. Ваша задача, чтобы дверь открыли и отдали детей. Можете ломать им двери, орать, шуметь, не стесняться. Если к бандитом приедет помощь, я не думаю, что их будет больше, чем вас. Через пару часов я смогу организовать выезд туда милиции, с санкцией на взлом дверей. На всякий случай, оставьте кого-нибудь на улице, наблюдать за окнами, чтобы не было никаких случайностей.

Через полтора часа, приехал злобный Сидоров, с десятком коллег, таким же количеством начальников, прокуроров и еще кого-то. Кареты «Скорой помощи» прибывали одна за другой. К сожалению, часть детей повезли в психиатрию.

Ближе к утру, когда милицейское и прокурорское начальство вдоволь наоравшись на Сидорова, немного успокоилось и перестало требовать с него немедленно написать рапорт на увольнение, я поймала Сашу за пуговицу и оттащила в сторону. Бравый опер жалобно посмотрел на меня и попросил:

— Отпусти меня, пожалуйста.

— Не отпущу. Осталось самое главное. У вас четыре десятка заявлений родителей, что их детей неизвестные люди держали в квартирах, есть адреса квартир. Так?

— Отпусти меня!

— Прекращай. Вон твое начальство. В квартирах осталась охрана, взрослые сектанты, вещи детей, всякие доказательства. Я думаю, что до утра они не уйдут оттуда. На улице Лесной родители штурмуют квартиру, там двери не открывают, наверное, оставшиеся дети там. Тереби свое начальство, пусть туда наряды со следователями направляют, всех задерживают. Вон прокурор сидит, наверное, он впечатлен, санкцию на обыски даст.

Сидорова перекосило, он схватил меня за грудки, и потащил в угол, периодически встряхивая и громко шипя мне в лицо:

— Ты понимаешь, что если я еще и с этим подойду, они меня точно выведут на улицу и застрелят, им это проще будет.

Я оттолкнула опера, поправила пальто:

— Нет, это ты не понимаешь. Если кто-то начнет орать, то ты по простому скажи: товарищ полковник, вот представьте вы утром на совещании говорите генералу, мол, я всю ночь руководил операцией. При моем личном участии, почти капитан Сидоров, в ночном бою освободил пятьдесят детей, задержал десять бандитов, и двадцать членов секты, провел обыски, добыл доказательства. Секта в Н-ске разгромлена. Доклад закончен. Что на это скажет генерал?

Сидоров закатил глаза, подумал, спросил:

— Если я не пойду, ты сама пойдешь к начальству, и будешь их мозг ложечкой есть?

— Угадал, а еще родителей подключу. Скажу, что мы с тобой, без поддержки начальников провели операцию, а сейчас милицейские полковники хотят, чтобы виновные ускользнули об ответственности. Представь, что будет?

— Скажи, зачем тебе это надо?

— Да ты пойми Сидоров, не от хорошей жизни. Ты же слышал, что я унаследовала две квартиры, из за которых весь сыр-бор?

— Что-то слышал…

— А ты знаешь, что если меня убьют до истечения шести месяцев, как умер Старыгин, квартиры достанутся его сыну.

— Нет, не знал.

— Так вот, я, как лягушка в молоке, дергаю лапками, создавая людям, желающим моей смерти столько проблем, что бы они забыли обо мне. Поэтому мне надо довести дело до конца, а не как всегда.

Сидоров, безнадежно махнул рукой, и пошел к группе начальников.

Я уже собиралась ехать домой, когда ко мне подтолкнули испуганного и изрядно помятого мужичка:

— Вы родственника просили доставить, получите.

Я вперилась в мужчину взглядом. Я, конечно, Ивана видела пару раз всего, но он как-то очень изменился.

— Вы кто, как вас зовут?

— Я Панов Виктор, меня из моей квартиры, на улице Пролетарской, привезли ваши.

— Да что он говорит, вот же фотокарточка — мужчина, притащивший мне «родственника», приставил к его лицу фотографию Ивана, долго вертел карточку и лицо, но затем пожал руками, и, сплюнув, отошел.

Я вздохнула, отвела бедолагу в сторонку:

— Виктор, а как получилось, что у вас на квартире были чужие дети?

— Вы знаете, это очень сложная история…

— Понятно. Хотите совет, Виктор?

— Наверное…

— Вы посидите в уголке, а потом, как народ утром будет разъезжаться, вы потихоньку уходите в ту сторону, там автобусы останавливаются. Вам есть куда уехать?

— К маме можно…

— Так вот, Витя, я вам советую сегодня домой не приходить, самое лучшее, до завтра где-нибудь схоронится.

Виктор искренне поблагодарил меня и поплелся в уголок, но сделав несколько шагов, заколебался и нерешительно поплелся ко мне.

— Что-то еще, Виктор?

— Я не знаю, как сказать…

— Виктор, смелее, вас уже никто не укусит.

— Вот того мужика, на фотке… Ну короче, его с моим паспортом в психушку сдали, сказали что там надежнее будет.

— Виктор, в какую психушку его сдали?

— Да я не знаю, у меня паспорт за долги забрали, вместе с квартирой, но что-то у них не сложилось, я все еще хозяином числюсь, и квитанции на мое имя приходят. А дней пять назад, я в комнате у окна стоял, а баба эта со старшим охраны разговаривала.

— Какая баба?

— Аглая. У секты есть главная, красивая такая, ее Святой матерью все называют. А при ней заместительница, девка невзрачная такая, всегда в сером ходит. Ее Аглая зовут. Она все вопросы решает. Вот, Аглая, и сказала, мол хорошо, что есть похожий паспорт, и что мужика этого по нему в психбольницу спрячут, на несколько месяцев, это дешевле будет, чем от ментов по квартирам прятать.

— А какая больница то, Виктор, куда его увезли?

— Они не говорили, да и я сразу от окна отполз. У нас с этим строго, любопытство наказуемо.

Я сунула поникшему мужчине пару купюр:

— Спасибо, Виктор. Езжай к матери.

В глубине потухших глаз собеседника мелькнул алчный огонек, рука с зажатыми купюрами продолжала висеть в воздухе:

— А ведь мне еще паспорт восстанавливать, а это какие деньги…

Я легонько надавила на пальцы мужчины, сжимая его ладонь. Потом, положив руку ему на плечо, подтолкнула бедолагу в уголок, на прощание шепнула ему на ухо:

— Иди Виктор, я думаю, что тебе надо у мамы подольше пожить, а то не будет ни тебя, ни квартиры. А паспорт твой через недельку будет в Дорожном РОВД, у дежурного, не придется на восстановление тратится.

Поглядев на продолжающуюся в гараже суету, а поняла, что я здесь лишняя и, сказав спасибо Алексею за гостеприимство, стала вызывать такси.

Глава десятая

Бей своих

Семен Владимирович Колунов, известный в узких кругах заинтересованной общественности по ту и эту сторону закона под кличкой «Колун», был мужчиной серьезным и обстоятельным. Благодаря хорошим физическим данным и упорству, он достаточно рано был удостоен высокого звания «Мастер спорта СССР», заочно закончил институт физической культуры. После окончания спортивной карьеры стал весьма успешным тренером в спортивном клубе рабочего поселка. Народ в поселке жил суровый, секция бокса, как впрочем, и биатлона, пользовались популярностью у молодой поросли.

Когда великая страна решила самораспуститься, Семен Владимирович внезапно понял, что в новых мутных временах должность тренера и соответствующий оклад, не только не обеспечивает достойное существование, вопрос не стоит даже о физическом выживании. Конечно, определенные наработки по организации новой жизни у заслуженного тренера были, небольшая, но крепко спаянная группа воспитанников успешно решала некоторые щекотливые проблемы друзей и хороших знакомых любимого тренера, зарабатывая приятные бонусы себе на джинсы, ну и тренеру на жизнь. Теперь же, при полнейшей криминализации общества, еще несколько лет назад дружно строившего коммунизм, когда любые противоречия между людьми стало модно решать, посадив засаду в подъезде оппонента, количество желающих влиться в ряды криминальной пехоты превысило самые смелые ожидания.

Со временем приходил опыт, организация крепчала, и скоро о группировке Колуна знал весь Город. Как любая империя, достигающая рассвета только в период расширения границ, так и преступная группировка все шире простирала свои хищные крылья над магазинчиками и ларьками Города. Но криминальная опека мелкого торгового бизнеса — дело хлопотное, затратное и не самое надежное. Семен Владимирович посоветовался с близким кругом и зорко оглядел горизонт. Так как к делу он всегда подходил вдумчиво, то первым делом, среди его «консильери» со сбитыми кулаками и сломанными ушами, появился бухгалтер и финансовый директор. И если появление бухгалтера соратниками было одобрено, так как всем надоели пакеты с мятыми купюрами, валяющиеся в разных неожиданных местах, то роль финансиста ясности не обрела.

Симпатичный юноша с красным дипломом закончивший известный экономический ВУЗ, легко и непринужденно жонглировал загадочными фразами «бинарный опцион» и «корреляция активов», первоначально вводило суровых бойцов в благоговейный транс, как факир с дудочкой чарует смертоносную королевскую кобру. Но время шло, а финансовые потоки, по прежнему, состояли из еженедельных отчислений мелких торговцев.

Звонок из Москвы от коллег по бизнесу был вполне обычен: приедут люди, поговори, помоги начать совместную работу за долю малую.

Люди приехали необычные. Главной была красивая высокая женщина, которую представили как Святую мать Марию, одетая в белый бурнус, с многочисленными крестами, ладанками и другой религиозной атрибутикой, о которой Семен Владимирович имел слабое представление. Святую мать сопровождала свита: красивый мужчина околоюридической специальности, вручавший всем великолепно распечатанные визитки, где он именовался академиком двух академий, а также девица, скромно назвавшаяся Аглаей.

Вопрос у гостей был несложный. Мария — правая рука основательницы новой церкви, сотни сторонников которой, по все стране, доносят правду для тысяч неофитов, чтобы собрать святое воинство из ста сорока четырех тысяч светлых людей, именуемый «Белым братством», которые… Дальше Колун слушать не стал, мягко предложив перейти к сути. Сергей Владимирович был истинно советским православным. Крещенный бабушкой в детстве, с определенного времени стал с удовольствием носить красивый крест на солидной золотой цепи. Пост соблюдал по настроению, щедро жертвовал на строительство нового здания храма, к его настоятелю относился с доброжелательным уважением, и даже регулярно посещал службу, стоя перед алтарем со строгим и просветленным лицом. Глубже в вопросы веры заслуженный тренер не вникал, а к сегодняшним посетителям отнесся как партнерам, с новой, интересной бизнес-идеей.

Инвестиционный вклад в общее дело со стороны Сергея Владимировича включали в себя охрану групп сотрудников «Белого братства» по месту их основной работы, и местам проживания. Отдельно была оговорена силовая поддержка, в случаях, когда родные и близкие неофитов, искренне пожертвовавших свое движимое и недвижимое имущество в пользу новой церкви, начинали выражать свое отрицательное отношение к этому богоугодному делу. Доли были распределены по справедливости, контроль за денежными потоками сложности не представлял, поэтому, назначив ответственного за этот участок работы, Колун приготовился получать честные дивиденды.

Эта неделя у Сергея Владимировича не задалась с самого начала. Выехав по приглашению коллег на охоту в соседний регион, через три дня, Колун понял, что приехал зря. Темой разговоров был контроль над многочисленными шахтами — главным богатством здешних земель. Четко прозвучало количество бойцов, необходимых местным коллегам для справедливой, по их мнению, экспроприации эксплуататоров. Дальше начинались непонятки.

Три дня мутных разговоров, чередуемых с употреблением элитного алкоголя и стрельбой из различного оружия с крыльца домика-теремка на закрытой для посторонних базе, не дали четкого ответа, что же получит группировка Колуна за своих элитных бойцов. Рано утром кортеж Сергея Владимировича покинул гостеприимных хозяев и двинулся к родному дому. При выезде на федеральную трассу, на трубку пробился звонок, которым Сергею Владимировичу доложили о вечернем нападении на места проживания сотрудников «Белого братства», а также утренних визитах правоохранительных органов по тем же адресам, сопряженные с обысками и задержаниями бойцов группировки.

Настроение упало ниже плинтуса. Коротко велев вызвать на встречу руководство «Белого братства» и направить штатных адвокатов для вызволения бойцов, Колун велел ехать на базу. Ситуация складывалась очень не хорошая. Неожиданная прыть правоохранителей, с массовыми обысками и задержаниями сулили лишние пустые хлопоты и накладные расходы. Скорее всего с партнерами придется расставаться, а для этого необходимо было подбить баланс и получить щедрую компенсацию на поправку здоровья безвинно пострадавших бойцов. По первоначальной договоренности, продажа квартир, подаренных «Братству», требовала определенного времени, и Сергей Владимирович был готов ждать выплаты доли от реализации недвижимости. Сейчас же была необходимость получить и эти деньги, так как судьба квартир становилась очень неопределенная.

Единственное что беспокоило Колуна, так это непонятные религиозные обряды, практикуемые «Братством», о которых иногда докладывал старший над охраной. Механизм их был Сергею Владимировичу не понятен, но ломка психики и подавление личности тут имело место. Бабу в белой накидке Колун не боялся, но многолетняя жизнь на краю лезвия приучили его прислушиваться к своим инстинктам, и сейчас в голове, еле слышно, но постукивали тревожные молоточки. Кинув взгляд на покосившиеся пирамидки сельского кладбища, мимо которого мчался по трассе черный «Лэнд Крузер», тренер сделал еще один звонок. На базу огромный внедорожник прибыл за полчаса до назначенной встречи. У любимого коттеджа Колуна стоял скромный «Джип-Чероки», от которого в сторону Сергей Владимировича бодро двинулась стройная фигура в черной рясе. Колун подошел за благословением, потом улыбнулся молодому настоятелю:

— Здравствуйте, отец Антоний. Сперва о делах. Счета за позолоту куполов титаном оплачены, так что нанимайте работников, как потеплеет, пусть приступают.

— Спасибо, Сергей Владимирович, не оставляете вы строительство храма своим попечением.

— Не за что, отец Антоний, на возрождение храма денег не жалко. И просьба у меня будет небольшая. Не откажите…

— Все что в моих силах.

— Спасибо. Сейчас сюда подъедут сектанты, слышали наверное — «Белое братство». Знаю, что нехорошо, но мне с ними надо один вопрос закрыть.

— Грех это, Сергей Владимирович…

— Знаю, знаю, поэтому и хочу их направить, чтобы они сюда дорогу забыли.

И слышал я о них много чего нехорошего, или гипноз практикуют или с нечистым знаются. Так вот, батюшка, прикройте меня, так сказать по своей основной специальности, обороните от нечисти.

Священник на миг растерялся, но быстро ответил:

— Скажи, чем могу помочь, сделаю, что в моих силах.

— Не хочу, что бы эти люди вас раньше времени видели, поэтому не сочтите за обиду, посидите с моими бойцами в машине минут сорок. Если что, тогда уж выручайте, как не знаю, действуйте по обстановке.

— Конечно, подожду.

Священник осенил заходящего в коттедж Колуна крестным знамением и легко скользнул в салон «наглухо» тонированного джипа.

Отец Антоний, выпускник Нижегородской семинарии, необъяснимым вывертом судьбы, назначенный священником в маленький обветшалый храм на окраине Города, был хороший человек, искренне верующий, все силы прилагающий на восстановление храма и окормления вверенной паствы. Но если в вопросах ересей он разбирался хорошо, считая это вопрос практического применения, то лекции по экзорцизму выветрились у молодого человека, как только был сдан зачет, так как предмет этот считался лишь данью преданиям старины глубокой. Поэтому, садясь в удобное кожаное сидение автомобиля, он не испытывал никакого волнения от предстоящего дела. Сидящие в салоне личные телохранители Колуна, со служебными пистолетами «ИЖ-71» в поясных кобурах и удостоверениями частных охранников, уважительно подвинулись и продолжили внимательно наблюдать за окнами коттеджа под ненавязчивую музыку из мощных колонок. Инструктаж Сергея Владимировича был короткий и четкий:

— Увидите в окне меня или Серегу Стрелочника — быстро ко мне, и святого отца возьмите.

В оговоренное время к домику подъехал знакомый серый «Вольво», из него грациозно выпорхнул, как всегда великолепная, глава «Братства» и легкой походкой шагнула на крыльцо. За ней бесплотной тенью семенила Аглая. Последним из «Вольво» вылез немолодой водитель, и сладко потянувшись, закурил сигарету.

Хрупкая девушка привычно шла за правым плечом Хозяйки. Проходя мимо черного джипа, она внимательно посмотрела на покрытые антрацитно-черной пленкой стекла. Из салона приглушенно раздавался голос диктора, было время местных новостей. Тонкий пальчик в кармане ловко нашел помеченную заранее каучуковую кнопочку маленького пульта. Голос диктора после щелчка сменился странной психоделической музыкой, с вплетением невнятного бормотания на неуловимо знакомом языке. Пассажиры в салоне продолжали внимательно смотреть на окна коттеджа, лишь отец Антоний удивленно вскинул глаза и протянул руку к плечу одного из охранников, но потом успокоился.

Аглая улыбнулась и обогнала Хозяйку, чтобы открыть перед ней дверь — пять минут дружелюбного трепа с водителем джипа, и в крутой музыкальный центр «Тойоты» незаметно вставлен диск с нужной музыкой, а маленький пульт управления, заброшенный за ненадобностью в карман водительской двери, перекочевал в карман скромной девушки.

Сергей Владимирович услышал шум мотора под окном, затем легкие шаги по лестнице, в кабинет вошла и села напротив него Мария, как ее там…

Вечная спутница и помощница скромно забилась в уголок дивана.

Колун упер тяжелый взгляд в безмятежные темно-синие глаза Марии.

— Все знаешь?

— Думаю, да.

— Считаю наше сотрудничество законченно, надо рассчитаться и расстаться друзьями.

— Озвучь свою цифру.

— Давай посчитаем. Лечение пострадавших, гонорары адвокатам, взятки ментам, доли с квартир. Сколько там у вас хат в оформлении — двадцать?

Колун бросил взгляд вбок.

— Двадцать две — вступил в разговор начальник охраны Серега Стрелочник. Стрелочник он был не из-за матери, всю жизнь отработавшей на железнодорожной станции, а за свои личные таланты. Обладая весело-наглым характером, Серега умел любую ситуацию вывернуть ровно наоборот, «переведя стрелки» на оппонента.

— Еще лучше, двадцать две. Давай, гони сюда своего законника, пусть восемнадцать квартир переоформляет на моих людей, четыре оставляю вам, на лишнее не претендую.

— Позволено ли будет мне узнать, как ваша треть превратилась в восемнадцать квартир — голос Марии звучал, как перезвон колокольчика.

— А че, непонятно? Пацаны пострадали, больших людей надо подключать, чтобы все было чики-пуки. Шеф по справедливости решил, оставил вам долю вашу. — Стрелочник старательно отрабатывал взыскание от Колуна, наложенное за хреновую организацию охраны.

— А как получилось, что сначала родители, а потом менты в квартирах оказались? — Мария была спокойна и доброжелательна.

— А что за вопрос такой гнилой? Договоренность была, что пацаны за порядком присматривают, они присматривали, а базара о том, что родителей детишек валить, да с ментами воевать — такого разговора не было. На что мы подписались, то и сделали, а то, что у вас непонятные замутки начались — не наша проблема.

Помолчали.

Сергей Владимирович, глядя в безмятежные глаза Марии, начал закипать.

— Еще у нас один вопрос остался. Я тебе парня дал, Клеща, на время. Где он, давно его не видел.

— Так я ему не хозяйка, он поручение последнее не выполнил и исчез куда-то, наверное, стесняется, что с легким заданием не справился.

— Ладно, вопрос с Клещом вынесем за скобки, если с парнем что случилось, потом спросим. Когда юриста ждать?

Новый голос включился в разговор:

— Уже не стоит ждать.

Колун оглянулся. Аглая заговорила, а он уже забыл, что она разговаривать умеет.

Сергей Владимирович открыл рот, чтобы поставить наглую девку на место, а дуреха еще и запела, и песня ее мало походила на мелодичную колыбельную.

Какие-то рваные звуки, вызывающие отвращение, заполнили комнату. Было удивительно, что субтильная барышня обладает столь мощным голосом. Колун рявкнул, чтобы Серега заткнул пасть этой твари, но с ужасом понял, что его челюсти как будто склеились, и вообще, весь он закаменел. Сильный мужчина мог вращать только зрачками глаз. Верный Серега сидел рядом, как проглотивший оглоблю, уставившись в одну точку. И тогда Колун встал. Он встал на одной силе воли, как заставлял себя встать сквозь багровый туман нокаута на боксерском ринге, подтягивая ватные ноги и поднимая ставшие чужими пудовые руки. Разрывая окаменевшие мышцы, Колун медленно двинулся к окну. Молодой, он заставлял себя встать и сокрушить уже празднующего чистую победу соперника.

И сейчас он встал, медленно протаскивая ставшее деревянным тело через густой кисель наваждения, к окну, с которого не сводят глаз его самые верные и подготовленные бойцы, которых он вырастил из глупых, маленьких щенков. Массивное тело навалилось на оконную раму, глаза тренера ясно видели, как за прозрачным ветровым стеклом сидят и смотрят на него, слегка подергиваясь в такт какой-то мелодии, его мальчики, глядят на него и не видят. Затем в отражении стекла мелькнула тень, к нему двигался Серега. В душе колыхнулась радость, сейчас Стрелочник подойдет и поможет, сейчас…

Серега подошел, в стекле колыхнулась тень, боль под сердцем кольнула чуть-чуть, как от сердечного спазма, и больше Сергей Владимирович Колунов не увидел ничего.

Когда вечером старшие бригад приехали в коттедж с отчетом о работе за день, они с ужасом обнаружили своего шефа, стоящего у окна. Сбоку, полуобняв тренера, стоял Серега Стрелочник, с окровавленной правой рукой. Из-под левой лопатки шефа торчала рукоятка красивого узкого стилета, проткнувшее тело Колуна и пригвоздившее его к оконной раме. Стрелочник был жив, но не понимал, где он и что с ним произошло, только лупал глазами и мычал. Очевидно, что в этот раз перевести стрелки у него не получилось.

Глава одиннадцатая

Коммерческий подкуп

Весна неспешно приближалась. Снежные валы, вздымающиеся на полтора метра над ледяными поверхностями плохо расчищенных дорожек, становись рыхлыми и ноздреватыми. Мэр Города отказался вывозить снег, ссылаясь на отсутствие топлива для самосвалов, и аргументируя, что скоро все само растает.

Меня, как и мэра, тоже мучили весенние заботы. Все мои попытки приобрести кусочек территории погибающего завода наталкивались на стойкую оборону Коробкова Вячеслава Анатольевича — заместителя директора завода сельскохозяйственных машин по общим вопросам.

Уяснив про себя, что это тупик, я стала думать, как пробиться к царю и богу завода — генеральному директору. Записываться на личный прием смысла не было, так как на приеме обязательно присутствовал мой оппонент.

Пришлось напяливать темно-серый халат и, взяв папку со старыми техническими документами, найденными в одном из заброшенных помещений, трясти этой пыльной кипой перед непробиваемым секретарем директора. Я громко стенала, что если директор срочно не подпишет заявку, то наш многострадальный тридцать шестой цех (такой есть, я узнавала) останется без выгодного заказа, который, по договору, оплачивался живыми деньгами, и тогда все сто пятьдесят голодных рабочих придут сюда, выяснять, что помешало уважаемому генеральному директору поставить закорючку на листе бумаги. Устав от моего комариного зудения. и представив толпу работяг, вваливающихся в ухоженную приемную в своих замасленных спецовках и кирзовых сапогах, секретарь нервно вздрогнула и протянула руку:

— Давай, занесу, подпишет.

Я испуганно спрятала бумаги за спину:

— Что вы, а вдруг у него вопросы будут, он не увидит чего-нибудь и откажется подписывать, а я потом крайней останусь!

Что-то невнятно пробормотав, наверное, сказав, какая я молодец, женщина, осторожно постучав, скрылась в кабинете, чтобы через минуту пригласить меня внутрь небрежным взмахом руки.

Знакомый мне мужчина сидел за огромным, заваленным кипами бумаг, столом. Не отводя взгляда от какого-то графика, мужчина поднял руку и делал нетерпеливые движения пальцами:

— Что там у вас, давайте быстрее!

Я аккуратно вложила в руку письмо от моей фирмы.

Через секунду два злых глаза, как ружейные стволы, уставились на меня:

— У вас одна минута объяснить, почему вместо заявки тридцать шестого цеха мне дали письмо сторонней организации.

— Если можно, две минуты!

Злость во взгляде сменилась любопытством:

— Попробуйте уложиться.

Под ироничное хмыканье директора, не сводящего взгляда с секундной стрелки, я быстро изложила факты о своих бесплотных попытках избавить завод от ненужных ему развалин.

— То есть вы хотите приобрести недвижимость за бесценок…

— Ну, слово недвижимость здесь вряд ли подходит, да и земля остается у государства…

— Государство вряд ли будет изгонять с земельного участка действующее производство, да и сейчас право выкупить земельный участок для предприятия появилось.

— Ну, риск все равно присутствует, никто не знает, как это будет решаться.

— Я понял вас. Какой мой интерес?

Я быстро написала на клочке бумаги несколько цифр, под скептическим взглядом директора развела руками.

Эти несколько арабских цифр включали в себя стоимость содержимого маленького полотняного мешочка, клада, найденного мной на острове посередине реки, реализованного с неоценимой помощью моего покойного друга — нумизмата Старыгина. Одновременно, эти цифирки равнялись стоимости неплохой квартиры в нашем городе, цена на которые в последнее время рванули вверх и, почти, догнали цены на аналогичное жилье на окраине Северной столицы.

Директор походил по кабинету, сел за стол, еще раз взглянул на бумажный клочок, потом запалив его зажигалкой, с удовольствием прикурил от него сигарету, выдохнув в сторону ароматное облачко дыма.

— Ну что ж, препятствий особых я не вижу. Приобретайте наше подсобное хозяйство, думаю, что через неделю договор будет готов.

Я укоризненно посмотрела в глаза мужчине.

— Что не так? — по его хитрому взгляду, я понимала, что ответ он знает.

— У меня нет цели, за свои деньги приобретать миллионные долги за коммуналку и так далее…

— Да? А я уже обрадовался. Ну ладно, попробовать то надо было. Давайте, через десять дней звоните мне по телефону — передо мной появился прямоугольник визитки: — сообщу вам о готовности договора.

Я, поблагодарив, двинулась к выходу. Перед самой дверью меня остановил вопрос:

— Так, говорите, Вячеслав Анатольевич отказался с вами вопрос решать?

— Да, сказал, что речь может быть только об аренде, сроком одиннадцать месяцев, с возможной пролонгацией.

Мужчина за столом недобро оскалился:

— Спасибо, жду звонка.

На выходе с завода меня застал звонок мамы:

— Люда, звонил твой отец, сказал, что он решил вопрос с квартирой своей покойной матери, они Стеллой переехали туда. Я сегодня домой возвращаюсь, надоело с бабой Таней тесниться. Ты как, у Паши с Соней останешься, или ко мне переедешь?

Я задумалась, дядя с тетей, конечно, прекрасные люди, но, я их все равно стесняю, да и с мамой жить мне конечно лучше. Думаю, что бойцов «Белого братства» разогнали, пока им не до меня. Да и, в любом случае, институт я сменить не могу, меня оттуда всегда можно выследить.

— Да, мама, я беру Ареса и приеду домой.

Когда я, в сопровождении возбужденного пса, ввалилась в нашу квартиру, то к своему ужасу застала полнейший погром и бардак. Мама, изнеможенная до последней крайности, прикрыв глаза, сидела на диване, держа на коленях таз с грязной водой. Понятно. Отцу было все равно, а Стелла, за время проживания в квартире, особо уборкой себя не утруждала, и, судя по мусору на полу, даже наоборот.

Я, вздохнув, пошла переодеваться и искать чистые тряпки, спать в таком свинарнике я не собиралась.

Два дня уборки помогли привести жилище в благопристойный вид. Вечером второго дня я лежала в своей кровати, на чистом, хрустящем белье, и, глядя куда-то в потолок, пыталась свести финансовые концы с концами. Все было на грани. Деньгами от клада я отблагодарю директора, по глазам собеседника я поняла, что размер моего взноса был оценен по достоинству. Но вот легальная часть платежей по договору.

Эти бетонные развалины стоят недорого, но участок со всеми коммуникациями и с выходом на федеральную трассу — это стоит несравнимо дороже, даже с учетом расположения на окраине города, с вызывающим оторопь адресом — Паровозный тупик, дом 3. Конечно, крема в торговых точках идут нарасхват, мама, особо не напрягаясь, замешивает и раскладывает в три раза больше, чем я делала первоначально, но, тем не менее, это хенд мейд, ручной труд, и делать больше зелья я никак не могу. Этих денег нам хватает на безбедную жизнь, и бабуле ежемесячно я приношу конвертик с купюрами, но заплатить за теплицы, а потом выкупить землю… Нужная сумма не выходит никак.

Остается обратится в банк.

Слава победе капитализма, банков в нашем городе сейчас много, можно идти по некоторым улицам, и вывески банков будут манить вас с каждого здания.

Первым делом, я естественно направилась в Сбербанк. Простояв в плотной толпе полтора часа, сдала заявку на трех листах. Через три дня мне позвонили, и сообщили, что под залог бабулиной квартиры мне дадут десять процентов ее стоимости. Нет, товарищи, как говорится, такой хоккей нам не нужен.

Дальше пошло мое скитание по однотипным кабинетам кредитных отделов. Там молоденькие мальчики и девочки в белых рубашках и блузках, взяв двумя пальчиками листок из заготовленной мной пачки документов, и глядя на него, как на несвежую лягушку, перебрасывались малопонятными фразами, затем упаковав мои листочки в очередной скоросшиватель, прощались со мной доброй дежурной улыбкой. Выходя, я почувствовала выплеск каких то эмоций, обсуждалась явно я. Ох, какая же я …бестолковая.

Следующий банк, со сложносочиненным названием «ВостокСибирьУрал», я посетила более подготовленной. Войдя в просторную комнату, обставленную дешевой мебелью из ДСП, с сереньким не марким покрытием, я внимательно изучила обстановку. Три юноши, девушек почему то нет, в углу к моей радости стоит заморенная пальма. Ну, люблю я пальмы, они какие-то более сообразительные. Возмущенно вереща, я выскочила из кабинета, найдя уборную и бадейку, полила пальму водой с фирменной подкормкой, оборвала засохшие побеги, договорилась с ней о сотрудничестве.

Все это происходило в полнейшей тишине, очевидно, что такой заемщицы здесь давно не было. Закончив с делами, я плюхнулась на предложенный стул, широко распахнула глаза и захлопала ресницами.

Молодой человек проделал привычные для меня действия: перебрал документы, аккуратно сложил в картонную папку, каллиграфическим почерком вывел мою фамилию. А затем началось странное. Протянув мне визитку, сотрудник банка (согласно карточке — заместитель начальника кредитного отдела под именем Денис), начал рассказывать, что я обязательно должна с ним встретиться, сегодня вечером, в кафе возле банка. В кафе мы еще раз, внимательно, разберем все сданные мной документы, которые он к тому времени еще раз тщательно изучит, при необходимости, внесем коррективы. После этого Денис гарантирует мне стопроцентное положительное решение по моей заявке.

Сначала растерявшись, я кивнула, и, неся перед собой визитку, под уверенные возгласы Дениса, что он ждет моего звонка, вышла из кабинета. Я спустилась на этаж ниже и, присев в кресло для посетителей, начала настраиваться на волну пальмы. Тропическое растение меня не подвело. Я увидела парня, который осторожно выглянул в коридор, затем плотно закрыл дверь в кабинет кредитного отдела и спросил:

— Денис, а что это было?

Чуть искаженный голос Дениса довольно хохотнул:

— Учись молодой. Вечером она мне ужин оплатит, а потом поедет ко мне, и обслужит меня во всех позах. Она конечно клиническая дура, но какой у нее станок, я ее уже хочу.

— Денис, а так можно разве?

— Конечно нельзя, но надо же иногда пользоваться служебным положением!

— А кредит то ей дадут?

— Конечно, нет, я даже документы в кредитный комитет отправлять не буду.

— Почему?

— Да потому, что она дура. Собралась покупать какие-то теплицы у завода в Паровозном переулке! Она кредит в жизни не вернет.

— А где это, Паровозный переулок?

— Да какая разница, мне одно название все сказало. Да ты посмотри хотя бы, как она одета, как бомжиха! Нет, покувыркаюсь с ней вечером, а через недельку позвоню, типа, извините, вашу заявку отклонили, через месяц обращайтесь, еще раз попробуем, ха-ха-ха, вдруг ей понравиться!

Если еще секунду назад я хотела только посмеяться над влажными мечтами Дениса, то последняя фраза меня взбесила. Элегантное английское пальто, итальянские сапоги на каблучке, с удобной колодкой, платье от Кевина Кляйна, и это чмо в дешевой белой рубашке меня бомжихой назвал!

Я вошла в кредитный отдел, приветливо улыбнулась Денису:

— Денис, пожалуйста, можно вас на минутку…

Молодой человек победно оглядел улыбающихся соратников, встал в свой немаленький рост, расправил плечи:

— Да, слушаю ва…

Договорить ему не дала. Я слышала, что мужчину в промежность эффектнее бить слегка, не сильно, тогда эффект будет замечательный.

Узкий носок моего сапожка, как черный нож, на мгновение, слегка, почти нежно, коснулся отглаженных брюк Дениса…

Симпатичное лицо сотрудника кредитного учреждения вдруг исказилось, как лицо летчика при перегрузке восемь джи, кожа побледнела, затем сделалась зеленой, зажав левой рукой что-то внизу живота, Денис стал медленно клониться вперед, издавая сдавленные звуки, а правой рукой пытаясь опереться на канцелярский стол. Я сделала шаг в сторону, чтобы не мешать великолепному мачо делать свои дела, затем крутанула ремнем, и очередная сумка глухо стукнула в стильно выстриженный затылок. После этого Денис лег на пол, судорожно вытянув правую руку вперед.

Я не отказала себе в удовольствии наступить подошвой на кисть мужчины, круто развернуться в сторону двери, и с мыслью, что правая рука Дениске не скоро пригодится, вышла из кабинета. Опасаясь погони, я почти выбежала из здания, обошла дом вокруг, зашла в операционный зал, и, смешавшись с многочисленной публикой, опять стала настраиваться на контакт с пальмой. Минут через пять я снова могла видеть помещение отдела кредитов. Народу там существенно прибавилось. Два парня в темных костюмах пытались посадить Дениску на стул, но он старался вернутся в скрюченное положение, поэтому на стуле не удерживался.

Двое мужчин в серых пиджаках, выстроив трех оставшихся в строю кредитных сотрудников, пытали их очень строгими голосами:

— Почему вы сказали, что в отделе есть «прослушка»?

Молодые парни невразумительно мычали и бросали испуганные взгляды на группу поддержки Дениса. Наконец, что-то сообразив, один из серых пиджаков сделал повелительный жест, и темные пиджаки энергично поволокли еле перебирающего ногами Дениса в коридор.

— Повторяю вопрос — почему позвонили в службу безопасности и сказали о наличии «прослушки»? Не испытывайте мое терпение.

Один из мальчишек запинаясь, начал отвечать:

— Пришла посетительница, сдала документы на кредит. Денис принял документы, сказал, что ей необходимо с ним вечером встретится, к тому времени он изучит документы, и подскажет ей, что надо переделать, что бы получить кредит.

— Начинаю догадываться, но хотелось бы подробностей.

— Ну, это… мы потом начали спрашивать, зачем он хочет встретиться с клиенткой, а Денис… ну, сказал, что переспит с ней, а затем заявку выбросит, потому что она какая-то дура. А когда он стал рассказывать, что она очень плохо одета, тут девушка и вернулась. Попросила Дениса выйти на минутку, а когда он встал, ударила его между ног, и сумкой по голове. Ну, мы и решили, что это «прослушка», таких совпадений не бывает.

Я в душе согласилась, со стройностью и логичностью рассуждений молодого банкира. Ну, мне впрочем, все равно, почему-то я думаю, что здесь мне кредит не одобрят.

Опять серый костюм:

— А она, что, не в первый раз пришла?

— Да дело в том, что в первый. Она не наша клиентка, документы сегодня в первый раз оформляла.

— И что она делала, где сидела, куда подходила?

— Да она какая-то чудная была, вошла, сразу сказала, что мы пальму загубили, вышла из кабинета, вернулась через пять минут с бутылкой воды, пальму полила, сухие листья оборвала, из горшка что-то выбросила. А потом напротив Дениса сидела, и только документы из пакета по списку доставала.

В это время в поле зрения пальмы попал еще один персонаж в темном костюме. От близкого расстояния до ствола, его лицо выглядело искаженным, вытянутым вперед, как у охотничьей собаки.

Чутко раздувая ноздри, он, казалось, взял след, затем его лицо растянулось в недоброй улыбке.

— Что-то нашел — радостно возвестил он, энергично помахивая какой-то белой коробочкой с белым проводком. Все удивленно замерли. Затем в разговор вступил второй мужчина в сером пиджаке, до этого скромно молчавший.

Сделав резкий знак рукой, и дождавшись, когда оставшихся кредитных менеджеров охранники выведут прочь, он гневно высказал мужчине с белой коробочкой:

— Ну, что ты орешь? Нашел — молодец. Тихо показал мне, и молча ждешь команды. Учишь вас, учишь, а толку ноль.

Затем он повернулся к первому серому пиджаку и смущенным голосом сказал:

— Понимаешь, Евгеньич, это наша «прослушка».

— Ты охренел, в каком смысле ваша?

— Это мы вчера ее поставили.

— А доложить мне ты когда собирался?

— Ну, я же тебе подавал служебку на этого Дениса, ты резолюцию поставил «Разобраться». Ну, мы и разобрались, вернее попытались. Тут, видишь, без нас разобрались.

— А девка то, из твоих, что ли?

— Вот что установлено точно, так это то, что девка не из моих, пришла с улицы, записалась, принесла документы на кредит. Вот ее дело, кстати.

— Так, понятно, что ничего не понятно. Через два часа докладываешь мне, кто, что и как, каждое слово подтверждаешь бумажкой. Дениску, шалуна, сегодня на выход, по собственному. Давай, работай, жду доклада.

Главный серый пиджак вышел из помещения отдела, а я покинула банк, пока шустрые охранники меня не нашли.

Глава двенадцатая

Близкие люди

Занятия в университете закончились поздно, на улице было совсем темно. Я оделась и выбежала на улицу. Дорога домой имела два варианта: автобус, который шел от учебного заведения, но дорога от остановки до дома занимала минут пятнадцать в горку, или дойти до станции метро минут за десять, и от метро минут пять.

Как раз в этот момент показался нужный мне автобус, я шагнула в его теплое нутро, определив свою судьбу на много лет вперед.

Минут через тридцать автобус подъехал к нужной мне остановке, двери рывком распахнулись, я шагнула в морозную тьму. Дорога к дому тут уходила круто вверх, одна сторона улицы была застроена современными многоэтажками, с дорогими заведениями на нижних этажах, но, по странному капризу природы, ветер там дул гораздо сильнее, срывая хлопья снега с верхушек сугробов. Вторая сторона улицы за последние пятьдесят лет практически не изменились. Несколько трехэтажных желтых зданий довоенной постройки, но не сталинский ампир, а выстроенных хозспособом из шлакоблоков и палок, являли собой грустное зрелище.

Еще большее уныние вызывало здание бывшего медвытрезвителя, закрытого на волне демократизации и облюбованного привокзальными бомжами, которое хорошо гармонировало с заброшенным деревянным бараком, который, год назад, расселила железная дорога и парой полуразвалившихся сараев. Картина неприглядная, но все здания здесь я облазила еще в беззаботном детстве, все было мне знакомо. На этой стороне дороги ветра не было, а метрах в пятистах впереди ярко горела люминесцентная вывеска здания УВД на транспорте, даря надежду на торжество законности на этой улице. Я вздохнула, и двинулась вперед, сапоги слегка проскальзывали на припорошенной снегом дорожке, которая уходила вверх. Дорога домой по этому маршруту, в очередной раз, уже не казалась мне удачной идеей.

Через некоторое время я ускорила шаг, подъём закончился, тропинка уже не казалась такой скользкой, я мысленно уже была дома, в тепле нашей уютной квартиры. Внезапно, сильный рывок сдернул меня с дороги, и я оказалась втиснута в узкий проход в бетонном заборе, окружающем здание вытрезвителя. Две невысокие девчонки в темном, схватив меня за руки и растянув их в стороны, сильно приложили меня об бетонную плиту, так что выбили дыхание. Хорошо, что меховая ушанка из лисы уберегла голову. Я постаралась максимально вытянуться вверх и вжаться в плиту, так как в трех миллиметрах от моих глаз появилось черное лезвие ножа.

— Что тварь, не ждала — раздался знакомы голос, за противоположную сторону ножа уверенно держалась моя единственная сестренка Стелла. Выглядела она как всегда прекрасно, черная, с меховой опушкой, кожаная курточка, черные, в облипку, джинсы, маленькая шапочка с выбившимися из под нее темными локонами. Глаза в тени ограды казались черными колодцами, в которых не было жизни. Лишь срывающийся от ненависти голос выдавал ее волнение:

— Ну что, сука, сейчас тебя кончить или глаз для начала выколоть?

Я, конечно, понимала, что лучше промолчать, но слова как то сами выскочили из меня:

— Хотела спросить, тебе ботфорты шею не жмут?

По сдавленному всхлипу, я поняла, что мой вопрос попал точно. При всей крайней опасности ситуации мое женское начало не могло не уколоть сестру единственным моментом, портившим безупречность ее образа. Меховые ботфорты были слишком высокими, слишком широкими, упирались сестре в попу, напоминая защиту ног хоккейного вратаря. Дальнейшая реакция Стеллы на мои слова показали, что этот элемент наряда ее тоже беспокоил. Она зарычала что-то неразборчивое, рука с ножом ушла в бок в замахе. Я зажмурилась, но через мгновение открыла глаза. К всеобщему удивлению к нам присоединился еще один персонаж. Сзади моей сестры, прижав руку к ее голове, стояла какая-то темная фигура и что-то быстро бормотала. Мне пришлось приложить усилия, что бы разобрать его скороговорку:

— Брось нож, стреляю, милиция, брось нож…

Девчонки замерли, затем сестра попыталась вырваться и одновременно ткнуть меня ножом, но незваный на нашей вечеринке гость крепко придерживал ее руку с ножом. Неожиданно незнакомец сделал непонятное движение рукой, упиравшейся в затылок моей сестры, перед моими глазами взорвалась новогодняя хлопушка, ослепив меня. После этого события понеслись вскачь: раздался какой-то визг, что-то горячее попало мне в ямку над ключицами, руки, удерживающие меня, разжались, несколько голосов сказали «Ой», я скользнула вниз, так как ноги меня держать перестали.

Сидя на корточках, привалившись к забору, я отрешенно смотрела, как три девичьи фигуры, смешно вскидывая ноги, бежали через сугробы, чтобы минутой спустя скрыться за углом вытрезвителя. Передо мной, странно скособочившись, топтался какой-то мужик. Очевидно, устав топтаться, он присел сбоку от меня, не отворачивая головы от здания. Сквозь какую-то вату я услышала его голос:

— Что это было?

— Не знаю.

— Идти сможешь?

— Не знаю, у меня шею жжет.

— Минуту, сейчас посмотрю.

Его рука бесцеремонно скользнула мне под ворот свитера, жжение прекратилось. Прежде чем я возмутилась под нос мне сунули вонючий цилиндрик.

— Хорошо, что гильза нашлась, искать не придётся.

— Ты кто?

— Пойдем быстрее отсюда, ты вообще куда шла?

— Домой шла, а ты кто?

— Пойдем отсюда, не надо нам здесь быть.

Мужик сильным рывком вздернул меня вверх.

— Стоишь?

— Вроде, стою.

— Сейчас, подберу вещи и пойдем.

Мужчина поднял два лежащих на снегу темных предмета: один оказался черной папкой из кожезаменителя, а второй был ножом с черными лезвием и рукояткой, который, пять минут назад так страшно тыкался в мое лицо.

— Пойдем потихоньку?

Мужчина взял меня под руку, подтолкнул к проходу, перед выходом на дорогу, придержал меня рукой, быстро выглянул наружу, внимательно поводил головой влево-вправо.

— Пошли, быстро. Тебя как зовут и куда ты шла?

— Людмила, улица Дорожная, дом восемь, я там живу.

— Меня зовут Николай, я опер Дорожного РОВД. Пока идем к твоему дому, расскажи, что случилось.

— Я не знаю, этих девиц вижу в первый раз.

— Что они от тебя хотели?

— Я не поняла, ты слишком рано появился.

— Прости, в следующий раз еще постою за забором, послушаю. Не могу не спросить, заявление будешь писать?

— Нет, не буду, у меня сейчас сессия, нет ни минуты свободной.

— А где ты учишься?

— Транспортный университет, финансовый факультет.

Прозвучало еще несколько вопросов, которыми Николай опосредованно пытался получит зацепку, кто это был, но я упорно отрицала, что что-то знаю.

Дойдя до дома, я хотела попрощаться, но мой спутник твердо сказал, что он не привык спасать принцесс наполовину и настаивает, чтобы расстаться на пороге квартиры. Тогда я потребовала показать служебное удостоверение. Его смех показался мне очень обидным, я огрызнулась:

— Не вижу ничего смешного!

— Извини, но есть более простые пути выяснить, где ты живешь.

Удостоверение он все же показал. Теперь ржать начала я, причем истерично, со всхлипами и некультурным тыканьем пальца в грудь мужчины. Настал черед дуться моему спутнику.

— Стесняюсь спросить, о чем смеемся?

— Николай Жемчужный, ты серьезно? Ты цыган что ли?

— В том числе.

— В смысле, в том числе? А еще кто?

— Тебе лучше не знать, спать будешь лучше.

— Извини, наверное, у меня истерика, боюсь, сегодня, в любом случае, не усну.

— Выпей водки, грамм сто пятьдесят, поможет, проверено.

Выйдя из лифта на моем этаже, Николай опять придержал меня, поднялся на верхнюю площадку, постоял, прислушался, даже, как мне показалось, принюхался, затем спустился и сказал, что он постоит пролетом ниже пару минут, если в квартире будет что-то не в порядке, мне надо будет заорать и он с удовольствием спасет меня еще раз.

Когда Николай спустился вниз, я открыла дверь своим ключом. В коридоре меня встретила радостная мама.

— Ты почему вся светишься, поделись радостью. — сказала я, запирая дверь.

— Стелла приходила мириться, мы с ней чай попили, хорошо поговорили.

Я замерла у двери:

— Давно ушла?

— Час назад.

— Жалко, что не застала, может быть и со мной бы помирились.

— Конечно, дочь. Я думаю, что вам надо все забыть. Папа в последние дни сильно болел, но сейчас пошёл на поправку. В остальном у них все хорошо. Надо их позвать в гости, чтобы все было по прежнему.

— Да мама, только давай попозже, после сессии, мне пока очень некогда.

— Конечно Люда, как скажешь.

И мама, весело напевая, пошла на кухню. А я стояла и напряженно думала, что делать дальше. Мама слишком сложно разводилась с папой, и времени прошло всего ничего, чтобы она стала говорить о том, что все должно быть по прежнему. Значит это не ее мысли, кто-то их ей подсказал.

Я посмотрела вниз. Засохшие разводы от разных пар обуви, но у нас такой нет.

— Мама, а Стелла одна приходила?

Мама вновь вышла в коридор. Лицо у нее было какое-то ошарашенное:

— А знаешь, вот ты спросила, и у меня перед глазами какое-то лицо появилось, и имя странное в голове вертится. Алая, Аная?

— Аглая, может быть?

— Точно, Аглая! Как у меня из головы вылетело?

Я прошла в свою комнату, вытащила из-под кровати старый чемодан. Можно было догадаться. Ножей, которые я выкопала на острове, в чемодане больше не было. Мое охранное заклятие, рассчитанное на то, чтобы пакета не касался обычный человек, и заключенное в пластилиновой нашлепке, к моему удивлению, превратилась в кучку обугленного шлака. Вряд ли это смогла сделать Стелла. Что-то мне стало очень тревожно. Кто-то вместе со Стеллой пришли в мой дом, взяли мои вещи из под охранного заклятия. Потом Стелла попыталась убить меня колдовски ножом. Уверенно, у нее был тот самый нож из моего тайника. Но то ли сестра не решилась ударить меня стразу, то ли хотела поглумиться напоследок. А потом появился ОН, и все завертелось. Только чудом можно объяснить появление моего спасителя на дворе вытрезвителя, куда прохожие заходят только по малой нужде.

И поймали меня, наверное, через поисковое заклинание, использовав для этого найденную в этой комнате мою вещь. Правда это заклинание точности особой не дает, но дорога то там одна, особо не промахнешься.

Тут я вспомнила ночь в СТО, когда спасали детей, и разговор с мужчиной по имени Виктор, который назвал имя помощницы Святой матери — Аглая. Совпадение? Не думаю. Значит, с «Братством» ничего не кончилось, только методы изменились, я и не могу быть спокойной даже дома. Я обошла все помещения квартиры, заклятий или порчи не было, во всяком случае, я их не нашла.

Я была в растерянности. У меня больше не было безопасного укрытия. Все возможные места обитания были известны Аглае, или туда, спокойно, в любой момент могла прийти Стелла, и ей с радостью откроют дверь. Объявлять родным и близким: мол, минуточку внимания, ваша дочь, внучка и племянница с некоторых пор стала злой волшебницей, на порог ее, пожалуйста, не пускайте — это через чур даже для меня, не поймут, и в итоге, не простят. Бедная моя мама, она любит нас обеих, и ей невозможно объяснить, как сильна ненависть ко мне со стороны моей сестры. Мама в молодости обладала невеликой способностью к ворожбе. После встречи с моим отцом, который на беду оказался колдуном, все ее зачатки силы ушли. А Стелла оказалась под стать папочке, причем характер ее оказался, как бы не чернее, чем у нашего родителя. А после того, как у Стеллы стали проявляться ее способности, природа, очевидно спохватившись, стала щедро одаривать меня силой, прямо противоположной силе, дарованной Стелле.

Я сидела на кухне, смотрела на радостно хлопочущую маму, и думала, как мне уберечь себя и ее. Ведь она сама впустит в наш дом дорогую блудную дочь. Конечно, маме Стелла ничего не сделает, она ее любит. Но вот на меня ее любовь никак не распространяется. Решения я пока не видела. Ладно, я подумаю об этом завтра.

Глава тринадцатая

Не берите чужие ножи

Утро пришло внезапно, с зловещим завыванием ветра за окном, дребезжанием стекол в старых рамах, и мыслью, испортившей настроение — мне негде сегодня ночевать. Вчера я весь день готовилась к последнему экзамену, и Стелла со своей бандой в квартиру бы не вошла. Сегодня у меня последний экзамен, и я не знаю, что будет ждать меня в по дороге домой или дома по возвращению. Сессию я сдавала без проблем, половину зачетов получила автоматом. Последний экзамен сессии — «Экономическая статистика» неожиданностей не сулил.

В аудиторию начинали запускать в четырнадцать часов, я как всегда пошла первой, но моей фамилии в экзаменационной ведомости не обнаружилось. Преподаватель, скучный как сама статистика, доцент Климович предложил мне немного подождать, пока в деканате разберутся с этим вопросом. Деканат разбирался четыре часа, потом оттуда принесли дополнительную ведомость с моей фамилией. В результате заветную оценку я получила около восьми часов вечера.

Выйдя из главного корпуса, я остановилась в раздумьях на ступенях. Мела поземка, неприятные воспоминания событий недавнего вечера подсказали мне, что идти лучше на метро. Я сделала шаг, поняла, что уперлась в серый пуховик какого-то мужчины, заступившего мне дорогу.

— Привет Люда. Узнала?

— Нет.

Я подняла глаза. Плотный мужик лет тридцати. Темные волосы, глаза цвета черного кофе. Обычное лицо. Черная вязанная шапочка на голове. Вроде бы где-то видела, и голос знаком.

— Не узнаю.

— Жаль, думал, что принцессы дольше помнят своих спасителей.

— Николай?

— Точно.

— Ты как меня нашел?

— Забыла, где я работаю?

— Ментов не люблю.

— Уже поздно и темно, если позволишь проводить тебя до дома, возможно, я смогу изменить твоё мнение хотя бы о себе.

Николай подал мне руку и довольно замурлыкал:

— Усики блатные, ручка крендельком, галифе штабные, серые на ем.

— Николай, шансон не люблю, и поешь ты довольно фальшиво.

— Прости, слух есть, но вот голосом не владею и без ста грамм пою без души.

— Ты еще и пьёшь…

— Работа такая.

Обмениваясь мало значимыми фразами, дошли до метро, затем доехали до нужной станции. Проходя мимо здания Дорожного РОВД Николай ткнул рукой в одно из темных, зарешетчатых окошек, сказал, что это его кабинет. Затем он попытался развлечь меня, погружая в новейшую криминальную историю района, рассказывая о забавных, с его точки зрения, и необычных преступлениях, совершенных в домах, мимо которых мы проходили. Причем были пропущены только здание детского сада и учебного комбината, где я, будучи школьницей, осваивала профессию машинистки.

Проводив меня до квартиры, Николай галантно раскланялся и убыл. Руки не распускал, губы не тянул, телефон не попросил, стало даже немножко обидно. Руку подавал, двери открывал, в метро кинул за меня заранее приготовленный жетон, хотя сам прошел по красному удостоверению. Это плюсы. Но все же, вариант не мой. Вроде не дурак, язык подвешен, но люди его профессии олицетворяли для меня силу темноватую, недобрую, тесно переплетенную с грязью и злом, насилием. Нет, иногда их можно использовать, если правильно мотивировать. Мои отношения с опером Сидоровым тому пример. Но видеть вот это рядом ежедневно? Удовольствие из разряда сомнительных. Нет, как-то другим я вижу мужчину подле себя, буду надеяться, что больше преследовать меня он не будет и, веского повода, встречаться с ним у меня не появится.

Повод появился буквально через день.

На пейджер пришло сообщение от неизвестного абонента: «Верни нож».

На следующий день еще три, аналогичного содержания.

Еще через день, вернувшись из театра, куда ходила с подружкой, застала маму какой-то рассеянной. На мои вопросы, что случилось, мама отвечала, что ничего не случилось, все в порядке, чужой никто не заходил. Но какая-то заторможенность в ее словах и движениях заставила меня встревожиться.

Я прошла по квартире, внимательно осматривая каждый уголок, и вдруг боковым зрением уловила темное пятнышко на моей кровати. Подняв диванную подушку, я увидела небольшой лоскуток, завязанный узлом, от него явно тянуло чернотой. Я взяла старую варежку, через нее подняла лоскут, сложив варежку и лоскут в пакет. Пришлось одеваться, идти на улицу, сжигать пакет за помойкой. Я стояла, нюхала запах паленой шерсти от горящей варежки, смотрела в морозное черное небо с искорками звезд. Мне надо было дождаться, что бы сгорела та дрянь, которую кто-то засунул в мою кровать. Внезапно огонек взметнулся вверх ярким зеленым языком. Надо понимать сгорело содержимое лоскута. Вернувшись домой, я села за стол напротив мамы, взяла ее за руки, вгляделась в глаза, и спросив:

— Мамочка, вспомни, к нам кто-то заходил? — попыталась надавить на ее эмоции. Мама на мгновение застыла, затем на ее лице отразилось крайнее изумление.

— Как я могла забыть, голова дырявая, Стеллочка заходила.

— Вот видишь, как хорошо! Что делали?

— Чай попили, поговорили.

— Что-то нового у нее случилось?

— Нет, все хорошо, учится, обещала заходить, жалела, что тебя не застала, сказала, что хочет помирится.

— Ну и хорошо, я с ней обязательно помирюсь.

Вечер прошел внешне спокойно. Мама, вспомнив о визите младшей дочери, была в хорошем настроении. А я в очередной раз умело скрывала тот ледяной холод, сковавший меня изнутри. Не знаю, что за гадость подложила мне сестрица в своем гостинчике, но вопрос надо было решать срочно.

Утром следующего дня, преодолев сопротивление внутреннего голоса, оравшего что этого делать не надо, я вошла в помещение Дорожного РОВД, проскользнула мимо дежурного, смешавшись с толпой сотрудников, спешащих на службу. Прошла до конца коридора, ткнулась в дверь предпоследнего кабинета с правой стороны. Дверь не поддалась. Со вздохом и брезгливым выражением на мордашке, мне пришлось сесть на краешек продавленного стула, стоящего напротив кабинета. Минут через пятнадцать в коридоре показалась знакомая фигура, Николай шел, уткнувшись глазами в кипу бумажек официального вида. Дойдя до кабинета, не отрывая взгляда от бумаг, Николай сунул ключ в замочную скважину, рассеянно буркнул в мою сторону:

— С заявлением? В четвертый кабинет, мое дежурство закончилось.

— Без заявления, но к вам.

Николай вскинул на меня глаза, недоумение во взгляде сменилось радостным узнаванием, затем тревогой.

— Люда? Заходи. Что-то произошло?

Я зашла в кабинет. Да, небогато. Обычный кабинет мелкого начальника на производстве. Два стола, два сейфа, стулья новые, длинная скамья полированного дерева вдоль стены.

— Проходи, садись на этот стул, что-то случилось?

— Ничего страшного, если есть пять минут, расскажу.

— Время есть, я после суток до завтрашнего утра совершенно свободен. Чай, кофе будешь?

— Если есть молоко, то кофе. Если нет молока, то ничего.

— Сейчас что-нибудь найдем.

Николай включил чайник, взял несколько стаканов с коричневыми от заварки стенками, ушел из кабинета. Минут через пять принес отмытые стаканы, выбрал самые приличные на его взгляд, залил кипятком молотый кофе, подвинул пачку рафинада и упаковку сухого молока, дополнив все пластиковой ложкой в одноразовой упаковке.

— Чем богаты.

Я не торопясь пила кофе маленькими глотками, выбирая, какой вариант разговора выбрать, и как умудрится ничего существенного не рассказать:

— Николай, мне нужен нож, который ты подобрал в тот вечер, когда мы познакомились.

— Нож?

Недоразумение Николая было неподдельно. Наконец понимание мелькнуло в его глазах. Он взял из сейфа какой-то ключ, позвал меня за собой. Пройдя до середины коридора, Николай открыл ключом один из кабинетов, обстановкой похожий на его собственный, только побольше. В нем стояло четыре стола и три сейфа. На подоконнике в тарелке лежал черный нож, на рукоятке его были вырезаны руны, лезвие было черного металла, но не тонкая дешевка из хозяйственного магазина, покрытая тонким слоям напыления. Здесь чувствовалось, что толстый клинок ножа откован из черного металла полностью. Клинок, кстати, был весь покрыт слоем какого-то жира.

— Этот?

— Наверное…

На кисти Николая внезапно оказалась дешёвая рабочая перчатка, он взял нож за самый кончик рукояти, положил на газету, которую свернул и пригласил меня на выход. Вернувшись в свой кабинет, Николай бросил сверток с ножом на стол.

— Расскажи, что не так с этим ножом…

— Не знаю, о чем ты.

— Тогда я тебе расскажу. Нам попадается много разных ножей. Вот этот валялся у меня в нижнем ящике сейфа, который не закрывается, замка нет. Позавчера вечером опера из кабинета, где мы с тобой были, решили после работы немного расслабиться, пришли ко мне за хлебом, случайно увидели этот нож и попросили на время. В тот вечер они резали им хлеб и сало, а на следующий день все четверо, в том числе и мой сосед, который с ними выпивал и закусывал, уехали в инфекционную больницу, врачи не могут сказать, чем они заразились, но им лучше не становится, понос, рвота, полный упадок сил. В постановке диагноза дошло уже лучевой болезни. А сегодня ко мне приходишь ты, которая не знает ничего о напавших на тебя, и просишь их нож. Необычный поворот истории, правда?

— Я правда ничего не знаю об этом ноже. Но он мне нужен. Я ничего не могу тебе сказать.

— Знаете, Людмила Владимировна, боюсь, что я не смогу расстаться с этим ножом. Тем более, что четыре моих товарища возможно в этот момент умирают от поноса и обезвоживания, а мне, так как треть личного состава уголовного розыска лежит в больнице, приходится через день выходить на суточное дежурство, что очень сильно сказывается и на моем здоровье.

— Кстати, Николай, а пока нож лежал в сейфе, как у тебя было с самочувствием?

— Нормально было, пока вы не появились, а сейчас угасаю просто на глазах.

— Николай не ёрничай, давай вернемся на «ты».

— Да как же мне вернутся на «ты» гражданочка. Я вроде бы вам ничего плохого в жизни ни сделал, а вы мне в лицо врёте и равнодушно слушаете про бесславную и позорную гибель четырех не самых худших людей.

— Николай, я не вру тебе, вообще стараюсь не врать. Про нож я, правда, ничего не знаю. Насчет твоих коллег, постараюсь им помочь. Давай договоримся так: пусть нож останется у тебя, сейчас пойдем ко мне домой, я дам тебе сбор для твоих товарищей, дня через три у них все будет нормально. Если я им помогу, ты отдашь мне нож по первому моему требованию. Договорились?

— А хуже им не будет, от твоего сбора?

— Даю слово, хуже не будет.

— Тогда договорились.

Когда мы зашли в мой подъезд, Николай с усмешкой сказал:

— Вижу, твои друзья тебя не оставляют.

— Какие друзья?

— Когда мы проходили через арку у твоего подъезда, за нами шагнула пара девчуль, до ужаса похожих на тех, которые с тобой у вытрезвителя ругались.

— Странно, я не заметила.

— Я заметил, а когда они меня увидели и назад побежали, я их узнал. Все еще не хочешь мне ничего сказать?

— Нет, извини.

Когда на кухне я собирала порции для зелья, Николай предпринял еще одну попытку, шагнув ко мне сзади и положив тяжелые ладони на мои плечи.

— Люда, постарайся понять меня… Ты мне понравилась. Я не хотел бы, чтобы с тобой что-то случилось.

— Я бы тоже не хотела…

— Улыбнуло, юмор оценил, но вернемся к теме разговора. Я хочу тебе помочь, но не знаю как, ты мешаешь мне, отталкиваешь меня…

— Я тебя совсем не знаю, с чего ты вдруг кидаешься мне помогать?

— Я хочу, чтобы с моей будущей женой ничего не случилось.

— Убери, пожалуйста, руки, не потому что мне не приятно, просто мешаешь мне отвесить нужное количество ингредиентов.

Николай отступил, сел на табурет.

— Коля, ты же женат…

— Нет, разведен.

— Дети есть?

— Не сподобился…

— С кем живешь?

— Один, живу в общаге, но там отдельные квартиры, правда маленькие.

— Общага далеко?

— Через речку, конечная станция метро, идти ровно пять минут.

Я напряженно думала, вот он, вариант решения проблемы. Поехать к этому мужчине, где, надеюсь, меня никто не найдет, потом неспешно разобраться с семейными проблемами. Ну а дальше будет видно…

— Николай, я студентка, первый курс, меня содержит мама, зарплата которой очень скромная. Ты готов меня содержать еще минимум лет пять. Кстати, какая у тебя зарплата?

— Зарплата скромная, но есть подработка, есть финансы в деле, доход общий дает еще одну зарплату.

— Когда готов меня забрать? Вещей у меня будет два больших чемодана.

— Опа, неожиданно.

— Что, жениться расхотел?

— Да нет, а цветочно-конфетное ухаживание пропускаем?

— Да, пропускаем. И, еще, мне бы хотелось, чтобы никто не видел, как я отсюда с тобой уезжаю.

— Ладно, будь готова завтра к девяти часам, ровно в девять выходи из квартиры.

— Так, теперь выйди из кухни, посиди в комнате… пока не муж, рано тебе это видеть.

Минут через двадцать я вручила Николаю четыре небольших пузырька с раствором сбора № 3, дала клочок бумаги, где было написано, что его необходимо выпить разом, после чего два часа ничего не пить и не есть.

Николай прочитал, недоверчиво хмыкнул, откозырял и ушел.

Глава четырнадцатая

Побег из замка Иф

С такой организацией процесса переезда, я уверена, что никто ничего не видел. Маму пришлось долго успокаивать, так как факт, что её дочь уезжает жить к незнакомому маме мужчине, маму абсолютно не устраивал, так что пришлось немножко надавить. Но в любом случае, накормленная, обцелованная, три раза давшая обещание звонить маме каждый день, ну или хотя бы через день, ровно в девять вечера я шагнула за порог квартиры, с трудом удерживая два старых чемодана.

Шагнула, замерла, и чуть с криком не рванула обратно от неожиданности, так как выдвинувшаяся из-за мусоропровода фигура в длинном кожаном плаще до пят и глубоко надвинутом капюшоне, на Николая не походила абсолютно. Фигура резко сдернула капюшон и, голосом Николая, прошипела:

— Ты чего орешь, сама сказала, чтобы никто не знал, что уехала со мной.

Затем он накинул обратно капюшон, отобрал мои чемоданы, в лифте почему то нажал кнопку предпоследнего этажа. На мой не высказанный вопрос ответил прижатым к губам пальцем. Выйдя на восьмом этаже, постоял, прислушиваясь, затем меня заставил переодеться в какую-то безразмерную куртку, натянул на голову дурацкую шапку. Потом на цыпочках поднялся наверх, открыл ключом решётку, ведущую на чердак, затем дверь, ведущую на крышу, запирая их после нашего прохода. На крыше спросил меня, как я вижу в темноте. Получив ответ, что плохо, он поставил меня к стене будки лифтовой, попросил никуда не отходить, не боятся, так как он скоро вернется за мной, подхватил мои чемоданы и исчез. Я осталась одна, на крыше, в темноте.

Ветер выл так, как он никогда не воет внизу. Мне казалось, если я шагну от стены лифтовой, то ветер рывком сбросит меня вниз. По моим ощущениям, я простояла на крыше очень долго, холод проник под одежду, ноги примерзли к бетону. Неожиданно, снова напугав меня, появился Николай, без чемоданов. Он взял меня за руку, сказал, чтоб я внимательно слушала его, не ударилась о провода и не отпускалась. И мы пошли. Если вы никогда не ходили по крыше высотного здания ночью — рекомендую. Не забудете никогда. Казалось, что железные расчалки антенн и какие-то провода натянуты как колючая проволока в старой военной хронике, везде и в три ряда. Чтобы их не задеть приходилось отклонять тело во все стороны, нагибаться, высоко переступать.

При переходе в другую часть дома нам пришлось идти по бетонной перемычке, шириной сантиметров сорок, без всякого ограждения. Когда мы дошли до конца пути, где у крайней лифтовой стояли мои чемоданы, я была вся мокрая, как мышь, и думала, что, наверное, переборщила с конспирацией. Обратного спуска я не помню. У подъезда, выходившего на противоположную сторону улицы, нас ждали старые белые «Жигули» с еще теплым салоном, Мы загрузились, и Николай, пробуксовывая покрышками с редкими шипами, повез меня в новую жизнь.

Куда мы приехали, я не поняла. Заречную часть города я не знала совершенно. Мы остановились у высотного здания, стоящего в окружении деревянных бараков послевоенной постройки.

— Ты уверен, что до метро тут пять минут ходьбы?

— Уверен, я здесь прожил полжизни.

Мы поднялись на маленьком, издыхающем от старости лифте на седьмой этаж, прошли по длинному темному коридору, уперлись в некрашеную металлическую дверь черного цвета. Николай щелкнул замками, распахнул тяжёлую дверь, впустил меня в квартиру, нажал на выключатель.

Меня ждали. Первая моя мысль, посетившая меня в новой квартире, была: —Господи, хочу к маме.

Комитет по встрече разбегался. Три десятка тараканов неторопливой рысью шествовали по своим углам и отноркам. Я оперлась о стенку. Я ненавижу тараканов, ненавижу очень сильно. Такого количества тараканов я не видела никогда.

— Николай, а ты травить их не пробовал?

— Травлю регулярно, чем только могу. Они уходят, через неделю возвращаются…

— Ладно, давай устраиваться.

Утром, проводив Николая на работу, я начала распаковывать свои вещи. Первая «брачная ночь» прошла никак, удовлетворения не получили ни он, ни я. Я не смогла заставить себя раздеться, всю ночь просидела, опершись о подушку, иногда проваливаясь в полудрёму, но через пять минут вскидываясь от мысли, что мне на голову с потолка упадет таракан. Комната была полуосвещена, я не дала Николаю потушить свет на кухне, так как надеялась, что на свет тараканы не выползут. Короче, все обитатели квартиры, включая тараканов, остались в большой претензии друг к другу.

Оставшись одна, первым делом я нашла в прабабушкиной книге рецепт отвара для изгнания непрошеной живности. Слава богу, все составные части, предусмотренные рецептом, были у меня с собой. Через час, щедро окропив углы и стены моего временного жилища, я, полностью удовлетворенная результатом, принялась за уборку.

В семь часов вечера на пейджер пришло сообщение: «Не жди, буду поздно».

В половину первого ночи я проснулась за столом на кухне от звука отпираемого замка. Через мгновение вошел Николай, держа в руках пачку пельменей, пакет молока и темно-красную розу.

— Прости, приехал на последнем поезде метро, это все, что успел купить по дороге…

— А у меня и ваза есть — сказала я, доставая из холодильника под окном обнаруженную там, еще советских времен, литровую бутылку из под молока.

Когда я пришла из душа, было два часа ночи. Николай крепко спал, разбросав руки на всю кровать, Я подвинула его, легла, проваливаясь в сон поняла, что плотские утехи опять откладываются.

Утро третьего дня моей жизни в новом доме началось для меня с ощущения покоя. Я открыла глаза, чувствуя себя абсолютно счастливой. Первой мыслью было, что я в квартире у бабушки. Чистое белье, простенькие бумажные обои, свежий воздух. Я лежала, не шевелясь и не открывая глаза, пытаясь понять, где я. Очевидно ритм моего дыхания изменился. Мне на талию скользнули горячие руки. Я вспомнила, где я. Ну что же, не так и плохо.

— Дорогой, раз уж судьба нас соединила, давай определимся с утренним распорядком. Сначала я получаю кофе. На кухне. В постели мы не едим и не пьем. Потом возможны всякие глупости и непотребства. После этого я получаю еще чашку кофе. Ну а там, как пойдет. Согласен?

— Угу.

Руки соскользнули с меня, скрипнула кровать. Раздалось шлепанье ног по линолеуму. Когда раздалось гудение кофемолки, я закрыла глаза, понимая, что минут десять подремать я ещё смогу.

Часа через два, после второй чашки кофе и второй порции непотребств, водя пальчиком по щеке жмурящегося от удовольствия мужчины, я задала вопрос:

— Милый, а как мы с тобой познакомились?

Хитрый взгляд из-за опущенных ресниц.

— Незабываемо, дорогая.

— Я серьезно, я половины не поняла.

— Если тебе серьезно интересно, то слушай. Я вышел из магазина на Бурлинке, опрашивал продавщицу по грабежу, пошел в сторону отдела, вверх по тропинке, увидел девушку, идущую впереди. Когда ты проходила мимо забора «трезвяка», я на секунду отвлекся, поднимаю глаза, тебя нет. Так как свернуть там негде, понял, что что-то нехорошее происходит. По-тихому подбежал, вижу проход, внутри голоса, заглянул аккуратно, там три малолетки девушку зажали, одна ножом в лицо тычет. Понял, что не надо очень сильно их пугать, иначе ткнёт тебя в лицо или в горло, и все… Заскочил, пистолетом тыкаю в голову ту, что с ножом, ору «Милиция, стреляю, бросай нож»…

— Ты орал? Мне показалось, что ты шепчешь…

— Тебе показалось. Вижу, та с ножом бросать его не собирается. Зацепил ее за руку, а со второй руки в забор выстрелил…

— Зачем в забор?

— Когда в воздух стреляешь, не страшно, хлопок и все, может холостой или пугач какой, а когда пуля от бетонного забора в рикошет уходит, визг, свист, те сразу ее на себя примеряешь, может следующая от этого дурака в тебя пойдет…

— А почему в них не стрелял?

— Ты смеёшься, что ли? Во-первых, вы в обнимку, считай, стояли, могла пуля тебя задеть, а во вторых, сколько таких случаев было: вы подрались, тебя уже убивают, ты орешь — спасите, помогите. А потом, на суде, говоришь, что ты с подружками играла, а дяденька милиционер вас не так понял, и хорошую девочку убил. Не, мне в «красную зону» под Иркутск ехать не хочется.

— А потом что?

— А потом я тебя проводил, вставил в обойму еще один патрон, пистолет почистил, чтобы не пахло порохом, гильзу ты мне грудью своей поймала, так что ничего не было.

— А потом?

— А потом я думал всё. Как-то ты мне в первый раз не понравилась. Какая то резкая через чур, конкретная не по-женски. А потом, через день, меня что-то торкнуло. Поехал в твой универ, нашел твою группу, увидел тебя… Ты какая-то маленькая стояла, потерянная, и резкости в тебе не было. Ну вот, я понял, не знаю как, что ты мне нужна. Дождался, когда у тебя последний экзамен закончился и встретил у выхода.

— Ты что, в деканате мной интересовался?

— Зачем в деканате? Пробил по базе в компьютере, кто живет в твоей квартире, узнал твою фамилию, факультет ты мне сама сказала. А у вас на факультете столько объявлений и приказов вывешено, что узнать твою группу и ее расписание вообще не вопрос…

— А откуда у тебя фамилия?

— Жемчужный? Прадед был цыган, от него фамилия.

— Хорошая фамилия, если замуж позовёшь, пожалуй, соглашусь.

— Считай, уже позвал…

— Нет, зови, как положено, с кольцом, цветами, а я подумаю… Я девушка не ветреная и строгого воспитания.

— Договорились, буду готовиться, побреюсь, в баню схожу. Но у меня к тебе тоже вопрос. Я после нашей первой встречи, в дневное время, за тот забор заглядывал, там все истоптано, перерыто. Не знаешь, что там могли искать?

— Не знаю, я ничего там не искала…

— Опять начинаешь. Ладно, рассказываю дальше. Ножик тот выкован вручную, металл очень странный. Лезвие не заточено, острый только конец клинка. На лезвии и рукоятке руны…

— Ты специалист по рунам?

— Не смешно. Я ездил в научно-техническую областную библиотеку. Поднял кучу монографий. Из рун с ножа нашёл только «смерть» и «душа», остальные научному сообществу не известны. А нож называется атам. Им колбасу не режут, потому что лезвие тупое. Как мои коллеги им умудрились сало порезать, я не знаю. Кстати, тебе от них нижайший поклон. Их выписали, после твоего средства за два дня выздоровели. Так вот, нож служит только для принесения кого-то в жертву, больше не для чего. Интересно, правда?

— Интересно, но не гляди так на меня. Я тебя не обманула, про нож мне, действительно, ничего не было известно. Надеюсь, что дней через десять я смогу тебе все рассказать, обещаю.

— Вопрос не в твоих тайнах. Вопрос в твоей безопасности.

— Я никуда поздно без тебя ходить не буду. А с тобой, если что, ведь ты меня защитишь?

— Счастье моё, ты слышала, что Кеннеди убили? Если я не знаю, от кого или чего тебя защищать, как я могу тебя защитить?

— Никто не знает, что я здесь. Через несколько дней я разберусь и все расскажу тебе. Потом мы вместе решим проблему.

— Ладно, надеюсь…

Да, разговор дался мне нелегко. Теперь необходимо за несколько дней подготовить моего защитника к восприятию информации, кто я есть, и что представляют из себя мои родственники. Но это только в том случае, если я действительно собираюсь выходить за него замуж. Если это мой временный попутчик, в чьей квартире я просто укрылась на время, тогда естественно ничего о себе говорить Николаю не стоит, будут только проблемы.

На следующий день я поставила в уголок за холодильником блюдце с молоком и положила рядом конфету. На холодильник поставила сделанный из коры и сухой травы оберег в виде домового.

Ужиная, Николай, заметив блюдце, спросил:

— Котёнка завела или мышей подманиваешь?

— Домового завести хочу.

— Кого?

— Домового.

Ночью, уже откатившись на свою половину, я собиралась заснуть, когда Николай вполголоса спросил:

— Насчет домового, ты серьезно?

— Серьезно, и я не сумасшедшая, они есть…

Я приподнялась на локте, попыталась заглянуть мужчине в глаза.

Он лежал на спине, молча глядя в потолок.

Молчание затянулось. Я поняла, что, наверное, замуж я пока не выхожу, откинулась на подушку. Очень грустно, но видно не судьба.

Внезапно Николай заговорил:

— Ты знаешь, на своей работе, да и просто в жизни, я видел много чего, что с точки зрения марксизма-ленинизма и научного материализма объяснить нельзя, и давно уже перестал удивляться чему бы то, ни было. Если ты говоришь, что домовые есть и надо одного завести, то с сегодняшнего дня я знаю, что домовые есть. Сладких снов.

Я отвернулась к стенке и довольно улыбнулась. Возможно, скоро я выйду замуж.

Глава пятнадцатая

День откровений

Утро субботы началось с неприятных открытий. Суженый-ряженный усвистал на службу, обещая быть к обеду. Пока я сердито пила кофе, мне было доведено до сведения, что сотрудники уголовного розыска постоянно находятся в режиме усиления, поэтому, либо субботу, либо воскресенье, до обеда, он отдает долг Родине. Нет, не с бабами, в служебном кабинете, но если есть работа, до долг Родине может растянуться и на неопределенное время, но это редко.

В качестве мести, я не вышла провожать в коридор этого задолжавшего Родине человека, а помахала рукой из кухни. Да, неприятненько. Раз уж завела под боком громко сопящего ночью самца, то начинаешь включать его в свои жизненные планы, а он сразу начинает изменять тебе с Родиной.

Поспав еще часа полтора в качестве восстановления нервной системы, я решила простить Николая, и позвонила ему в кабинет.

На удивление, звуков пьянки и женских голосов слышно не было. Несмотря на жалобные вопли, что он хочет кушать, я твердо указала, что его последний шанс быть прощенным — это встретить меня у торгового центра «Родина» на площади имени Основоположника. Решив дать мужчине понять, как я зла за испорченный выходной, я пришла в условленное место на пятнадцать минут позже назначенного времени. Какая же я дура. Вместо того, чтобы покаянно ждать меня у столбика, сжимая в потной ладошке букет, этот негодяй сам опоздал.

Я не успела придумать, куда мне идти, так как, это было уже окончательным падением, когда увидела его. Он выскочил из метро, забавно отдуваясь и трогательно вертя головой, явно разыскивая мою удаляющуюся спину. В этот момент он был похож на впавшего в отчаяние щенка, потерявшего маму. Я его простила сразу, но задумалась, насколько велик мешок недостатков, который тащит в мою жизнь этот человек.

Сделав вид, что ничего не случилось, я подставила щеку для поцелуя, и, повиснув на руке Николая, потащила вяло сопротивляющегося мужчину в торговый центр.

— Охраняй меня, мне здесь два раза сумку резали — строго сказала я своему спутнику, перед тем, как начать свои еженедельные расчеты с продавцами крема «Соблазн» — моего основного источника дохода.

Когда я приступила к самому интересному — подсчету полагающейся мне выручки, в мой спину постучали.

— Что? — обернулась я, сжимая в руках пачку купюр.

— Вон карманники стоят — мой защитник гордо ткнул в группу парней, трущихся у входа. Хотела возмутиться, но поняла, что надо мной смеются.

Сделала губы сердечком:

— Ты мой герой.

Когда подошли к последнему отделу, мой защитник шутить перестал, а стал кружить, как сокол, вокруг моей набитой деньгами сумки.

Дома, ближе к вечеру, мне было сделано предложение:

— Люда, давай поиграем в доктора.

— Давай! Что мне надевать и что снимать?

— Снимать попозже будем. Пока, по другому поиграем. Ты знаешь, что доктору и юристу надо рассказывать все. Мне кажется, что тебе пора это сделать. Потому, что я сомневаюсь, что со мной живет бедная студентка.

— Ладно, но дай слово, что никому и никогда.

— Даю, никому и никогда.

Я сидела на диване, глядя на темный силуэт, закрывающий добрую треть окна. Трех часовая исповедь далась мне тяжело, я устала физически, и была полностью опустошена морально. Для моего соседа все начиналось весело:

— Моя прабабушка, бабушка, мама — знахарки, обладают даром, который официальная наука не признает. Мне такой дар тоже передался.

— То есть у вас одни бабы в роду? Когда мы поженимся, ты мне сына не родишь?

— Слушай, не перебивай меня. И, нет, мальчики в семье тоже рождались.

Потом Николай улыбаться перестал. Его буквально корежило от желания задать вопросы, множество вопросов, но он заставил себя молчать, все три часа говорила только я. Я рассказала ему все, все, не упомянув только человека, исчезнувшего в темноте канализационного колодца. Еще не время, да и неизвестно, смогу ли я рассказать об этом.

Почему я рассказала все фактически незнакомому мне человеку? Не знаю. Наверное, я устала нести в себе весь этот груз моих неоднозначных поступков, мне надо было просто выговориться. Возможно это эффект «попутчика в поезде», а может быть дело в том, что это единственный знакомый мне человек, который не будет попусту квохтать: «Ах, зачем ты поступила так!», а примет меня такой, какая я есть, и чем то сможет мне помочь?

Не знаю. Я смотрела в спину стоящего у окна мужчины и не знала, что услышу в ответ. Судя по затянувшемуся молчанию, человек обдумывал, как бы, деликатно, предложить мне собирать чемоданы. Вряд ли молодых людей привлекают девушки, с таким ворохом проблем и кучей людей, мечтающих ее убить, за спиной.

Николай включил свет, который ослепил меня, заставив зажмурить глаза.

Когда ко мне вернулось зрение, передо мной стояли две табуретки, на одной сидел хозяин квартиры, на второй лежали лист бумаги и авторучка.

— Я так лучше информацию запоминаю. — мужская рука схватилась за ручку.

— Смотри, у тебя есть несколько проблем, которые нужно срочно решать.

Первое — Иван. Надо его найти и перепрятать, правильно я понимаю? Что ты на меня так смотришь?

— Я вот сейчас не поняла! Я ему три часа распинаюсь, рассказываю, что колдую, порошки волшебные продаю, что из-за меня несколько человек и не человек погибло, а в тюрьму село — не знаю даже сколько! Наконец, что меня, в течении пяти месяцев, должны убить, а ты просто схемку решил на листочке нарисовать?

— Ну да, а что?

— И даже к маме не отправишь?

— Надо будет — отправлю. Пока тебе лучше у меня пожить. А что?

— Ну тогда ничего, рисуй свою схему.

Я глядела на коротко стриженный затылок мужчины, увлеченно рисующего какие-то стрелочки, и думала, что все таки мужчины и женщины — существа с разных планет.

— Ты меня не слушаешь, что ли?

— Коля, прости, пожалуйста, отвлеклась. Ты такой смешной сзади.

— Тогда ладно. Слушай снова. Задача номер один — вытаскиваем Ивана и прячем его до лета. Нужно найти его так, чтобы твои враги не узнали, наверняка у них в психбольнице кто-то на «подсосе»…

— На чем?

— На «подсосе». Кто-то берет деньги, чтобы Ивана в больнице долго держать. В обычном порядке это почти не возможно. Куда его можно потом спрятать?

— Коль, я не знаю.

— А если в деревню увести?

— В деревню? Даже не думала об этом.

— Ладно, подумай. Второй момент — твоя безопасность. Ты кому-нибудь обо мне говорила?

— О тебе — никому.

— Отлично, в следующий раз, будешь матери звонить, скажи между делом, что живешь с парнем с другого потока, папа у него богатый, небольшой начальник при железной дороге, вы живете в коттедже за городом вдвоем, а родители парня приезжают по выходным. Что у вас любовь, и тебе сделали предложение.

— Зачем?

— Ну, сама подумай — твоя мама между делом расскажет твоей сестре, как ты хорошо устроилась. Та, в свою очередь, расскажет своей подруге. Они бросятся выяснять, что за парень, потеряют кучу сил на пустышку. У вас до какого числа каникулы?

— Еще почти две недели.

— Ну вот, за эти две недели мы должны решить вопрос с твоей безопасностью. Как — пока я не знаю. Что еще срочного у нас? Что-то вертится в голове, но не могу вспомнить.

— Я не знаю, ты же планы пишешь.

— Ну да, я такой, стратег.

Помолчали, потом Коля радостно вскинулся:

— А я вспомнил, я молодец.

— И чему ты радуешься? Проблем столько, что все в голове не укладываются!

— Радуюсь, потому что эта проблема самая легкая — номер вишневой «Нивы» пробить, на которой вампиры в деревню приезжали. Давай, говори номер.

— Подожди, ну ладно, номер ты установил, узнал владельца. Так его кости я тебе и так могу в лесу показать.

— Любимая, говори номер и доверься мне, как соберу информацию, тогда и поговорим.

Записав номер, мужчина вновь задумался.

— Слушай, а что у нас с транспортом?

— У нас с транспортом плохо. Правда, в деревне, в сарае, стоят «жигули», старые, типа тех, на которых ты меня от мамочки умыкнул.

— На ходу?

— Откуда я знаю, я девочка, я не разбираюсь. При мне, не разу не заводили и не выезжали. С виду, как новая, только вся в пыли.

— Ясно — Коля старательно зачеркнул, только что набросанный на листке, рисунок маленького автомобильчика: — ладно. Что ты там говорила про игру в доктора? Только, чур — ты медсестра, а я больной.

В меня полетел комок белой материи, который оказался выстиранным белым халатом. У меня испортилось настроение:

— Знаешь, Коля, я, конечно, многое могу понять, но одевать это после другой бабы — халат полетел в лицо сластолюбцу, но через минуту снова попал в меня. Видя мое свирепое лицо, мужчина прикрылся подушкой, откуда дурашливо завопил:

— Подожди, выслушай, не превращай меня в жабу.

— У тебя одна минута — я была разозлена не на шутку, готовясь вновь кинуть в хихикающего мерзавца скомканный халат.

Я все постельное белье, что было в квартире до меня, выкинула, что бы не спать после кого-то, а он тут вытащил…

— Этот халат с работы…

— Ты, блин, что, доктор что ли!

— Не перебивай и не злись. Халат с работы. Я его лично купил в спецодежде. По работе каждое дежурство приходиться ездить в больницы, с потерпевшими работать, вещи со следами ранений и крови изымать, ну и прочие дела. Приезжаешь обычно ночью, без халата в отделения не пускают, сестру хозяйку, что халаты выдает, бывает по сорок минут надо искать, да и халаты у нее стремные, рваные, грязные. Поэтому я купил его за три копейки, и в кабинете держу, а после дежурства стираю. Вот поэтому, он после стирки здесь оказался. Кроме меня ни один человек его не надевал. Честное пионерское.

Я погрозила пальцем:

— Сегодня поверю, но знай, если что, то все…

Из-под подушки выглянул улыбающийся глаз:

— А что ты так завелась? Ревность накрыла? Признайся, все-таки, я тебе нравлюсь.

— Я просто брезглива. Нравишься ты мне совсем немного, вот столько — я показала кончик мизинчика — Ты не забывай, я ментов не люблю, а ты мент. Халат так и быть я одену, жди.

Я вернулась через пару минут и только для того, чтобы вновь нарваться на радостное хихиканье.

— Что опять не так — я уперла руки в бедра.

— Извини, но если в халат еще двух твоих близняшек посадить, тогда он будет по фигуре. Давай вернемся к классическим отношениям, как-то ролевые игры у нас не идут.

Я начала медленно снимать халат, после чего, аккуратно сложив его, вновь швырнула в наглую, хихикающую, рожу:

— Ну почему дорогой, я обязательно привезу из деревни хлыст и вожжи, и мы снова попробуем. Не знаю как тебе, но мне точно понравится.

Мужчина в кровати сразу поскучнел, видно обладал богатым воображением. Значит, последнее слово осталось за женщиной.

Глава шестнадцатая

Желтый дом

Сквозь сон почувствовала поцелуй, горячий шепот в ухо:

— К десяти часам будь готова поехать в деревню на целый день.

Я кивнула головой и опять провалилась в сон, из которого меня вытащила назойливая вибрация пейджера, скачущего на табуретке у моего изголовья.

Кое-как поймав визжащий аппарат, долго вглядывалась в расплывающиеся буквы. Потом увидела клочок бумажки на той же табуретке. Послания были аналогичные: «В 10 готова сыта тепло одета». Я заметалась по квартирке, времени оставалось минут сорок, хорошо, что на столе случайно обнаружила сковороду с омлетом, и кофе выглядывал густой пенкой из джезвы.

Под истерические взвизги пейджера я выскочила во двор и в «восторге» замерла. Из-за поворота «гремя броней, сверкая блеском стали» въезжало нечто. В молодости это было патрульным «бобиком», о чем свидетельствовала металлическая будка сзади с дверкой, запертой на оконный шпингалет. Заднюю дверку подпирала неведомая металлическая конструкция, опирающаяся на буксирный крюк, и вздымающаяся вверх, над крышей будки, где-то на метр. Сооружение радовало глаз суровой серостью некрашеного металла и грубыми швами электросварки.

Передо мной распахнулась металлическая дверь густо-зеленого цвета:

— Давай, запрыгивай!

В три приема мне удалось умаститься на продавленное кресло, затем начались проблемы. Устав наблюдать, как я, мощными рывками, пытаюсь закрыть дверь, Николай подался в мою сторону, и тихонько прижал дверь к кузову, раздался щелчок, дверь замкнулась.

Мой спутник сосредоточенно заворочал рукояткой коробки передач, но я его остановила:

— Подожди, мы на этом поедем в деревню?

— Ну да, а что случилось?

— Я не уверена, что мы доедем!

— Доедем.

— Смотри, если это встанет, мы выбираться будем очень долго. И вообще, что это за аппарат, твой?

— Нет, товарищ дал, он на нем ездил лет десять на службе, а когда «УАЗ» списали, то выкупил его, сейчас семью возит.

— А сзади у нас что торчит, мачта?

— Ну ты остроумка! Соображаешь! Как заглохнем, так парус поставим.

— Подожди, вот последнее слово — это оскорбление было?

— Остроумка? Нет, комплимент. Острый ум, остроумка.

Я попыталась посмотреть, куда мы едем, но стекла впереди и сбоку были затянуты коркой льда, хотя печка визжала, как самолет на взлете, только перед Николаем была какая-то узкая щель.

— Мы куда едем?

— В психушку, за Иваном.

— А нам его дадут?

— Будем пробовать.

Гремя на кочках и завывая двигателем, мы мчались в неизвестность. Я крутилась на переднем сидении, пытаясь уберечь колени от встречи с металлическими ручками и штырями, торчащими со всех сторон.

Наконец, мы остановились, водитель заглушил двигатель. К тому времени стекла оттаяли, я с любопытством огляделась.

Мы были за городом. Машина притулилась у небольшой, беленой известкой, будки с табличкой «Психиатрическая клиническая больница номер четыре». Высокий глухой забор компенсировался открытыми настежь металлическими воротами. Николай достал с заднего сидения неизменную папку и скомандовал:

— Пошли.

За забором, куда мы проникли без видимой реакции со стороны охранника, равнодушно взирающего на окружающий мир из окна будки, было беспорядочно разбросано несколько двухэтажных зданий, относящихся к различным историческим эпохам, и пребывающих в разной степени сохранности. Николай покрутил головой, затем уверенно двинулся в сторону самого приличного дома.

На первом этаже навстречу к нам поднялась женщина в белом халате:

— Молодой человек, приемный покой в соседнем корпусе.

Николай помахал папкой:

— Милиция, нам к главврачу.

— Если вы девушку сдавать, то все равно в приемный покой. Там и от милиции и от скорой помощи больных принимают.

Я думала, что сейчас задохнусь от злости. Коля, сволочь, заулыбался:

— Спасибо за тонкую шутку, мы оценили. Мы с девушкой, все таки, к главному, у нас следственные действия.

Медсестра хмыкнула, очевидно, считая, что моя судьба — остаться в этом заведении, но дорогу объяснила.

Кабинет главного врача больницы радовал глаз уютной обстановкой, солидной мебелью и большим импортным телевизором.

Мужчина в открахмаленном белом халате, что-то увлеченно писал в ежедневник. Бросил на нас хмурый взгляд, он нетерпеливо потребовал:

— Давайте документы.

— Пожалуйста, — Николай достал из папки какой-то лист и положил перед главврачом. Тот прочитал бумагу один раз, затем второй, поднял на нас недоуменный взгляд:

— Простите, но я в этой бумаге ничего не понимаю.

— Тут написано, что при расследовании убийства, было получена информация, что гражданин Старыгин Иван Аркадьевич, проходящий по делу свидетелем, был, по чужим документам помещен в ваше лечебное заведение. Я, выполняя отдельное поручение следователя прокуратуры, должен установить, находиться ли тут этот гражданин, получить у вас документы, подтверждающие законность и обоснованность нахождения свидетеля в больнице психиатрического профиля. В случае, если свидетель находиться во вменяемом состоянии, то допросить его.

Главный врач схватился за голову:

— Но этого не может быть. У нас лечатся больные люди, принимают сильнодействующие лекарства.

Николай жизнерадостно воскликнул:

— Так что же препятствует нам установить истину? Давайте, поступим следующим образом. Вы вызовете больного, который лежит под этой фамилией, мы с ним поговорим, установим, кто этот человек, и какой у него диагноз. А потом вместе с вами, решим, какие будут наши дальнейшие действия. Только просьба — пусть больного приведет сотрудник из другого отделения. Это же не составит сложности?

— А вы это на что намекаете? Лечащий врач в этом отделении — прекрасный специалист, молодое дарование, заканчивает писать блестящую кандидатскую работу! Хотя, кому я это все рассказываю, вам же главное хватать и не пущать!

— Заметьте, доктор, это вы назвали лечащего врача отделения. А я имел ввиду младший медицинский персонал отделения, или они у вас тоже все увлеченные наукой сотрудники?

Главврач глубоко задумался:

— Прошу прощения, профессиональная деградация — исходил из того, что в отделении все решает врач, а, на самом деле … короче, всякое бывает.

Главврач отдал какие-то распоряжения, и через десять минут в смотровой кабинет, где мы все расположились, сначала внесли документы больного, а потом привели самого пациента.

Ивана я узнала не сразу. Он очень похудел, даже помолодел, но из него как бы высосали жизненные силы, это была неровно постриженная, обряженная в штопанную серую пижаму человеческая кукла. Мужчина старательно рассматривал рисунок линолеума на полу, и односложно отвечал на вопросы.

Назвавшись Пановым Виктором Петровичем, на остальные вопросы, касающиеся биографии Панова, Иван отвечать отказался, сославшись на плохую память.

Когда главврач закончил опрос и вопросительно повернулся к нам, Николай, высунув язык от усердия, заканчивал заполнять какой-то бланк, затем казенным голосом задал мне вопрос:

— Гражданка Сомова, узнаете ли вы этого человека, и если узнаете, то когда и при каких обстоятельствах, вы с ним встречались?

— Да, я знаю этого человека как Старыгина Ивана Аркадьевича, проживающего… Я несколько раз видела его дома у его отца — Аркадия Николаевича.

При этих словах Иван на мгновение со страхом вскинул на меня глаза, затем вновь опустил голову, и захлопнул створки своей раковины.

— Следующий вопрос вам, гражданин Панов. У Старыгина Ивана по левым коленом иметься шрам в виде перевернутой пятиконечной звезды, следствие детской травмы, что указано в его медицинской карте из поликлиники. У вас есть такой шрам?

Мужчина в серой пижаме замотал головой.

— Задерите штанину, покажите колено.

Иван не шевелился.

— Уважаемый, мне с вами играть некогда, сейчас пригласим санитаров, и без вашего согласия посмотрим. Вам это надо?

Иван испуганно замотал головой и начал неохотно подтягивать вверх штанину ветхих брюк. Шрам конечно выцвел, но еще просматривался.

— Пояснить хотите что-нибудь, гражданин Панов?

Иван опять замотал головой.

В это время главврач выудил из конвертика в медицинской папке больного паспорт Панова Виктора, и подойдя ближе, внимательно сравнивал документ с оригиналом, после чего растерянно оглянулся на нас:

— Ну он конечно похож, но все таки видно, что человек другой. Как же так?

Николай подал доктору какую-то фотографию:

— А вот копия формы номер один из паспортного стола, тут похож, по вашему?

— Да, определенно, тут очень похож.

Дав нам в доктором расписаться в протоколе, а также пометив, что Иван от подписи категорически отказался и дав нам расписаться и под этой пометкой, Николай попросил зайти в кабинет санитара, сопровождавшего больного.

— Скажите, пожалуйста, а никто из работников не интересовался, куда вы больного повели?

Дождавшись поощрительного кивка врача, санитар пробурчал:

— Новенький этот, Снегирев, спрашивал, куда и зачем, хотел с нами пойти…

Николай вновь повернулся к главврачу:

— А можно сюда этого Снегирева и лечащего врача пригласить, пожалуйста.

— А зачем?

— Ну, доктор, мы же должны вопрос закрыть, болен этот человек или здоров.

— Ну а зачем нам санитар, соберем консилиум, понаблюдаем, комиссионно вынесем решение…

Голос Николая лязгнул металлом:

— Вы меня, конечно, извините, но вы этого человека уже наблюдали, достаточно долго. И теперь я задаюсь вопросом — почему он до сих пор находиться у вас?

— Главврач быстро пролистал папку:

— Ну вот же, служебные записки, что больной проявляет буйство, может причинить вред здоровью себе и окружающим.

В этот момент я заметила, что Иван вскинул голову, но затем вновь опустил ее.

— А подписывал служебные записки наверное санитар Снегирев — голос Николая был сладкий-сладкий, до приторности.

— Ну да, а лечащий врач визировал! Все, как положено.

— Давайте все-таки пригласим медработников, и попробуем закрыть вопрос. Только, пожалуйста, пусть Снегирев сразу сюда идет, ни в туалет, ни позвонить, ни куда не отлучается.

Главврач кивнул, санитар вышел.

Минут через десять в кабинет зашли еще два человека, молодой доктор, в красивых, затемненных очках, и невысокий мужчина, смуглый, с темными кудрями. Непонятно как, но Николай оказался сзади смуглого, цепко ухватив его за предплечье:

— Привет, уголовный розыск, собираться некогда, так с нами поедешь.

Санитар попытался вырваться, но Жемчужный, удерживая его одной рукой за одежду, второй брякнул перед носом серебристыми наручниками.

— Еще один прыжок, и я тебе к себе пристегну…

Санитар прекратил дергаться и заблажил:

— А что я сделал? Я ни в чем не виноват!

К санитару подключился лечащий врач:

— Кто вы такой? Владлен Иванович, что здесь творится!

Я подумала, что если я сейчас завизжу, это будет вполне гармонично звучать.

— Спокойно, граждане — я не знала, что Николай умеет так трубно орать: — Я старший оперуполномоченный отдела уголовного розыска Дорожного РОВД капитан милиции Жемчужный, выполняю розыскные действия по раскрытию убийства. Все необходимые документы я предъявил уважаемому Владлену Ивановичу. Если кто без моего разрешения подаст голос, обоих в наручниках везу в отдел милиции и там дальше разговариваю. Так как, вы оба подозреваетесь в соучастии в совершении убийства, в случае сопротивления применю оружие.

И установилась тишина.

— Доктор, присядьте пожалуйста, где вам удобно.

Молодой доктор ошеломленно пробормотал «спасибо» и шлепнулся на стул рядом с главврачом.

— Теперь ты, родной — палец мента уткнулся в грудь санитара: — Расскажи мне, как в отделение попал этот больной!

— Как попал? Я откуда знаю, как все попадают.

— Последнее предупреждение, еще раз соврешь, больше здесь разговаривать не буду. Вопрос — как попал в отделение этот человек?

— Я не понимаю, о чем вы спрашиваете!

— В твое дежурство поступил?

— Я не помню!

Жемчужный схватил санитара за кисть, второй рукой стукнул его по запястью, что-то взвизгнуло, и блестящее кольцо красиво охватило руку санитара. Капитан перехватил болтающее в воздухе вторую половину наручника:

— Достал меня, давай вторую руку.

— Да я, вправду не понимаю, о чем вы говорите, спрашивайте, я что помню, отвечу!

— В твое дежурство поступил?

— Кажется, в мое…

— Ты что крутишь, ты же его принимал в приемном покое, вызвался помочь!

Санитар испуганно вскинул глаза:

— Если все знаете, зачем спрашиваете?

— Я все знаю, твои начальники не знают! Дальше, ты все время пишешь, что он буйный, зачем?

— Так меня заставили, сказали, чтобы человека здесь несколько месяцев продержал, а если не буйный, его бы выпустили.

— Таблетки ему врач выписывал, давал больному?

— Очень редко, пару раз дал, а потом сказал ему, что если не хочет дураком стать, то чтобы вел себя, как будто таблетки принял.

— Молодец, сейчас подождешь в коридоре, не вздумай ни с кем разговаривать.

Николай вывел санитара в приемную, посадил его на стул у окна, второе кольцо наручников защелкнул на батарее, затем выгнал в коридор второго санитара вместе с Иваном, плотно прикрыл дверь.

— Ну что скажете, уважаемые доктора?

Главврач, с красным от возмущения лицом, уставился на молодого доктора.

Тот смущенно снял очки, и начал усиленно протирать их мягкой тряпочкой:

— Владлен Иванович, ну вы же знаете, я и так с кандидатской зашиваюсь, а тут еще Барсукову на время декретного подменяю. Больной прибыл, я его осмотрел, банальная вялотекущая шизофрения, сопряженная с реактивными постабстинентными психозами. Все стандартно, вспышки агрессии купировались по утвержденной схеме, ничего интересного.

Пока главврач собирался с мыслями, чтобы дать достойный ответ, в разговор влез Николай:

— То есть доктор, вы считаете, что это является оправданием ситуации, по которой человека по чужому паспорту запихивают в психиатрическую больницу, далее то ли лечат, то ли не лечат, на усмотрение санитара, но держат его пару месяцев в закрытом заведении, лишив свободы. Я конечно не специалист в ваших врачебных составах статей уголовного кодекса, но статья явно тяжкая, у санитара прямой умысел, у вас доктора, у обоих халатность, в форме преступной небрежности, как минимум. Плакала ваша диссертация, доктор, да и из профессии погонят обоих.

— Короче, уважаемые врачи, я вашей крови не хочу. Давайте договоримся так — вы сейчас выписываете мне справку, что гражданин Старыгин находился у вас под наблюдением с такого-то по такое число, после чего был выписан: — Или у кого-то есть сомнения в правильности моего диагноза?

— …

— Нет, ну и хорошо. Ну и дайте команду, чтобы его собрали, я его забираю с собой. С санитаром вашим вы уж сами разбирайтесь, но я вам одно скажу — человека попросили у вас спрятать банда черных риелторов, за ними не один труп по городу, да и по стране тоже. Ваш Снегирев, возможно, ничего не знал, просто на деньги польстился. Но, возможно, Иван был не единственным его клиентом. Проверьте дела больных, с которыми Снегирев работал, если что-то покажется подозрительным… Владлен Иванович, не сочтите за труд, я вам дней через десять позвоню — поделитесь подозрениями, а я подумаю, как сделать, чтобы вас не подставить. Все-таки, я, сейчас, должностной проступок совершаю — закрываю глаза на вашу недоработку.

А со Снегиревым вашим — вы сами решите, что с ним делать, мне он неинтересен. Только санитара, пока мы не уедем… — Николай быстро подошел к двери и резко распахнул ее — Снегирев, растянув, как акробат, руки во всю длину, что-то быстро говорил в телефонную трубку, на вытянутом до предела от стола секретаря проводе. Сделав два шага, Николай вырвал трубку из рук Снегирева, и страшно ударил последнего кулаком в живот, затем послушал трубку и усмехнувшись, кинул ее в сторону секретаря: — Барышня, из-за вашей глупости, кого-то могут сегодня убить, спасибо.

Затем мент, с кривой улыбкой, обернулся к нам:

— Доктора, конфигурация меняется. Вы очень быстро выдаете мне больного, этого упыря — кивок в сторону скрючившегося на полу Снегирева — никуда не отпускаете, пока я не уеду, решаемо это? Отлично, а потом гоните его отсюда, поганой метлой, я так понимаю, он враг сознательный. И про то, о чем мы договорились, не забудьте, пожалуйста.

Через двадцать минут, Иван, одетый в разномастную, но чистую и теплую одежду, был загружен в «УАЗ», и мы отъехали от ворот гостеприимной больницы.

Глава семнадцатая

Зимние покатушки

«УАЗ» бодро вырулил на трассу и затарахтел, набирая скорость. Проехав пару километров, Николай резко свернул с дороги и двинулся по занесенному снегом проселку в сторону небольшого леска, темнеющего недалеко от дороги.

— Что случилось? В туалет захотел? — попыталась пошутить я, понимая, что ответ водителя мне не понравится.

— Когда мы выезжали на трассу, к больнице сворачивали два джипа, видела?

— Нет, не заметила.

— Я думаю, что это за нами. Если успеем доехать, то спрячемся за леском, постоим, посмотрим.

Мы объехали по кругу редкую рощицу, встали с обратной стороны, заглушили мотор. Минут через десять две темные машины, на большой скорости мчавшие по шоссе, уже казалось бы проскочившие сверток на проселок, стали резко тормозить, а потом разворачиваться.

— Сука, засек кто-то, глазастый — «УАЗ» взвизгнул стартером, и, пошумев коробкой передач, покатил в заснеженное поле.

— Куда мы едем?

— Не знаю, достань атлас из кармашка.

Я покопалась в металлическом кармане двери, вытащила потертый альбом с картами, развернула.

— Ага, понятно.

— Коля, куда мы едем?

— Да откуда я знаю, куда-то едем! Ты думаешь, на этой карте можно что-то выяснить?

Я попыталась посмотреть в зеркало, но ничего не увидела.

— Они где, ты их видишь?

— Вижу, едут за нами, один джип, видно «пузотерка», отстает, а второй, большой, догоняет.

Через пару минут, я поняла, что просто ехать и молчать я не могу. Николай сосредоточенно смотрел вперед, выбирая дорогу по, только ему видимым, признакам. Я обернулась назад. Иван, за всю дорогу не произнесший ни слова, угрюмо смотрел в пол.

— Иван, ты меня узнал?

Мужчина поднял голову:

— Узнал, ты подружка отца.

— Я не подружка твоего отца. Меня зовут Людмила. Много лет назад моя прабабушка лечила твоего отца от лучевой болезни. Я была совсем маленькая, он меня видел в доме прабабушки. В прошлом году мы с Аркадием Николаевичем случайно встретились на ярмарке нумизматов, я продавала оставшуюся после прабабушки старую монету, а он ее узнал, это был его подарок. Я ему лекарства делала, с псом гуляла, когда твой отец болел. Кстати, Арес живет у меня, не хочешь забрать?

— Нет, я собак не люблю.

— А я тебе и не отдам. Продолжаю. Так как, ты пил по черному, а потом пытался документы на квартиры у отца украсть, Аркадий Николаевич не придумал ничего лучше, чем сходить к нотариусу и написать завещание в мою пользу.

— И ты конечно обрадовалась!

— Иван, я не радовалась. О смерти твоего отца я узнала случайно, когда нашла Ареса возле своего дома. Я, иногда, с ним ходила ко мне домой, он дорогу запомнил. Очевидно те, кто убил твоего отца, собаку выкинул.

— Так ты, наверное, его и убила!

— Иван, ты дурак или больной? Может мы тебя зря из больницы забрали? Тело твоего отца пытались вывезти в крематорий без вскрытия. Я заставила участкового отправить его тело на судмедэкспертизу. Мне собаку пришлось натравить на тех, кто тело твоего отца не отдавал, участковый стрелял из пистолета. Экспертиза показала, что твоего отца убили, причем убивало несколько человек, я одна бы не справилась.

— Это все твои слова!

— Короче, я с тобой пока спорить не буду, закончу, потом ты свои глупости будешь говорить. Потом я организовала похороны твоего отца на Заречном кладбище. А затем, вечером, меня возле дома встретили два парня и пытались зарезать, но прибежал Арес, и я осталась жива. А на следующий день меня вызвали к нотариусу, показали завещание и письмо твоего отца, где он просил, чтобы квартира, где ты жил, стала моей собственностью, но ты бы продолжал там жить, а я бы оплачивала коммуналку. Ну, там еще были другие пожелания. Так что, если бы я захотела оставить квартиры себе, я их просто себе забрала бы, а ты мне не нужен. Но, я ищу тебя, вытаскиваю с помощью Николая из больницы… Кстати, вот Николаю я подружка.

Я повернулась к водителю:

— Коля, забыла спросить, а как ты Ивана нашел?

— Найти Ивана было и сложно и просто. Мы же не могли звонить по больницам и спрашивать, лежит такой-то или нет…

— А почему не могли?

— Потому что, информация, что человека кто-то ищет, сразу стала бы известно Снегиреву, поверь. И Ивана бы, куда-нибудь еще, вывезли. Поэтому, мы пошли по сложному пути. У нас, у одного товарища, друг работает в облздраве. Его попросили, и он дал команду по всем психиатрическим больницам представить списки больных в облздрав. А дальше дело заняло ровно пять минут.

Я вновь повернулась к Ивану:

— А теперь подумай сам. Мне, чтобы стать полновластной хозяйкой наследства твоего отца, достаточно уехать из Города, и вернуться через пять месяцев. Если я уеду, меня никто и никогда не найдет. Через пять месяцев смысла убивать меня не будет, у меня куча родственников, которые унаследуют за мной в случае, если со мной что-то случится. А ты людям, которые убили твоего отца, нужен живым лишь до момента принятия тобой наследства, дальше ты исчезнешь, а у квартир будут новые хозяева. В принципе, можно решить вопрос сейчас. Мы остановимся, ты выйдешь, а мы поедем дальше. Твои друзья тебя подберут, до конца срока опять, куда-нибудь запихнут, чтобы не мешался под ногами. Пять месяцев пролетят быстро. Ну, а дальше ты поймешь, правду я тебе говорила или нет. Ну что, останавливаемся, или едем дальше?

— Зачем ты это делаешь? — Иван, по прежнему, не поднимал голову.

— Что — это?

— Зачем ты вытащила меня из больницы? Куда мы едем? Что дальше будет со мной?

— Я вытащила тебя из больницы, потому, что это была последняя просьба моего друга. А везу я тебя в надежное место, если ты сам не захочешь, тебя там никто не найдет. Поэтому, решай сам — ты разрешаешь себя спасти, или ты сам по себе, а я сама по себе.

Иван помолчал, затем поднял голову:

— Если сможешь меня вытащить, то…

В это время Николай, совершенно спокойным голосом, сказал:

— Ну вот, нам и конец.

Я повернулась к ветровому стеклу. Еле заметный под снегом проселок привел нас к трассе, которая шла по верху трехметровой заснеженной насыпи. Выезд на дорогу был заботливо перекрыт металлическим шлагбаумом с аккуратно выкрашенным красной краской амбарным замком.

«УАЗ» встал. В трех метрах, впереди и выше, было спасение, была цивилизация, люди, равнодушно проносившиеся над нами в редких машинах. Я обернулась к менту:

— Что сидим, бежим на дорогу!

— А смысл? Через три минуты подъедут бандиты, выйдут на дорогу вслед за тобой и тупо сбросят вниз, где будут делать, что хотят. Ты за это время поймать попутку не успеешь, движение очень редкое.

— У тебя же пистолет есть!

— Спорим, у них тоже, и количество стволов больше. Я то, может, и выживу, а вот вас точно подстрелят, а я — против.

— И что, будем прости сидеть?

— Решайте, позволите ли мне вас спасти или будете сдаваться?

— Давай спасай, не беси меня, я и так боюсь!

— Тогда, оба, плотнее прижались, как можно ближе к левому борту! Ты, любимая, садись ко мне, только голову пригни…

Я успела только взвизгнуть, когда Николай затащил меня на свое сидение, почти воткнув в узкий промежуток между его животом и узким колесом руля, плотно прижал к себе и задергал какими-то рычагами, под моей попой. «УАЗ» заревел и медленно пополз вверх и вбок. Я отвернулась от окна и встретилась с круглыми глазами Ивана, который, как будто, распластался на левой задней двери. Мне показалось, что машина ложиться на бок, уже оторвавшись левыми колесами от коварного подъема, и лишь миг отделяет нас от безумных кувырков вниз.

Я вжималась в Николая, боясь посмотреть в правую дверь, чтобы мой мимолетный взгляд не нарушил неустойчивый баланс старого «бобика», который, несмотря ни на что, упрямо полз вверх по склону, с каждой секундой приближая нас к спасению. Вдруг, передние колеса вздыбились в воздухе, я успела вскрикнуть от неожиданности, прежде чем машина, с громким хлопком, утвердилась на обледенелом асфальте. Николай проехал вперед метров сорок, потом, с безумной улыбкой, посмотрел на меня, заглушил двигатель, и, спихнув меня обратно на правое сидение, выскочил из машины, прежде, чем я успела его о чем либо спросить.

Я прижалась головой к ветровому стеклу, и из этого положения смогла разглядеть в боковом зеркале кусок дороги, по которой, низко пригнувшись, бежал мой спутник.

Добежав до автомобильного следа, тянущегося из глубокого кювета, Николай присел, а затем гусиным шагом прошел еще метра три и замер, сидя на корточках. Дальше события понеслись галопом. Тишину пустого шоссе разогнал рев мощного двигателя, на колее, пробитой в пушистом снегу на обочине, возник огромный черный капот мощного внедорожника, его левое колесо бешено крутилось, зависнув в воздухе. Казалось, что агрессивный, черный хищник, через мгновение, зацепиться рубчатыми покрышками за надежную твердь асфальта, рывком выдернет себя на шоссе, неся нам ужасный конец. Но торжествующий рев импортного движка внезапно сменился тоскливым завыванием, и, замерев на мгновение в неустойчивом положении, бандитская машина скользнула вниз, бессильно полируя снежный покров всеми четырьмя колесами. Я, не дыша смотрела на маленькую фигурку, в своей нелепой позе почти слившейся с темной грязью дорожного покрытия, и не понимала, что Николай делает. Обезумел от пережитого? Решил о чем-то договориться с преследователями?

Над краем дороги появилась черная точка, которая вскоре превратилась в человека, на четвереньках выбирающегося из кювета. Увидев нашу машину, он что-то крикнул, и удвоил свои усилия. Выбравшись на дорогу, неизвестный тут же наклонился вниз, протягивая руку второму человеку, чья голова и плечи появились в поле моего зрения. Я смотрела на этих целеустремленных людей, и отрешенно думала, что спасение, махнув крылом, упорхнуло. И все это происходит по вине моего безумного сожителя. а всего через пару минут я познаю унижение, боль и смерть. Серебристой рыбкой мелькнула робкая надежда, что, не замеченный преследователями Николай сейчас встанет и выстрелит им в спину, в упор. Николай, как будто услышал мою мольбу, действительно встал, и футбольным пинком в откляченный зад, отправил вниз первого преследователя. Второй, не удержался на скользком склоне, пару раз нелепо взмахнул руками, и соскользнул вслед за первым.

А человек, которого я сейчас люто ненавидела, из-за всех ног бежал в нашу сторону, размахивая руками и что-то беззвучно крича. Я не знала, что он хочет от меня, но на всякий случай повернула ключ в замке зажигания. Автомобиль, от моей наглости недоуменно фыркнул, но завелся. Мент поганый лихо вскочил в салон, и, с криком «А теперь валим отсюда», начал разгонять авто, радостно смотря не меня. И тогда я стала его бить, стараясь кулаками пробиться через подставленное плечо, чтобы он почувствовал хотя бы частичку того ужаса, который я пережила за последние десять минут. Я молотила двумя руками в обтянутое толстой кожей куртки плечо, а этот гад только смеялся и фальшиво выводил:

— Мы удачно ушли от погони, хватит, хватит, голубка рыдать…

Когда мы выехали за поворот, я устала, да и кулаки сильно отбыла. И только я перестала наносить сокрушительные удары, эта сволочь, решив, очевидно, меня добить окончательно, вновь остановил машину, и, хлопнув дверью, припустил опять по дороге. Через пару минут, поняв, что моя обиженная поза здесь и сейчас никого о не волнует, я решила узнать, что опять придумал этот сумасшедший. А он, вытянув шею, как гусак, осторожно выглядывал из-за поворота, в нетерпении, суча ногами. Затем, очевидно увидев то, что надо, спокойно вернулся в машину и молча продолжил наш путь, периодически поглядывая в зеркало и удовлетворенно хмыкая.

Я же погрузилась в анализ ситуации и, через некоторое время, сделала вывод, что проживание дома с мамой для меня является занятием более безопасным, чем под охраной вот этого тореро. А как назвать человека, который машет перед «быками» в черных куртках красной тряпкой, а от мощных джипов удирает на двадцатилетней машине, которую бьют припадки при скорости семьдесят километров в час.

Мне надо спасаться от этого героя, иначе я навечно останусь молодой и красивой.

Минут через десять, проезжая через очередной районный центр, Николай остановился у поста ГАИ, подбежал к дежурившим там милиционерам, о чем-то поговорил, и вернулся в машину. Дальнейшая дорога в Старо-Бабкино прошла в полной тишине, но, зато, без дорожных происшествий, только я, периодически, сухо говорила, куда сворачивать.

В деревне мне, первым делом, предстояло двинуться к дому соседа — дяди Мише, дабы уговорить его присмотреть за Иваном, которого я планировала оставить жить в доме прабабушки, что являлось занятием архисложным. На это ушло полтора часа и две бутылки по ноль семь «беленькой». Потом, я сорок минут уговаривала и инструктировала домового Никодима, о том, как им дальше жить с новым жильцом. Еще два часа ушло на инструктаж самого Ивана. Слава богу, его уговаривать почти не пришлось. Все это время, Николай мелькал где-то на периферии моего восприятия, то оформляя с Иваном какие-то бланки, то размахивая лопатой перед сараем.

В темноте, закончив все дела, затопив печь, и распрощавшись с Никодимом и Иваном, я вышла из дома. У ворот весело пофыркивал темно-зеленый вездеход, к которому, через уложенную горизонтально пресловутую мачту, превратившую ее в жесткое буксирное устройство были зацеплены прабабушкины «жигули». Николай стоял у автомобиля, виновато поглядывая на меня. Я молча залезла в машину, сил не оставалось ни на что. Я могла только смотреть на заснеженный проселок, с размытыми пятнами света от слабеньких фар, мечущихся метрах в двадцати впереди и думать, о том… хотя я вру, думать о чем то, сил тоже не было.

Пустая голова болталась на шее в такт ухабам, глаза видели лишь мчащиеся навстречу машине серебристые снежинки, которые беззвучно бились в ветровое стекло, на мгновение распластавшись на нем, чтобы через секунду без следа растаять, исчезнув из этого слоя бытия. Мне казалось, что я лечу на космическом корабле через необозримую пустоту космоса, звездочки-снежинки проносились мимо, чтобы навсегда исчезнуть в этой бесконечности. И я была такой же звездочкой, которая неслась в неизвестность, чтобы, возможно, через пять минут, или час, или день, без следа исчезнуть на чьем-то ветровом стекле.

Чужой человек рядом несколько раз порывался что-то сказать, но так и не решился. Достигнув Города, мы заехали в гараж к Алексею, сдали «жигули», которые владелец СТО обещал привести в порядок дней через десять. Пока мужчины разбирались с документами на машину, я приняла решение. Когда Николай залез в машину и, радостно улыбаясь, сказал:

— Ну что, поехали?

Я нашла в себе силы ответить:

— Да, отвези меня, пожалуйста, к маме.

Глава восемнадцатая

Одиночество — сволочь

Мужчина лежал на застеленной кровати и думал о женщине. К сожалению, в мгновенно ставшей пустой квартире ничего больше не напоминало о ней. не было ни тепла тела на постели, ни волоса, оставшегося на подушке, отсутствовали и милый флакончик с парфюмерией в ванной комнате.

Две недели. Последние две недели, четырнадцать дней, промчавшиеся как единый миг, и оставившие в душе серый ломкий пепел утраты, с которой он не может смирится, не может забыть. Когда он привел эту женщину в свой дом, он не понимал, что его в его жизнь пришло что-то настолько важное, что сейчас, потеряв это, его молодое здоровое сердце, признанное строгой медицинской комиссией соответствующей первой группе допуска, болело как у семидесятилетнего старика. После первого брака, который был заключен случайно и расторгнут к величайшему облегчению обоих супругов, женщины в его жизни появлялись достаточно часто. Потерпевшие, подозреваемые, свидетели, просто первые встречные…

Когда, каждый день, общаешься с огромным количеством разнообразного народу, встретить одинокую или не очень одинокую женщину проблемы, обычно, не составляет. Все женщины были разные, прекрасные, романтичные, даже заботливые. Но через некоторое время все они уходили из его жизни. Причины расставания, обычно, сводились к двум основным моментам.

Первое — выяснялось, что капитан милиции является обычным бюджетником, чье жалкое денежное содержание государство, в лице ловких финансистов, умудрялось еще задержать на пару месяцев, прокрутив в коммерческом банке.

Второе — Николай с удивлением узнавал, что женщина, восхищенно смотрящая, как на экране телевизора мужественный сыщик сутками неутомимо идет по следу кровавого злодея, жить с таким сыщиком абсолютно не согласна. Фраза, произнесенная удивленным тоном: «Дорогой, но у тебя же восьмичасовой рабочий день» предвещало скорый и однозначный конец отношениям.

Женщина, которую он привел в свой дом две недели назад, такой не была.

Она просто спрашивала — во сколько тебя ждать? Когда Николай звонил и говорил, что придет не раньше двух часов ночи, его просто просили быть осторожным. Деньги Николая интересовали ее мало. Она благосклонно принимала мелкие подарки, которые он с удовольствием ей дарил, но денег никогда не просила.

Ему всегда было с ней интересно. За короткий период, который она прожила с ним, он не разу не отключался от нити разговора, который она с ним вела, ему не разу не стало скучно в разговоре с этой женщиной.

Николай был счастлив. Он был счастлив быть рядом с ней. Он был счастлив защищать ее. Он был счастлив от того, что может сделать для нее то, чего не могут сделать для нее другие. И он надеялся, что эта женщина будет с ним всегда, в горе и в радости.

И вот, вчера, когда Николай гордый от хорошо сделанной работы, усталый и счастливый был готов вести любимую домой, она посмотрела на него холодными глазами и сказала:

— Отвези меня, пожалуйста, к маме.

Мужчина был ошарашен. Да, он понимал, что он сегодня немного заигрался, но такой реакции он не ожидал.

— Люда, что случилось?

— Ты сегодня непозволительно рисковал. Рисковал мной, собой, Иваном.

— Ты хотела остановиться, и посмотреть, что с нами сделают?

— Я не про это. Когда мы выехали на дорогу, ты вернулся к ним, дождался, когда те двое вылезли на дорогу, сидел в двух шагах от них. Потом чуть не попал под колеса джипа, когда они пытались выскочить. Если бы с тобой что-нибудь случилось, мы бы все остались там.

— Ты пойми, мы все время бегаем и прячемся. Мне нужна информация, кто за тобой охотится. Я подполз, запомнил номера машин, обеих. Этих придурков, что я с дороги столкнул, я запомнил в лицо. На повороте я бегал смотреть, что они дальше будут делать. Как я и думал, двое выползли на дорогу, остановили бежевую иномарку, которая потом за нами ехала. На посту ГАИ я ребят попросил, чтобы они всех, кто в этой машине ехал, переписали и придержали машину полчасика, пока мы не уедем. Завтра позвоню в райцентр, командиру роты ГАИ, узнаю, кто за нами следил, а там дальше все связи пробьем. Ну что ты, все же хорошо.

Взгляд ее голубых глаз был спокоен и отрешен:

— Коля. Я не могу сказать, что я тебя люблю, мы знакомы слишком мало. Ты мне нравишься. Ты мне дорог. Но, ты играешь очень опасно, играешь не оглядываясь ни назад, ни по сторонам. Ты приходишь ночью, а я до твоего появления не могу уснуть, потому что боюсь, что с тобой что-нибудь случится. Сегодня, я поняла, что я боюсь не напрасно. Извини, но бояться всю жизнь за близкого человека я не хочу. Поэтому, мы расстаемся. Я тебе очень благодарна, за то, что ты сделал, но на этом все. Дальше я сама. Пожалуйста, отвези меня за вещами, а потом, не сочти за труд, завези к матери.

Потом были быстрые сборы немногочисленных вещей. Колины уловки типа «Последний поцелуй», «Уже поздно, завтра поедешь» были решительно отвергнуты. И вот он опять один, варит кофе на электроплите, но любимая женщина не придет, шаркая тапками на маленькую кухню, не будет хлопать сонными глазками, как маленький совенок, не будет дурашливо бубнить:

— Хочу кофе! Кофе хочу! — и постукивать по клеенке стола маленькой чайной ложкой.

На выходе из здания общежития, Николая остановила Татьяна, комендант здания, и с плохо скрываемой злорадной улыбкой протянула какую-то бумагу.

— Что это? — Николаю было лениво пробираться через нагромождения казенно-канцелярских фраз, заполнивших бланк официального письма.

— Письмо о выселении! — сладенько промурлыкала комендант.

— Каком выселении? — чистая, хрустальная печаль, окутавшая Николая со вчерашнего вечера, с громким хлопком осыпалась. Если встреча с Людмилой была главной по значимости удачей в его жизни, то следующей по значению, как Николай справедливо считал, было проживание в отдельной квартире недалеко от станции метро, за совсем смешные деньги.

— Районная администрация, Николай, предупреждает вас за пятнадцать дней о предстоящем выселении из общежития. Вы же не в нашем райотделе работаете? А на ваше место заселят местного милиционера. Распишитесь, пожалуйста, на втором экземпляре, и число поставьте.

Занесенный за ночь снегом «УАЗ» долго не хотел греться, поэтому Николай прочитал полученную бумагу. Да, все верно, вредная комендант правильно изложила основное содержание новой беды, которая, как известно, одна не приходит.

После утреннего развода Николай подошел к начальнику розыска, но тот только развел руками.:

— Я тебе чем помогу? Подойди к начальнику РОВД, но я думаю, что кроме койки-места в общаге монтажного техникума он тебе ничего не предложит.

Начальник РОВД человек был новый, слова произносил правильные, но казался, каким-то мутным, идти к нему не хотелось, но иного выхода не было.

Подполковник милиции был вполне приветлив, внимательно прочитал письмо:

— А ты как в этом общежитии оказался, оно же не в нашем районе?

— Оно сдавалось только, были комнаты пустые. Строили, как жилой дом, но в последний момент переиграли на общагу, а желающих на общежитие в нужном количестве не нашлось. Я у начальника подписал письмо, мне районная администрация по просьбе местного начальника милиции разрешили заселится временно.

— А ты где прописан?

— У родителей, товарищ полковник. Но там площадь большая, а комнат мало, у брата уже семья, остается только в комнату младшей сестры заселяться. А по нормативу жилой площади меня даже нуждающимся признать не могут, там по девять метров на человека получается.

— Ну да, проблема. Ладно, пиши рапорт, я за неделю твой вопрос решу через городское управление.

— Спасибо, товарищ полковник. Разрешите идти?

Ну вот, вроде бы вопрос решен, остается разобраться со вчерашними охотниками.

Разогнав оперов по адресам, Жемчужный погрузился в нелегкую процедуру установления телефонной связи с отделом ГАИ в отдаленном райцентре. В конце концов, связь была установлена, рапорт сержантов, был найден и зачитан местным начальником ГАИ, а данные пассажиров бежевой иномарки внесены в поисковую систему новомодного «Пентиума»-286. Минут через пятнадцать монструозный принтер, красящую ленту для которого искали всем отделом, застрекотал и стал выплевывать серую бумажную ленту. Ну, кто бы сомневался.

Мирные пассажиры оказались активными бойцами поселкового спортивного клуба, чья несокрушимая фаланга недавно подмяла несколько районов Города, а сейчас билась с более многочисленной, но менее организованной «братвой» из района имени Первого Революционера. До вечера изучая информацию из милицейских картотек и сделав несколько звонков знакомому в РУБОП, капитан Жемчужный пришел к неутешительному выводу, что его ход должен быть очень нетривиальным, иначе шансов пожить у коварно бросившей его женщины остается очень немного.

Решив подышать воздухом перед трудным разговором с руководством, Николай вышел на крыльцо отдела милиции. День склонился к вечеру. Возле дежурной части дружно ржали, как молодые жеребцы, заступающие на службу ППСники, у крыльца «троила» двигателем дежурка городского управления, из заднего окошка которой грустно смотрела на мир немецкая овчарка. Толчок в спину вернул, впавшего в задумчивость, Николая в суровую действительность.

— Здорово — тянул лопатообразную ладонь Серега Кувшинов, инспектор-кинолог с областного питомника служебных собак.

— Здорово, а ты че здесь?

— Да у вас в Нахаловке ребятенок потерялся, нас вызывали.

— Нашли?

— Нашли. Он на берег поперся, забрел в кусты, устал, решил отдохнуть, ну и уснул. Если бы мы на час позже его нашли, наверное, уже бы не проснулся.

— Ну, а так, нормально?

— Да, нормально. «Скорая» когда забирала, сказали, что не страшно, обморозится не успел.

— Ну, был рад тебя видеть, пойду к начальству…

— Подожди, дело к тебе есть.

— Есть дело-говори.

— Тебе щенок не нужен?

— Какой щенок? Ты смеешься что ли, какой мне щенок. Меня из общаги выгоняют, я один живу, то дежурство, то усиление, не до щенка в общем.

— Да ты пойми, ему все равно, терять уже нечего, его через пят дней выбракуют.

— То есть ты дефективного собакина мне подсовываешь?

— Щенок не дефективный, у него мать с ума сошла.

История, рассказанная взволнованным Серегой была, очень грустная и жестокая. После падения Восточной Германии, российское МВД в рамках закрытия старых долгов бывших социалистических стран и международного полицейского сотрудничества между демократическими государствами Европы, получило из питомников объединенной ФРГ некоторое количество породистых сук породы немецкая овчарка. Собаки были по европейски утонченны, интересных окрасов, от полностью черной до темно-золотистой, перспективы улучшения крови российских восточно-европейских овчарок радовали отечественных кинологов, но только до определенного момента.

Через некоторое время, у элитных немецких барышень стали проявляться некоторые «изюминки». Одна боялась выстрелов, что для милицейской собаки было недопустимо, но до разведения ее решили допустить. Вторая постоянно пребывала в полнейшей меланхолии, что тоже было странно. Так или иначе, «немки» встали на путь материнства. И вот, двадцать дней назад, одна из них, темно-коричневая красавица Ника, благополучно разрешившаяся пятью здоровыми щенками. Отыграв три недели роль образцовой матери, Ника внезапна впала в депрессию и скушала весь помет, оставив лишь один маленький щенячий хвостик. Когда заплаканные девочки из группы разведения убирали опустевший вольер, они услышали чей-то жалобный писк.

В дальней кладовке, среди щеток и веников, под пыльной тряпкой плакал последний сынок Ники, каким-то образом избежавший печального конца. На тот момент весь помет по документам был уже списан, руководство питомника получило ехидные комментарии от областных начальников, и сообщать о чудесном спасении несчастного щенка означало вновь расписаться в своей торопливости, невнимательности, некомпетентности и далее по списку. Так как руководство питомника, как и все сотрудники, собак любило, то дало команду выкармливать не значащегося в списках собачьего поголовья кобелька до минимально необходимого возраста — одного месяца, а затем отдать в хорошие руки. Но, как назло, именно в этот момент, пристроить бедолагу никуда не получалось. Николай вспомнил пустую квартиру, ехидную улыбочку коменданта и решился:

— Серега, сколько дней вы еще можете его держать?

— Дней десять, не больше.

— Давай, я через восемь дней тебе позвоню. Если решу все свои вопросы, то заберу пса, если нет — не обессудь. Договорились?

— Договорились, братан, буду ждать звонка!

Николай распрощался с приятелем и пошел в кабинет зама по оперативной работе:

— Товарищ майор, а как быстро мы «наружку» сможем организовать?

Глава девятнадцатая

Пауки в банке

Я стояла перед зеркалом в нижнем белье, внимательно разглядывая себя. Вроде бы ничего не видно. Очень удачно кружева и оборочки маскируют тонкие булавки, вдетые в белоснежную ткань лифчика.

Сзади послышалось металлическое бряканье.

— Да дорогой, сейчас я буду готова!

В комнату, недовольно фыркая и звеня, зажатым в зубах, поводком, ввалился Арес. Он уже полчаса тонко намекал мне, что если завела питомца, то выгуливать его надо регулярно, не менее двух часов в день.

— Да, солнышко, я знаю, сейчас мы с тобой погуляем.

Мой единственный защитник недоверчиво фыркнул и потопал к входной двери, где с протяжным вздохом, завалился на коврик, всем видам выражая, что он уже потерял всю веру в человеческую порядочность.

Ну, а что мне делать? Расставшись с Николаем, я поняла, что опять стала абсолютно беззащитна. Пришлось вновь штудировать прабабушкину тетрадь, и искать любые рецепты, хоть как то способные помочь мне в нештатной ситуации, и сейчас острые булавочки, с обмазанным жалом, семена, порошочки — все спрятано в карманчиках, швах и складках одежды.

Ну все, кажется я готова. Пес, я тебя почти не обманула, мы идем гулять. Сегодня у меня насыщенная программа. К моему удивлению, мне позвонили из банка «ВостокСибирьУрал», и приветливо пригласили зайти, оформить кредит на интересных условиях. Поэтому, отсидев четыре пары в институте, я направилась в уважаемое кредитное учреждение. Симпатичная барышня в униформе (белый верх, черный низ), не переставая улыбаться, проводила меня в небольшой кабинет, на двери которого висела отпечатанная на принтере табличка «Эксперт кредитного комитета».

В кабинете никого не было, мило улыбнувшись со словами:

— К вам сейчас подойдут, — девушка отставила меня и прикрыла дверь.

Минут через десять в комнату вошел мужчина в сером костюме с бейджиком «Федор» на лацкане.

— Здравствуйте, Людмила Владимировна.

— Добрый день, Федор Евгеньевич.

— Г-хм! — мужчина закашлялся, непроизвольно скосил глаза на бейджик. Отчества не было.

Помолчали. Собравшись с мыслями, мужчина начал второй заход.

— Мы знакомы?

— Вряд ли.

— Но откуда вы знаете мое отчество?

— Догадалась, я даже о вашей должности догадываюсь.

— Понятно.

Мой собеседник забарабанил кончиками пальцев по столешнице, разговор явно пошел не по плану.

— Людмила Владимировна, мы проанализировали день, когда вы пришли к нам для получения кредита…

— Я надеюсь с Дениской все в порядке, бо-бо прошло?

— С Дениской? А, понял. Не знаю, Дениса мы уволили в тот же день за неподобающее поведение с клиентами.

— О, он и с клиентами так себя вел? Я думала, только с клиентками. Очень большой проказник, ваш Дениска.

Федор Евгеньевич выпучил глаза, затем засмеялся.

— Нет, я неправильно выразился, только с клиентками. Людмила Владимировна, давайте вернемся к теме нашего разговора, а то вы все время уводите его в сторону.

— Так я думала, что мы по теме и ведем разговор. Мне сказали, что кредит одобрен, я пришла его оформлять. В качестве извинения за поведение вашего сотрудника вы можете щедро снизить процентную ставку по кредиту.

— Людмила Владимировна — прибавил металл в голосе начальник службы безопасности банка…

— А вы не шумите на меня, не надо. То, что ваши подчиненные в камеру смотрят и наш несуразный разговор слышат, а вы считаете, что выглядите смешно, не моя проблема. Я с вашим банком иметь дело зареклась, вы меня опять сами пригласили. Давайте, вы прямо скажете, что вам надо, я откажусь и пойду себе, у меня дел много.

— Не куда вы не пойдете — аж зарычал безопасник, и сделал какой то знак рукой.

Через два биения сердца дверь сзади хлопнула, и мне на плечо опустилась чья-то тяжелая ладонь.

Я повела плечом.

— Пусть руку уберет, я не люблю, когда незнакомые озабоченные мужчины меня трогают.

Глумливая усмешка, уверенность вернулась в глаза безопасника.

— Он уберет руку, когда я скажу. А теперь рассказывайте, где и по чьему заданию вы установили в кредитном отделе «прослушку»?

— То есть, вы ее не нашли?

— Нет.

— Не удивительно — не найти того, чего нет.

— Анализ вашего поведения…

— Анализ моего поведения и отсутствие «прослушки» должно было подсказать вам, что у меня особая интуиция. И, моя интуиция, говорит, что ваша горилла сзади, у которого от счастья ладошки вспотели, сейчас нас покинет.

Мужчина за моей спиной гневно фыркнул, больно сжал мое плечо, но, после этого давление сильных пальцев сразу ослабло, а потом рука сползла куда-то в сторону.

Федор Евгеньевич с явным беспокойством следил за поведением своего подчиненного. Охранник за моей спиной, судя по звукам, опустился на стул у стены, а затем сладко басовито засопел. Я не оборачиваясь, улыбалась, глядя в глаза главного безопасника, который с ужасом смотрел на меня.

— А теперь выключайте запись у своих подчиненных и давайте, наконец, поговорим, что вы от меня хотите.

Начальник службы СБ прохрипел:

— А если сейчас мои…

— Если еще кто-нибудь до меня дотронется, придется все здание эвакуировать.

Не знаю, что я несу, но дяденьку проняло. Он, побледнев, сказал:

— Пожалуйста, одну минутку, — и выбежал из кабинета.

Я перевела дух. А не надо хватать девушку за выпуклости, у девушки там маленькие иголочки торчат, а иголочки намазаны хитрым составом «Спи, глазок». Лишь бы начальник СБ не останавливался, не пытался вновь давить на меня. Нет, конечно, вид молодого, здорового охранника, который вдруг перестает демонстрировать агрессию, сжимая плечо наглой девчонке, а начинает искать стульчик, чтобы на нем уснуть — эта картинка может напугать человека с взвинченными нервами, но что мне делать дальше?

Если он прибежит с подкреплением, я могу не справиться.

Нет, пришел один, сидит бледный, не знает с чего начать.

— Федор Евгеньевич, давайте с чего-нибудь начнем!

— Вы уверяете, что ни на кого не работаете, и что интуитивно почувствовали, что о вас говорит гадости бывший заместитель начальника кредитного отдела, поэтому вернулись и ударили его.

— Я никого не уверяю, мне это не за чем.

— Но у вас есть интуиция, которая помогает вам чувствовать, что о вас думают другие люди.

— Да, если вас это интересует.

— И что я о вас сейчас думаю?

— Для этого совсем не надо обладать интуицией. Вы меня очень не любите, и думаете о том, что бы вы со мной сделали, если бы могли.

— Ну, да, согласен.

— А вот два ваших подчиненных, которые стоят за дверью, они думают, что вы занимаетесь ерундой, и меня пора тащить в ваш маленький подвальчик, который … туда еще длинный тоннель идет.

— Впечатляет. Хорошо. Я вам верю. Я действительно пригласил вас, чтобы заключить кредитный договор. Сумма нас устраивает, в качестве залога выступает квартира вашего созаемщика, я как понимаю, это ваша бабушка.

— Да, все верно.

— Но есть одно условие. Мне нужна ваша помощь, а именно, чтобы вы применили вашу интуицию.

— Чем могу помочь?

— У нас в банке проблема. Проблема странная и нетипичная. У нас участились драки между персоналом. Причем, зачастую, агрессию проявляют к людям, с которыми обидчик не связан абсолютно, ни по служебным, ни по личным делам.

— Да, не приятно, но причем тут служба безопасности? Это скорее работа кадровиков.

— Знаете, я давно уже работаю, и у меня тоже выработалась интуиция.

Я чувствую, что это непросто ссоры коллег, не чьи-то расшатанные нервы, а именно кто-то провоцирует эти драки, чего-то добивается, я не могу объяснить, но я так ощущаю. Например, последний случай: операционист клиентского зала, девочка, только из декрета, счастлива, что снова вышла работу, весь день улыбается. Вообще, один позитив. Вчера в столовой взяла со стойки стакан чаю, вылила на голову старшему ревизору, которая стояла впереди нее в очереди, а затем вцепилась в волосы, еле отодрали. Расспрашиваем, что между ними произошло, а они даже не знакомы. Ревизор пришла к нам, когда операционист была в декретном отпуске. Кроме рыданий и уверений, что она больше так не будет, и не понимает, что на нее нашло, ничего добиться не удалось. И такое по два три раза в неделю.

Люди уже просто боятся своих коллег. У меня в голове не укладывается, что это может быть.

— Да уж, представляю.

— Мысли какие-нибудь возникли?

— Возникли, самое близкое к этому определение — гипноз.

— Послушайте, ну какой гипноз! Никто не уводил нападавших в укромный уголок, не качал перед ними шариком, не махал руками.

— Я же сказала, что гипноз — это самое близкое. Камеры в банке стоят?

— В операционных залах, кассе и денежных хранилищах. В остальных помещениях пока нет, финансирования не хватает.

— Скажите, когда можно сделать следующее: — меня представляют, скажем, как контролера из головного офиса, и дают возможность пообщаться с каждым сотрудником. С каждым — это значит, что все, кто был в здании вчера, они все должны быть на рабочем месте, и я должна иметь возможность пару минут пообщаться с каждым.

— Хорошо, когда вы сможете прийти?

— Давайте, завтра, к двенадцати часам.

— Хорошо, договорились. Что-то еще?

— Да. Я так и не услышала, что получу я в случае, если найду гипнотизера?

— Проценты по кредитному договору вас приятно удивят.

На следующий день, я, одетая в белоснежную блузку с коротким рукавом и узкую, черную юбку, входила в шикарный кабинет директора Н-ского филиала банка. Вслед за мной в дверь нырнула инспектор из отдела кадров, которая коротко представила меня, как специалиста по оптимизации использования рабочего времени из головного офиса. Равнодушный кивок моложавого мужчины в дорогом костюме, и я начала работать. В некоторые кабинеты я заходила буквально на пару секунд, но чаще всего приходилось здороваться, подсаживаться к робеющему работнику, коротко спрашивать о его обязанностях, делать пометки в блокноте. Свою цель я увидела сразу, едва открыла дверь кабинета. Женщина в красной жакете, с вплетенном в каштановую косу бантом, сидела ко мне спиной, внимательно просматривая что-то на экране монитора. Над ее головкой переливалась черная искорка. Я сделала шаг назад, спиной выпихивая в коридор натолкнувшуюся на меня «кадровичку»:

— Пойдемте дальше, здесь ничего интересного.

Также кратко посетив еще три отдела, я попросила проводить меня к начальнику СБ.

— Вот, Федор Евгеньевич, кабинет шестьсот пятый, стол второй слева, девушка в красном жакете с косой, это она.

Начальник СБ поднял трубку, повторил координаты, по коридору пробежало несколько человек.

Через несколько минут раздался звонок телефона, главный безопасник выслушал сообщение и, зажав трубку ладонью, спросил:

— Еще раз скажите, какой кабинет и какой стол…

Я повторила.

— Там нет никого, за этим столом сидел мужчина, который сейчас на больничном.

— Там была женщина, я не ошиблась. Я же просила, чтобы все были на своих рабочих местах. А что другие обитатели кабинета говорят?

— Они ни кого на этом месте не видели.

— То есть среди бело-черных людей появляется женщина в ярко-красной одежде, и на нее никто не обратил внимание?

— А вы ее разглядели?

— Нет, я ее видела со спины, если бы я подошла, она бы меня тоже увидела, и поняла, кто я.

Я подумала, что-то скребло меня изнутри.

— Федор Евгеньевич, а сегодня какие-то крупные платежи у вас в банке проходят?

— Сегодня нет, завтра ожидается очень крупная сделка, мы кредитуем приобретение крупного предприятия в Городе.

— Давайте, я еще похожу, может быть увижу барышню в красном пиджаке. Только вы мне дайте охранника поздоровее, пусть он в отдалении будет, чтобы я за помощью не бежала, а к нему обратилась.

— Сделаем.

И опять я с сотрудницей кадровой службы иду по бесконечным переходам банка.

— Скажите, а больше драк среди сотрудников не было?

— Ну как не было, сегодня с утра контролер отдела платежей ударила уборщицу, когда та мусор из корзинки забирала.

— И что у вас делают с теми, кто драки устраивает?

— Ну как что? Вечером трудовую и расчет в зубы, и до свидания.

— А контролер отдела платежей — чем занимается?

— Они отслеживают, чтобы операционист правильно вбила в компьютер реквизиты по крупным платежам, и своим ключом подтверждают платеж.

— То есть, человек, которого вечером выкинут с работы, сейчас контролирует правильность перечисления денег по крупным платежам, я правильно все поняла?

Инспектор кадров возмущенно фыркнула:

— Ну а что такого, зарплату то она за полный день получит.

— Ну да, действительно. А пойдемте мы с вами в отдел платежей. Мы же там сегодня еще не были?

Помещение Отдела платежей было весьма оригинальным, оно имело два больших окна в коридор, а дверь в отдел была заперта на электронный замок. Дальнее от нас окно зала выходило в курилку, где среди клубов дыма стояло несколько сотрудников банка.

— Вон Самойлова, которая сегодня последний день работает — кадровик ткнула пальцем в молодую женщину, которая наклонившись к плечу оператора, диктовала какие-то цифры с зажатого в руке бланка.

Ну да, понятно, почему человек стоит с таким отрешенным лицом. Потерять хорошую работу ни за что, особенно сейчас — это горе. Но почему лицо оператора, размеренно выбивающего дробь на клавиатуре, такое же застывшее? Сочувствует подруге? И тут я поймала быстрый взгляд, брошенный в спину Самойловой девушкой, стоявшей с сигаретой в курилке. Она быстро отвернулась, но я узнала ее. Конечно, красного жакета на ней не было, но искорка слабо сверкнула через два давно не мытых стекла. Да и коса на затылке никуда не делась.

— Мы можем открыть эту дверь?

Инспектор отдела кадров замахала руками:

— Посторонним вход туда запрещен!

— Откройте мне эту дверь, быстро!

— Ну, хорошо, только отвечать будете вы! — она торопливо зашарила в кармане, видно в поисках ключа.

Услышав мой крик, к нам спешил приставленный охранник.

Я обернулась к нему:

— Там в курилке девушка с косой, она та, кого мы ищем.

Замок на двери пискнул, оттолкнув кадровика, я побежала к Самойловой.

Наперерез мне бросилась какая-то женщина, Самойлова резко обернулась, и с таким же отрешенным лицом, бросилась ко мне. Оператор продолжал забивать цифры, не обращая внимание на кавардак сзади.

Самойлова была девушкой высокой и крепкой, при столкновении с ней, до которого оставалось пара шагов, она бы меня снесла. А на помощь к ней спешила еще одна женщина, наверное начальница этого курятника. За шаг до столкновения с драчливым контролером, я сменила направление движения, подскочила к стене, и двумя руками рванула на себя россыпь разнообразных проводов, подключенных к нескольким десяткам разнообразных разъемов и розеток, собранных в несколько блоков.

Я рвала провода, даже когда меня схватили сзади несколько пар рук. Я вырывалась и орала от отчаяния, в зале стоял дикий крик сотрудников, писк «бесперебойников» и аварийно отключаемых компьютеров. Меня сбили с ног, когда я схватила за два последних провода, и я покатилась по затоптанному полу, сжимая руками два вырванных с мясом кабеля. Лежа на полу я подняла голову и замерла от удивления: оператор — напарница Самойловой, продолжала набивать какие-то, цифры не отрывая взгляда от потухшего экрана монитора.

Через полчаса я сидела в кабинете начальника СБ, за дверью стоял дикий ор — это руководители практически всех подразделений банка требовали моей немедленной казни. Через некоторое время шум стих, Федор Евгеньевич, красный от злости вошел в кабинет, тщательно заперев за собой дверь.

— Что там было в платежке?

— Завтрашний платеж за завод, но на другой расчетный счет и другому получателю.

— Дела. А девушку ту нашли?

— Нет. Никого не нашли, и люди в курилке не помнят, кто с ними еще был.

— Это плохо.

— Людмила Владимировна, сейчас принесут фото из отдела кадров, пожалуйста, закончим это дело, посмотрите фотографии сотрудниц.

— Конечно, я постараюсь.

— Как вы догадались?

— Не знаю. Просто, меня смутило, что женщину, работавшую на чужом рабочем месте, одетую так, что ее невозможно не заметить, никто из соседей по кабинету не помнил. А потом я узнала, что сегодня за драку должны уволить контролера, отвечающего за правильность крупных переводов, представила себя на ее месте. Ведь у нее наверное зарплата хорошая, семья, а ее через пару часов лишат работы. Наверняка, она была очень уязвима, поэтому я пошла на нее посмотреть. А там вижу, они с оператором какие-то бледные, а из-за угла девушка с косой выглядывает. Вот и завертелось.

Девушка на фотографии смотрела мне в лицо очень недобро. Наверное, догадывалась, что ничем хорошим наша встреча не закончится. Юрист из отдела взысканий, принята на работу три месяца назад, хорошие показатели в служебной деятельности. Правда, ни диплома, ни трудовой книжки в личном деле, почему-то, не нашли. И по адресу, списанному из паспорта, такая женщина не проживала. Но это была уже не моя проблема. Я же, под охраной двух молодцов, на машине банка, была отправлена домой. На дорогу мне был выдан оформленный и подписанный кредитный договор, размер процентов по которому обещал стать отрицательным при нынешней инфляции.

Глава двадцатая

Чужой среди чужих

Николай

Задание бригадиру «наружки» давал опер из отдела по тяжким преступлениям, но по моим данным. Ему галочка в ежемесячный показатель работы, ну, а я не хотел официально иметь отношение к этому делу. Но, справочку следователю прокуратуры о том, что два «гоблина», данные по которым я получил от командира взвода ГАИ райцентра, причастны к убийству гражданина Старыгина, я отдал, приобщив к ней бланк допроса Ивана Старыгина. Конечно, следователь был очень недоволен, что я не привез к нему Ивана на допрос. Но обязательство Старыгина являться при необходимости по первому вызову в органы прокуратуры, а также справочку о том, что Иван обследовался в психиатрической больнице, выписан без установления диагноза, примирила следователя с действительностью.

Мой же рассказ, о том насколько Иван был неопрятен и вонюч по выходу из больницы впечатлил работника прокуратуры. Вшив в толстую папку показания Ивана, что он, по причине злоупотребления спиртными напитками, ничего о смерти отца пояснить не может, следователь дал мне отдельное поручение о вызове и отработке на причастность к преступлению двух новых для следствия жителей рабочего поселка.

По традиции, бригадир «наружки» поругался на отсутствие подробностей в задании на наблюдение, скупость справочного материала, но обещал взяться за работу уже завтра, что меня вполне устраивало.

С утра я помахал перед лицом начальника розыска отдельным поручением следователя, выбросил из служебной папки все лишние бумаги, кроме тонкой стопки повесток и пары чистых бланков протокола допроса, выпил стакан чаю, и двинулся в сторону вокзала, выбросив из головы все сомнения в правильности выбранного пути.

Сорок минут пролетели очень быстро, и вот я на месте. Рабочий поселок вытянулся вдоль железной дороги на несколько километров, которые мне пришлось пройти два раза, туда и обратно.

— Брасов Василий дома? — кричу в глазок старой, коричневого цвета, деревянной двери.

— А нет его милок, ушел на работу.

— А как мне его найти, бабушка? Мне ему надо повестку передать.

— В армию наконец забирают, обормота? Давай повестку. А работает он в спорткомплексе, у бандитов.

Бабуля в застиранном халате отпирает дверь, хватает повестку, расписываясь на корешке, затем начинает обсуждать событие с соседкой, высунувшейся из-за двери напротив.

Во втором адресе все повторилось в точности так же, только дверь открывает крепкий дед с газетой в руке.

Ну вот, по месту жительства отметился, пора делать самое главное, для чего все затевалось. Я вышел на покосившее крыльцо деревянного барака, чуть не провалившись, неосторожно ступив на подгнившую доску. Солнышко пригревало уже по-весеннему, с крытых потемневшим шифером крыш часто капали шустрые капли. Идти в логово дракона совсем не хотелось. Очень потянуло повернуть направо, в сторону железнодорожной станции, сесть в полупустой вагон, а через час пить чай в своем уютном, но только для своих, кабинете. Но, видно, не получится. Со злостью мысленно увидел перед собой серые глаза женщины, которая ворвалась в мою жизнь, перебаламутила душу и бросила меня.

Я вспомнил ее глаза, спокойные и скорбные, как на иконе, ее слова, сказанные на прощание, одновременно справедливые и обидные. Ладно, надеюсь, сегодня я смогу отвести от нее главную беду, а если все люди, вольно или невольно, задействованные в моем плане, сработают, как должно, то и я не особо пострадаю. Последний раз посмотрев на ласковый теплый шар весеннего солнышка, я, по стариковски шаркая, пошел налево.

Внешне, здание спортивного центра влияние свежих ветров перемен не затронуло. Внутренний интерьер тоже соответствовал худшим образцам советского офисного дизайна — потертый рыжий полированный шпон, серо-розовые пиленные плиты ракушечника и беспрерывно моргающие лампы «дневного света» неизменно «радовали» взор посетителей центра наверное лет двадцать. Единственное, что говорило о современных веяниях в местной обители спорта — розовощекий юноша, сменивший деда-ветерана на входе, и попытавшийся не пропустить меня к кабинету директора путем блокировки турникета, несмотря не предъявленное в развернутом виде служебное удостоверение. Слава богам, перепрыгнуть через заграждение удалось красиво, то, что колено болезненно зацепилась за металл балюстрады, никто не увидел, и я гордо проследовал на второй этаж под растерянные причитания местного цербера.

Долго посидеть в одиночестве у запертого кабинета директора мне не удалось. Минут через десять, обиженный вахтер привел подкрепление — таких же раскаченных бычков, в трещавших от распиравших мышц спортивных костюмах. Сначала они толпились на лестничной площадке, сердито поглядывая на меня, под гневные тирады сторожа.

Чтобы разрядить обстановку, я, узнав в группе неравнодушных граждан, одного из тех, кого мне удалось столкнуть с дороги, воскликнул:

— Здорово, — затем замахал руками, показывая, как смешно он махал, прежде чем упасть в кювет, и одобрительно показал ему большой палец.

Парень, как видно, обладал авторитетом, но не мозгами. Он решительно двинулся ко мне, и, без лишних разговоров, зарядил мне жесткий прямой правой в мое приветливое лицо. Ну что сказать, спортивная поросль в рабочем поселке росла достойная, а я никогда не умел держать удары в голову. Ножки мои отключились сразу, и я устало лег в заботливые руки коллег моего визави. Затем меня поволокли через какие-то лестницы на задний двор, начали запихивать в багажник «девяносто девятой», чему я решительно воспротивился, раскинув ручки и ножки, как Иванушка, которого пихала в печь злая бабка. Несколько ударов в корпус меня не переубедили.

Наконец, молодые бандиты, устав со мной бороться, наскоро стерли с моей физиономии потеки крови, запихнули меня на заднее сидение, против чего я не протестовал, и мы выехали со двора спорткомплекса в неизвестность. Я был вполне доволен, из пассажиров нашей машины я единственный, кто заметил высунувшийся из соседнего двора любопытный нос серенькой неприметной вазовской «девятки».

Везли меня недолго. Минут через десять мы въехали в закрытый двор какого то автохозяйства, где меня, не дав оглядеться, снова потащили куда-то во внутрь, с удовольствием стукая о встречные углы и косяки. Очнулся я в небольшом кабинете, за столом сидел мужчина средних лет в сером турецком свитере, держа толстыми пальцами мое удостоверение. По свернутому набок носу я узнал Мансура, видел его фото в газете. Со слов приятеля из УБОП, Мансур занял место Колуна, безвременно ушедшего в край счастливой охоты, по причине пропущенного удара ножом от своего же бригадира.

Вследствие многочисленных встреч моей головы с элементами интерьера во время подъема сюда, я не сразу смог включится в разговор между хозяином кабинета и моими сопровождающими.

— И какого хрена вы приволокли сюда этого мусора! — искренне недоумевал Мансур.

— Ну он, это … он меня узнал! Это он меня с дороги возле Ташары столкнул!

— И что?

Юноша собирался с мыслями. Наверное, очень плохо, когда сначала с удовольствием бьешь мента в морду, а потом думаешь о последствиях.

Молчание затягивалось. Я решил помочь ребятам принять решение. Просто, мне вспомнилось, что примерно два месяца назад на занятиях по служебной подготовке нам зачитывали письмо из прокуратуры, из которого в мою дурную голову врезались строки: «Суды отказывают квалифицировать уголовные дела как похищение человека, если потерпевший находился в помещении с окнами без решеток, не был связан, или иным способом лишен возможности покинуть помещение или позвать на помощь».

Я начал издавать звуки, сигнализирующие, что меня сейчас вырвет. Мои телохранители отпустили меня и брезгливо отстранились. Тогда я с восторгом схватил стоящий рядом со мной стул и, из всех оставшихся у меня сил, метнул его в стену рядом с головой Мансура.

Очнулся я к маленькой сырой комнате, со связанными за спиной руками. Кажется, я немного перестарался. Болело все. Только тоненькая струйка воды освежала ноющий затылок. Я оторвал щеку от приятной прохлады бетонного пола и попытался сесть. С третьей попытки я понял, что капюшон моей куртки прижимает к полу чья-то нога, и перестал дергаться.

— Это ты был в психушке на «козлячей» машине?

Преодолев подкатившую дурноту, я зашлепал распухшими губами:

— Я, а машина вас сделала, козлы!

Ой, как больно ногой по почкам!

— Погоди, Серый. Где найти девку?

— Какую девку?

— Серый!

Блин, ну как же больно!

— Погоди, так бы и сказал, какую девку. Адрес в папке, среди бумаг.

— Петя, посмотри.

Шелест бумаг, ругань. Еще один молодой недовольный голос:

— Нашел? Дай я посмотрю.

Опять шелест бумаг. Кто-то попытался схватить меня за волосы, но пальцы соскользнули, стрижка слишком короткая. Но порадоваться, что недавно ходил к парикмахеру, я не успел. Когда твою голову вздымают вверх не за волосы, а за ухо, это не только больно, но и унизительно. Молодая, злобная рожа, не знаю его, мы не были представлены, возникла передо мной:

— Там нет адреса!

— Ты кто — Петя или Серый?

Сука, опять удар по носу, кровь хлынула в рот.

— Да я просто спросил. Значит, потерял бумажку. Дом зеленый, на улице Чекиста, первый подъезд, квартиру не помню.

Хорошо лежать на холодненьком, хотя острый кусок какого-то шлака больно врезается в висок, но все равно, сдвинуть голову сил уже нет.

Очнулся я оттого, что меня опять куда то тащили, но уже осторожно, не стуча по косякам и не открывая моей головой двери. Потом меня положили на какой-то верстак, надо мной склонилась голова в черной балаклаве:

— Ты кто?

— Опер с Дорожного.

— Старшего позови.

— Сейчас врач подойдет.

— Сначала позови старшего!

Одна голова сменилась другой:

— Говори!

— Передай тому, кто будет осмотр делать — найдите мою «ксиву» и все мои бумаги, они пустые, но все надо откатать на пальцы, как положено, все до одной, обязательно следователю передай.

На этой мажорной ноте я позволил себе отключится.

Очнулся я в больничной палате. Все болело и чесалось одновременно. Вздохнуть полной грудью мешали боль в ребрах и давящая повязка, действительно давящая.

Когда я попытался попросить пить, потрескавшиеся губы лопнули и во рту вновь стало солоно от крови. Хорошо, что после этого я смог провалится в полусон-полуявь.

Когда я снова открыл глаза, то чуть не заорал от испуга. Лицо начальника розыска, склонившееся над тобой в попытке прислушаться к моему дыханию, способно напугать любого.

— Проснулся, герой! Как себя чувствуешь?

— Спасибо, хреново.

Он опять наклонился ко мне и зашептал, тревожно скосив глаза на моих соседей по палате:

— А какого хрена ты туда полез, товарищ пока еще капитан?

— А вот с этого момента поподробнее, что за претензии к пострадавшему на службе?

— Адвокаты задержанных бегают по всем инстанциям и хором воют, что это была провокация УБОПа, а ты с ним заодно.

— У меня было отдельное поручение следователя прокуратуры доставить двух фигурантов по делу и отработать на причастность к убийству, я же вам его показывал. Я вначале занес повестки по месту жительства, а потом хотел еще передать повестки через директора, по месту работы. Там, в спорткомплексе, один из фигурантов меня узнал и вместе с еще такими же отморозками, напал. А потом меня вывезли в другое место, где стали пытать, где живет свидетельница по делу. В чем моя провокация? Если бы СОБР не появился, меня бы там запинали до смерти и все!

— Ты мне показывал отдельное поручение, но я забыл тебя спросить, почему тебе отписали поручение не по твоей линии работы. А, еще, адвокаты уверяют, что ты спровоцировал задержанных и первый напал на них. И СОБР по их словам появился очень вовремя.

— Мне отписали отдельное поручение по убийству, потому что я нашел сына потерпевшего и допросил его. А когда уезжал из больницы, где этого сына содержали, меня эти отморозки пытались остановить, но не догнали, я по полям ушел.

Помолчали.

— Вы меня еще не уволили задним числом, товарищ начальник?

Взгляд начальника розыска вильнул в сторону:

— Мы тебя не уволили, но начальник РОВД очень просил тебя написать рапорт на увольнение, без даты.

— Вы товарищ майор, пожалуйста, передайте начальнику отдела, что рапорт я писать не буду, и увольнять меня, пока я в больничке, не советую, я молчать не буду. Кстати, я в какой больнице сейчас?

— Ты в нашем госпитале. И не кривись, у тебя ничего серьезного нет, поэтому доктора тебя залечить не успеют. Начальнику я твой ответ передам. На меня не дуйся, я ничего против тебя делать не буду, мне все равно два года до пенсии, как-нибудь досижу. Что надо — звони. Телефон в коридоре висит, наш, внутренний, вставать тебе разрешат завтра. Парням что передать — они спрашивали, что принести?

— Приносить ничего не надо, я из-за губ ни пить, ни есть, ничего не хочу, кровь идет постоянно. Привет передавайте, как выпишусь, позвоню.

На этом мы распрощались.

Глава двадцать первая

Стальнозубый и другие обитатели завода

Я откусила маленький кусочек вафельного тортика. Искусственный приторно-лимонный вкус изделия кооператива «Кудесница» наполнил рот, я с трудом смогла проглотить эту крошку. Мои собеседницы дружно вгрызались в выставленный мной на стол десерт, не переставая при этом делится подробностями скандала, потрясшего души всех служащих, занимавших четыре этажа здания заводоуправления.

— Вячеслав Анатольевич, как узнал, что его племянник купил подсобное хозяйство без недвижимости, но с та-а-а-кими долгами — захлебываясь от восторга говорила мне худенькая женщина, не забывавшая откусывать от куска торта, зажатого в руке: — побежал к директору, а того в кабинете нет, он на четвертый этаж, в технический отдел ушел. Так заместитель директора побежал на четвертый этаж, зацепился за ступеньку, шестая ступенька на последнем пролете выше других, а он к инженерам никогда не ходит, и об этом не знает. Ну, запнулся и запнулся, выматерился и побежал дальше.

Забегает в техотдел, и к директору, начинает с ним тихонечко ругаться. А народ видит рваные штаны, и потихоньку хихикает за кульманами. А Анатольевич ничего не понимает, злиться все сильней, шипит все громче, пока на крик не перешел.

А директор молчал, улыбался, да потом как гаркнет:

— Ты как был копеечным оборванцем, так им и остался! Думаешь, я не знаю, что ты людям с деньгами отказал продать теплицы, чтобы потом своего племянника подсунуть, за цену в четыре раза меньше, чем люди заплатили. Хотел подсобное хозяйство, так получи, и давай, начинай потихоньку долги по коммуналке закрывать, а то я долго ждать не буду, мигом твои лавочки прикрою. Давай, иди отсюда, штаны, что ли зашей, а то мотню видно.

Женщины посмеялись. Я тоже улыбнулась, но мне было совсем не весело. Из трижды рассказанной мне истории выходило, что Коробков Вячеслав Анатольевич, заместитель директора по общим вопросам «Завода сельхозмашин» готовил почву для продажи разорившегося подсобного хозяйства своему племяннику. Конечно, племянник — студент-энергетик, пишущий сейчас диплом, был директором только номинально. Всеми вопросами заправлял его почти всемогущий дядюшка.

Когда генеральный директор завода на встрече со мной, узнал, что на теплицы есть покупатели, которые не только готовы дать денег в несколько раз больше, чем от имени племянника хотел заплатить Вячеслав Анатольевич, но и хотят простимулировать лично директора, хозяин завода рассвирепел. Попытки заместителя обнести начальника на деньги, генеральный директор не стерпел и очень изящно пошутил.

Два дня назад, я, в ходе часового торга, рассталась еще с одной дополнительной суммой, конверт с которой исчез в ящике полированного директорского стола. Но в итоге мной была получена в собственность территория, включающая в себя теплицы, овощехранилище и двухэтажное здание СТО, а также ворота и будка охранника. Все это было списано с баланса подсобного хозяйства и продано мне. К договору прилагался пакет документов на постройки, заботливо заказанные заместителем директора по общим вопросам в Бюро технической инвентаризации, для своего племянника, и, естественно, за счет завода.

А вчера, молодой и вечно торопящийся куда-то, племянник Вячеслава Анатольевича, подписал договор, по которому он стал владельцем фирмы, имущество которой включало в себя гербовую печать и наполовину разобранный трактор «Беларусь», чей остов подпирал стену здания СТО. Ну, и куча долгов за коммуналку тоже перешло к новому директору.

Вячеслав Анатольевич, чтоб не путался под ногами, был отправлен хитрым генеральным директором на целый день на областную профсоюзную конференцию, а вернувшись на завод, и узнав о сложившейся ситуации, не от большого ума, побежал ругаться с директором. И вот теперь он рыщет по заводу, сопровождаемый ехидными смешками за спиной, и ищет, на ком бы оторваться за свой позор и потерю крупной суммы денег. Вячеслава Анатольевича я прекрасно понимаю, мне бы тоже, на его месте, очень хотелось кого-нибудь убить. Так как директор, с его кормящей рукой, на роль жертвы не подходит, я очень боюсь, что у меня на заводе появился могущественный и непримиримый враг. К сожалению, заместитель директора в кабинете никаких растений не держит, поэтому шпиона завести в логове врага я не смогу. Придется придумывать иные методы.

Вчера я успела зарегистрировать свою покупку в БТИ, и сдать квартиру Ивана в аренду на пять месяцев, так как содержать еще и взрослого мужика, даже с учетом невысоких цен на продукты в отдаленной деревне, все равно выходит накладно. С учетом платежей за недвижимость и предстоящих трат на восстановление теплиц, скоро я и Арес перейдем на питание черствыми корочками хлеба. Хорошо, что банку по договору кредит надо начинать возвращать только через два месяца.

Покинув заводоуправление, счастливо избежав встречи с заместителем директора, чьи гневные вопли я услышала заранее, и успела спрятаться этажом выше, первым делом я направилась к хозяину СТО:

— Привет, Алексей!

— Привет, привет, коли не шутишь!

— Не шучу. Ты знаешь, что ты сейчас в моем помещении находишься?

Улыбка сползла с лица владельца СТО:

— Но договор аренды же еще действует!

— Я его хочу пересмотреть.

— Охренеть! И какие у тебя условия?

— Алексей, мы же друзья? — я проникновенно заглянула в глаза собеседнику.

— Ну, вот сейчас и узнаем, насколько мы друзья.

— Хорошо, давай попробуем. Арендная плата для тебя один рубль, плюс налог пропорционально стоимости гаража, когда налоговая требование выставит на налог за недвижимость, ну и коммуналка по счетчикам.

— И что я буду должен за такой аттракцион неслыханной щедрости?

— Ты просто будешь моим другом.

— Людмила, я чувствую подвох, поэтому, как другу, скажи мне, в чем он?

— Ну, ты же знаешь, что эту территорию присмотрел для себя Вячеслав Анатольевич, под флагом племянника?

— Слышал.

— Анатольевич бы резво бросился отбивать заплаченные деньги, подозреваю, что, ты бы стал платить гораздо больше!

— Наверное.

— А мне нужен союзник, на кого я могу опереться, так как полагаю, что сейчас начнется война, и меня попробуют задушить. Но, только, давай договоримся — мы с тобой враги, ты всем рассказываешь, что я подняла для тебя аренду в пять раз, и ты очень зол на меня, а общаемся мы каждый раз со скандалом, но у тебя нет выхода, и ты очень хочешь сделать мне какую-нибудь гадость.

— Ну, давай попробуем, хотя зря ты собралась воевать с заводской администрацией.

— А у меня выхода нет. Я вообще воевать не люблю. Я была не в курсе шутки, которую директор сотворил со своим замом. Но теперь генеральный мне не помощник. Он сверху будет хихикать, наблюдая, как Вячеслав Анатольевич меня отсюда выживает, а потом продадут теплицы второй раз, или даже третий. Но тебя они трогать не будут, ты же тоже от меня пострадал. Ну, что, мы договорились?

— Договорились. — темная от масла ладонь аккуратно пожала мои пальчики.

Отлично, тайного союзника, к тому же отлично разбирающегося в этих загадочных механизмах, я нашла. Теперь надо найти работников, чтобы быстро привести в порядок хотя бы часть теплиц.

В слабо освещенном помещении цеха было откровенно зябко. Три десятка мужиков, сгрудившись за двумя длинными столами, забивали «козла» или лениво наблюдали за игроками.

— Здравствуйте, уважаемые. Есть работа — надо теплицы очистить от снега, по четыре человека на теплицу, по окончанию работы плачу каждому по … (я назвала сумму, в два раза превышающую их ежедневный средний заработок).

Расчет по факту.

Народ заозирался. Несколько человек с готовностью стали подниматься, но тут раздался нарочито гнусавый голос:

— А что так мало платишь, хозяйка?

— Нормальная цена. За час закончите — будете дальше в домино резаться.

— Не, нам за такую цену ломаться не интересно, добавь еще столько же, и можно будет поработать…

— Ну, значит, не договорились.

Я резко развернулась и вышла, со злостью хлопнув дверью.

Пройдя шагов двадцать, я была остановлена окриком в спину:

— Хозяйка, подожди!

Меня догоняли четверо мужчин в телогрейках.

Впереди шел худощавый мужичок, лет сорока, со злым, костистым лицом. К моему удивлению, он оказался обладателем гнусавого голоса:

— Ты че побежала? Поторговаться то надо! Мы согласные! Где лопаты?

Я выдала мужикам лопаты, отвела их в ближайшую теплицу и, убедившись, что работа пошла бодро, зашла в СТО решать с Алексеем вопрос ограждения теплиц. Когда через полчаса я вновь вышла на улицу то была удивлена: мои работники, повиснув на лопатах, курили. Судя по количеству окурков и убранного снега (вернее, неубранного), за время моего отсутствия не было отброшено ни одной лопаты снежной массы.

— А, что, вы работу закончили?

— Устали очень, хозяйка! Надо бы заплатить оговоренное, да и пойдем мы до дому.

— Договоренность была — плачу за очищенную теплицу, у вас тут, наверное, два процента сделано.

— Ну, так ты и заплати, а мы завтра доделаем. И не вздумай деньги зажать, а то привыкли рабочего человека обманывать, спекулянты хреновы!

Мужик, оскалив стальные зубы, двинулся ко мне, требовательно протянув ладонь, с синими от наколок пальцами.

Я пошарила в кармане пальто и положила в ладонь пятирублевую монету:

— В плепорции сделанному.

Мужик оглянулся вокруг. У СТО стояли несколько работников Алексея и клиентов, две женщины-работницы завода, шедшие мимо, целенаправленно двинулись к нам, с горящими от любопытства глазами, предвкушая скандал и мордобитие богатенькой сучки.

Стальнозубый подбросил монетку и, ловким ударом кирзового сапога, отправил ее в сугроб, затем пробормотав «Еще увидимся», двинулся в сторону цеха. Соратники, нерешительно потоптавшись, бросились догонять предводителя.

Расстроенная я зашла к Алексею:

— Видел?

— Видел. Здесь ты работников не найдешь.

— Скажи, никто меня не подбросит до оптового рынка и обратно?

— А сама что?

— Ты же знаешь, что у меня прав нет.

— А друг твой — Коля который, тебя не возит?

— Мы с Николаем расстались, с ним рядом опасно находиться.

— Ну, да, да. Теперь я знаю, что есть человек, с которым рядом находиться еще опаснее, чем с тобой.

— Алексей, не начинай, пожалуйста, итак на душе плохо.

— Давай так, выходи за ворота, и иди направо, я через пять минут тебя на твоей «копейке» догоню. А после рынка поедем на автодром, я посмотрю как ты водишь, потренируемся. Если нормально водишь, я тебе с «правами» помогу.

— Спасибо тебе, — я звонко чмокнула в заросшую седой бородой щеку.

Поездка на базу была удачна, я нашла нужного мне человека и решила свой вопрос. Когда утром следующего дня я появилась возле теплиц, четверо молодых узбеков, бригаду которых я наняла вчера на эмигрантской бирже возле рынка, с обязательным условием начать работу с шести часов утра, уже заканчивали очистку одной из теплиц. В десять часов утра я уже рассчиталась с работниками из «ближнего зарубежья» за полностью выполненную работу, и двинулась в институт, успевая на третью пару. На крыльце института в моей сумке завибрировал телефон. Звонил бригадир узбеков:

— Здравствуйте, Ильяс. Слушаю вас.

— Здравствуйте, Люда. Беда у нас небольшой произошел.

— Что случилось?

— Когда парни деньги получил и ворота пошел, там их толпа мужик встретил, сказал, еще раз увидят — убьют. Парни сказать больше не ехать, страшно.

— Ильяс, парни оплатой довольны?

— Да, довольны, оплата хороший.

— Ильяс, там осталось семь теплиц. Если завтра не четверо приедут, а двадцать восемь парней и за один раз очистят семь теплиц — это нормально будет?

— Ай, какой хитрый, ты женщина. Двадцать восемь парень приедет, я автобус найти. Давай, да завтра.

Мне пришлось утром приехать к воротам к пяти часам утра, выдать еще двадцать четыре пропуска. Когда утром толпа веселых узбеков грузилась в старенький автобус, сжимая в руках честно заработанные купюры, человек десять работников цеха, во главе со Стальнозубым, лишь тихо материлась про себя, но от проявления любой агрессии по отношению к штрейкбрехерам, почему-то воздержалась.

Вечером я засиделась в кабинете Алексея. Мы полдня просматривали проспекты с ценами на стройматериалы и оборудование, потом я звонила по рекламным объявлениям, пытаясь хоть приблизительно понять, во сколько мне обойдется реанимация тепличного хозяйства. В девять часов вечера Алексей крикнул снизу, что он пошел домой и закроет меня на ключ.

Мне оставалось досчитать только несколько позиций, и я ответила, что потом сама все закрою. Я понимала, что уже поздно, но не могла оторваться от работы, до дрожи в руках хотелось увидеть итоговую сумму.

Да, закончила. Лучше бы не начинала. Чтобы все купить и восстановить, мне нужна еще одна квартира на продажу. На чем бы сэкономить? Я вспомнила, что кто-то мне говорил, что стекло с крыши и стен теплиц складывали в овощехранилище. Сегодня я не пойду туда, но захотелось сегодня проверить, открывается ли ржавый замок, висящий на огромном засове. Я взяла связку ключей и двинулась на выход, решив, что за пять минут, что я хожу до входа в подземное хранилище, с моей сумкой и самой автомастерской, ничего не случиться, а выяснив вопрос, открывается ли замок, я закрою СТО и поеду домой.

На улице было тихо и спокойно. С будки охранника, в ста метрах от мастерской, светил прожектор, освещая выезд с завода, на крыльце цеха несколько человек о чем-то болтали, в воздухе мелькали огоньки сигарет. Я подошла к металлическим воротам овощехранилища, перехваченным толстой полосой засова.

Замок, после пяти минут моего активного ковыряния и заливания в него машинного масла из масленки, решил сдаться и бессильно повис на проушине. Я потянула дверь, которая со скрипом открылась, в это время за моей спиной раздался насмешливый голос:

— Добрейший вечерок, гуляем одна, так поздно?

Я обернулась. На крыльце цеха никого не было. На полпути к СТО стоял темный силуэт, отмеченный яркой точкой огонька сигареты.

Неприятный звук металла, скребущего о камень, раздался с другой стороны.

Вдоль серой стены цеха в мою сторону неторопливо двигался еще один мужской силуэт. Как я разглядела, в опущенной руке он держал металлический лом, который опущенным концом скреб по оттаявшему асфальту, издавая жуткие звуки.

— А кто это нам такая красивая попалась, а с кого мы сейчас спросим, как с суки? — я с ужасом узнала гнусавый голос Стальнозубого.

Пока я оглядывалась, время было потеряно. Два недобрых человека приблизились ко мне слишком близко. Я обреченно вздохнула и нырнула в овощехранилище, захлопнув за собой дверь. За те несколько секунд, что мои противники замерли на месте, ошеломленные моим исчезновением, я ощупала дверь, поняла, что изнутри ее закрыть не на что, и, выставив руки вперед и вбок, побежала по ступеням вниз. Когда дверь наверху распахнулась, я была уже внизу, в непроглядной черноте подземелья.

На фоне квадрата серого неба темнели две головы.

— Ну что, возьмем фонарик и за ней?

— Нет, подождем, закрывай дверь. — уверенно сказал Стальнозубый, и серый квадрат неба исчез.

Я постояла, прислушиваясь, но меня окружала мертвая тишина и глубочайшая темнота. Плотно прилегающая металлическая дверь надежно отрезала меня от поверхности. Я не знаю, что задумал Стальнозубый, но судя по всему, оставаться здесь мне было опасно. Я, как слепая, выставив левую руку вперед и, скользя кончиками пальцев правой руки по шершавой стене, осторожно двинулась вниз.

По моим ощущениям, я двигалась по узкому коридору, справа и слева которого находились ниши, перекрытые склизкими от влаги невысокими калитками. Лезть туда и исследовать ниши мне не хотелось, судя по запаху, они были полны остатками гниющих овощей. Идя по бесконечному коридору в никуда, неожиданно я почувствовала приступ беспричинного веселья. Губы скривились в улыбке, я стала хихикать, настроение поднялось.

Это было ненормально. Я остановилась. Веселье стало проходить, сменяясь сердцебиением и головной болью. Господи, как я забыла. В голове пронеслись рассказы о внезапных смертях в подвалах и погребах, или последний случай, когда бригада «Водоканала», кинувшись спасать внезапно замолчавшего слесаря, вся осталась в колодце канализации. Я, наверное, надышалась каким-то газом, скопившимся в подвале. Я в панике бездумно рванула вперед, пробежала несколько шагов и остановилась, тяжело дыша.

Куда я бегу? Дальше в подвал, где концентрация газа еще выше? Что я знаю про газ? Мне кажется, что он тяжелей воздуха, значит выше, ближе к потолку должно быть больше кислорода! Я попыталась найти в гладкой стене хоть что-то, что поможет мне приподняться над полом. Но всюду была лишь грубая, плотная, шершавая кладка из влажного кирпича или влажные дощечки калиток, которые начинали трещать и прогибаться, когда я пыталась на них залезть.

Вернуться назад, ведь не убьют меня те два мужика у входа? Я вспомнила зловещий скрежет наконечника лома об асфальт, беспощадные глаза Стальнозубого. Думаю, что все таки убьют. А если буду жалобно просить пожалеть, еще и поглумятся перед этим всласть, твари.

Я двинулась дальше вглубь погреба, жадно ощупывая стены. Вдруг мои ноги уткнулись во что-то мягкое, лежащее на полу, а пальцы нащупали кирпичи, по неясному для меня капризу строителей, выложивших их в углу, зубчиком. Я стала щупать поверхность впереди меня, и поняла, что я почти уперлась в дверь, здоровую металлическую дверь, перегородившую коридор. Я стояла и ощупывала дверь, периодически толкая ее, но дверь стояла как влитая. Мои мысли путались, я не могла понять, что тревожит меня, ведь я нашла фигурную кладку, по которой смогу, ставя ноги в углубления между кирпичей, подняться к потолку. Наверное, я уже отравилась газом. Я не могла понять признаки поднимающейся во мне паники.

И вдруг я поняла. Я поняла, что меня беспокоило. Сладкий запах мертвичины, который ни с чем невозможно спутать, явственно перебивал в этом углу тяжелый запах гнилых овощей. Я начала догадываться, что лежит у меня под ногами, и мешает мне навалиться всем телом на дверь.

Я в этой гонке оказалась второй. А победитель лежит подо мной. Он первый достиг этого запертого выходя, наверное, в безумной жажде жизни, так же карабкался по кирпичам вверх, чтобы на пару секунд дольше делать жадные глотки воздуха, надеясь еще чуть-чуть продлить свою жизнь, а потом упал вниз и умер. А сейчас я, понимая, что все бесполезно, сжигая последние молекулы кислорода в отравленной крови, рвусь вверх, ломая ногти о щербатый кирпич. Я висела в воздухе, упершись волосами в мокрый потолок, сжав пальцы мертвой хваткой, боясь, что они соскользнут с обожженной глины кирпичей.

Ног я уже не чувствовала, только надеялась, что они не подогнуться, а смогут удержать меня еще немного. Чувствуя какую-то неправильность сзади, я медленно повернула голову, и одна моя рука почти разжалась. Или мой мозг уже умирает, пропуская через себя наполненную ядовитой гадостью кровь, или голубоватая, колыхающаяся в метре от меня прозрачная субстанция является классическим призраком. Я замерла, боясь пошевельнуться. Голубоватая взвесь, слегка подсвеченная изнутри, похожая на маленькую, не сформировавшуюся медузу, каких я видела на Черном море, подплыла ко мне почти вплотную.

Я почувствовало угрозу. Я не понимала, как, но чувствовала, что это почти касающееся моего носа колыхающееся нечто хочет и готово меня… не знаю, что, но добра от него я не чувствовала. Я висела на кирпичной кладке, чувствуя, что мое сердце стучит в груди с огромной скоростью, захлебываясь от напряжения, гоня по венам отравленную газом кровь с жалкими крохами кислорода, и, что бы не попыталась сделать со мной эта сущность, этого в любом случае хватит, чтобы я перестала жить.

Вдруг призрак перестал приближаться ко мне, а поплыл куда-то вверх и в сторону, чтобы через мгновение исчезнуть в темноте. Я моргнула, но свечения больше не было. Потом оно появилось вновь, чтобы снова исчезнуть. И так несколько раз. Даже моему, отупевшему без кислорода мозгу, удалось понять, что призрак скрывается в какой-то дыре, и он меня завет туда.

Я сделала последнее усилие, поднялась на пару кирпичей вверх, и, впившись в кирпич обломками ногтей правой руки, нащупала левой какое-то узкое отверстие над дверью. Я почти упала вниз, потом сообразив, скинула с себя пальто и кофту, и с жалким повизгиванием, потому как на рычание сил уже не было, поползла наверх, к таинственному отверстию. Как я понимаю, пролазила в него я уже без сознания, на автомате выполняя последнюю задачу, заложенную в мозг, потому что, осознала я себя лежащей на полу под дверью, страдающей от сильной боли во всем теле. Судя по тому, что я лежала вплотную к металлу двери, я, все-таки, пролезла на нужную сторону.

Я, подтягиваясь на руках, поползла по кладке вверх, ног я вообще не чувствовала. Далеко впереди светилась висящая в воздухе маленькая медуза. Я медленно, опираясь на стену руками, поползла с ту сторону. Здесь было гораздо приятнее, ни запаха мертвчины, ни овощной гнили я почти не чувствовала, просто сухой спертый воздух. Я не помню, сколько я прошла, но мои ноги заплелись, и я упала на металлический пол. Пол, гладкий и холодный, шел вверх с большим уклоном. Я не пыталась встать, а по-пластунски поползла вперед, надеясь не соскользнуть обратно, в глубину подвала, где воздух был наполнен смертельным ядом, без цвета и запаха.

Двигаясь потихоньку наверх, я почувствовала, что мои мысли стали яснее, я ощутила ток свежего воздуха, и как собака, жадно втягивая его носом, начала ползти быстрее, или, может быть, мне так казалось. Наконец моя голова уткнулась в какой-то металлический люк, который имел пару небольших щелей, через них тоненькой струйкой проникал свежий морозный воздух. Я попыталась толкнуть люк, но тут же скользнула вниз, в пугающую темноту. Я взвизгнула от страха, прижалась телом к металлу и заработала локтями и ногами, снова подползая в живительной струйке уличного воздуха.

Отдышавшись, я решила действовать хитрее, стала ощупывать люк. К моему счастью, люк состоял из двух створок, имеющих пару металлических ручек. Я пропустила руки под одну из петель, извернулась, повиснув почти вниз головой, и уперлась во вторую створку обеими ногами. Первый толчок не привел к значимому результату. Покрытый инеем металл подо мной и в моих руках, вытягивал остатки тепла и жизненных сил из моего, не самого могучего, тела, я понимала, меня хватит еще на пару толчков, а потом я в лучшем случае усну, обвив обеими руками ржавую рукоять люка.

Второй толчок принес мне надежду. Створки заметно приподнялись, но потом их вес стал непреодолимой силой для моих, дрожащих от напряжения, ног, и чуть слышно брякнув, люк вернулся в исходное положение. Третий толчок принес мне свободу, одна половинка поднялась, на мгновение повисла в воздухе в неустойчивом положении, но, затем, мягко рухнула в снег. Я смотрела в зимнее небо, затянутое низкими тучами, и не было вида прекраснее того, что я видела.

Я бросила прощальный взгляд вглубь подвала. В темноте колыхалось голубое свечение, качнувшись пару раз, оно скрылось в темноте. Со стоном я отцепилась от проушин и выползла из подвала, с трудом поднялась и, тихонько вернув люк на место, осторожно двинулась в сторону СТО. Вокруг стояла тишина, поэтому звуки приглушенного разговора двух мужчин у входя в овощехранилище было слышно на значительном расстоянии.

— А ты где эти противогазы взял?

— Это не противогазы, а штуки типа аквалангов, в них на двадцать минут воздух закачен. А взял я у пожарных, полгода назад к ним на склад залез, взял пару шлангов на продажу и так, по мелочи.

— Седой, а мы когда пойдем вниз?

— А ты куда торопишься, может быть, девка еще живая?

— Так и хорошо, она квелая наверное…

— Ты ей вдуть что ли хочешь? Ну, ты даешь. Только имей в виду, там еще один жмур лежит.

— Кто?

— Помнишь, мастер у нас был, Владимиров фамилия, пропал который?

— Ну, да, помню.

— Ну, там внизу его и встретишь.

— А как он там оказался?

— Да как? Ходил, нудил, ныл — «Когда деньги отдашь». Ну и перестал ныть.

— А как ты его туда заманил?

— По умному заманил. Выписал наряд-заказ на работы в этом погребе. Он туда и поперся, посмотреть, как и что, а я его легонечко, по головке шибко умной, тюкнул и там оставил. Вот он оттуда и не вышел.

— Так он вроде бы с завода домой ушел, и потом пропал?

— Это я его вещи из кабинки забрал, что-то продал, ненужное выбросил, а потом сказал, что видел его на троллейбусной остановке, а Семка-алкаш это подтвердил.

— Ну, ты Седой крученый!

— А то, ты меня держись, со мной при деньгах всегда будешь. Ну что, пошли, а то деваха тебя поди заждалась! Хоть, напоследок, бабское счастье во всех местах почует. Только давай так, тебе девка, а мне все что при ней будет.

— Договорились, пошли скорее, пока она живая! Больно она, сучка, ладная, не то что наши, хрен обхватишь и без слез не глянешь.

— Ничего ты в бабах не понимаешь. Ладно, пошли скорее.

И два душегуба, распахнув дверь подвала, двинулись на свидание со мной.

Я подождала пару минут, закрыла дверь на засов и пошла в СТО. Там, в уже привычной мне полной темноте, я долго и ожесточенно мылась вонючим хозяйственным мылом, тщательно отстирывала свои вещи, потом включила калориферы в сушильной камере, и за полчаса высушила свою одежду. Надев рабочие перчатки, я подошла к овощехранилищу. Кто-то слабо скреб металлическую дверь изнутри. Я подобрала с земли валяющийся в снегу ржавый замок от овощехранилища, в мастерской СТО с помощью тисков и лома изуродовала его, настолько, насколько хватило сил. Затем вернулась на улицу, постояла, прислушиваясь к ночной темноте и глядя на подмигивающие через разрывы в тучах звезды. Звуков из-за двери уже давно не было слышно.

Перехватив поудобнее лом, я распахнула дверь. Люди, желавшие проводить меня по ту сторону бытия, лежали у входной двери. Они, очевидно, успели подраться за изолирующие противогазы, потому как те порванные, с помятыми баллонами, лежали внизу, у начала ступеней. Я не думаю, что мужчины задохнулись. Судя по всему, они ожесточенно дрались за кислород в баллонах, а затем их посетил призрак мастера Владимирова. Во всяком случае, выражение первобытного ужаса застыл на их окровавленных, искаженных до неузнаваемости, лицах. Я смотрела на еще теплые тела тех, кто хотел сделать последние минуты моего пребывания в этом мире невыносимыми, и ничего, кроме удовлетворения от свершившейся справедливости, я не чувствовала.

Ладно, осталось сделать последнее. Я взмахнула руками, наполняя большой прозрачный пакет воздухом. Ага, маленькая дырочка, чуть-чуть воздух травит, но ничего, мне подойдет, я еще раз взмахнула пакетом, затем надела его на голову, перехватив горловину пакета на шее шарфом, включила фонарик и ринулась в темноту. При помощи фонарика и в своем полиэтиленовом скафандре я быстро добежала до конца овощехранилища и, стараясь не касаться бесформенной кучи грязного тряпья на полу, схватила свое пальто и обувь, затем стремглав бросилась обратно.

Призрака мастера Владимирова я не встретила, да и не очень и хотела. Он, конечно, мне помог, но лучше от этих созданий держаться подальше. Надеюсь, решив вопрос со своим убийцей, голубенькая медуза покинула наш план бытия и больше не будет шастать по моей недвижимости. Или экскурсии сюда водить, школьникам скидка? Надо будет хорошо подумать.

Глава двадцать вторая

Скрытые мотивы

Николай

После ухода начальника розыска меня почтил вниманием еще один посетитель. Высокий мужчина в синем форменном кителе с наброшенном на плечи тесном халатике бодро поздоровался, окинул болящих орлиным взглядом и двинулся к моей кровати:

— Добрый день, Николай Иванович, следователь городской прокуратуры юрист первого класса Мишин Петр Семенович, в моем производстве находится материл доследственной проверки по произошедшему с вами.

Молчу. Дело плохо, если дело не возбудили, то есть большая вероятность, что ситуацию попробуют перевернуть с ног на голову.

Прокурорский тем временем удобно устраивается на двух стульях, раскладывает бумаги, и доброжелательно глядя на меня, начинает допрос. Вернее, формально это не допрос, а прием заявления, хотя это даже не прием заявления…

— Петр Семенович, а что это за бланк у вас такой странный?

— Почему же странный, стандартный бланк объяснения.

— В соответствии с уголовно-процессуальным кодексом я хотел бы сделать заявление и прошу принять его на соответствующем бланке. Давайте, вы себя утруждать не будете, а я собственноручно все напишу.

— Николай Иванович, материал возбужден по факту задержания СОБРом группы граждан, поэтому …

— То есть, товарищ следователь, то что я там в уголке подвала связанный лежал и меня группа, как вы говорите, граждан периодически попинывала и пытала, где прячется свидетель по делу об убийстве — это так, малозначительный эпизод. Я правильно понимаю позицию следствия?

— Мы во всем разберемся объективно.

— Замечательно, как я рад, что вы настроены на объективность. А чтобы было проще разобраться, я вас прошу дать мне два экземпляра бланка заявления, которые я и заполню.

— А зачем два бланка?

— А я под копирку и заполню, и вы у меня на копии распишитесь, вон у вас копирка краешком из папки торчит.

— Вы гражданин Жемчужный не забывайтесь, я сам решу, что и как мне оформлять.

— О как, уже гражданин. Ну, вообще то, вы, как следователь, обязаны, повторяю, обязаны принять у меня заявление и выдать мне документ, подтверждающий его принятие. А если вы отказываетесь выполнить мои законные требования, то мы сейчас актик об этом составим, и вот мои соседи по палате акт этот заверят. Так же, товарищи, не дадим случится беззаконию!

Внимательно слушающие нашу милую беседу болящие сотрудники МВД радостно закивали и одобрительно загудели. Какой мент откажется сделать бяку прокурорскому, особенно, если ему за это ничего не будет.

Последовательно покраснев и побледнев, юрист первого класса Мишин бросил мне на кровать бланки и с видом оскорбленной невинности стал ждать, когда я вдумчиво, не торопясь, составлю заявление о моем похищении группой лиц, по предварительному сговору, с применением насилия, опасного для моей жизни и здоровья.

Расписавшись на втором экземпляре заявления, Мишин внимательно прочитал заполненный моей рукой лист, и вновь достал бланк заявления:

— Ну, а теперь, не будете возражать?

— Ну что вы, теперь все правильно. Если вы что-то не поняли из моего заявления, давайте еще попишем.

— Скажите, а как вы оказались в том подвале, где вас якобы обнаружили сотрудники СОБРа?

— Меня не якобы обнаружили, а натурально освободили и спасли. А оказался я там очень обыкновенно — выполняя отдельное поручения следователя прокуратуры Дорожного района разносил повестки подозреваемым по делу об убийстве.

— Но ведь вы не работаете по убийствам!

— Я нашел свидетеля по убийству, допросил его, вывез его из психиатрической больницы, при этом меня преследовали неизвестные на двух машинах, пытались остановить. Когда я от них оторвался, двое из них остановили гражданскую машину на дороге, и пытались на этой машине следить за мной. А это, вообще-то, незаконно. Я этих граждан установил и написал рапорт следователю прокуратуры, который и дал мне отдельное поручение о необходимости вызвать этих людей на допрос. Я отнес повестки по месту жительства, а когда от родственников граждан узнал, где они работают, пошел в спорткомплекс, хотел передать повестки их директору. А там, у кабинета директора, несколько человек напали на меня, избили, и с применением физической силой куда-то вывезли, где пытали, требуя, чтобы я сказал, где проживают свидетели по убийству. В процессе пыток я неоднократно терял сознание. Когда очнулся в последний раз, то меня уже тащили на выход бойцы СОБР.

— Как у вас все складно получается. А куда вас отвезли, где пытали?

— Вы смеетесь что ли? Я не знаю, куда меня притащили.

— А откуда там взялись бойцы СОБР, и главное, удивительно вовремя.

— Я не знаю, откуда они взялись. И действительно, вовремя. Еще бы пара вопросов и стимулирующих ударов по почкам и меня бы или изуродовали, или вообще убили.

— А задержанные говорят, что вы сами напали на них.

— То есть, я напал на незнакомых мне граждан, без видимой причины?

— Ну почему незнакомых. Там были двое, кому вы повестки принесли.

— Если я установил паспортные данные людей, которые за мной следили, это совсем не означает, что я их знаю в лицо. А вот они знали, что я сотрудник милиции, и принес повестки директору спорткомплекса. Вахтер незаконно, прошу заметить, препятствовал мне войти в государственное здание, по предъявлению служебного удостоверения. Когда я все таки вошел, причем, заметьте, не нападая на вахтера, он позвал группу парней, которая на меня и напала.

— Ну как же вы не знаете в лицо граждан, которых вы вызывали? У вас с ними был конфликт на дороге.

— У меня не было ни с кем никаких конфликтов на дороге. Меня даже не догнали. Советский УАЗ выехал на дорогу, а импортные джипы не смогли этого сделать. Запишите пожалуйста в объяснении большими печатными буквами — я ни на кого не нападал, я ни с кем ни дрался.

— Но показания свидетелей…

— Свидетели — это те, кто меня похитил?

Мишин в раздражении сунул мне бланк под роспись:

— Знаете что писать? Подписывайте.

Я внимательно прочитал текст, и старательно вывел замечания: «Следователь неверно изложил мой ответ, который звучал следующим образом…»

Следователь прокуратуры уходя, раздраженно хлопнул дверью, так что посыпалась старая известка со стен, а я стал думать, что мне делать дальше, а потом, с стариковским кряхтением, пополз в коридор.

— Здорово.

— Привет, ты как? Что-то нужно в больницу принести?

— Нет, ничего не надо. Что нового?

— Ничего хорошего. Приходили два адвоката жуликов, один с золотыми пуговицами…

— В смысле, с золотыми пуговицами?

— Натурально, ярко-синий костюм, и пуговицы из золота!

— Ладно, хрен с ними, с пуговицами!

— Ну вот, начальник РОВД наших боссов вызвал, что-то там долго орали, а потом шеф сказал чтобы я твой сейф открыл и дела на себя переписал.

— Переписал?

— Ну а куда я денусь?

— Ладно, понял тебя, давай, пока.

— Подожди, может чего надо?

— Не спасибо, ничего не надо.

— Коль, ты что, обиделся?

— На тебя нет, повода нет, я на твоем месте сделал бы тоже самое. На боссов — да, у них безусловный инстинкт — чуть что — своих сливать сразу. Ладно, бывай, если что надо будет — обратится смогу?

— Коль, ну ты же знаешь, все что в моих силах!

— Вот то-то и оно. Ладно, бывай.

Из госпиталя меня выкинули через день. Лечащий врач, которого я ранее мельком видел только один раз, прибежал с утра, и фальшиво улыбаясь, сказал, что у меня все в порядке в плане здоровья, долечиваться я смогу и дома, через полчаса мои документы на выписку будут готовы. Я долго возмущался, проверял медицинские документы, заодно утащил с сестринского поста несколько листов бумаги и ручку. Стыдно мне не было. Сколько я работал, ни разу государство ручку мне не выдало, и это была компенсация.

Сделав несколько звонков, я отправился ругаться с сестрой-хозяйкой, которая сначала притащила мне мешок с чужими вещами, затем, получив свои, около часа приводил в порядок одежду, так как мои вещи были в сыром и грязнущем состоянии, с засохшими пятнами крови.

Помахав ручкой медперсоналу, который был счастлив от меня избавится, я двинулся к выходу, но, немного не дойдя до тамбура, свернул в узкий проход, который немного пропетляв, вывел меня во внутренний двор областного управления внутренних дел. Подумав, я свернул к крылу, в котором квартировали пожарные, где проскользнув через холл первого этажа, махнул постовому справками из госпиталя и выскользнул на свободу. Внимательно осмотрелся по сторонам, как испуганный суслик возле норки, дворами прошел до трамвайной остановки.

Теперь осталось определиться, куда мне направиться. Домой или к родителям, по месту прописки, идти было нельзя, бабуля тоже отпадала. Я не смог бы объяснить ей, почему сотрудник милиции прячется от органов прокуратуры. Конечно, из квартиры бабушка бы меня не выгнала, но в покое бы не оставила, каждые полчаса выясняя, что же я натворил, и не лучше ли сдаться органам, а власть потом разберется. А в том, что я сейчас прячусь, я был уверен на сто процентов.

Молоденькая медсестра, по неопытности, приколола к предназначенным мне медицинским документам еще и справочку, касающуюся меня, где над неразборчивой подписью лечащего врача лаконично значилось, что я по состоянию здоровья в следственных действиях участвовать могу. Зная леность доктора, думаю, что эту справочку заказал мой позавчерашний гость — следователь Мишин, который вполне справедливо посчитал, что допрашивать меня в стенах прокуратуры, а еще лучше, в допросной камере изолятора временного содержания гораздо результативнее. Наверное, сейчас сидит в машине у входа в госпиталь, дожидается, когда же плохой мальчик Коля выйдет и упадет в ласковые руки прокуратуры. Если меня сейчас начнут допрашивать по полной программе, я конечно ни в чем не признаюсь, не ребенок я, все таки, но здоровье потерять могу.

Нет, надо найти место и отлежаться несколько дней. А потом уже можно и на допрос идти. На глаза попалась огромное общежитие швейной фабрики. Кстати, хорошее место, что бы мог спрятаться одинокий мужчина детородного возраста, но для этого нужно хорошее здоровье. Боюсь, сейчас я среди местных белошвеек котироваться не буду, останусь невостребованным. Да и финансы требуются, чтобы получить благосклонный приют у местных одиноких сердец. В джинсах обнаружил две измятые купюры по сто рублей. Совсем не густо. Я сплюнул и пошел дальше. Вжикнул чудом сохранившийся в кармане куртки пейджер: «Буду 17 фев». Конечно, унизительно обращаться к бывшей по поводу убежища, надеюсь, что смогу в будущем ответить ей добром на добро.

Здание городского управления внутренних привольно раскинулось в старой части Города, заняв целый квартал. Говорят, что в войну, в его глубоких подвалах хранились сокровища Гохрана СССР, вывезенные в центр страны, и лишний раз проходить здесь без особой нужды, было чревато. Сейчас же здесь кипела толпа, из здания управления выбегали озабоченные сотрудницы женского пола, надеясь успеть в обеденный перерыв посетить расположенные рядом магазины, мужики, в погонах и без, спешили в пельменную в подвале на углу. На крыльцо вышел невысокий полковник с шикарными усами и двинулся к закрепленной машине.

— Андрей Андреевич, разрешите обратиться?

Начальник городского управления с изумлением уставился на меня:

— Жемчужный, что с тобой случилось?

— Травмировали меня злые люди, из госпиталя иду.

— Давай, после обеда поднимайся в приемную, у тебя будет пять минут.

— Не могу, удостоверения нет, чтоб в управление войти. Можно я с вами до вашего дома доеду, по дороге расскажу, какая проблема у меня.

Десять лет назад юный Коля Жемчужный первый раз спустился в тесную каморку роты ППС Дорожного РОВД, где попал в жесткие руки Андрея Андреевича, за три дня до того, принявшего упомянутую роту под свое командование. И хотя я всю жизнь старался с руководством особо близко не сходиться, но неприятностей своему командиру я за время совместной службы ни разу не принес, поэтому рассчитывал, что меня хотя бы выслушают.

Через десять минут, забрав у меня рапорт, полковник задумчиво пообещал:

— Если с прокуратурой вопрос решишь, то я твоему рапорту ход дам. Может передумаешь?

— Нет, Андрей Андреевич, с новым начальником не складывается у меня, по-другому никак не получится. Спасибо за все, до свидания.

Ну теперь осталась еще одна встреча и можно будет отправляться в убежище. Проходя мимо здания Дорожного отдела я метнул мелкий камешек в одно из покрытых толстым слоем пыли окошек, махнул рукой показавшейся за стеклом тени и перебежал широкую улицу Полярников, уворачиваясь от стартующих от близкого светофора машин.

В беляшной, чей интерьер не менялся наверное лет сорок, было как всегда многолюдно. Увидев меня, группа граждан, промышляющих мелкими кражами на вокзале, резко встала и потянулась к выходу, освободив сразу два столика, один из которых прочно оккупировал я. Минут через пять ко мне присоединился невысокий мужчина лет сорока, с удивительно добродушным и сонным лицом. Заместитель начальника уголовного розыска майор Иванов умел казаться душкой. Мы выпили по «соточке» и с удовольствием впились в разделенный по братски горячий беляш.

— Ну и фули это было, друг мой Коля? — с трудом оторвавшись от удивительно быстро кончающего беляша, спросил мой друг Саша.

— Это была провокация, которая почти удалась, Саша.

— Ну а теперь то ты на что надеешься? Начальник тебя сливает, как только появишься, попытается уволить. Прокуратура что-то с делом мутит. Адвокаты жуликов бегают, орут, что тебя посадят. Что дальше будешь делать?

— Саш, я тебе больше скажу, я сегодня при выписке из госпиталя увидел справочку, что мое состояние здоровья позволяет участвовать в следственных действиях. Я думаю, что на выходе меня ждали, но я ушел через пожарных.

— Нихрена себе.

— Вот и я о том же. Мишин из городской прокуратуры с меня пытался взять объяснение по факту провокации моего похищения, но я скандал поднял, заставил заявление от меня принять. Вот он, наверное, готовился сегодня дело возбудить и меня на трое суток в ИВС закрыть. Мне только одно непонятно, прокуратура забоялась с адвокатами связываться или им тупо денег занесли?

— Думаю второе.

— И я также думаю, больно рьяно он за меня взялся.

— Ты мне скажи, зачем это все?

— Да там все сложно. Познакомился с девушкой. Узнал, что у нее неприятности. Ее знакомого убили, а он завещал две квартиры ей, с условием, что его сын-алкаш будет продолжать жить в одной из них. А в убийстве оказались замешаны «Белое братство» и бригада бандосов с рабочего поселка. Сынка-алкаша бандосы спрятали в психушке, а барышню попытались прирезать, пока она в наследство не вступила. Я сынка нашел, из психушки забрал и спрятал, а когда выезжал из больницы, мне на хвост упали два джипа, хотели зажать, но я чудом ушел. Ну я и решил, что если к ним одному на базу приехать, ну и маленько подразнить, то они от моей наглости захотят меня наказать, ну и подстраховался, молодого опера из «тяжких» попросил «наружку» заказать, все равно там на их причастность материалов море, просто «тяжкие» не знают, за кого лучше взяться. Посчитал, что если все срастется, то их всех «примут», и им уже не до двух жалких квартир будет. Не учел, что за них так яро прокуратура встрянет.

— Да ты много чего не учел, все на авось…

— Да брось, Саша, у нас всю жизнь так, все на авось.

— Что делать будешь?

— У меня больничный пока на неделю. Спрячусь пока. Отлежусь, больничный продлю в гражданской поликлинике. А потом появлюсь или на работе, или по месту жительства. Меня там и задержат, а вот после этого поднимется большой скандал.

— Каким образом?

— Саш, не в обиду, не буду пока говорить, сглазить боюсь. Как начнется что-то склеиваться, я тебе позвоню, скажу, наверное ты сможешь мне тоже помочь. Давай повторим, на посошок?

Повторили, разбежались. Саша вернулся на службу, а я поплелся к любимой женщине, потому что других комфортных укрытий у меня сейчас не было.

Любимая открыла дверь, кивнула, и молча ушла в комнату. Я разделся и в полном недоумении прошел за ней. Женщина сидела за столом в зале, глядя на быстро сереющее небо за окном. Я остановился в шаге от нее. Сердце билось часто- часто. Сейчас я особенно ясно понял, как я по ней соскучился. Хотелось сделать этот шаг, схватить хрупкое тело, до хруста костей прижать к себе, уткнуться в копну золотистых волос и не отпускать ее никогда. Я глубоко вздохнул, почувствовал ноющую боль в треснувших ребрах, и скрестил руки на груди, чтобы не сорваться:

— Люда, прости, но так вышло, что мне не к кому обратится. Мне надо дней пять пожить где-нибудь, чтобы меня никто не нашел. Мне нужна твоя помощь.

Любимая женщина молча положила на стол связку ключей и ни слова не говоря двинулась к выходу. Я схватил ее за руку, притянул к себе:

— Что случилось?

Молча смотрит на меня сухими холодными глазами.

— У тебя неприятности?

Упрямо сжимает губы, но через несколько секунд скупо кивает.

Подхватываю ее под локти, доношу до стула, и, сломив легкое сопротивление, усаживаю:

— Рассказывай, что у тебя случилось.

Глава двадцать третья

Советы постороннего

После ночи, занятой вояжем в овощехранилище, сопровождаемое встречей с призраком невинно убиенного мастера и человеческими жертвами, я пришла в институт, делая вид, что у меня все в порядке. Но, если на перерывах между парами, я вполне успешно играла роль успешной студентки, то на лекциях, я, спрятавшись на задних рядах, впадала в кому, пытаясь удержать голову в вертикальном положении и не грохнуться со всего маха лбом о парту. К обеду я почти выспалась, немного приободрилась, и почему-то решила, что на сегодня лимит неприятностей я исчерпала, но вдруг они посыпались одна за другой. Сначала пейджер принял крик души от Николая: «Нужна помощь», затем, через пару минут вибрация вредной коробочки повторилась. Владелец СТО предупредил: «Погибли люди овощех». На перемене я забежала в деканат, где знакомый сотрудник любезно разрешила мне позвонит на завод.

Алексей сообщил, что два часа назад обнаружили открытую дверь в овощехранилище, и двух мертвых рабочих. Подвал опечатали, а меня разыскивает прокуратура. Мама моя, когда же это кончится, как я устала. Как домой пришла, не помню. Потом в квартиру ввалился Николай, кривлялся и кривил лицо. Наверное я плохо выгляжу после всех преступлений, а он за помощью прибежал, а сам от меня рожу кривит, гад, а еще любимой называл.

Я протянула ему связке ключей и пошла на выход. Мне очень хотелось собраться с мыслями, но голова была абсолютно пустой, какие-то мысли ворочались в ней, как в ватном одеяле, но я не могла их поймать, мой мозг не мог к ним пробиться. Коля больно схватил меня за руку, я вырвала руку, он опять скорчил рожу, козел.

— Что кривляешься, не нравлюсь?

— Извини, ребра болят, я из госпиталя только что вышел.

И тут меня накрыло. Я сидела и ревела белугой, не способная остановиться. Ревела от жалости к себе, к этому балбесу, который не может жить спокойно и дарить окружающим уверенность в благополучном будущем. Николай присел передо мной на корточки, затем опять скривился, с кряхтением выпрямился, подошел сзади и обнял за плечи, от чего я заревела еще сильнее.

Постепенно поток слез иссяк, я отвернулась, чтобы мужчина не смотрел на мои красные глаза.

— Прости, не справилась. У тебя неприятности? Расскажи, что случилось?

— Если ты разрешишь мне здесь пожить, то ничего не случилось, пока, время терпит. У тебя что случилось?

— У меня случилось неприятность, через час меня ждут на допрос на том берегу следователь прокуратуры в связи с обнаружением двух мертвых тел в принадлежащем моей фирме подвале.

— От это да, и за что ты их?

Что-то на моем лице собеседнику не понравилось, он мелкими шагами попятился от меня, закрывшись ладонями:

— Прости, пожалуйста, я несколько дней уже шучу неудачно. Ладно, рассказывай подробности.

— Николай, мы с тобой расстались, не забыл? Поэтому, ты можешь жить здесь, сколько надо, а я пойду, пока еду, решу, что мне дальше делать.

— Люда, тебе нужна помощь, а я между прочим юридический закончил, а это считается лучшим юридическим в Сибири.

— Судя по твоему поведению и воспитанию, ты закончил среднюю школу для постовых или ускоренные курсы для сторожей.

— Курсы для постовых я тоже закончил, поэтому давай, рассказывай.

Ну что сделаешь. Он умеет уговаривать, тем более, когда я хочу уговорится.

Я естественно рассказала, причем все. Он привычный, и морщился, надеюсь от боли, а не от моих поступков.

— Короче, слушай мой план. Печать фирмы здесь?

— Ну да, я ее в сумочке ношу.

— Давай сюда. Еще нужен заряженный диктофон, два листа чистой бумаги и ручка.

Когда все истребованное было разложено на столе, Николай ткнул в листы пальцем:

— Ставь свою подпись и печать.

— Я не подписываю пустые листы!

— Если ты мне веришь, то ставь без разговоров, у нас очень мало времени.

Я помаялась несколько секунд, но расписалась и ткнула печатью вниз листа.

— Все, поехали, мало времени.

Всю дорогу Николай, как муха, нудел свои наставления, которые залетали в одно ухо, но тут же вылетали из другого. Перед входом в отдел милиции, где меня ожидал следователь прокуратуры, Николай встряхнул меня, взял за голову жесткими пальцами и зашипел прямо в лицо:

— Что с тобой? Соберись! Запомни: веди запись допроса на диктофон, но чтобы следователь не видел, ничего не подписывай, ни в чем не сознавайся, говори, что не помнишь и не знаешь ничего, тяни время, я тебя найду. Не бойся ничего.

После чего неловко ткнул меня в щеку холодными губами и толкнул в окрашенную суриком двухстворчатую дверь.

Я поднялась по полутемной узкой лестнице на третий этаж, и постучав, вошла в узкий как пенал кабинет.

— Здравствуйте, Людмила Владимировна, раздевайтесь, присаживайтесь. Очень жаль, что по такому грустному случаю встречаемся, но что же делать, человек смертен внезапно. Давайте, не терять времени, прочитайте внимательно и подпишите здесь протокол, и разойдемся с вами по домам, очень трудный день был у обоих.

Заботливый и улыбчивый дядечка лет пятидесяти, в сером костюме, по доброму улыбаясь, подвинул в мою сторону несколько листков.

Я подтянула листы к себе, и попыталась вчитаться в содержание документов.

Первый назывался «Протокол явки с повинной», из него следовало, что я, фамилия, имя, отчество, будучи владельцем заброшенных сооружений, неофициально приняла на работу несколько граждан, которым платила деньги наличными. Вчера, двое из этих граждан, по моему заданию, отправились чистить овощехранилище от мусора. Инструктаж по технике безопасности я не проводила, спецодежду и снаряжение работникам я не выдавала. О требованиях по технике безопасности я не знаю. Вчера, отправив работников в овощехранилище я уехала домой, а сегодня узнала, о их гибели. С содеянном раскаиваюсь, больше так делать не буду, о чем заявляю настоящей явкой с повинной. Второй документ назывался «Протокол допроса свидетеля» и имел аналогичный текст.

Я с трудом вынырнула из дурного полуобморочного состояния, в котором пребывала, затем вспомнила инструкции Николая. Я подняла глаза на следователя, который с отцовским терпением смотрел на меня:

— Простите, я что-то очень плохо себя чувствую. Можно мне попросить воды.

Следователь довольно кивнул, выглянул в коридор, крикнул кого-то, через пару минут передо мной оказался мутноватый стакан. За это время я успела нажать кнопочку «Запись» на маленьком серебристом диктофоне «Айва», лежащим в сумке, сумку поставила на стол, возле бумаг.

— Извините, я ничего не понимаю. Какие работники, какие деньги? Что это за фамилии?

— Людмила Владимировна, я понимаю, у вас, у «новых русских» не принято спрашивать фамилии холопов, кинули сто рублей, и иди, работай. А о том, что есть требования техники безопасности, что сотрудника надо оформлять на работу, выдавать снаряжение, платить за него налоги, ведь об этом вам никто не говорил. Ничего, давайте подпишем протоколы и забудем нашу встречу как страшный сон. Вы поедете домой, к маме, завтра вернете такие опасные сооружения заводу, и больше не будете заниматься глупостями. Зачем вам это все, это ведь очень сложно.

— То есть мне надо подписать здесь и здесь, и пойти домой?

— Ну да, подпишите, и идите, а то на вас лица нет, очень плохо выглядите. Да и мне домой пора, я с утра на этом заводе намерзся.

— А потом?

— А что потом? Я же горю, верните эти развалины заводу. Ну, поигрались в директора, видите, какая печальная игра получилась — люди погибли. Зачем вам это головная боль.

— Извините, но, я о другом спрашиваю. Я подпишу эти бумаги, а потом что будет?

— Потом? Да, совершеннейшие пустяки. Вы ведь ранее не судимая? Ну вот, месяца через два вызовут на суд, дадут, скорее всего, условно, ну и пойдете домой.

Я с трудом вынырнула из заполнившей голову ноющей боли:

— Могут дать условно…А могут и не дать?

Следователь немного смутился:

— Ну, очень-очень редко бывает.

— И сколько там срок?

— До пяти лет.

Я потянула листы к себе, а потом разодрала их на мелкие полосы. На это ушли мои последние силы, я легла лицом на стол, и в оцепенении слушала, как над ухом бесновался следователь:

— Ах ты дура, мозгов нет совсем, подписала и пошли бы оба домой, а теперь возись с тобой всю ночь. Ну кто тебя за руку тянул? Все равно ты у меня не отвертишься, все равно сядешь, тварь такая.

Я приподняла горящую голову от прохладной столешницы и прошептала:

— Я никого не брала на работу, и никого никуда не посылала.

Красное от возмущения лицо мужчины появилось перед моими глазами, он хватал воздух ртом, как большая лягушка. Потом лицо исчезло, а на стол стали со шлепками падать какие-то документы. Голос следователя ввинчивался мне в мозг, принося только страдания:

— Вот справка с завода, что это твои постройки, вот показания свидетелей, что ты людей наняла на работу, и деньги им платила. Можешь вообще молчать, сейчас пойдешь в камеру, подумаешь, я пока документы приведу в порядок, через час вызову тебя, и не дай бог, не признаешь вину, до суда будешь в тюрьме сидеть, шалава малолетняя.

Он крикнул кого-то из коридора, меня начали теребить, но я даже не пыталась встать, тогда сильным рывком меня вздернули вверх и потащили куда-то вниз. Дальнейшее я помнила с трудом, у меня отобрали сумку, вывернули карманы, все содержимое высыпали в сумку, а меня втолкнули на металлическую лавку в тесном пенале, где, среди тяжелых миазмов, сидели какие-то люди, вроде бы женщина. От запаха меня начало тошнить, но желудок был пуст, отпрянувшие от меня соседи по лавке, вновь успокоились, пару раз спросили меня о чем-то, я честно попыталась ответить, даже что-то просипела, но после этого уже ничего помнила. Мне казалось, что я проспала пять минут, и вновь меня вытащили из камеры, сунули в руку сумку и по локоть потащили наверх.

Я старалась перебирать ногами, глаза у меня практически не открывались. По пробившему опущенные ресницы яркому свету, я поняла, что из темного коридора меня ввели я кабинет. Я облегченно упала на стул, к которому меня подтащил милиционер, и уже собралась опустить голову на стол, когда к нашей компании присоединился кто-то очень громкий. Я с трудом, стараясь не отрывать головы от удобной столешницы, повернулась на стуле и с интересом воззрилась на вошедшего в кабинет вслед за моим конвоиром мужчину. В длинном кожаном плаще, распахнутом на груди, из под которого виднелся темный костюм и серый галстук на черной рубашке, он казался огромным и гневным богом войны, изрыгающим проклятия на жалких людишек:

— Здравствуйте всем. А что тут у вас творится. Почему у вас девушка в таком состоянии. Вы ее что — били?

В кабинете воцарилось молчание. Громовержец, громко топая, подошел ко мне, всмотрелся мне в лицо, затем коснулся губами лба. Во время этих манипуляций, я с некоторым разочарованием узнала в божестве Николая Жемчужного. Затем мой бывший любовник заорал вновь:

— А вы не видите, что у нее температура под сорок? Вообще-то по международным соглашениям допрашивать больного человека является пыткой. Вы ей скорую вызвали? Сержант, если скорую не вызовите в течении пяти минут, я звоню дежурному прокурору в областную прокуратуру, пусть узнает, как вы людей без медицинской помощи в камере держите.

— Да вы кто такой и почему здесь командуете? — о, следователь проснулся.

Я пристроила голову на столе поудобнее, закрыла глаза, и приготовилась слушать увлекательный радиоспектакль.

— А я разве не представился — абсолютно спокойным голосом ответил Николай: — Я юрисконсульт фирмы «Незимида», вот моя заверенная доверенность представителя и паспорт. Но все, что я сказал ранее, остается в силе. Если не вызовете скорую тяжело больному человеку — буду звонить в все инстанции.

— Сержант, вызови скорую, а то действительно, за последние пять минут задержанная стала плохо выглядеть — опять следователь: — а теперь вы! Какой еще представитель, и кем заверена доверенность?

— Доверенность заверена директором и скреплена печатью организации.

— Вы эту филькину грамоту уберите, и сами уберитесь куда-нибудь. Зачем мне представитель, если у меня директор есть.

— Считайте, что директора у вас нет — на лоб мне опустилась прохладная ладонь, директор пребывает без сознания после вашего допроса.

— Я ее не допрашивал, у нас дело еще не возбуждено.

— Тогда тем более. Вы опрашиваете человека по делу, вытекающему из деятельности юридического лица, но человек вам ничего ответить не способен по состоянию здоровья, а представителя организации со всеми полномочиями вы отказываетесь опросить. Напрашивается вопрос — вы точно следователь?

Следователь ругался несколько минут, затем сдался:

— Хорошо, присаживайтесь, будем брать объяснение.

Пару минут они заполняли шапку бланка. Мне было почти хорошо. Головная боль затихла где-то в глубине головы, меня никто не трогал. Мои проблемы взял на себя мужчина, а я только с интересам прислушивалась к диалогу двух человек, которые как шарик пинг-понга перебрасывались вопросами и ответами.

— Место работы?

— Представитель общества «Незимида».

Опять вопросы, ага, перешли к сути.

— Что вы хотите сообщить по существу произошедшего?

— Ничего, кроме того, что наша организация к этому отношения не имеет.

— Ну как же, постройки ваши?

— Нет, не наши.

— Вот справка от завода, что «Незимида» приобрела теплицы и овощехранилище.

— А вот справка из БТИ, что документы только сданы на регистрацию, а до момента регистрации они являются собственностью завода.

— Да это формальность!

— Формальность или нет, я не знаю, но по закону это еще не наш объект.

— Хорошо, с объектом я еще разберусь. Погибшие люди — ваши работники?

— Нет, это работники завода.

— Они работали на вашего директора, вот показания свидетелей.

Я попыталась сказать, что…но меня придавила тяжелая ладонь, потом успокаивающе погладила по плечу.

— Наш директор попросила частным образом очистить от снега несколько квадратных метров теплицы, четверо человек согласились, но потребовали денег, обещая сделать работу на следующий день. Директор отказалась, выдам им за две отброшенные лопаты пять рублей. На этой почве произошел конфликт. Монету рабочие завода выбросили в снег, пообещав девушке неприятности. Больше они не общались. Если вы считаете, что это отношения работника и работодателя — это смешно. Кстати, у меня встречный вопрос — как погибшие проникли в овощехранилище?

Следователь окрысился:

— Здесь вопросы я задаю!

— Так я знаю ответ на этот вопрос. У овощехранилища был сломан замок, рядом валялся лом. Вы считаете, что это наш директор так дверь открыла? Сломала ломом замок, чтобы впустить работников? Так у нее ключи есть.

В это время в кабинет ввалилось несколько женщин, под верхней одеждой у которых были поддеты белые халаты. Как я поняла, это прибыла бригада «Скорой помощи» по мою душу. Женщины выгнали из кабинета всех мужчин, и начали возится со мной. Я вяло выполняла их команды, не вполне понимая, что они со мной делали. В конце я почувствовала укол в плечо, после чего меня оставили в покое. Через некоторое время я почувствовала облегчение, попыталась сесть прямо, но рука Николая меня опять остановила:

— Потерпите, Людмила Владимировна, сейчас домой поедем.

— Это куда вы собрались, я еще никого не отпускал.

— Товарищ следователь — залязгал голос моего представителя: — вам же врач ясно сказал, у человека крайняя степень переутомления, она не в состоянии отвечать на вопросы. Ваши объяснения будут филькиной грамотой при наличии справки от «Скорой». Мне ваши попытки натянуть сову на глобус надоели. Вот вам заявление, что сотрудники завода взломали купленное нами помещение и незаконно проникли туда. Прошу приобщить к делу. Там говорят, еще одно тело было обнаружено, тоже наш директор ему голову проломила, или смешить больше народ не будем. А в шкафчиках погибших говорят много чего интересного было, из других цехов украденного.

— Вы не имели право никого допрашивать!

— Так я никого не допрашивал, я с вами, товарищ следователь, сплетнями делюсь.

Потом наступила тишина. Жар перестал печь меня изнутри, головная боль прошла, я стала засыпать, когда меня вновь подняли вверх и куда то потащили. Но мне было уже все равно.

Глава двадцать четвертая

С любимыми не расставайтесь

Сутки я не отходил от постели любимой женщины. После таблетки парацетамола или обтирания водкой, она на пару часов становилась холодной как ледышка, но потом опять начинался жар и горячечный бред. Через сутки я отрубился, чтобы в ужасе проснуться через три часа, но у больной температуры не было, она спокойно спала в кровати. Поэтому я позволил себе уснуть до утра. Утром, накормив болящую, и убедившись, что до вечера он выживет без моей помощи, я задумался о последовательности действий на сегодня. Мои основные дела были на другом берегу реки. Отправив несколько сообщений через оператора пейджинговой связи, я, поскрипывая своими многострадальными ребрами, покинул уютную квартиру.

Будущее тепличное хозяйство общества «Незимида» встретила меня шумом, издаваемым десятками дружно работающих людей. Я подошел поближе и охренел. Три десятка наследников Стаханова, с полнейшим энтузиазмом, выносили из овощехранилища листы стекла и издающий душные миазмы мусор. Стекла бережно обтирались от налипшей грязи и аккуратно складывались возле теплиц, а мусор вываливался в пару огромных контейнеров. Всей этой толпой умело руководил и подгонял высокий мужчина средних лет.

Я встал у ворот и подождал полчаса, пока вереница людей, тащивших стекло из подвала не иссякла, а работники не собрались возле руководителя. Пока я подходил поближе, начальник прокричал что-то одобряющее и повелительно махнул рукой, распуская народ. Судя по разочарованным лицам людей, они рассчитывали немного на другой порядок расчета за выполненный труд. Я подошел к мужчине сзади:

— Добрый день. Вы — Вячеслав Анатольевич?

— Да, вы не ошиблись. Слушаю вас.

Ишь, какой барин.

— А что вы делаете на нашей территории?

Мужчина выпучил глаза:

— Что значит вашей территории? Вы кто?

— Я представляю общество «Незимида».

— Вы как-то поздновато прибежали. Я так понимаю, что ваш директор сидит в тюрьме, а территорию теперь вновь вернут ее истинному хозяину!

— В смысле истинному хозяину? В том, смысле что заводы — рабочим, а земля — крестьянам?

— Вы правильно понимаете, территорию вернут заводу, а завод — народный.

— Ну ладно, Вячеслав Анатольевич, посмеялись и будет. Я свой вопрос повторяю — что вы здесь делаете?

Мужчина начал закипать:

— Я вам все сказал, а теперь покиньте территорию завода, пока вас охрана не вывела!

— Вячеслав Анатольевич, мне кажется, что с вами кто-то пошутил. Вот смотрите, документы из БТИ, что это наша территория. А насчет директора в тюрьме — это вообще что-то запредельное. По двум трупам в овощехранилище проверка прекращена за смертью подозреваемых.

На Вячеслава Анатольевича было жалко смотреть, он надулся, как мышь на крупу, потом в его глазах мелькнул испуг, он растерянно обвел руками аккуратные прямоугольник стеклянных листов и благоухающие ароматом гнили металлические контейнеры:

— Но мне твердо обещали… как же это… зря мусор убирали?

Через минуту мой собеседник собрался с силами и мыслями:

— Сейчас сюда подойдет начальник нашего юридического отдела, он с вашими бумажками быстро разберется.

— Я тут буду полчаса, пусть ваш юрист поспешит.

Заместитель директора сердито фыркнул и пошел в сторону заводоуправления.

— Вячеслав Анатольевич, я вам советую в прокуратуру к следователю съездить.

Мужчина на ходу отмахнулся:

— Съезжу, съезжу, узнаю, за что мы деньги… тьфу ты…

— Там дело по убийству мастера Владимирова возбудили, а гражданский ответчик — завод.

Фигура в дорогом драповом пальто резко остановилась:

— Какой гражданский ответчик?

— Ну как же? У мастера двое детей осталось сиротами. Кто будет им разницу между средним заработком и пенсией возмещать до восемнадцати лет? Убили то его на рабочем месте, работники завода в рабочее время. Явно имело место куча нарушений со стороны администрации завода. Ну вам там, в прокуратуре, все расскажут.

Фигура в пальто плюнула на снег и почти побежала от меня.

Я посмотрел на окружающую красоту, потом поднял вверх руку с зажатыми между пальцев несколькими купюрами. Через пару минут сзади раздался хриплый голос:

— Что надо сделать?

— Стекла аккуратно спустить в подвал и контейнеры отсюда убрать куда подальше.

Через полчаса стекла были спущены вниз а вонючие контейнеры, зацепленные за бодро фыркающий трактор, исчезли за поворотом. Я запер подвал на специально приобретенные новые замки, опечатал печатью, а через час сидел в японском кафе, пытаясь понять, хватит ли у меня денег угостить мою гостью. Решив, что денег хватит только в обрез, решил взять инициативу в свои руки, и, когда в окошке мелькнули знакомые длинные ноги в умопомрачительных сиреневых джинсах, я махнул рукой пробегавшей мимо официантке. Через несколько минут я ощутил тяжелый сладко-восточный аромат духов и меня громко чмокнули в ухо:

— Привет, я такая голодная — на стул напротив меня плюхнулась очень высокая девушка с разноцветными дредами.

— Я уже заказал, сейчас принесут.

— Отлично, рассказывая, как ты, с кем?

— Я все там же.

— А с кем, все с этой рыжей?

— Слушай, мы очень давно не виделись. С рыжей мы давно расстались.

— Ну правильно, что она тебя бросила! Кому нужен мужик, которого вечно нет дома, а если он появляется, то только очень пьяный!

— Да ладно, сама же такая. И вообще, я теперь решил жить по другому, заведу собаку, тогда придется каждый день дома ночевать и выгуливать ее по два часа в день.

В это время принесли большую тарелку с роллами, бокал пива и чайник с зеленым чаем.

— Это все мне?

— Тебе, тебе, ты же вечно голодная.

— А ты?

— Я сыт, вот только одну, вот эту попробую…

Я утащил с тарелки моей гостьи рисовый цилиндрик, украшенный икрой, потянулся за вторым, но получил по рукам палочками:

— Хочешь — закажи себе, а мои не трогай, я очень голодная.

Я вспомнил пустой бумажник и грустно вздохнул:

— Не, я на диете.

— Это правильно, пора, пора тебе скинуть килограмм пять.

— Спасибо тебе, Алиса, на добром слове, ты настоящий друг.

— Если не друзья, то кто тебе правду скажет.

Съев все роллы, выпив пиво и опустошив чайник с зеленым чаем, Алиса (по паспорту Варвара) лениво потянулась:

— Ну, давай, излагай, зачем звал?

— Алиса, у тебя по каким дням брифинги в областной прокуратуре?

Вечером я вернулся в квартиру любимой женщины. Она спала или делала вид, что спала, температуры не было, выглядела вполне здоровой. Я залез с экскурсией в пустой холодильник, выпил на ночь два стакана чая, и упал в облюбованное мной кресло-кровать. То, что это кресло не лучшая мебель для полноценного отдыха, я понял около часа ночи. Ребра ныли, рука затекла и онемела. Я с трудом вытащил ее из под себя и зашипел от боли — кровь, устремившаяся по сосудам заколола всю руку тысячей иголок. Я попытался уснуть, но не смог. Неясный шум раздавался где-то в глубине темной квартиры.

Я осторожно поднялся, взял в руки единственное оружие, доступное мне — табурет, стоящий у кресла, и стараясь ступать бесшумно, двинулся в поисках источника звука. Почти сразу я понял, что шум идет из гостиной. Я подкрался к двери и осторожно заглянул через приоткрытую дверь. Середина комнаты была освещена ярким пятном лунного света. Пятно заполняли какие-то фигурки, насыпанные из разноцветного песка. По краю светового круга танцевала обнаженная девушка, плавно двигаясь в такт только ей слышной мелодии. Тонкие руки плели над запрокинутой вверх головой странные узоры, глаза были закрыты а лицо полностью отрешенным.

Тяжелая грудь колыхалась в такт движений тонкой талии в неведомом рваном танце. Все это происходило в тишине, только скользящие по полу маленькие ступни издавали тихий шорох. Я несколько секунд смотрел на эту смесь эротики и первобытной жути, затем медленно отступил от двери. Стараясь не дышать я вернулся на свою место, рыбкой скользнул в узкое кресло и, стараясь не ворочаться, не заметил, как уснул.

Когда диктор радио, преувеличенно бодрым голосом сказал, что Н-ское время восемь часов утра, я матерясь вполголоса, пытался не дать кофейной пенке выкипеть на плиту. Отвернувшись от плиты, я от неожиданности чуть не выронил из рук медную джезву — хозяйка квартиры появилась за столом абсолютно бесшумно и неожиданно для меня.

— Привет.

— Привет. Ты что ругаешься?

— От неожиданности, от ночи не отошел.

— А что было ночью?

— В гостиную случайно вышел…

— Да, я такая, какая есть.

— Я не про это. Я думал, что ты болеешь, лежишь в кровати, а в квартиру кто-то залез. Взял табуретку и пошел разбираться.

— Смешно.

— Смешно. Что это было?

— Голубая луна. Нужно было провести обряд — вдохнуть силы в семена.

— Что такое голубая луна, вроде бы лунный свет был желтого цвета?

— Голубая луна — дополнительное полнолуние, бывает очень редко. Мне пришлось встать и провести ритуал, чтобы в эти полумертвые семена влить немного силы.

— Что за семена?

— В Ботаническом саду купила, из коллекции экзотических растений бракованные семена, которые они выбрасывают. Купила по дешевке. В них жизнь еле теплилась. Но все вроде бы удачно вышло, Я чувствую, что по весне почти все взойдут.

— Рад за тебя. Я вчера на заводе был, ваш активный заместитель генерального нагнал рабочих в твой подвал, они все стекла оттуда вытащили и гниль выбросили. Ему главный юрист завода сказал, что теперь тебе не отвертеться, ты до суда в тюрьме сидеть будешь, и тогда им просто будет твою собственность назад вернуть.

Любимая вздрогнула, лицо заледенело. Я торопливо заговорил:

— Не переживай, там все нормально. Я вчера ездил в БТИ, по доверенности получил договор с их штампом о регистрации, теперь все сооружения за твоей фирмой зарегистрированы. По материалу в отношении тебя прокурор подписал отказ в возбуждении уголовного дела, за смертью подозреваемых. Там смерть ввиду несоблюдения техники безопасности переквалифицировали на попытку хищения имущества фирмы «Незимида». Заводу пока не до тебя, будет разбирательство с убийством мастера на рабочем месте. Я как понял, заместитель директора дал юристу денег для следователя прокуратуры, чтобы тебя сто процентов посадить А юрист деньги себе присвоил, следователь и не знал ничего, на тебя «наехал» потому что заводские против тебя показания давали. Юриста сейчас ищут. так что все нормально. Но все равно, решай с ограждением и охраной.

Повисла неловкая тишина. Я допил кофе, поднялся и, понимая, что говорю что-то не то, промямлил:

— Мне сегодня надо вернуться в свою квартиру.

Две серые льдинки смотрели на меня в упор:

— Раз надо — иди.

Я долго одевался, потом заглянул на кухню. Прямая спина, вскинутое вверх лицо, тонкие пальцы с ярким маникюром стискивают кружку.

— Пока.

— Пока.

Грохот захлопнувшейся двери не заглушил звона брошенной в стену чашки. Как-то неправильно мы расстались.

Глава двадцать пятая

От сумы и от тюрьмы

Возвращение в общежитие прошло буднично. Я зашел в холл, помахал ручкой коменданту, пошел пешком наверх, затем потихоньку спустился обратно. Женщина старательно крутила диск телефона, сверяясь с записью на клочке бумажки. Приехали за мной через три часа. Тяжелая металлическая дверь начала грохотать от ударов кулаком. Я прошел на кухню и поставил джезву на плиту. Кофе успело завариться, пока кто-то из добивающихся моего внимания людей не догадался отключить электричество в моей квартире. Я пил кофе, заедая бутербродом с колбасой под грохот двери и крики возмещенных поднятым шумом соседей, и думал, что в ближайшие сутки-двое никакой иной еды я не получу.

Осада моей двери шла планомерно, но бестолково. Кроме периодических ударов в дверь, мои визитеры предприняли попытку перелезть с балкона соседской квартиры по переброшенной лестнице-стремянке, но как только доброволец оказался над бездной на высоте пятого этажа, он тут же передумал, и лестницу убрали. Следователь что-то громко кричал под дверью, по моим ощущениям, засунув губы в замочную скважину, но я был непреклонен и дверь не открывал. Атаки сверху я не боялся, так как мужчина, живший надо мной, год назад удачно женился и перебрался на жилплощадь дражайшей супруги, появляясь в общежитии не чаще, чем раз в два месяца.

Около десяти часов вечера во двор въехал грузовик с дежурным взводом ОМОНа, вызвать который догадался мой многомудрый следователь. Посчитав, что вскрытие двери, установленной мной за весьма приличные деньги, путем срезания петель или иным варварским способом, слишком высокая цена, я отомкнул щеколду. Ну что сказать — люди, жаждавшие встречи со мной более десяти часов, от радости, что дверь, наконец то открылась, меня почти не побили. Так, пару-тройку раз приложились по ребрам и все. Больше всех старался какой-то мелкий лейтенант в форме, наверное местный участковый. Он как-то мне сразу не понравился, очень уж по оценивающе рассматривал мое жилье, и норовил меня исподтишка ударить.

Когда он, проходя за моей спиной, не больно, но обидно, шлепнул меня по голове своей папкой, я не выдержал, и развернувшись, от души пнул его в солнечное сплетение ногой. Вредитель в форме сполз по косяку, меня повалили на пол, пару раз пнули беззлобно, и надев наручники, бросили на диван. Следователь Мишин торжественно зачитал мне постановление о производстве обыска, предложил добровольно выдать оружие, наркотики и другие предметы, добытые преступным путем, на что был послан мной в пешее эротическое путешествие.

Через час обыск был закончен, я гремя наручниками расписался в протоколе, что ничего не было найдено, и мы веселой компанией отбыли в прокуратуру. В прокуратуре было весело и шумно. Охраняющий прокуратуру милиционер злобно выглядывал из своей будки. По его понятиям, он должен был уже четыре часа назад закрыть двери на засов и после просмотра телевизора, готовиться к спокойному сну до утра. Но сегодня коридоры надзорного учреждения были полны народу. Юноши, при встрече с которыми в темном переулке хотелось отдать кошелек, слонялись по коридорам оплота законности, курили в темных углах и громко выражали свое неприятие незавидному положению свидетелей и потерпевших по уголовному делу. Как я понял, юрист первого класса Мишин, рационально подошел к планированию рабочего времени, вызвав всех «потерпевших» по моему делу в прокуратуру, как только комендант сообщила ему о моем появлении в общежитии. И если я отсиживался в квартире, то эти граждане протирали штаны на жестких стульях прокуратуры весь день и весь вечер. Меня затолкали в кабинет, следователь остался в коридоре, очевидно уговаривая «потерпевших» подождать еще какое-то время.

Наконец он вернулся, заспанный криминалист установил на высоком штативе видеокамеру и начался допрос. Не успел прозвучать первый вопрос следователя, как дверь кабинета распахнулась от сильного толчка. На пороге стоял добрый молодец в кожаной куртке:

— Короче, братва решила домой ехать, завтра к десяти подвалим. А ты этого козла закрывай, как договаривались, его (палец уперся в мою сторону) на СИЗО уже давно ждут, матку вывернуть наружу, падле.

Дверь захлопнулась. Закричав, что допрос приостанавливается, Мишин выбежал в коридор. Вернулся он минут через пять, и выглядел очень расстроенным. Наверное, «братва», все-таки, уехала.

Допрос возобновился:

— Вопрос: Расскажите о событиях … числа марта месяца, когда вы поехали в рабочий поселок развозить повестки.

— Ответ: я отказываюсь от проведения допроса в ночное время. Я нахожусь на амбулаторном лечении травм, полученных на службе, повесток о вызове на допрос не получал, никаких оснований для моего задержания, обыска в моем жилище и ночного допроса нет. Требую моего освобождения, официальных извинений и переноса допроса на урочное время.

Бедный Мишин замер с открытым ртом, но потом справился с ситуацией, воровато оглянулся на работающую камеру и стал записывать мой ответ.

— Вопрос: Почему вы скрылись из госпиталя и не проживали по месту жительства, а также не появлялись в поликлинике УВД?

— Ответ: Из госпиталя я был выписан врачами, документы о выписке отнес в поликлинику по месту жительства, имею на это право. Лечился там, где мне был обеспечен надлежащий уход. На этом заканчиваю отвечать на вопросы и требую переноса допроса.

— Вопрос: Почему вы не открыли двери на требование работников прокуратуры?

— Ответ:…

— Отвечайте на поставленный вопрос!

— Ответ:…

Потом меня привезли в Первый ОВД, где дежурный отказался принимать меня в камеру дежурной части без отправившегося домой спать следователя. После долгих блужданий и бесплодных переговоров, меня пристегнули наручниками к батарее отопления в дальней части коридора, где я благополучно проспал до утра. Утром я подкараулил крупного похмельного мужика, которого помощник дежурного вел мимо меня в туалет, и подставил ему подножку, а когда, не ожидавший такой подставы, мужик растянулся во весь рост, я издевательски заржал. Бугай, матерясь во весь голос, встал и со всей души врезал мне по подставленной морде.

Очнувшись через пару секунд, я с тревогой ощупал языком зубы, вроде бы все было на месте, только кровь густыми каплями падала на затертый линолеум. Прибежавший на шум мой конвоир отвел меня в туалет умываться, где я основательно размазал по лицу кровавые подтеки. Конвоир сплюнул, глядя на мою физиономию в кровавых разводах, но сам умывать меня не стал, побрезговал, наверное.

Потом я устроил скандал возле дежурной части, требуя разрешить мне телефонный звонок, так как я был задержан еще вчера, а моим родственникам об этом досадном факте никто не сообщил. Дежурный долго мялся, но потом подумал, что дешевле дать мне позвонить, чем долго объяснять ожидаемому в скорости начальнику отдела, кто этот скандалист и кто его избил. Мне сунули в руки телефонный аппарат, я сказал сонному абоненту, что скоро буду. Около десяти часов утра измученный конвойный выволок меня из милицейского «бобика» и потащил к входу в городскую прокуратуру.

У двери я растопырился, не давая втолкнуть меня во внутрь:

— Подожди пять минут, утро какое хорошее, может в ближайшие несколько лет так постоять и не смогу.

День и правда был замечательный. Светило солнце, с крыши ручьем текла вода, в луже весело купались воробьи. Фотограф с профессиональным аппаратом снимал девушку модельной внешности на фоне старинного особняка, занимаемого прокуратурой.

При встрече со следователем, я вместо «здрасте» заявил ему отвод, так как на вчерашнем допросе видеокамера зафиксировала слова одного из «пострадавших», что у них есть договоренность со следователем, о помещении меня в СИЗО, что говорит о его необъективности и продажности. Быстренько отказав мне в своем отводе, следователь начал работу, оперативно проводя очные ставки. Молодые люди с короткими стрижками дружно, как под копирку, рассказывали, как я ворвался на территорию автохозяйства, не представившись и не показав документы, начал драку, а после того, как меня с трудом усмирили и увели в подвал, чтобы вызвать милицию, по моим следам ворвался вооруженный ОМОН, всех избив и покалечив. Так как я в дискуссии не вступал и отказывался общаться со следователем, то времени это заняло немного, как раз до конца рабочего дня.

Усталый, но довольный следователь объявил о моем задержании по подозрению в совершении преступления, предусмотренного частью второй статьи сто семьдесят один Уголовного Кодекса РСФСР, а именно умышленное превышение служебных полномочий с целью получения денежного вознаграждения и продвижения по службе, по предварительному сговору с неустановленными лицами, сопровождаемое насилием и применением оружия и иными действиями, мучительными и оскорбительными для потерпевших.

— И сколько вы там мне срока намерили, гражданин следователь?

— До десяти лет, гражданин Жемчужный. Желаете что-нибудь заявить?

— Не имею такого желания.

Расписываюсь в постановлении, иду под конвоем в машину, короткая поездка и через ветровое стекло вижу печально отъезжающие вбок серые ворота изолятора временного содержания.

Хорошо знакомая смена дежурных быстро принимает меня. Женщина-врач внимательно осматривает мою побитую физиономию, тихонько спрашивает:

— В больничку не хочешь поехать?

— Нет, спасибо, лишнее это.

Тяжелая дверь камеры с лязгом закрывается за моей спиной, два помятых мужика внимательно смотрят на меня из-за стола. Буркнув «Привет» заваливаюсь на свободные нары и проваливаюсь в дремоту. Кто-то легонько теребит меня за плечо, что-то спрашивая про курево. Посылаю его подальше. Вечером отказываюсь от бледно-синей каши размазни с куском минтая и почти прозрачного чая. После ужина новое развлечение — прокурорская проверка:

— Жалобы есть?

— Есть жалоба! — виду, как напрягся за спиной прокурора дежурный по изолятору.

— Слушаю вас.

— Был задержан вчера около десяти часов вечера, после чего содержался в наручниках или в городской прокуратуре, или в коридоре Первого ОВД, в протоколе о задержании на трое суток следователь прокуратуры Мишин указал начало срока задержания сегодня шесть часов вечера.

— Пишите заявление, передайте дежурному.

Пишу, что уж.

Интермедия

Небольшой актовый зал областной прокуратуры после августовского путча девяносто первого года стал местом проведения еженедельных брифингов для журналистов. Вот и сегодня два десятка корреспондентов местных и федеральных изданий заняли место в мягких креслах, две камеры городских каналов были готовы к работе. Наконец президиум заняли областной прокурор с начальником пресс-службы и тройкой заместителей, радуя глаза присутствующих приятным синим цветом форменных мундиров. Начальник пресс-службы, приятная молодая женщина, заняла место за кафедрой и быстро посвятила присутствующих в оперативную обстановку, складывающуюся в области по линии прокуратуры. Журналисты лениво делали записи в своих блокнотах, камеры бесстрастно фиксировали происходящее. С середины первого ряда привстала высокая стройная девушка с яркими косичками-дредами:

— Разрешите вопрос, Алиса Беркова, «Мир криминала».

— Да¸ пожалуйста.

— Около недели назад в рабочем поселке местным криминалитетом был захвачен, похищен и подвергнут пыткам сотрудник уголовного розыска Дорожного ОВД капитан Жемчужный. Только чудом об этом стало известно и он был освобожден УБОПом. После похищения был помещен в госпиталь. Похитившие его преступники задержаны не были. А позавчера он был задержан следователем городской прокуратуры Мишиным по подозрению в инсценировки собственного похищения и помещен в изолятор, где из него выбивают нужные показания. Как областная прокуратура может прокомментировать данную ситуацию?

В зале стоял шум, акулы пера торопливо что-то писали в записных книжках, камеры уставились объективами на тревожно перешептывающихся людей в президиуме. Заместитель областного прокурора, курирующий следствие, прокашлявшись, ответил:

— Ну, насчет выбивают показаний, вы Алиса явно преувеличиваете.

— Нет, абсолютно не преувеличиваю, посмотрите сами…

Как по мановению волшебной палочки, в руках девушки появилась пачка фотографий, которые она быстро раздала присутствующим, телекамеры тоже не были обделены снимками. Чувствовалось, что снимал профессионал. На знакомом всему городу крыльце старинного особняка стоял обычный парень лет тридцати, безмятежно закинувший голову навстречу солнцу. Запястья его надежно обвивали черные кованные браслеты наручников. Глаза темнели синяками, под распухшим носом и вокруг оплывших губ были хорошо различимы засохшие хлопья крови. На светлом шерстяном свитере, одетым под распахнутой курткой, четко выделялись подозрительно темные пятна.

Прокурор области внимательно осмотрев фотографию, гневно бросил куратору следствия «Разберись и доложи», и вышел из зала. Начальник пресс-службы бодро заверила все присутствующих, что дело будет незамедлительно проверенно и приняты все необходимые меры. Брифинг сегодня не был скучным, а Алиса получила свои пять минут славы.

Глава двадцать шестая

В утке яйцо, в яйце иголка, в ней смерть…

Дверь захлопнулась с жутким грохотом. Я не выдержала и в дикой злобе метнула чашку с кофе в стену. Две половинки керамического сосуда жалко звякнули об пол, густая бежевая жижа потекла по кафельной плитке.

Ну, надо же быть таким идиотом, я ведь его почти простила, а он… сволочь.

Я умылась холодной водой, чтоб от подступивших слез не опухли глаза и пошла заниматься рассадкой семян, май уже не за горами, куча денег потрачена, и никакого толку. А скоро первый платеж по кредиту выплачивать надо. И не выплатить нельзя, иначе льготные условия по кредитному договору мигом сменяться на категоричное и бесспорное требование вернуть все и сразу. В этих расстроенных чувствах я взяла зазвонившую трубку телефона. Ну вот, помяни черта…

— Федор Евгеньевич, здравствуйте, только что вас вспоминала. Но честно говоря неожиданный звонок, вроде бы платеж только через неделю.

— Я по другому поводу, Людмила Владимировна. Извините, здравствуйте. Не могли бы мы встретится, если можно, то сегодня, в любое время.

— У меня занятия в институте до четырех часов.

— Отлично, в шестнадцать часов у главного корпуса будет ждать машина, черный «Мерседес», номер 4321.

— Ну, хорошо, договорились.

Солидная машина, приняла меня в свое уютное нутро под восхищенные шепотки одногруппников и домчала до здания банка, где к нам присоединился начальник службы безопасности. Сев на переднее сидение, Федор Евгеньевич перегнулся ко мне и протянул какую-то тряпку.

— Что это? — я развернула шерстяное подобие колпака.

— Наденьте, пожалуйста, чтобы не видеть куда мы поедем, правила безопасности — мягко попросил начальник СБ.

— Не собираюсь.

— Надо, Людмила Владимировна, это обязательное требование. Вам все издержки будут компенсированны.

— Ничего одевать я не собираюсь, тем более этот ужас. Или мы сейчас едем или я выхожу.

Водитель весело подмигнул мне в зеркало, начал на какую-то кнопку, и двери с бодрым щелчком дружно заблокировались.

Я откинулась к удобном кресле и улыбнулась:

— Федор Евгеньевич, я думала, мы в прошлый раз в эти игры наигрались.

— А ты, весельчак, — я строго посмотрела на водителя: — если сейчас двери не разблокируешь, то в дальнейшем в этой машине можно будет передвигаться только с открытыми окнами.

Тяжело вздохнув, Федор кивнул водителю и протянул мне руку, куда я вложила несвежую тряпку. Прицепив на крышу мигалку, водитель погнал к выезду из города, распугивая попутных и встречных водителей кряканьем сирены. Через полчаса мы въехали на территорию известного в Городе загородного поселка, и, пропетляв по узким улочкам, припарковались у веселенького маленького замка, со смешными зверюшками-флюгерами на башенках. Мы с Федором вышли из машины и пошли по очищенной от снега дорожке в сторону замка. Справа и слева от дорожки были высажены молодые елочки, из снега торчали фонари, разгоняя своим светом сгустившиеся сумерки. Не доходя до крыльца несколько шагов, «безопасник» тронул меня за плечо:

— Поговорим.

— …

— Это дом хозяина банка, вернее, одного их акционеров, но основного.

— Продолжайте, я вся внимание.

— Он болен, около месяца не выходит из дома. Врачи ничего не могут понять. Хозяин жалуется на постоянную слабость и головокружение. Анализы показывают поступательное ухудшение показателей работы всех органов, постепенно, но неуклонно растут признаки воспалительного процесса, число всех этих «цитов» постоянно растет. Врачи руками разводят, диагноз поставить не получается, хотя все возможные и невозможные обследования он прошел. Везти за границу — не вариант, врачи сказали, что, скорее всего, хозяин до клиники просто не долетит, настолько все висит на волоске.

А неделю назад супруга Леонида Борисовича сказала, что может быть колдунью или знахарку какую привезти, если медицинские светила помочь не могут. Вот, вся последнюю неделю возили сюда шаманов, знахарей и ведуний. Весь дом завоняли какой-то дрянью, кучу денег взяли, но толку- ноль. И вот вчера я о вас вспомнил. Сможете помочь?

Я разозлилась:

— То есть, этот дурацкий колпак вы после вшивых шаманов на меня пытались надеть?!

Я круто развернулась и двинулась к воротам, но сделав три шага, остановилась. Федор растерянно смотрел на меня. Ладно, все равно не поймет. Наверное, при необходимости он на себя бы эту тряпку натянул, без всякой брезгливости. Одним словом — мужик.

— Ладно, пойдемте, взглянем на вашего больного.

Ну, что сказать? Я бы не отказалась жить в таком замке. Просторный холл, широкая лестница, идущая на второй этаж, бронзовая люстра с великим множеством ярких лампочек.

— А где прислуга? Ну эти — лакеи, юнкера, то есть камердинеры?

— Повар на кухне, горничная убирается на третьем этаже, а дворник чистит снег за домом. А что, нужно позвать?

— Пожалуй, что пока нет.

Мы разделись в большой гардеробной, потом поднялись на второй этаж и пошли по длинному коридору. Возле одной из двухстворчатых дверей мой провожатый остановился, постучал и вошел в комнату, сделав мне знак, оставаться на месте. Через несколько секунд одна из створок распахнулась, и Федор сделал мне знак заходить.

Средних размеров комната имела минимум мебели. Пара кресел, кровать и рабочий стол с монитором. В одном из кресел сидел кряжистый человек, лет шестидесяти, с простым крестьянским лицом и рыжеватыми волосами, зачесанными назад. Образ банкира и миллионера не соответствовал синему спортивному костюму с тремя белыми полосками, в который был обряжен хозяин. Мужчина отложил книгу в скромном темно-коричневом переплете и, слабо улыбнувшись, махнул мне рукой.

— Леонид Борисович, разрешите вам представить, Сомова Людмила Владимировна о которой я вам вчера говорил.

— Здравствуйте, Люда. Вы не против, если я буду вас так называть?

— Здравствуйте, не против.

— Присаживайтесь, хотя, честно говоря, не представляю, чем вы сможете мне помочь.

— Спасибо. — я присела в предложенное мне кресло. Федор подтянул офисный стул от стола и плюхнулся туда.

Я смотрела на высохшее и пожелтевшее лицо хозяина банка. Молчание затягивалось. Леонид Борисович недоуменно взглянул на Федора.

— Людмила Владимировна?

— Да? — я повернулась к «безопаснику».

— Вы лечить будете?

— Да, Люда, вы, пожалуйста, сделайте, что положено, побыстрее. Ну там, пассы руками или песенку спойте. А то я встал с постели ради вас, но мне что-то нехорошо, хочется снова лечь.

— Простите, конечно, я сейчас, немножечко поколдую для вас, а потом делом займусь.

Я встала с кресла, прошлась по комнате, взяла книжку с журнального столика. «Искусство войны». Забавно. Затем я вытащила из сумочки маникюрный набор, откуда извлекла пинцет с острыми «губками» и подошла к застеленной постели. Повертев в руках одну из подушек, я сняла белоснежную наволочку, а затем с силой воткнула пинцет в плотную зеленую ткань чехла и, провозившись некоторое время, вытащила оттуда некий предмет, который бросила на столик. Перед нами лежала кривая черная булавка с металлической головкой.

— Что это? — Федор потянулся к странной железке. Я еле успела перехватить его руку:

— Руками не трогаем. Как там у Лао-Цзы, в этой книге написано: поздравляю, у вас дома появился шпион смерти.

— Сунь-Цзы, — прошептал Леонид Борисович.

— Что?

— Автор этой книги — Сунь-Цзы.

— Ну, может быть. Книгу читала, а вот с китайскими именами у меня беда. Но ведь главное не это, правда?

— Людмила Владимировна — вдруг вкрадчиво заговорил Федор: — мы тут много видели фокусников и чародеев, многие нас уверяли, что сняли порчу или проклятие. Но как видите, судя по состоянию Леонида Борисовича, это оказалась неправдой.

— Это вы деликатно намекаете, что пока я перед вами попой крутила, отвлекая, еще успела булавку в подушку затолкать, а потом героически ее вытащить, алча награды от богатенького Буратино. Я правильно поняла ваш посыл, Федор?

Мужчина закашлялся:

— Ну, в принципе, да, верно.

— Ну, я даже не знаю, чем вам доказать свою правоту. О, придумала. В тех подушках еще несколько подобных штучек. Вы сейчас подушки себе заберете, и, с кем-нибудь из своих бойцов, для чистоты эксперимента, используете по своему назначению, то есть спать на них будете. Если все правильно сделаем, то Леониду Борисовичу уже завтра-послезавтра станет легче, ну а ваши лысые трупы месяца через два с почестями похоронят за счет банка. Правда, Леонид Борисович, купите красивые гробики героям?

— Почему лысые трупы?

— Недельки за две до смерти волосы обязательно вылезут.

Федор растерянно посмотрел на заинтересованное лицо банкира и испуганно откатил свое кресло подальше от столика:

— Нет, я вам, пожалуй, поверю.

— А как нам правильно поступить, чтобы мне лучше стало?

— Леонид Борисович, я ведь не начальник вашей службы безопасности, это его хлеб. Ну, если бы меня спросили, то я бы сначала установила, кто вам такой сюрприз в постели оставил.

— Федор?

— Сделаем, Леонид Борисович.

— Людмила, вы, наверное, голодны? Федор, позаботься о нашей гостье.

Через полчаса я, сытая и довольная, вновь сидела в спальне хозяина дома. Почему-то, фуа-гра мне не подали, но бутерброды с лососем были очень вкусные, а кофе со сливками — просто великолепен.

Федор докладывал, что проведенная проверка показала, что в течении десяти дней, предшествующих болезни банкира, в его спальню заходили горничная, дочь и внучка хозяина дома.

— Зоя здесь? — зло спросил хозяин Леонид Борисович.

— Нет, уже ушла домой.

— Доставить сюда.

— Извините, что вмешиваюсь, но кто такая Зоя?

— Зоя — горничная, она живет в другой части поселка, где местные живут.

— А в этом доме у нее где рабочее место?

— В доме у Зои рабочее место везде. Но на первом этаже у нее есть своя комната.

— Тогда, предлагаю сначала осмотреть ее комнату здесь. Мы же сможем это сделать?

Мужчины переглянулись:

— Да, конечно, у охраны есть ключи от всех помещений.

Комната Зои или рабочий кабинет с кроватью, была вполне уютна. Везде царил идеальный порядок. На столе, кроме швейной машинки и коробки с нитками и другими швейными принадлежностями, ничего не было. Я ухватила за рукав устремившегося в комнату бойца охраны:

— Куда ломишься? Детективы не смотришь? Первый входит эксперт.

— Ну, давай… эксперт.

— Давайте, похихикайте мне еще. — Я оглядела комнату.

— Стол отодвиньте от стены, пожалуйста.

Отодвинули. Я заглянула в открывшуюся нишу.

— Федор Евгеньевич, прошу вас.

Начальник СБ заглянул и выругался. Рядышком с плинтусом лежала еще одна черная булавка и обрывок зеленой нити.

— Так, Слободкин, готовь машину, к Зое домой поедем.

— Я с вами, Федор Евгеньевич.

— Как хотите, Людмила Владимировна.

Через пять минут большая черная машина выехала с участка банкира и, раскидывая зубастыми колесами рыхлый снег, устремилась по освещенной ртутными светильниками улице в сторону «поселка местных».

Участок Зои был конечно поменьше, чем у банкира, но за плотно сбитым дощатым забором виднелся крепкий дом, обложенный серым силикатным кирпичом. Вдоль забора шла желтая труба газоснабжения, что очень ценится в наших суровых краях, тонкий отросток шел от газопровода к дому Зои. Значит, возней с углем и дровами горничная не обременена.

Джип затормозил у ворот, пара ловких парней перемахнула через забор и открыли нам калитку.

Пока я выгружалась из высокой машины в глубокий снег, «безопасники» окружили дом, а Федор стал стучать в дверь. На стук долго никто не отзывался, наконец занавеска на одном окне откинулась в сторону, за стеклом появился женский силуэт. Если я не ошиблась, то женщина разговаривала по телефону. Увидев Федора, стоящего у двери, женщина сделала какой-то знак, который я поняла, как просьбу подождать пару минут, пока она закончит важный разговор, и вновь исчезла в глубине дома.

Наконец дверь распахнулась, молодая женщина, появившаяся на пороге, встревожено спросила:

— Здрасьте, что-то случилось, Федор Евгеньевич?

— Ничего страшного, можно, мы войдем?

Женщина посторонилась, мы, я, Федор и еще один охранник, отряхнув налипший на обувь снег, вошли в прихожую. Там я, тщательно пошоркав сапоги о половичок, обошла Зою и пошла внутрь дома. Хозяйка пыталась меня остановить, но Федор взял ее за руку и приложил указательный палец к губам. Осмотр дома занял минут пять, затем я вернулась к замершей на пороге группе людей.

— Федор Евгеньевич, тут ничего нет. Зоя! Подвал в доме есть?

— Да, вход за домом, там котел отопительный стоит и мастерская мужа.

— Я посмотрю.

Я вышла из дома и пошла вдоль стены. Сзади раздались торопливые шаги:

— Людмила, вы уверенны…

Дальше я ничего не слышала. Сверху упала черная шторка и я ушла в ничто, я просто выключилась.

Глава двадцать седьмая

С чистой совестью…

Николай

Третьи сутки моего пребывания по ту сторону закона началось с грохота дубинкой по железным дверям камер и истошными криками:

— Подъем. Подъем.

Меня так не будили с армии. Встав, оправившись и выпив бледного раствора под условным именем «чай», я вновь полез на нары, но был остановлен зычным выкриком из коридора:

— Жемчужный, на допрос.

В «допросной» меня ожидал незнакомый мне синий мундир с майорскими погонами. Кто это? Младший советник юстиции, кажется.

— Здравствуйте, прокуратура области, следователь… мне передано ваше дело, по нему необходимо уточнить несколько моментов.

Понятно, вернее, через несколько минут будет понятно, удалось ли мне решить свои проблемы или мои дела очень плохи.

— Жемчужный, вы дали показания, что на вас напали в спортивном комплексе. В деле имеются показания потерпевших, что вы проникли на территорию автопредприятия, где, не представившись, затеяли драку. Чем вы можете подтвердить свои утверждения?

— Гражданин следователь, у кабинета директора спорткомплекса я сидел на среднем из стульев. Он оббит искусственной кожей. Не думаю, что его часто моют или протирают, поэтому следы моих рук при желании найти там можно. То же самое относиться к металлическому барьеру возле вахтера спорткомплекса, через который я перепрыгнул, опираясь на одну руку.

— Это конечно интересно, но не поможет доказать, что на вас напали в спорткомплексе.

— Гражданин следователь, на лестничной площадке напротив кабинета директора меня ударили первый раз, потом тащили вниз по лестнице. С меня кровь текла ручьем. Я понимаю, что уборщица там хоть раз, но пол вымыла, но если применить фиолетовую лампу и иметь такое желание, то следы моей крови найти можно, и даже, наверное, подчеркиваю, при желании, сделать смывы или соскобы.

— Жемчужный, вы утверждаете, что напавшие на вас лица знали, что вы являетесь сотрудником милиции, при исполнении служебных обязанностей.

— Утверждаю.

— Чем можно подтвердить ваше утверждение?

— Прежде чем меня вытащили из подвала и увезли на «скорой помощи», я очень просил старшего группы захвата, чтобы они собрали все мои бумаги, до единого листка и передали экспертам для снятия отпечатков пальцев. Те, кто меня пытал, они все листы просмотрели, ни один не пропустили, там их отпечатков море должно быть. То же самое с моим удостоверением. Наверное сложно представить, что люди перебирают бланки протоколов допроса, повестки и служебное удостоверение, но не понимают, что их хозяин — милиционер.

— А зачем нападавшие перебирали служебные бумаги?

— Я им сказал, что среди бланков лежит маленький листок с адресом свидетеля по убийству, вот они его и искали.

Следователь с каменным лицом заполнил прокол допроса, дал мне расписаться и отбыл, оставив меня в полнейшем недоумении, что происходит.

В моей камере произошли изменения, моих соседей-жуликов расселили по другим боксам, а ко мне посадили «гаишника», задержанного за взятку, и наша камера стала «БС» — занимаемая бывшими сотрудниками милиции. Не могу сказать, что это улучшило мое настроение. Жулики ко мне не лезли, занимались своими делами, а вот бывший лейтенант дорожно-постовой службы причитал без перерыва, какой же он дурак, что сам отдал проверяющим купюру с переписанными номерами, хотя должен был почувствовать, что в управление его вызывают не просто так.

— Ты дурак потому, что вместо десятирублевого штрафа принял взятку в размере пятидесяти рублей. Какой идиот будет давать взятку в десять раз больше, чем он мог заплатить тебе официально, хотя обычно платят половину. Тебе бы дали в лучшем случае пятерку. А теперь сиди и думай, что жадность — это плохо. — сказал я и лег спать.

Наверное, эта мысль настолько поразила рыцаря полосатой палочки, что он тоже замолчал, и в камере до утра царила благословенная тишина.

Следующее утро было недобрым. Меня никто не вызывал, время до окончания моего трехсуточного задержания тянулась, как густая патока, медленно и безнадежно. Наконец, когда казалось бы, все сроки уже прошли, меня вновь вызвали в «допросную». Следователь, не меняя каменного выражения лица, метнул передо мной пачку документов:

— Читайте, расписывайтесь, ставьте сегодняшнее число.

Когда человека освобождают по истечению срока задержания, ему обычно дают на подпись один документ, а тут целая кипа. Наверное, все таки, меня арестовали и сегодня повезут в тюрьму. Очень жаль, что моя афера не удалась.

Я взял ручку, притянул к себе бумаги, начал расписываться, но понял, что документы какие-то другие:

— Это что, гражданин следователь?

— Вы что, первый год работаете? Это постановление о признании вас потерпевшим, это о признании гражданским истцом, это направление на судмедэкспертизу для установления степени причиненных вам телесных повреждений, а это расписка в получении служебного удостоверения, похищенного у вас ранее. Расписывайтесь быстрее, мне некогда.

— Вы меня что — выпускаете?

— Нет, с милицейским удостоверением будете в камере сидеть! Давайте, расписывайтесь и пойдем отсюда. Да, и еще, одно. От имени прокуратуры я приношу вам официальные извинения за необоснованное задержание. Теперь все, можете идти.

Как я добрался домой, я не особо помню, очнулся только на входе в общежитие, куда меня пыталась не пустить комендант. Пришлось приподнять ее и перенести в сторонку. Сначала женщина была возмущена моей наглостью, но потом мы оба вошли во вкус этого процесса. Мне кажется, что эту суровую женщину давно не таскали на руках, да и мне давно не поручали перенести на другое место упругое женское тело.

Тут я вспомнил, что меня бросила любимая женщина и резко завершив игрища с комендантом, в расстроенных чувствах, пополз на свой этаж. Следующий день прошел в беготне, оформлении различных документов и прочих актов. Помня, как утром комендант мстительно крикнула мне в спину, что меня сегодня придут выселять, я бегал как наскипидаренный, и успел совершить маленькое чудо — уже вечером я представлялся своему новому начальнику.

Блондинистый майор с безумными глазами схватил мои бумаги, просматривая их со скоростью пулемета, затем быстро стал их визировать.

— Так, Николай, завтра выходишь к половине девятого в…

— Товарищ майор, я вообще-то еще на «больничном» и мне завтра на судмедэкспертизу надо…

Начальник с досадой отбросил ручку:

— Ты что, больной? Сачковать все время собрался?

— Я не больной, я раненный и вообще, вчера из ИВС выпущенный.

Майор упал лицом на стол, обхватив лицо ладонями, и забился в конвульсиях, секунд через пять оторвался от стола и посмотрел на меня абсолютно спокойными глазами:

— Короче, больной, послезавтра выходишь на работу в половине девятого утра, вот по этому адресу. Через неделю осмотришься и будешь на дежурства ходить. Если ты хитропопый, то лучше сразу уволься или застрелись, у нас выживаемость «сачков» очень низкая. А теперь свободен. И да, добро пожаловать.

Вечером я еле добрался до дома. Отвыкшие за время отсидки в застенках от ходьбы, ноги шевелится не хотели. Да еще мрачные мысли сил не прибавляли. Слова безумного майора мне очень не понравились. Я напряженно думал, не прогадал ли я, ради малогабаритной квартиры в общежитии возле метро, переведясь из спокойного, интеллигентного Дорожного района в район имени Основоположника, где уровень преступности при любой власти бил все мировые рекорды. Выдержит ли такие запредельные нагрузки мой изнеженный спокойной службой организм.

И в это время, подтверждая мои самые худшие опасения, в дверь громко забарабанили. Мои надежды, что если я тихонечко посижу, то мои визитеры уйдут, не оправдались. Дверь стала сотрясаться от ударов ногой. Я на цыпочках подкрался в коридор и рывком распахнул ее наружу. На полу перед дверью сидел и, растерянно потирал контуженный дверью лоб, милиционер, в котором я с удивлением узнал вредного участкового, с которым мы подрались во время обыска в моей квартире. Увидев меня, мелкий гнус обиженно взревел:

— Ты когда квартиру освободишь, ее мне выделили!

Я мысленно досчитал до трех, рывком подхватил тщедушное тело и затащил блюстителя закона в квартиру.

Через два часа мы допили водку и доели пельмени. Участковый, опершись локтями на стол, мрачно бубнил:

— Ну вот, что мне делать, Коля? Жена всю душу вынула, уже не может с тещей жить в одной квартире. Теща, от воплей ребенка по ночам, вешается. А самое главное, обе на мне отрываются. Итак, стараюсь на «опорнике» ночевать почаще, дома кроме криков и скандалов, ничего хорошего не происходит. Вот, пообещали твою квартиру, а теперь куда, если ты к нам перевелся.

— Слав, ты не расстраивайся. Я тебе помогу. Ниже этажом, в соседнем крыле, есть квартира номер четыреста два. Она площадью побольше будет, чем моя, а ее хозяин, от государства, квартиру как льготник получил, а эту не сдал. Так что, если все быстро провернешь, то ты в нее заедешь.

Участковый просто на глазах возвращался к жизни, он снова был с нами. Налив ему на «посошок», поправив фуражку и сунув в карман куртки бумажку с номером квартиры, я проводил дорогого гостя, с трудом вырвавшись от его прощальных объятий и, наконец, остался один. Нет, еще один вопрос, который поджимал меня по срокам, остался нерешенный.

Из ящика дежурной, прикорнувшей за столом, я достал телефонный аппарат и набрал номер:

— Здравия желаю, Кувшинова могу к телефону пригласить? А, это ты! Здорово, Серега. Ну что, я свои вопросы решил. Хотел спросить, твой недоеденный щенок еще нуждается в приюте?

Глава двадцать восьмая

Игры со спичками

Я увидела свет. Свет был мутный, в нем колыхались какие-то шарики и звездочки, весело перемещаясь верх-вниз в поле моего зрения. Через полчаса или минуту, не знаю, сколько прошло времени, я поняла, что лежу, уткнувшись лицом в колючий снег. Тут к шарикам и звездочкам присоединилась длинная, прозрачная змейка, которая деловито ползла мимо моего лица. Я попыталась схватить ее, но не почувствовала рук. Так и лежала, отплевываясь от набившегося в рот снега, пока кто-то не поднял меня наверх.

Федор, с измазанным вареньем ртом и дымящимся на спине пальто придерживал меня руками, и смешно разевал ртом, как рыбка в аквариуме. За его спиной весело ревело пламя, вырываясь из оконных проемов изрядно закоптившегося кирпичного домика Зои, бегали какие-то тени, руками и лопатами кидая слежавшийся снег в языки пламени. В ворота втиснулась красная морда огромной машины с красивыми переливающимися лампочками на крыше, я засмеялась и опять выключилась.

Когда я открыла глаза в очередной раз, я обнаружила себя лежащей на диване в абсолютно незнакомой мне комнате. Горел приглушенный свет, мерзко воняло палеными тряпками. Перед глазами все плыло, тошнота накатывала волнами, но, зато, я снова чувствовала руки и ноги. Пока я пыталась подтянуть к себе какую-нибудь руку, в комнату ворвался высокий парень и радостно кудахча, что меня заждался хозяин, легко выдернул меня с кровати. Как я и ожидала, меня сразу повело в сторону и мужчина с трудом успел меня подхватить. Подумав пару секунд, охранник, судя по типовому костюму, схватил меня подмышку и потащил по коридору.

В спальне хозяина замка были только знакомые мне лица — Федор Евгеньевич, перевязанный бинтами и измазанный какой-то остро пахнущей дрянью, и Леонид Борисович, который с момента нашей последней встречи заметно посвежел. Мой провожатый, или вернее переносчик, опустил меня в глубокое кресло, что-то гаркнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Банкиры с непонятной надеждой уставились на меня, как будто ждали великих пророчеств. Резкое перемещение в кресло вызвало у меня новый приступ тошноты, и буркнув «Пять минут надо привести себя в форму», я погрузилась в созерцание своего организма. Увиденное мне не понравилось. Четкие, яркие линии моих жизненных токов превратились в какое-то амебообразное болото, расплывшиеся и цепляющееся друг за друга. Конечно, за пять минут я не уложилась, но минут через десять мне стало легче, тошнота ушла и зрение стало четким, мысли перестали путаться и к моему ужасу в голове сложилось понимание произошедшего.

— Сколько человек погибло?

— Охранник …

— А Зоя жива?!

— Вы же о людях спрашиваете, Людмила — вмешался в разговор Леонид Борисович — а эта тварь, за то, что она сделала, человеком считаться не может.

По его голосу, я поняла, что Зое очень повезло, что он умерла сразу, а не попала в руки жаждущего мести нувориша.

— Засим, Людмила Владимировна, примите мою благодарность за то, что вы сделали. Надеюсь, что ее размер компенсирует все ваши усилия и затраты.

Хозяин замка поднял и опустил на рычаг трубку телефона, стоящего на столике рядом с ним. Через минуту в комнату вошел еще один охранник, не такой высокий, как тот, что принес меня в комнату. В руке молодой человек нес «дипломат», который он протянул мне. Я с любопытством откинула металлические защелки замков — честно говоря, три банковские упаковки купюр, в шикарном кожаном чемоданчике, смотрелись сиротливо. Я захлопнула крышку, попыталась улыбнуться с искренней благодарностью. Мои собеседники переглянулись и искренне заржали, как два коня.

— Людмила, вы под этой «елочкой» хорошенько покопайтесь, может быть еще подарочек завалялся — борясь со смехом простонал Леонид Борисович. Я вновь нырнула в кожаное нутро, в одном из кармашков белели какие-то бумаги. Это оказалась чековая книжка на мое имя и выписка со счета в банке «ВостокСибирьУрал», с красивой, круглой суммой.

— Мы надеемся, что вы не откажитесь быть клиенткой нашего банка. А полного сейфа денег как в фильме про мафию, у меня здесь нет, уж извините.

— Еще раз спасибо, большое. Леонид Борисович, но мне кажется, что еще ничего не закончилось.

— Вы правы. Очень жаль, что газ у этой сучки так не вовремя взорвался, но дальше ребята Федора Евгеньевича разберутся, с кем была связана Зоя, кто из конкурентов ее нанял. Я думаю, что ваша роль на этом закончена. А сейчас вас отвезут куда вы скажете, был рад знакомству.

Я кивнула, прощаясь, подошла к двери, но мелькнувшая перед глазами картинка недавних событий, заставила меня остановится.

— Извините, что лезу не в свои вопросы, но промолчать не могу. Очень странно, что Зоя несколько минут не пускала нас в дом, продолжая разговаривать по телефону. Хотя она узнала Федора Евгеньевича, по ее поведению можно было понять, что она считает его очень авторитетным человеком, но тем не менее, она несколько минут держала нас под дверью, продолжая важный разговор. Кто может быть настолько важным, чтобы Зоя не посмела прервать разговор, держа под дверью начальника службы безопасности?

И второе. Когда я лежала лицом в снегу, мимо меня проползла странная прозрачная змейка. У меня, конечно, очень много чего в этот момент перед лицом кружилось — и звездочки и кружочки, но змейка была не похожа на них, а сейчас я подумала, что это была леска, которую кто-то тянул из-за забора. Я совсем не разбираюсь в газоснабжении частных домов, но мне кажется, что пожар начался очень…

— Это был взрыв.

— Что?

— Это был взрыв газа — повторил Федор: — у меня пальто и шапка обгорели, хорошо, что ребята меня сразу в сугроб сунули, иначе бы я обгорел.

— Спасибо Федор, что заслонили меня от огня, ожоги получать я никак не планировала. Та вот, мне кажется, что взрыв произошел очень вовремя. Если бы я случайно не вышла из дома, а Федор не побежал бы за мной с дурацким вопросом, хорошо ли я осмотрела дом, то в доме бы сгорели не два, а четыре человека.

— Людмила, вам что, маленькой показалась сумма моей благодарности — в полнейшем раздражении воскликнул Леонид Борисович — зачем плодить сущности без необходимости. Ну, наняли дуру-горничную мои конкуренты, ну нашли где-то радиоактивные иглы. Обычная ситуация, подобные возникают постоянно, рабочие моменты. Допустил Федор Евгеньевич и его служба промах, мы с него спросим, он же проблему и «разрулит». Да, Федор Евгеньевич?

«Безопасник» энергично закивал.

Я вернулась и поставила «дипломат» перед банкиром.

— Я очень не люблю, когда меня убивают, и очень от этого нервничаю. Мне не нравиться ситуация. Я не считаю, что Зоя воткнула в вашу постель эти булавки. Если бы она это сделала, ее бы убили гораздо раньше. И да, булавки не радиоактивные. И не пропитаны боевой химией или солями тяжелых металлов, чем там еще любят у нас убивать банкиров. Я не умею чувствовать ни того, ни другого, ни третьего, наверное. Но я чувствую следы волшбы или проклятий, поэтому я их нашла. Мне не нравиться, что ни с того ни с другого возник разговор, о том, что к вам для лечения надо пригласить шаманов или знахарей. Кто в наше время мог придумать такую глупость? И Федор Евгеньевич, как-то очень вовремя, вспомнил о моем существовании, хотя я ему говорила, что обладаю только интуицией. О том, что я кого-то лечу — разговора не было. Я не считаю, что имеет место банальная конкуренция, тут действует кто-то из вашего ближнего круга, кто-то, кто имеет доступ ко всей информации. Поэтому предлагаю поступить следующим образом — я оставляю эти деньги здесь, За это я прошу проверить, с кем разговаривала Зоя по телефону, когда мы пришли, а также, узнать, что обнаружили пожарные при осмотре пожарища. Какова по их заключению причина пожара.

Если пожарные ничего не обнаружили, необходимо свозить их на пепелище еще раз, пусть еще раз осмотрят, с учетом того, что я уверена, что видела леску, которую тянули от дома к забору. Если окажется, что взрыв был не случайным, то выходит, что кто-то очень близкий к вам, собрал в точке взрыва вашего главного охранника, а также меня — человека, который видит проклятые предметы, ну и для комплекта горничную, на которую можно повесить всех собак, тем более она оправдаться теперь не сможет. Если бы мы все превратились в угольки в этом доме, долго бы вы после этого прожили, а, Леонид Борисович? Ну а если я права, и дом взорвался не просто так, вы мне вернете этот «дипломат», но благодарность ваша будет в два раза толще. Согласны?

Банкир поскрипел зубами, поиграл желваками, потом недобро взглянул на меня:

— Вы говорите страшные вещи, Людмила Владимировна, вы пытаетесь внести разлад в мою семью, потому что, с остальными людьми горничная бы разговор прервала. Я очень люблю своих близких и попытки внести в мою семью раздор я не прощаю…

Я хмыкнула и пошла на выход.

— Остановитесь, заберите ваши деньги, вы их честно заработали. Мы проверим все, что вы сказали. Всего вам хорошего. Очень рад был с вами познакомиться.

Глава двадцать девятая

Инферно

Николай

За щенком пришлось ехать в собачий питомник. Наступив ногами в ванночку с хлорным раствором, я шагнул в темный коридор барака группы разведения. За застекленной дверью одного из боксов, слабо освещенных специальными инфракрасными лампами, лежала кормящая сука немецкой овчарки, у живота которой, смешно перебирая коротенькими лапками, устроился пяток маленьких пушистых комочков. Увидев незнакомого человека кормящая мамаша показала мне полный набор великолепных клыков. Я понятливо кивнул и пошел дальше. На двери последнего в ряду бокса кто-то криво прилепил клочок бумаги, на котором нервными печатными буквами была написана кличка «Никсон».

В этом боксе возле миски с водой сидел маленький несчастный щенок и жалостно подвывал на висящую под потолком инфракрасную лампу. Когда дверь распахнулась, кажущийся в багровом освещении бокса почти черным, маленький комок шустро метнулся в темный угол и замер. Я подошел и присел на корточки. Подернутые синей пленкой глазки смотрели с испуганным отчаяньем, маленькая пасть ощерилась двумя тонкими, как иголки, клыками, из груди доносилось слабое подобие рычания. Я быстро схватил щенка за холку, подхватил под лысый животик ладонью и прижал к куртке. В отчаянной попытке укусить руку на холке, щенок извернулся как змея, но маленькие зубки щелкнули в воздухе впустую. Затем я завернул в тряпку отчаянно бьющегося не на жизнь, а насмерть, зверька и засунул его за пазуху. Всю дорогу пес сидел молча, но стоило выпустить его в комнате, он волчком крутанулся на месте, а потом, смешно перебирая толстыми лапками, метнулся под диван.

До ночи упрямец так и не показался, но когда я лег спать, минут через десять после наступления тишины, раздалось тихое шуршание под диваном, а потом бодрое цоканье маленьких коготков по полу. «Партизан» совершил дерзкую вылазку к миске с говяжьим фаршем. Довольное чавканье подтвердило, что с праздничным ужином для гостя я угадал. Потом мокрый нос осторожно ткнулся в мою свесившуюся вниз руку. Минут десять я гладил вздрагивающее тельце, затем кто-то попытался залезть на диван, но мягко шлепнулся на подстилку, недовольно захныкал и затих.

Утро пришло внезапно. Обиходив моего нового соседа, вытерев пару ночных лужиц, в одну из которых я, спросоня, наступил, и успев «закинуть» в себя лишь чашку кофе, я огромными прыжками устремился в сторону трамвайной остановки. На мое счастье подошел двойной красный вагон, в который я втиснулся, сразу нырнув в боковой закуток, отделенный от плотно спаянной массы пассажиров толстыми хромированными поручнями. Полчаса я подремал в этом загончике, периодически прикладываясь лбом о боковое стекло салона, пока ко мне не пробилась кондуктор, с совершенно справедливым требованием немедленно обилетится. Сунув в разочарованное лицо работника «Горэлектротранспорта» красную книжку я заполошно спросил:

— Кирпичный завод когда?

— Сейчас выходи, — буркнула женщина и трамвай стал тормозить.

Выдрав свое тело из переполненного вагона, я зачарованно замер. Слева линию горизонта закрывали серые бастионы безликих панельных девятиэтажек, которые с тылу подпирались взметнувшиеся к пасмурному небу недо-небоскребы, этажность которых считать мне было лень. Справа все обозримое пространство занимал высокий бесконечный забор, выложенный из силикатного кирпича, строгость линий которого нарушало обшарпанное здание, одиноко торчащее напротив остановки. Судя по унылому внешнему виду, ничем, кроме как общежитием, здание быть не могло. Перед общежитием, в окружении помятых и ржавых металлических гаражей, бросалась в глаза утоптанная до состояния камня площадка. Площадку ровно по середине делила, провисшая между двух металлически столбов, с гнилыми остатками волейбольной сетки, потемневшая от времени, веревочка.

С одной стороны веревочки теснились два десятка изделий отечественного автопрома, разной степени усталости. На другой половине бывшей волейбольной площадки привольно стояли две машины с синими полосами на боку. Я с тоской вспомнил уютное здание районного управления МВД, до которого от моего дома было идти ровно восемьсот метров (позавчера замерял), и подволакивая ноги, как стрелец перед своей казнью, поплелся искать вход. С обратной стороны я обнаружил два подъезда. Один, судя по «модным» вставкам из некрашеной фанеры в синее дверное полотно, было входом в само общежитие. Второй подъезд был украшен бардовыми табличками, которые я, по причине сильного душевного расстройства, читать не стал. Поднявшись по лестнице на второй этаж, я оказался в казенного вида коридоре, который неожиданно радовал глаз чистотой и отсутствием заявителей. Я толкнул дверь ближайшего кабинета и оказался под прицелом. Четыре молодые женщины в незнакомой синей форме строго смотрели на меня.

— У нас сегодня не приемный день, молодой человек — сказала самая симпатичная из них: — но, так и быть, давайте вашу справку об освобождении.

Я немного охренел, но совладел с собой и выдавил:

— Я стесняюсь спросить, но куда я попал?

— Вы правильно попали, это инспекция исполнения наказаний. Давайте вашу справку, или у вас что, приговор суда? Не тяните время, мне вас еще на учет ставить!

— Извините, но я милицию ищу.

— Тогда вы мимо прошли, у них вход на первом этаже.

Я спустился, и с удивлением обнаружил на лестничной площадке первого этажа ранее незамеченную мной дверь, заботливо выкрашенную в цвет окружающих стен. Я тихонько толкнул дверь и оказался за спиной пьяной до изумления тетки, с упоением целующей помощника дежурного через толстый лист оргстекла, отделявшего дежурную часть. Прошмыгнув мимо любвиобильной женщины, до дрожи опасаясь, что она обратит на меня внимание, я двинулся по мрачному коридору, пока не уперся в массивные железные двери, толщиной в добрый сантиметр кондового, еще советского металла, со старым кодовым замком. На створке большими буквами красным маркером было выведено «Уголовный розыск». На энергичный стук в дверь через пару минут высунулась голова совсем юного парня, который сделал «страшные глаза» и стал меня отчитывать:

— Ну что долбимся, делать нечего, что ли? Если вызвали — так сядь на скамеечку, посиди спокойно. Понадобишься — к тебе подойдут!

— Работаю я тут, к сожалению, — пробормотал я, отодвигая парня и протискиваясь в узкий проем двери.

Через пять минут я сидел в неуютном кабинете начальника отделения уголовного розыска восьмого отдела милиции под перекрестными взглядами своих новоприобретенных коллег. Личный состав, при всем желании, поразить своим количеством супостата не мог. Кроме начальника отделения, смотревшего на меня с видом опытного патологоанатома, присутствовали три территориальных бойца, возраст которых выдавал недавних выпускников местной средней школы милиции. Бойцы негромко переговаривались, бросая на меня любопытные взгляды. В углу дремал начальник группы розыска преступников и без вести пропавших, которого за неведомые грехи выселили из уютного районного управления и сослали на этот сто первый километр. Наконец начальник, очевидно приняв какое-то решение, с хлопком раскрыл потертый ежедневник и громко прокашлялся. Бойцы тут же умолкли, а майор по без вести пропавшим, напротив, встрепенулся, и встал, с громким хрустом выпрямляя позвоночник:

— Алексей Алексеевич, я пойду, по своему плану работать — проговорил он, выходя из кабинета. Как я понимаю, местному начальнику он не подчинялся, а просто выполнял своеобразный ритуал, мол, ты здесь главный, я тебя уважил, в кабинете отметился, но на этом все.

Кивнув в спину покидавшего кабинет коллеги, начальник еще раз прокашлялся и обратил взор на бойцов:

— А кто дежурил?

Высокий круглолицый парень, добросовестно изобразил искреннее желание встать по стойке смирно, но уловив торопливый жест начальника, радостно шлепнулся обратно на вытертый стул:

— Я дежурил, Алексей Алексеевич. Все темное, справки во всех делах. В камерах два «нарка», утром привезла охрана, с двумя «мафонами», но я с ними не работал…

— Спал поди, вот и не работал!

— Товарищ майор, какой спал, в пять утра с последнего выезда приехал, можете у дежурного спросить, — очень искренне закричал круглолицый.

— В пять приехал, а сейчас девять. У меня бы они за это время уже «явки» написали, а ты спать завалился, вон щека до сих пор красная — беззлобно провозгласил майор и опять уткнулся в ежедневник: — Ладно, иди отдыхать. Кто сегодня дежурит?

— Акимов, но он с утра в суде. — отозвался кто-то из двух оставшихся оперов.

Майор тяжело вздохнул и поднял взгляд на меня:

— Николай? Придется тебе сразу подключаться. Папку возьми у старого дежурного, ты кстати с ним в одном кабинете будешь сидеть, ключи от кабинета тоже у него возьмешь. Пока подежуришь, Акимов из суда приедет, тебя сменит. Давай, иди, пока Слава домой не убежал.

Огромный кабинет, который предстояло разделить в дальнейшем мне со Славой внушал уныние и призывал к аскезе. Два обшарпанных стола, десяток стульев и табуреток, собранных случайным образом, и два типовых железных шкафа, окрашенные в уставной шаровый цвет. Слава спал на коротком диванчике, положив длинные ноги, которые свешивались с дивана, на стул со сломанной спинкой. С трудом растолкав коллегу я получил от него ключ от кабинета и темно-коричневую папку из кожезаменителя, набитую бланками.

— Ты как в нашу помойку попал? — спросил Слава между двумя сладкими зевками.

— Почему помойку?

— Сегодня поймешь — зловеще пообещал мне сосед по кабинету.

В это время в коридоре тревожно зубубнил громкоговоритель системы оповещения.

— Это тебя дежурный вызывает на выезд — перевел бубнение коллега.

Наскоро познакомился с дежурным по отделу, получив в качестве бонуса пачку сообщений и напутствие, куда ехать сначала, плюхнулся на жесткое сидение «дежурки». Водитель увидев пачку сообщений, скривился:

— Сколько?

— Шесть?

— Куда сначала?

— В больницу «скорой помощи», три сообщения.

— О, давай я тебя доброшу, а сам на обед смотаюсь, а то потом не дадут…

— Не вопрос, через сколько подъедешь?

— А я тебе телефон напишу, ты позвони, я минут через десять подъеду, я там рядом живу.

Больница встретила меня запахом крови и боли. Приемный покой был переполнен, раненые, избитые, скрюченные от приступа боли люди сидели на многочисленных стульях и даже на затертых керамических плитках пола, десяток врачей вели первичный прием, торопливо и неразборчиво заполняя карты больного. На каталке лежал вонючий БОМЖ, привязанный за руки бинтами к металлическим краям и просил всех проходящих мимо снять у него с рук авоськи со стеклотарой, а то они тяжелые, а он нос почесать хочет.

Получив от медсестры застиранный до невозможности белый халатик, с дыркой в правом боку, я двинулся в реанимацию. Вышедший на стук из запертого отделения доктор с сомнением посмотрел на мои бумаги:

— Ну не знаю. Кузнецов в сумеречном состоянии, попробуйте поговорить, но сомневаюсь. А Ильюхин очень тяжелый, в сознание не приходил, и, наверное, уже не придет. Обоим сделали трепанацию, но состояние пока очень тяжелое и динамика пока не ясна.

Реанимационная палата была наполнена бестолковым писком медицинских аппаратов, стонами и криками лежащих на койках людей. Мои «клиенты» занимали соседние кровати. Перемотанные бинтами головы, перемотанные кисти рук и ступни, трубки капельниц, протянувшиеся к катетерам, оба молодые, худощавые, они были очень похожи. Один, с обильной испариной на очень бледной коже, лежал с закрытыми глазами и беспрерывно шептал: «Мама, мамочка». Я обернулся к стоявшему на пороге врачу, он отрицательно помотал головой. Понятно, это Ильюхин, который совсем «плохой». Я заглянул под тонкую бумажную простынку прикрывавшую обнаженное тело. Поперек шеи Ильюхина шла синюшная полоса, других повреждений я не заметил. Я шагнул ко второму и позвал его по имени. Со второго раза закатившиеся под веки зрачки вздрогнули, взгляд парня поплыл, пока не остановился на мне.

— Сергей, я из милиции, что с тобой случилось, что ты помнишь?

Взгляд раненого вильнул от меня, зрачки снова закатились по веки. Я уже решил, что Сергей тоже потерял сознание, но по его лицу пробежала судорога и с трудом, еле слышно, но парень заговорил:

— Я вечером шел с работы, подходил к дому…почувствовал сзади удар и все, очнулся уже здесь.

— Сергей, в каком месте это было?

— За домом… у гаража…

— Еще что-нибудь помнишь?

— Да. Крик. В голове раздаются слова, не помню — агонал, адонал. Я не помню.

Я быстро набросал текст объяснения, под неодобрительным взглядом врача, сунул в прибинтованную к кровати руку раненого авторучку и заставил его изобразить какой-то зигзаг вместо подписи. Оно так убедительней получается, чем справка, написанная от моего имени.

— Доктор, а чем их ударили?

— Пойдемте, покажу.

В небольшом закутке, где, очевидно, отдыхал персонал реанимации, мне передали пакет, в котором лежал покрытые бурым налетом гвоздь — «семидесятка» и какая-то субстанция.

— Это все вычистили из раны на голове Кузнецова.

Я достал из кармана маленькую лупу, присмотрелся. С идентификацией гвоздя проблем не возникло, гвоздь как гвоздь, в нижней части покрыт налетом запекшейся крови, головка слегка ржавая. Полужидкую кашицу, разделив ее стержнем от авторучки на несколько частей, смог разглядеть как измазанные кровью щепочки, и даже чешуйку краски синего цвета.

— Доктор, а фен у вас найдется?

— А зачем вам фен?

— Хотел бы подсушить, а то боюсь, что пока до экспертов это дойдет, все сгниет в пакете. Тут же не только кровь, еще какая-то жидкость?

— Ну да, раны то промывали…

— А кстати, чем раны то нанесены, по вашему мнению?

— Скорее всего доска с гвоздями. Очень похоже.

— Спасибо вам доктор.

Через час, подсушив и заново упаковав гвоздь и щепки из головы Кузнецова, скрепив пакет подписями понятых медработников, а также получив у сестры-хозяйки два пакета с мокрыми тряпками, бывшими когда-то одеждой потерпевших, я растерянно стоял у распахнутых ворот больницы. Женский голос по телефону, оставленному водителем дежурки, ответил, что его выдернули посреди обеда и отправили на какое-то убийство, дежурный по телефону ответил, что машина за мной будет только через час. Повторив утренний подвиг в виде поездки на чуть менее заполненном трамвае, я злой как собака, появился в дежурной части.

— А, появился, молодец, а то у нас тут двойное убийство, а машина всего одна. — поприветствовал меня дежурный.

— На материалы по двум тяжким, третьего я не нашел, он из больницы сбежал, будет машина — съезжу к нему домой. А сейчас схожу, попробую место происшествия найти, мне потерпевший, который в сознании, объяснил, где на него напали.

Пока я искал место нападения, то выяснил, что оба пострадавших, хотя живут на разных улицах, но в соседних домах. И если в предполагаемом месте нападения на Кузнецова я с трудом нашел пару пятен на асфальте, которые можно было принять за кровь, то следы за домом Ильюхина мне не понравились совершенно. На беленном известкой фундаменте дома среди бурых подтеков кто-то уверенной рукой вывел перевернутый крест, нарисованный, похоже, кровью потерпевшего. В в паре метров я нашел оборванный шнурок, на котором висело нечто, что очень напоминало нательный крестик. Кто-то очень старательно согнул концы креста, превратив его в какой-то комок.

Глава тридцатая

Ненужные встречи

Николай

Я замер на пороге дежурки. Посреди казённого помещения на полу колыхалась куча-мала из множества рук и ног, обтянутых серой тканью. Пока я пытался разглядеть в этой мешанине конечности хулиганов, чтобы принять участие в восстановлении порядка и законности, один из милиционеров засучил ногами, пытаясь вырваться из хвата огромной мужской ладони. Я упал на колени и стал по одному разгибать толстые, как сардельки пальцы. Ухватившись за средний палец, я стал жёстко выламывать его. Когда, казалось, осталось мгновение до мерзкого хруста ломаемого сустава, ладонь невидимого мне до сих пор мужика разжалась на горле несчастного правоохранителя и, ловко ухватив меня за ворот куртки, дернула вниз так резко, что я чуть не сплющил свое лицо о пол, а затем, быстро перебирая сильными пальцами по моему вороту, попыталась ухватить уже меня за горло.

На какое-то мгновение мне удалось прижать ладонь противника к полу. К тому времени уже отдышался мой предшественник, который, мстительно наступив ботинком на ладонь своего обидчика, успел защелкнуть на широком запястье дужку наручников, зацепив второе кольцо браслетов на трубе отопления. Через минуту все было закончено. Милиционеры отряхивали помятую форму, на полу, растянутый наручниками между батареей отопления и решёткой оружейки, лежал огромный мужчина лет тридцати пяти, в сером турецком свитере, и жизнерадостно улыбался. Я, наскоро почистившись, двинулся к выходу, но был остановлен дежурным:

— Николай, а ты куда?

— В каком смысле куда? К себе.

— Этот гражданин на полу тебя дожидался.

— ???

— Он пришёл становиться на учёт, как ранее судимый, руководство сказало, чтоб ты провел с ним беседу, так что забирай, а то нам надо полы мыть, дежурство сдавать, а тут твой клиент лежит.

Под радостное хихиканье присутствующих, в том числе и жизнерадостного тела на полу, я забрал у дежурного голубенький листок справки об освобождении:

— Я сейчас схожу к начальству, а потом к вам вернусь. Я у вас поработаю, а то у меня в кабинете не прибрано, гостей неудобно принимать. А с полом вы уж сами разбирайтесь.

Весёлый гражданин, дожидавшийся меня на полу, по документам оказался форменным душегубом. За первое убийство он был помещён в психбольницу, откуда был выпущен через три года, как полностью излеченный. А подышав год воздухом свободы, и, очевидно, заскучав, нанёс тяжкие телесные повреждения со смертельным исходом, а потом, уже на «зоне» убил ещё кого-то, за что в совокупности отсидел четыре года, но был опять признан невменяемым, и после двух лет лечения, был признан неопасным членом общества.

Вот с таким гражданином я, согласно приказа министра, должен был провести беседу, а затем «профилактировать» его, чтобы гражданин больше не совершал ничего дурного, а уж если совершил, то, по замыслу мудрецов из министерства, должен быть задержан чуть ли ни в момент совершения противоправного проступка. Слава Богу, на выполнение данного приказа особо никто внимание не обращал, пока бывший «зека» не совершит двойного убийства. Вот тогда и опера и участкового, на территории которого злодей был прописан, увольняли автоматически, а то и привлекали к суду. Поэтому, брать на себя ответственность за поведение такого гражданина было смерти подобно, и с этим надо было что-то делать.

Когда я вернулся в дежурку, там все было благопристойно, мой клиент смирно сидел в одной из камер, свежевымытый пол влажно блестел и радовал глаз. Я подошел к дежурному, кивая на гражданина в сером свитере:

— А что за скандал то был с утра?

— Да твой псих в коридоре мужику какому-то в нос заехал, а потом, представляешь, кровь с кулака слизывает и говорит: «Земляк, а ты вкусный, я тебя потом съем».

— А зачем наручники с психа сняли?

— Мы психиатрическую бригаду вызвали, а он пообещал, что больше так шутить не будет, так как в больницу не хочет.

— А пострадавший то где?

— Пострадавший сказал, что претензий не имеет и ушёл от греха подальше. Объяснение вот. — дежурный протянул мне исписанный неровным почерком лист сероватого казённого бланка. Ну да, все верно, Иван Башкатов пояснил, что сегодня утром он в помещении отдела милиции поссорился с ранее незнакомым ему человеком, что их ссора является его личным делом, претензий по данному делу он ни к кому не имеет, больше по данному вопросу просит его не беспокоить.

Следующий час я сидел, ни на секунду не отвлекаясь от фигуры своего собеседника. Гражданин Ангелов Борис Владимирович (фамилию он зачем-то сменил перед первым убийством), казался мне медведем в человеческом обличии. Огромный, физически развитый мужчина, добродушно улыбался, глядя на меня по детски наивными голубыми глазами. Но картинка, как этот «олимпийский мишка» чуть не придушил помощника дежурного, а потом и меня, причём не глядя и одной рукой, заставляло меня быть в постоянном напряжении.

Медведь, как известно, существо абсолютно непредсказуемое и коварное. Сейчас оно умильно заглядывает тебе в глаза, выпрашивая лакомство, а через долю мгновения острые, как ножи, когти отрывают голову глупого человечка с тонкой шейки. Я чувствовал, что передо мной сидит вот такой зверь в облике человека, зверь, который вероятно, сам не знал, что он выкинет в следующую минуту. И я боялся. Нет, меня не пробивала неконтролируемая дрожь рук, голос мой не скрывался на истерический визг, но я боялся. Я чувствовал, что ухоженные руки Ангелова, жестикуляцией которых он сопровождал историю своей неправедной жизни, в любой момент может изменить свою траекторию, и этот толстый сильный палец с аккуратно обрезанным ногтем, например, воткнется в мою глазницу. И этот «шалун» обязательно бы сделал это, но его останавливает, что просто так он отсюда уйти не сможет, и это его удерживает от того, чтобы дать волю своим желаниям.

Конечно, я всегда, все годы службы, одним глазом следил за посетителями моих многочисленных служебных кабинетов. И, неважно, кто это был — седой и жёсткий «зэчара» с двадцатилетним сроком отсидки или семнадцатилетняя нимфа, перебравшая на вечеринке слабоалкогольных коктелей. Истории о невнимательных следователях и дознавателях, обваренных кипятком из чайника или получивших в глаз авторучку во время допроса, нам регулярно доводили.

Но сегодняшний мой «гость» отличался от всех предыдущих. Я чувствовал, что он бы убил меня с весёлым любопытством, как злой ребёнок отрывающий крылышки бабочке и был очень рад, что не повёл этого человека беседовать один на один в мой кабинет. А Борис Владимирович продолжал вещать хорошо поставленными голосом, доброжелательно улыбаясь:

— А потом меня перевели в спецбольницу в Набережных Челнах, и я понял, что на зоне был просто курорт. Нас с утра выгоняли в общий зал, и там держали до вечера, даже в туалет не выводили. А хоть слово скажешь — тебя сразу на сутки на «вязки» в кровать и двойную дозу магнезии вколят, а то еще чего похуже. И ты лежишь сутки привязанный к этой кровати, и чувствуешь, как у тебя мозги и все тело просто кипит, сутки ты просто умираешь в этой кровати. И тогда я стал лечиться по настоящему, и вести себя примерно, и меня вскоре признали общественно не опасным и выпустили…

Через час приехал психиатр, пожилой доктор с глазами библейского мудреца, в сопровождении двух санитаров. Присев в уголке, он поговорил с Ангеловым минут пять, и сказав, что случай не его, невменяемости он не наблюдает, откланялся.

— Мне сегодня очень все понравилось, и вы мне понравились, гражданин начальник — внезапно голос Ангелова стал скрипучим, как наждак. Я от неожиданности вскинул взгляд вверх. На меня смотрели абсолютно чёрные глаза собеседника.

— У вас глаза потемнели, Борис Владимирович, абсолютно черными стали. Почему?

— А это я глаза в камере закапал, мне доктор прописал, вот у меня зрачки и расширились. Я уже могу идти, а то загостился у вас?

Мне оставалось только кивнуть. И этот кошмар с лицом, чем-то напоминающем Есенина, вежливо кивнув присутствующим, покинул наше заведение.

Следующее утро началось для меня на рассвете. Молодой мужчина лежал навзнич, широко, как парящая птица крылья, раскинув в стороны руки. Голова, лежащая на дорожке из потрескавшегося асфальта, была окружена ореолом багровых сгустков запекшейся крови. В правой руке мужчина и после смерти продолжал сжимать молоток. Рядом, обнявшись, рыдали две женщины, сестра и мать погибшего.

— Типичное самоубийство — под одобрительный кивок следователя прокуратуры, изрёк начальник розыска: — Запил, белая горячка, вон, молотком от демонов отбивался. Отбиться не смог, вот и шагнул с балкона. Давай, Николай, быстро осмотри квартиру, опрос матери, сестры, обход соседей и через полтора часа материалы мне на стол.

— Какие полтора часа? Сейчас пять утра! Люди спят, мне дверь никто не откроет.

— Уговорил, через два часа. Иди, работай, а то соседи на работу разбегутся.

Покойный жил один в квартире, доставшейся в наследство от бабушки, работал грузчиком в какой-то конторе. В квартире был относительной порядок, только на столе и под столом кухни лежало и стояло шесть бутылок с разномастными этикетками разных сортов водки. Натюрморт завершали граненый стакан, банка из под кильки в томатном соусе и обгрызенная корка серого хлеба.

— В квартире мы с мамой убирали, Ваня не приучен был. А так он почти не пил, в основном после работы с ребятами, ну иногда кто-нибудь домой приходил, но не больше пары бутылок — рассказывала мне сестра самоубийцы, разыскивая в шкафу его паспорт:

— Нам соседи снизу позвонили, что Иван мимо их окна пролетел. А мы с мамой в соседнем доме живём, вот и прибежали сразу, он ещё дышал. «Скорая» минут через пять приехала, врач сказал, что он уже кончился.

Сестра покойного протянула мне бордовую книжечку:

— Вот паспорт брата.

Судя по паспорту, сегодня квартиру через балкон покинул Башкатов Иван Алексеевич, днем ранее получивший по лицу в помещении отделения милиции от ранее неизвестного ему гражданина.

— Скажите, на ваш взгляд, из квартиры что-нибудь пропало? И второй вопрос — в квартиру вы после этого заходили?

— Я в квартиру сразу поднялась, как Ваня умер, потому что соседи снизу из окна сразу крикнули, что у Вани какой-то шум был, как будто дрались. Но в квартире ничего не пропало, и дверь была закрыта на замок, а ключи внизу возле Вани лежали, наверное выпали из кармана, когда он упал.

— Наверное выпали. А скажите, вы когда с Иваном последний раз виделись? Ни о чем он не жаловался, ничем не был обеспокоен?

— Брата я видела последний раз три дня назад, он к нам вечером покушать заходил, особо ни о чем не рассказывал, сказал, что все нормально на работе, больше ни о чем не говорил.

— Хорошо, вот здесь распишитесь, и дайте пакеты какие-нибудь, я эти бутылки изыму, и пожалуйста, позовите соседей, кого-нибудь, чтобы как понятые расписались. И нет, по судам их никто таскать не будет.

Когда я ввалился в кабинет начальника розыска, гремя стеклотарой, он недовольно скривился, но от высказываний воздержаться. Но прочитав собранные материалы, смолчать уже не сумел.

— Николай, ты чего добиваешься? Ну, слышали соседи шум, и что? Мужик допился до белой горячки, стал чертей гонять молотком, да и выкинулся из окна. Ну не было у него запоев раньше, так все случается когда-то первый раз. Дверь была закрыта? Закрыта. Ключи при трупе были? Были. Что ты ещё хочешь?

— А ещё он вчера в дежурки получил по морде от прибывшего к нам из больничку психа-душегуба, который обещал его съесть, а потом чуть не придушил помощника дежурного, мы его с трудом вшестером скрутили. И вчера в милиции самоубийца был трезвый и видно, что не запойный, а от нас пошёл на работу, где отработал до восемнадцати часов вечера. Когда он три литра водки успел выкушать, если в четыре утра он уже Богу душу отдал?

— Николай, ты тоже три дня назад «Молчание ягнят» смотрел? Тоже хочешь маньяка поймать? Ты пойми, это не Дорожный отдел, где у вас одно преступление в сутки регистрируют, и вы на жулика даже характеристику из детского садика требуете, так как времени у вас полно. У нас здесь их десятки каждый день, просто вал захлестывает. Но раз ты очень в эту тему погрузился, я тебе этот материал и отпишу, вот, в журнале распишись за получение. Сроки рассмотрения материалов ты знаешь, просрочишь — получишь выговор. А вот, кстати, ещё материалы тебе описанные, иди, работай. Развод в девятнадцать часов, не опаздывай. Да, и три литра водки — доза вполне душевная для хорошего вечера.

Вечером, измотанный до крайности я ввалился в свою квартиру около десяти часов вечера. По дороге я завёз экспертам пакет с изъятыми из квартиры самоубийцы бутылками, благо здание, где работали криминалисты было рядом с моим домом. Всю дорогу я думал, стоит ли занимаемая мной квартира того дурдома, куда я добровольно перевёлся. Я распахнул входную дверь и мигом забыл о своих неприятностях — пушистый комок на толстеньких лапках, поскальзываясь на гладко линолеуме, спешил ко мне, восторженно взвизгивая. Остаток вечера я купался в волне любви и счастья, которым одарял меня мой маленький сосед по квартире.

— Он безобидный был, тихий, не пил почти. До обеда бутылки соберёт, поесть купит и сидит возле своего гнезда, книжки читает. А на зиму он договорился с прорабом стройки, что он в вагончике жить будет, инструменты охранять, а то у них прошлую зиму постоянно в кладовки лазили, инструмент воровали. Сторож то у ворот сидит, только половину стройки видит, вот профессор и договорился, что за крышу над головой присмотрит за инструментом.

— А почему профессор?

— Так он профессор был, в университете преподавал. А потом что-то у них с женой случилось, и она его квартиру разменяла как-то хитро, что его комната оказалась в Северном районе, в деревне без электричества и магазина, да ещё с пятью такими же бедолагами, как он. Ну, он и сбежал оттуда. Здесь, в городе, в суд подал, об отмене размена квартиры. А его после этого избили, и пока он в больнице лежал, суд вынес решение, что раз заявитель на заседание не явился, то и дело закрывается. Короче, покрутился профессор, да и прижился на стройке, шалаш сделал, да и жил там. Тихо себя вёл, я в некоторые дни и не видел его. А вчера, около полуночи, слышу на стройке крики, я пока обулся, вышел из будки, то и увидел, как человек горящий бежит. Я такого ужаса и не видел никогда, только в кино про войну, где немцы наших жгли заживо. А потом человек упал, и начал кататься, а, через минуту наверное, прибежал сторож стройки и стал огонь песком с той кучи забрасывать, а я в милицию и «скорую помощь» позвонил. Потом узнал, что это профессора подожгли, изверги.

— А ещё кого-нибудь видели?

— Я не уверен, но показалось, что когда человек побежал, то через забор, вон там, кто-то перелез со стройки, во всяком случае, что-то мелькнуло.

Я распрощался со сторожем автостоянки и вернулся на стройку. Вчера, около полуночи, кто-то вылил на живущего в шалаше на стройке БОМЖа ведро бензина и бросил спичку. Через полчаса «скорая» забрала отсюда головешку с обугливанием девяносто процентов кожного покрова и ничтожными остатками жизни. Прожив ещё три часа, человек умер. Я очень надеюсь, что эти часы он был без сознания, потому что терпеть такие адские муки он явно не заслужил.

В шалаше лежало несколько достаточно чистых одеял, стопка книг и полбуханки серого хлеба. У входа лежал открытый на двадцатой странице томик стихов Тютчева в мягком переплете. Вот и все, что осталось от человека, который никому не делал зла. Везде пахло бензином, местный участковый ругался со сторожем стройки, а следователь прокуратуры на заднем сиденье «дежурки» строчил протокол осмотра места происшествия, эксперт что-то пытался выкопать из земли.

— Привет, что копаешь?

— А вот, смотри — криминалист с усилием вытянул из утоптанной почвы какой-то предмет: — колышек от платки, а к колышку веревочка привязана. А вон ещё колышки торчат. Потерпевшего, уверен, растянули на земле, привязали руки и ноги к колышкам, а потом подожгли.

— Охренеть. То есть не плеснули бензином спонтанно, а приготовили колышки, верёвки, разложили его на земле, привязали, а потом полили горючкой и подожгли?

— Ну, наверное, так.

— Тогда сфотографируй, пожалуйста, еще вот это место — я ткнул пальцем в бетонный блок, глубоко ушедший в грунт, на серой поверхности которого кто-то старательно вывел несколько символов чёрной краской.

— А что тут?

— Вот это перевернутый крест — символ сатанистов. А это какие-то руны, какие не знаю, но руны.

— Ты серьезно? Я думал, это металлисты нарисовали, весь город их пачкотней исписан.

— Нет, это точно руны, я недавно в книге видел. Что означают — не знаю, но это не символ металлистов. И следователю скажи, чтоб в протокол внёс.

— А почему сам не скажешь?

— Он меня первый раз видит, может не послушаться, он же главный при проведении осмотра. Ты же эксперт опытный, авторитетный, от тебя не отмахнуться и начальника из себя строить не будут. А я пойду поквартирный обход делать.

Глава тридцать первая

Ночные забавы

Николай

Территорию стройки окружали деревянные двухэтажные бараки, построенные во время войны для работников эвакуированных в город предприятий. По всем планам и обязательствам властей всех уровней, эти развалюхи должны были снести еще двадцать лет назад, но не случилось.

В первой же квартире ближайшего барака мне открыла женщина лет пятидесяти, облаченная в застиранный ситцевый халат, в волосах тускло блестели алюминиевые бигуди.

— Здрасте, милиция, капитан Жемчужный. У вас там на стройке человек вчера около полуночи погиб, вы что-нибудь видели или слышали подозрительное в это время?

— Это «бомжа» что ли спалили? Да и бог с ним, то же мне, человек — дамочка попыталась захлопнуть дверь, но я успел подставить ногу в проем.

— Это что такое, ногу уберите, без санкции в мою квартиру врываетесь! — заблажила тетка.

Я с трудом смог задавить черную пелену, рвущуюся из меня наружу. Очень хотелось дать «леща» этой «королеве» из барака, для которой допустимо сжечь заживо человека только потому, что он живет не в этой вонючей «общаге», а под ее окнами.

— Во-первых, я к вам не врываюсь. У вас на входе табличка висит, с надписью «Общежитие». Правильно? А значит полноценным жилищем это помещение не является и санкция, чтобы сюда войти мне, представителю власти, не нужна. Не знали? Ну, теперь знаете. Во-вторых, почему вы считаете, что «бомж» не человек?

Женщина боевой задор чуть сбавила, но продолжала кипятится:

— А кто он? Все пропивают, а потом тащат в округе, все что плохо лежит! Мой такая же сволочь, только с пропиской, вот уже две недели где-то с шалавами пьет, гад.

— А вы, простите, где работаете?

— Я-то двадцать лет на базе речфлота табельщиком отработала!

— А, это у вас, в газете писали, зарплату металлоломом пытались выдать?

Глаза женщины потухли, она горько вздохнула.

— Мужчина, которого вчера сожгли под вашими окнами еще год назад был преподавателем в университете, профессором и доктором наук. Просто жена квартиру при разводе разменяла так, что ему досталась шестая часть комнаты в Северном районе области, куда транспорт добирается только летом и зимой. А суд ему в иске об отмене размена отказал, потому что он во время суда в больнице лежал. Те, кто разменом занимались, его избили. В чем он виноват, что вы его человеком считать перестали? Тем, что бывшей жене доверился?

Женщина молчала, опустив глаза. Я решил добавить трагизма в наш разговор.

— А вы уверены, что на его месте не окажетесь? Вас сколько раз поджигали?

Я знал, о чем спрашивал. Это была беда здешней округи. После того, как народу объяснили, что учение Основоположников не живет и побеждает, а напротив, насквозь ложное, народ кинулся зарабатывать, способами как законными, так и не совсем. Бывшие прорабы и инженеры по системам канализации и водоотведению, забыв, как по двадцать лет строили несчастную панельную девятиэтажку, кинулись захватывать «вкусные» места и «лепить» офисные здания и жилье «европейского уровня» со скоростью, при развитом социализме, невиданной. А место, где доживали свой век двухэтажные «деревяшки» оказалось просто «золотым».

Расположенное между двумя основными магистралями района, а до метро, буквально, пять минут неспешным шагом, оно просто манило строителей, в одночасье ставших «девелоперами». И бараки начали самовоспламеняться, да еще с такой регулярностью, что несчастные жители последние несколько месяцев, организовав систему дежурств и оповещения, были вынуждены спать в одежде и с документами в карманах, чтобы успеть выскочить из дома при очередном поджоге. История была в городе известной и скандальной. Почти в каждом бараке можно было найти пару-тройку закопченных пятен-следов вовремя замеченных поджогов.

Одного поджигателя поймали, но заказчика установить не удалось, мужчина молча «сел» на два года. Власти разводили руками и говорили о демократии и рыночных отношениях. Нет, застройщики предлагали «по доброму» решить вопрос. Но, как я понимаю, понятие «доброго» у строителей и жильцов сильно различалось. Среди бараков треть считалось общежитиями, жильцам которых строители были готовы хоть сейчас выделить новое жилье на окраине города, но по нормам общежития, то есть по шесть квадратных метра на одного прописанного.

— Нас два раза поджигали — мрачно произнесла моя собеседница.

— Вот видите — я наклонился к ее уху и заговорил трагическим шепотом: — а по нашей информации теперь строители нанимают малолетних пацанов, чтобы те все бараки подожгли одновременно. У вас дети есть?

— Дочь у меня, четырнадцать лет, — женщина испуганно прижала ладонь ко рту.

— А они пацанов нанимают, потому что для малолеток ответственность уголовная не предусмотрена, — продолжал я шепотом накалять ситуацию: — а вчера они на человеке у вас под окнами тренировались. Вот натаскают пару десятков ребят, еще какого-нибудь прохожего поймают в темноте и сожгут, а потом все бараки сразу подпалят, и не факт, что вы выскочить успеете. А без жилья вы никому не интересны будете, никаких новых квартир. Дадут такие же бараки в бывшей воинской части за городом, и этому счастливы будете. А сгорит если кто при пожаре, так еще лучше! Нет человека, нет и нужды его расселять, правда? А вы говорите- подумаешь бомжа спалили. До свидания, пойду я дальше.

Через десять минут, не получив никакой стоящей информации в других квартирах, я вышел из общежития и завернул за угол.

— Милиционер, милиционер, подожди, — услышал я в спину. Я обернулся. Из узкой форточки окна на первом этаже высовывалась моя давешняя собеседница и манила меня к себе.

Когда я подошел, женщина, тревожно бросив взгляд окрест, зашептала:

— У меня приятельница в пятом доме живет, Любка Первушина. Так она сегодня мне жаловалась, что у ее мужа из «Жигуленка» пацаны ведро бензина слили. А муж ее видел, как сливали и одного пацана узнал, это Костя Кореец. Только никому не говорите, что я вам сказала, а то мне не жить.

Поблагодарив смелую женщину, я продолжил обход квартир, рассказывая в некоторых адресах свою версию о массовом поджоге, хуже все равно не будет.

Через час я добрался до восьмого дома. Судя по нетерпению, с которым господин Первушин пытался захлопнуть передо мной дверь, скороговоркой пробормотав, что ничего подозрительного он не заметил, супруга его дома отсутствовала и мужик торопился спокойно, в тишине, попить пивка.

— А что вы мне не рассказываете, что с вашей машины бензин слили, а дорогой товарищ?

— Да никто ничего не сливал, болтают люди.

— Ну тогда придется пройти со мной в отдел. У вас тут поджигатели весь район пытаются спалить, а вы информацию скрываете, нехорошо.

— Да это пацаны соседские, в мопед наверное заправить …

— Давайте, мы сами разберемся, куда похищенный у вас бензин пошел.

— Скажете тоже, похищенный, — мужик обреченно пропустил меня в квартиру — проходите на кухню.

Как я и думал, на кухне у Первушина напрасно грелась без хозяина трехлитровая банка пива. Поняв, что от меня не избавиться, мужчина быстро рассказал мне о произошедшем и подписал протокол, в конце указав, что ущерб является для него незначительным и никого привлекать к ответственности он не желает. Картина вырисовывалась следующая — около восьми часов вечера он увидел в окно, что два пацана, возрастом около четырнадцати — пятнадцати лет волокут наполненное чем-то ведро мимо его дома.

За углом, откуда вышли мальчишки, Первухин держал старую «копейку». Снедаемый любопытством, свидетель вышел осмотреть свой транспорт и обнаружил, что лючок бензобака открыт, а приборная доска автомобиля сообщила хозяину, что количество бензина в баке стало явно меньше. Одного из пареньков Первушин узнал, благодаря характерной внешности. Это был Костя, кореец по национальности, который жил с родителями через два двора от восьмого дома. Описать второго подростка свидетель не мог, пацан да пацан.

Молоденькая инспектор отделения по делам несовершеннолетних ожидаемо сообщила мне что фамилия Кости — Ким, а также, покопавшись в своих записях, дала данные на пятерых друзей Кости, с которыми он совершал мелкоуголовные проступки, которые и привели Константина на учет в ИДН.

— Скажите, Настя, а кто из пацанов не упертый, кого можно разговорить?

— Знаете Николай, наверное Сережу и Гену, они легче идут на контакт.

— А кто из них с Кимом больше дружен?

— Пожалуй, что Гена.

— Настя, а вы не могли бы на завтра вызвать Сережу и Гену, а потом и Кима с родителями к нам, но только вразброс, чтобы интервал был час-полтора между их появлением. Если можно Гену первым и сделайте так, чтобы родители с вами беседовали, а Гена в коридоре остался. Родителей хотя бы на полчаса у вас в кабинете продержать надо.

— А что они сделали?

— Бомжа вчера сожгли, слышали? Похоже, что они.

— Да вы что! Какой ужас. Хорошо, договорились, сделаю, как вы сказали.

На следующее утро я подошел к кабинету, занимаемому инспекцией по делам несовершеннолетних. На стуле у закрытой двери маялся парнишка лет пятнадцати, за дверью раздавался гул голосов.

— Геннадий?

— Да.

— Пойдем со мной.

— Зачем? Мне здесь сказали ждать.

— Пойдем, — добавил я металла в голосе и обхватив пацана за талию, выдернул его в коридор, так что открыть дверь кабинета пацан не успел, а громко кричать он не стал.

В моем кабинете присутствовали ведро, изъятое с места происшествия, выпрошенное мной у следователя прокуратуры под честное слово одна штука, пожилая женщина одна штука и густой запах бензина в неизвестном количестве.

Я усадил парня на стул возле стола. В тридцати сантиметрах от его ноги в старом эмалированном ведре плескалась прозрачная жидкость с характерным запахом.

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Ну например, где был позавчера около одиннадцати-двенадцати часов ночи, чем занимался?

— С пацанами гулял.

— С кем?

Гена добросовестно перечислил известные мне фамилии, добавив еще одного, седьмого подростка, о котором у меня информации не было.

— Где гуляли?

— Возле школы, по району.

Время уходило, как вода в песок. Я встал над ведром, стал щелкать зажигалкой. Парень заметно побледнел, попытался отодвинуть свой стул.

— Стул не трогай. И давай рассказывай.

— Что рассказывать?

Я продолжал терзать зажигалку.

— Дяденька милиционер не надо этого делать.

— Делать чего?

— Огонь зажигать над бензином.

— А с чего ты, Гена, взял, что в ведре бензин?

— …

— Потому, что позавчера ты это ведро, наполненное бензином, тащил от дома восемь вместе с Костей Кимом? Ведь так, Гена?

— Мы ничего не тащили!

— А отпечаток пальца твой откуда на ведре?

— Я ведро не тащил, и вообще не знаю, что это за ведро.

— Ты его, Гена, тащил, вернее не тащил а передавал Косте, когда вы в лаз под забором стройки пролазили.

Геннадий побледнел. По его виду было можно легко понять, что он судорожно пытается понять, брался ли он за ведро, или нет. Судя, по погрустневшей физиономии, за ведро он все же брался.

— Ну что, Гена, говори. Как человека к кольям привязывали, как бензином поливали, кто поджигал.

— Это не я, это Захар — мальчик опустил голову и заплакал, мелко сотрясаясь худыми плечами.

Я подождал пару минут, потом шагнул к подростку.

— Ну, Геннадий, прекращай реветь. Давай, расскажи, что было и что делал ты, за свои поступки каждый ответит.

— Но вы же и так все знаете!

— Я много чего знаю, Гена, но надо, чтобы ты сам все рассказал, а я с твоих слов запишу. А потом мы сравним твои слова со словами твоих друзей. Вот так правда и устанавливается. Давай Гена, рассказывай.

Когда через полчаса я открыл железную дверь отсека уголовного розыска, по коридору в мою сторону бежал начальник розыска с очень недовольным лицом:

— Жемчугов, какого …ты трубку не берешь, пошли к начальнику отделения. Давай быстрее, он уже минут пятнадцать разоряется.

Начальник восьмого отделения подполковник милиции носил фамилию Камнев. Внешний вид его был под стать фамилии, величав и солиден. На приставных стульях в кабинете также присутствовала пара — мужчина и женщина. При моем появлении, женщина вскочила и стала что-то истерично орать, тыкая в меня пальцем. Из ее криков, я понял, что это родители Геннадия, которые обвиняли меня в похищении и пытках их сына.

Подождав пару минут, пока запал женщины немного утих, подполковник негромко кашлянул, после чего в кабинете установилась тишина.

— Капитан Жемчужный, вы забрали несовершеннолетнего у кабинета ИДН?

— Так точно, я, товарищ полковник.

— Вы его допрашивали?

— Не допрашивал, а взял объяснение.

— Вы знали, что в кабинете ИДН присутствуют родители несовершеннолетнего, но все равно опрашивали его, без законных представителей?

При этом женщина вновь вскочила, тыча в мою сторону пальцем и выкрикивая, что я преступник, и она это так не оставит, но муж перехватил ее и силой заставил вернуться на стул.

— Я знал, что родители несовершеннолетнего заняты и поэтому пригласил педагога через районо, опрос проводился в его присутствии, здесь стоит его подпись. Все требования закона выполнены.

Я подал начальнику протокол объяснения, тот благодарно кивнул и погрузился в чтение, затем подозвал начальника розыска и дальше они читали вдвоем. Лицо начальника розыска даже слегка повеселело. Через пару минут подполковник вновь обратился к родителям Гены:

— Скажите, вот ваш сын пишет, что в последние пару недель он не менее пяти раз употреблял алкоголь, приходил домой в нетрезвом состоянии, но вы никаких мер к нему не принимали. Это правда?

Родители Гены отпустили глаза, потом отец сказал:

— Такого не было.

— Хорошо. Итак в итоге — к нашему сотруднику претензии есть?

Молчание.

— То есть нет претензий? Хорошо. Сейчас идите к на второй этаж, туда приведут вашего сына и вы сможете присутствовать при его допросе. Ты — после того, как родители вышли, палец подполковника уперся в начальника розыска — организуй работу по остальным фигурантам, если надо, привлеки ребят из группы «тяжких» райотдела и девочек из ИДН. Жемчужного от этого дела я отстраняю, его новаторские методы меня до инфаркта доведут, а тебя до увольнения.

В этот момент дверь начальственного кабинета с шумом распахнулась, и к нам вновь присоединилась мама Геннадия. Некультурно тыча в мою сторону пальцем, она закричала, что я угрожал ее сыну облить его бензином из ведра и заживо сжечь.

Взгляды начальников, упершиеся в меня, обещали много чего плохого в моей дальнейшей жизни.

Я встал по стойке смирно и отрапортовал:

— Товарищ полковник, докладываю. Ведро попросил у следователя прокуратуры, чтобы найти похожие и предъявить на опознание вероятным очевидцам. Ведро залил холодной водой, так как пытался отбить запах бензина, которым весь кабинет пропах. Несовершеннолетний узнал ведро, сказал, что вчера в нем был бензин и просил меня не щелкать зажигалкой возле ведра с горючим. Я же не сумасшедший, угрожать подростку в присутствии педагога. Да она же первая крик поднимет. Вон же ее подпись под протоколом, все, о чем с Геннадием говорили, там досконально записано. А ведро с водой как кабинета стояло, так и стоит. Можете сами убедится, что я правду говорю.

Родительница с криком, что найдет на меня управу, выметнулась из кабинета, за ней ушел начальник розыска.

— Ты конечно молодец. Раскрыл дело на следующий день. Наверное, на премию рассчитываешь?

Я снова попытался вскочить, но был остановлен:

— Да сиди ты…

— Нет, Владимир Александрович, не рассчитываю. Просто получил информацию и, как смог, ее реализовал.

— А реализовать в присутствии родителей ты не мог? Девочку эту из ИДН еще вовлек.

— Владимир Александрович, но вы ведь прекрасно знаете, что было бы в присутствии родителей — ничего. А педагогу, по большому счету, все равно. Не бью несовершеннолетнего, не ору на него, не угрожаю — ну и ладно. И все законно.

— Ты не считай себя самым умным, сейчас такой шквал жалоб в прокуратуру пойдет. И не улыбайся так, ты уже здесь оказался после твоих комбинаций с прокуратурой. Поэтому давай так — мне до пенсии год остался, поэтому прошу тебя, пока прошу, с комбинациями завязывай. Мы поняли друг друга?

— Так точно.

— Кстати, насчет комбинаций. Завтра в половине десятого утра пойдет машина в городское управление, начальника следствия повезет с делами. Ты на нее садишься и едешь до Центрального отдела. Туда завтра фигурантов с рабочего поселка доставят, будут следственные действия проводить, мне следователь звонил, что твое присутствие обязательно. Все понял?

— Понял.

— Если понял, то иди.

Утром в коридоре Центрального отдела меня встретили знакомые до боли и мрачные до невозможности лица Мансура, Пети, Серого, и других товарищей, участвовавших в похищении должностного лица при исполнении им служебных обязанностей, то есть меня, любимого. Очевидно прокуратура области решила кардинально разобраться с этим инцидентом, имеющим большой общественный резонанс, раскачанный одной моей знакомой журналисткой. К моему удивлению, возле каждого «бойца» сидел персональный конвоир в форме.

Я подошел к конвоиру Мансура и поздоровавшись, показал ему специально купленную на рынке пачку «Мальборо»:

— Пойдем, покурим.

Милиционер с сожалением кивнул на «подопечного».

— А ты его с нами возьми, он в туалет очень проситься.

Возле туалета я протянул сержанту пачку сигарет:

— Ты пока покури, а он свои дела в туалете сделает, я его охранять буду.

— А ты кто?

Я показал «ксиву»:

— А я опер, которому они здоровье подорвали.

Милиционер понимающе заулыбался:

— А, давай, но только без следов и пять минут у тебя.

В туалете Мансур обреченно встал у стены:

— Че, ментяра, бить будешь? Ну давай!

— Слушай меня внимательно. Я даю показания на Петю и Серого, по ним и так доказательства есть, они не отскочат. Тебя и остальную твою кодлу я не опознаю. За это ты забываешь о существовании вот этих объектов (я показал записку с адресами квартир моей любимой женщины) и всех их обитателей. Договорились?

Мансур думал не долго:

— Договорились. Но о тебе, мусор, я не забуду.

— Буду ждать. Только знай — если «кинешь» меня, я показания изменю, скажу, что вы на меня давили. Сколько по твоей статье вам корячиться?

Мансур сплюнул:

— Ладно, закрыли тему.

Вечером Петя и Серый, уверенно опознанные мной среди подобранных похожих статистов, отбыли в изолятор временного содержания, остальные члены бригады были отпущены под обязательство о явку по вызову к следователю, а я отбыл по месту несения службы, потому, как ежедневно вещал на оперативках мой непосредственный начальник «Рабочий день опера заканчивается тогда, когда об этом ему сообщит руководство» (конец цитаты).

Около девяти часов вечера я сидел и слушал, как мой сосед по кабинету на пару с Настей из ИДН опрашивали Костю Корейца, который, узнав, что его друзей забрали в милицию, не придумал ничего умнее, чем сбежать к родственникам в Казахстан. Но дальше железнодорожного вокзала уехать беглецу не удалось. Узнав, что подросток в розыске, сотрудники линейного отдела милиции недрогнувшей рукой оформили Костю в спецприемник для несовершеннолетних. Несколько часов, проведенных за железными решетками в компании малолетних бродяжек, а также казенная перловка на завтрак, выветрила из гражданина Кима-младшего всю блатную романтику, поэтому общался он охотно. Бросая опасливые взгляды на папу Кима, который бесстрастной восточной статуей сидел на стуле рядышком. За время беседы мужчина ничем не выдал своего отношения к случившемуся, только периодически сжимались жесткие кулаки и вздувались толстые вены на руках.

— Неделю назад мы сидели за вторым домом с гитарой. Подошел здоровый мужик, ну реально огромный. Попросил гитару, сыграл нам пару песен из Круга, потом сказал, что вышел недавно из «зоны», отсидел десять лет. Тут к нам парни с «Гробов» подошли, у них недавно с «зоны» двое откинулись, они нас старше, и стали нас «щемить» в последнее время. Их человек десять было. Ну мы думаем, что все, сейчас деньги заберут и гитару отнимут. Тут этот мужик что-то отсидевшим по «фене» сказал, так они сразу извинились и ушли. Кстати, с тех пор на наш квартал не приходили. А мужик сказал, что он в нашем городе «уработает» любого бойца, и сейчас собирается брать «под крышу» районный рынок. Но ему нужна бригада, и если мы хотим, то он нас натаскает и сделает настоящих бойцов. Сказал, что раньше он был дохлый, как мы, но на развалинах старого дома нашел книгу по восточному искусству боя, провел несколько ритуалов и стал таким здоровым. Ну мы конечно захотели в бригаду. Тогда он сказал, что если мы казним человеческий мусор, который лишний на этой земле, то бойцами мы станем сразу, за один вечер.

Ну мы ему сказали, что на стройке старик-бомж живет. Мужик приказал достать бензин, остальное, мол, сам принесет. Ночью нам указывал, как деда разложить, что сделать. Дед даже не сопротивлялся, только просил отпустить его, и он сразу уйдет. Так страшно было, мы уже не хотели бойцами становиться. Но этот мужик, если днем веселый такой был, улыбался все время, то ночью мы уже боялись его рассердить. У него глаз не было видно, какие-то черные дырки на лице, и говорил, как будто каркал. Потом расставил нас вокруг бомжа звездой, и начал слова странные кричать, и спичку кинул. А Серый, видно, руку правую бомжу плохо завязал. Когда дед загорелся, он эту руку из узла вырвал и сумел веревки оборвать, а потом побежал. Тут мы не выдержали, и сами через забор сиганули и разбежались. И все. Больше не знаю, что говорить.

— Костя, мужика узнать сможешь?

— Конечно, он на лицо реально как Илья Муромец, как в мультиках изображают.

Тут завибрировал мой пейджер, о моем существовании вспомнила любимая женщина. Я вышел в соседний кабинет и сообщил оператору номер телефона, который там стоял. Через минуту старый, обмотанный черной изолентой, аппарат задребезжал.

— Привет.

— Привет.

— Ты сейчас на работе? Я могу зайти, мне надо переговорить на важную тему.

— Я на работе, но зайти ты вряд ли сможешь. Я перевелся на другой конец города, до меня ехать час-полтора.

— Перевелся из-за меня?

— Нет, из-за жилья.

— Понятно (в голосе нескрываемое разочарование).

— Надеюсь, ты не ждешь ребенка от меня. Если ждешь, то я готов…

— Не надейся. Но разговор действительно важный.

— Извини, перебью, но если не скажу, то забуду. Помнишь твои проблемы с ребятами с рабочего поселка? Так вот, они сегодня обещали про тебя забыть. Гарантировать, что они обещание выполнят, я не могу, но вероятность большая.

— Поняла, спасибо.

— Так что ты хотела мне сказать?

— Я сон видела, из тех, которые исполняются. Ты дрался с каким-то существом, у тебя был меч в руке. А я понимаю, что если ты прольешь кровь, то умрешь. Тебе об этом кричу, а ты не слышишь. Ударил мечом и у того урода голова отвалилась, а оттуда кровь хлещет и на тебя, а ты от этой крови загорелся, тебя пламя всего охватила и я проснулась вся в слезах и сердце, казалось, остановилось. Весь день сон пыталась вспомнить, и вот сейчас его как то сразу, весь, в подробностях, вспомнила. Я не знаю, что конкретно он означает, но главное то, что если ты в ближайшее время чью то кровь прольешь, то будет очень плохо.

— Я тебя услышал.

— Хорошо, береги себя, пока.

— Мы увидимся?

— Пока не знаю.

— Тогда пока.

— Пока.

Я задумался. К словам Людмилы, даже звучащим абсолютно бредово, я относился очень серьезно. Тут аппарат задребезжал вновь. Надеясь, что моя любовь передумала, я схватил трубку. Звонил дежурный:

— Это кто?

— Жемчужный.

— А, Коля, привет еще раз. А кто-нибудь еще есть из ваших?

— Нет, я один.

— Слушай, прими женщину. Она мне минут пятнадцать рассказывает о своей беде, а я не знаю, куда ее послать. Поговори с ней, будь другом.

— Ладно, гони ее сюда.

Через минуту в пустом полутемном коридоре раздались звуки торопливых шагов, которые сменились стуком в дверь.

Content

Роман Путилов
Опасные манипуляции 2

Пролог

Глава первая Печаль светла

Глава вторая Следственные действия

Глава третья Бесконечный день

Глава четвертая Последнее желание

Глава пятая Последний путь

Глава шестая Визит вежливости

Глава седьмая Ланнистеры всегда гасят свои долги

Глава восьмая Ищут пожарные, ищет милиция

Глава девятая Спасти рядового Ивана

Глава десятая Бей своих

Глава одиннадцатая Коммерческий подкуп

Глава двенадцатая Близкие люди

Глава тринадцатая Не берите чужие ножи

Глава четырнадцатая Побег из замка Иф

Глава пятнадцатая День откровений

Глава шестнадцатая Желтый дом

Глава семнадцатая Зимние покатушки

Глава восемнадцатая Одиночество — сволочь

Глава девятнадцатая Пауки в банке

Глава двадцатая Чужой среди чужих

Глава двадцать первая Стальнозубый и другие обитатели завода

Глава двадцать вторая Скрытые мотивы

Глава двадцать третья Советы постороннего

Глава двадцать четвертая С любимыми не расставайтесь

Глава двадцать пятая От сумы и от тюрьмы

Глава двадцать шестая В утке яйцо, в яйце иголка, в ней смерть…

Глава двадцать седьмая С чистой совестью…

Глава двадцать восьмая Игры со спичками

Глава двадцать девятая Инферно

Глава тридцатая Ненужные встречи

Глава тридцать первая Ночные забавы